Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Завтра Война: " №05 На Корабле Полдень " - читать онлайн

Сохранить .
На корабле полдень Александр Зорич

        Завтра война #5
        Продолжение легендарного цикла «Завтра — война»!
        Российская Директория распространила свое влияние на всю Галактику. На планете Грозный, которая находится под контролем России, проводится массовая насильственная депортация гражданского населения, вывоз материальных ценностей и отлов редких разновидностей дикой фауны. По оперативным данным Глобального Агентства Безопасности, эта акция проводится специальной командой под кодовым наименованием «Весна». Разобраться в происходящем поручено майору ГАБ Александре Железновой. Задача непростая. Ведь мир в Галактике висит даже не на волоске, на — паутинке! В ее распоряжении считаные дни до того, как боевые корабли расы ягну распылят злополучную планету на атомы…


        Александр Зорич
        На корабле полдень

        Военно-космическим силам России
        посвящаю эту книгу


        Часть первая
        Железнова


        Глава 1
        Иванов и Александра

        Май 2622 г.
        Авианосец «Римуш»
        Орбита планеты Грозный, система Секунда


        На трофейном авианосце «Римуш» было, как всегда, беспокойно и шумно.
        К счастью, через необъятную витрину бронированного стеклопакета ГКП шума не было слышно вовсе. Товарищ Александра Браун-Железнова, нехрупкая шатенка с пронзительным взглядом, застыла на капитанском мостике, по-наполеоновски скрестив руки на груди.
        Она думала о том, что, будь она внизу, на ангарной палубе, от тамошнего шума у нее непременно разыгралась бы мигрень…
        Когда товарищ Иванов, специальный уполномоченный Совета Обороны, тронул Александру за плечо, та вздрогнула от неожиданности.
        — Ну здравствуй, Саша,  — он протянул для приветствия свою широкую шершавую ладонь.
        — Здравствуйте, товарищ Иванов,  — щеки у Александры покраснели от волнения.  — С прибытием! Как там внизу?
        — Лучше, чем мы думали,  — с таинственной усмешкой сурового, но справедливого божества отвечал Иванов.  — Мне удалось поговорить с ягну. Нам дадут шестнадцать танкеров люксогена и трое суток на эвакуацию Грозного.
        — Ягну дадут?  — Александра грозно сдвинула брови. Чувствовалось, что, будь ее воля, все корабли непрошеных гостей были бы вмиг распылены на кварки.
        — Ягну, а кто же еще,  — энергично кивнул Иванов.  — Не забывай, что хотя наши «Дюрандали» и всыпали им по первое число, эти монстры по-прежнему сохраняют подавляющее превосходство в крупных кораблях. Достигнутый мир висит даже не на волоске, на паутинке… Стоит этой паутинке оборваться — и на наш флот обрушатся неотразимые удары позитронных лазеров с борта астрофагов.
        Товарищ Александра отреагировала на слова начальника тяжелым вздохом — как именно будут выглядеть «неотразимые удары», она хорошо представляла себе по трофейной конкордианской видеосъемке.
        — Так, а что там с люксогеном вы сказали?  — спросила она после цементно-серой паузы.
        — Его будет хоть залейся. По крайней мере хватит для вторжения в Конкордию. Осталось только договориться с ягну, где и когда наши танкеры смогут его принять. И между прочим это непростая задача. Которая, тут должны прогреметь подогревающие ожидание фанфары, ложится на плечи товарища Браун-Железновой… То есть на твои,  — Иванов подмигнул.
        — Благодарю за оказанное доверие, товарищ Иванов,  — отчеканила Александра.  — Я так понимаю, переговорные дела я получу от этого деятельного чудака… мнэ-э… Йозефа Цирле?
        — Верно! И вообще я хотел бы передать всю дипломатическую часть по ягну в твое ведение!
        Александра вздрогнула. Ко «всей дипломатической части» она была явно не готова.
        — Товарищ Иванов, но я ведь никудышный дипломат! За глаза про меня частенько говорят, что в делах я слишком давлю… И что я… излишне прагматична… Рву, дескать, людей как бумагу.
        — При сложившемся раскладе это все скорее достоинства,  — Иванов лукаво прищурился.  — Романтик Цирле, по моему мнению, слишком склонен упиваться научно-исследовательской стороной нашего общения с этими… существами. Конечно, под его руководством мы, возможно, научимся играть в ягнскую лапту, а также гнать ягнский самогон… Но будет ли эта лапта с самогоном служить интересам России — большой вопрос.


        Внезапно на мостик быстрым шагом вошел капитан третьего ранга Жагров.
        — Товарищ полковник ГБ, свежая разведсводка!  — С этими словами офицер протянул Иванову штабной планшет.
        — Разрешите идти, товарищ Иванов?  — осведомилась Александра.
        — Иди,  — Иванов скользнул переутомленным взглядом по планшету.  — Впрочем, нет, постой-ка… Вот послушай, что пишут! «Пленный майор Сефарди показал, что помимо насильственного вывоза гражданского населения и материальных ценностей во второй половине марта был начат планомерный отлов дикой фауны планеты Грозный. Усилия специальной команды «Весна» фокусировались на южном полушарии Грозного, в первую очередь на архипелаге Буровского. В общей сложности совершено двадцать два рейса военно-транспортных флуггеров «Сэнмурв», которые вывезли с архипелага Буровского представителей полутора сотен биологических видов…»
        Александра смотрела на товарища Иванова в немом изумлении. В ее спокойном взгляде закоренелого практика читалась простая мысль: «Какая отпетая чушь попадает иногда в разведсводки!»
        Но Иванов продемонстрировал неожиданную вовлеченность.
        — Как тебе это нравится?  — спросил он.
        — Честно говоря, это абсурд,  — процедила Александра.  — Совершенно не понимаю, зачем они тратили топливо и человеческие ресурсы на каких-нибудь там червяков или уток… И это в те дни, когда на Восемьсот Первом парсеке гремело решающее сражение кампании! Впрочем, постойте-ка… Там написано «спецкоманда «Весна»?
        — Точно так.
        — Это мои старые знакомцы! «Весна» базируется на Ардвисуре! А Ардвисура — это Первое Предприятие по Пробуждению Разума у Благих Животных! Они и наотарскими василисками занимались, и черт знает какими еще чудо-юдами… Была даже дезинформация: простейших акселерировали… Наши коллеги-немцы называли это в шутку «ваффен энзимен»…
        — Так-так-так…  — протянул Иванов, обстоятельно поглаживая свою внушительную лысину-космодром.  — Выходит, клоны решили, что на архипелаге Буровского самые подходящие для акселерации животные?
        — Такой вывод напрашивается.
        — Тогда поставим вопрос ребром: а что там, на архипелаге Буровского, за животные?
        — Я не знаю. Надо уточнять у специалистов. У меня есть толковый помощник, Эдик… Поручу ему все разузнать…
        Иванов неожиданно побагровел и почти выкрикнул:
        — Пока твой Эдик будет «разузнавать», ягну подожгут Секунду и спалят архипелаг Буровского вместе со всей планетой! А мы завтра получим этих ваффен энзимен прямо в водопроводную воду Подмосковья! Как это уже было в начале войны!
        И, моментально овладев собой, он продолжил:
        — Сделаем иначе. Пригоним на архипелаг транспорт и вывезем каждой твари по паре… ну или по несколько пар! Чай, не глупее клонов — выберем, кто поинтересней с точки зрения акселерации.
        — Но специалисты…
        — Вот именно! Нам понадобятся специалисты, которых ты мне, вот прямо не сходя с этого места, обеспечишь!
        Александра притихла, лихорадочно извлекая из сокровищниц памяти драгоценные фамилии ученых, с которыми она консультировалась, когда занималась темой «Бестиарий», посвященной акселерированным василискам.
        — Сразу могу предложить профессора Захарию Николауса из Кипрского Института Моря… Или вот замечательного ниппонского специалиста Накамуру… Он, между прочим, на Нобелевскую премию номинировался за открытие у кальмаров способности к хронологическим вычислениям и текстогенерации.
        Реакция Иванова была решительной:
        — Чудно. Давай их сюда! Сию же минуту!


        Прошло полчаса.
        За это время товарищ специальный уполномоченный успел высербать ложечкой две чашки крепкого черного чая с черничным вареньем (в третьей как раз набирал силу водоворот чаинок и ягод). А товарищ Александра — переговорить по Х-связи с десятком незнакомых и скверно соображающих людей.
        Наконец взмыленная, как призовая лошадь, она вновь предстала перед подобревшим начальником.
        — Ну что там твои гаврики?
        — Сэнсэй Накамура изволил… отбыть… в чертоги богини Тирамису,  — произнесла Александра с казенной скорбью в голосе. Актриса из нее была так себе.
        — А этот… киприот?
        — Категорически отказался куда-либо лететь. У него, видите ли, клиническая Х-фобия и справочка есть.
        — А надавить?
        — Не стоит. Ему сто два года, о чем я лично раньше не подозревала.
        — Другие варианты?
        — Другие варианты уперлись в проблемы с логистикой из-за обязательного режима конвоев. Я посчитала, что даже профессор Павел Северов из Новороссийска-на-Дарье сможет достигнуть нас лишь спустя сорок часов… Если это время вас устраивает, я его вызову.
        — А поближе кого-нибудь нет?
        Александра опустила глаза.
        — Есть один вариант, но вы будете недовольны.
        — Чем именно?
        — Обтекаемо говоря, человеческими качествами.
        — Это что, очень необязательный и сильно пьющий черный пацифист из Сан-Франциско?
        — Нет, это непьющая, но своенравная, неуправляемая и адски острая на язык профессорша.
        — Как ее зовут?
        — Афина.
        Товарищ Иванов присвистнул, дескать, «вот это имечко!»
        — Ей отец дал, ярый поклонник античной культуры.
        — А фамилия?
        — Железнова,  — нехотя ответила Александра.
        — Родственница?
        — Сестра. Сводная. По линии отца. Афиной он ее назвал на спор с другом, преподавателем древнегреческого в университете.
        — А что, это забавно! Чрезвычайно забавно!  — оживился товарищ Иванов.  — Я даже и забыл, что у тебя есть сестра… И про батюшку твоего никогда не думал в таком контексте… Фотография есть?
        — Чья?
        — Да богини твоей… Афины.
        — Имеется,  — Александра протянула спецуполномоченному свой планшет.
        С матового экрана на товарища Иванова взглянула молодая женщина лет тридцати с узким длинным лицом закоренелой вегетарианки, римским носом и густыми вьющимися волосами до плеч. Тяжелые кудри были схвачены на лбу затейливой кожаной повязкой.
        На женщине была линялая спортивная майка с надписью «Олимпиада 2620», так что развитые мышцы шеи и плеч можно было вот так очень запросто разглядывать… Необычного колера изумрудно-ореховые глаза женщины глядели прямо на зрителя. И в глазах этих светились несредний ум, а еще женское превосходство, а еще печаль, нередкая спутница несреднего ума.
        — Немедленно зови!  — потребовал Иванов.
        — Видите ли, есть проблема. Афина — особа крайне самостоятельная и в чем-то даже избалованная… Ей надо что-то пообещать, иначе она не согласится.
        — Ну так денег ей пообещай! Зарплаты у научных работников Российской Директории, конечно, неплохие, особенно в сравнении с иными другими державами, но от премиальных наши невтоны и катоны обычно не отказываются, хе-хе…
        Александра покачала головой.
        — Денег у нее более чем достаточно.
        — Более чем?  — Иванов не скрывал своего удивления.
        — Афина замужем за крупным акционером «Громовстали» Григорием Болотовым,  — на экране планшета показалось бледное самоуглубленное лицо сорокалетнего мужчины, рассеянно глядящего куда-то за кадр.  — В экспедиции она отправляется исключительно на собственном звездолете под названием «Эйлер»… А ее муж спонсирует факультет и несколько лабораторий в Хабаровском государственном университете, он сам родом оттуда.
        — Тогда обещай ей там по обстоятельствам что-нибудь возвышенное! Ну, чего она сама захочет… Что-то она да хочет, так?
        — А если Афина попросит нечто невыполнимое?  — товарищ Александра неприязненно пожала плечами. У нее были еще свежи воспоминания о том, как Афина требовала немедленно везти умирающего от рака отца в удаленную здравницу на Трайтаоне, где какие-то биоактивные сернистые грязи.
        — Обещай даже невыполнимое… Потом разберемся,  — черпнул воздух щедрой рукой товарищ Иванов. Черпнул, как показалось Александре, чуть более легкомысленно, чем пристало человеку в его статусе и положении.

        Глава 2
        Семнадцать метров ниже уровня моря

        Май 2622 г.
        Океан Радости
        Планета Зенобия, система Цай


        Серебристые, в мелкую крапинку спины китовых скатов проскользили в метре от Афины, и исследовательница проводила их цепким взглядом из-под маски.
        Сейчас должно было начаться самое интересное: скаты изменят цвет на сине-голубой, разделятся на три группы и начнут загонять стаю шипоротов в мелководную лагуну. Там, в лагуне, скаты съедят почти всех шипоротов. После чего изменят цвет на салатно-зеленый. А она, Афина Железнова, впервые заснимет эту многоцветную трапезу для науки… Ну и для канала «Подводник» заодно.
        Афина слегка шевельнула длиннейшими ластами, сняла с пояса камеру, и… в этот миг в ее наушниках раздался громкий сигнал вызова.
        Гадать «кто звонит?» Афина не стала. Была уверена: это ее муж, Григорий Болотов — единственный человек, которому позволялось тревожить Афину во время подводных погружений, а заодно единственный самец вида хомо сапиенс на планете Зенобия.
        — Ну что там еще, Гриша?
        — Тут тебя вызывают. По Х-связи.
        — Кому не лень?  — с трудом скрывая недовольство, проворчала Афина; она ненавидела говорить в маску.
        — Александра.
        — Какая еще Александра? С кафедры, что ли, секретарь? Я же сказала им: до конца мая я умерла и не воскресну!
        — Не с кафедры… Сестра твоя.
        — А… Саша? Скажи, пусть перезвонит через полчаса. Нет, через час… Или еще лучше — завтра.
        — Она очень настаивает. Кажется, что-то случилось…
        — Случилось? Да что же, Гриша?! Самое страшное, что могло случиться с нашим отцом, уже… А больше нас с ней ничего не связывает!
        — Вот ты это ей сама и скажешь! Переключаю,  — с доброжелательной непреклонностью ответствовал Григорий.


        — Фенечка, дорогая, выслушай меня внимательно и как можно быстрее дай мне свой ответ. Это очень важно. Я говорю с тобой от лица правительства Российской Директории. Планета Грозный в системе Секунда будет полностью уничтожена через трое суток. Это сделает ксенораса ягну. Вообще-то раса эта строго засекречена, так что я очень доверяюсь тебе, когда сообщаю о ней. Вместе с планетой безвозвратно погибнет уникальный биогеоценоз и два миллиона видов живых существ. Ты лучше меня знаешь, что особую ценность представляет поствулканическая биота архипелага Буровского. Ты сейчас единственный ученый мирового уровня, который может прибыть на Грозный быстро, благодаря вашей пространственной близости и прекрасной Гришиной яхте «Эйлер»… Соответственно, я прошу тебя спешно прилететь на архипелаг Буровского и вывезти хотя бы несколько самых интересных, по твоему мнению, биологических видов… Остаюсь у аппарата и очень жду твоего ответа, дорогая моя Фенечка.
        Афина поддула жилет компенсатора и медленно поплыла к солнцу.
        Восемнадцать метров до поверхности…
        Четырнадцать…
        Двенадцать…
        «Дорогая моя Фенечка…  — перекривляла интонацию сестры, исполненную елейной дуболомности, чуткая Афина.  — Подумать только! Идиотка Фенечка тоже на что-то сгодиться может!»
        Времени на раздумья Александра дала ей совсем немного.
        Прямо скажем, совсем не дала…
        Впрочем, Афину это беспокоило значительно меньше, чем она пыталась изобразить — на самом деле она обожала во всем экспромты, любила риск, любила перемену мест.
        И хотя к Александре — и как к человеку, и как к сестре, и как к чиновнику — у нее было множество претензий (претензий женщины, сестры и свободомыслящей интеллектуалки!), приходилось признать, что давненько ей не предлагали ничего столь же сногсшибательного.
        Афина всплыла, опустила маску на горло и помахала мужу, который сидел за штурвалом катера. Григорий был загорелым, доброжелательным и немного инопланетным — как всегда.
        Еще минута — и вот она уже передала мужу баллоны, а затем и ласты (на каждой была изображена голопупая русалка). И, держась за блестящие хромированные поручни, принялась взбираться на катер, нервно подрагивающий в мертвой зыби.
        — Что там стряслось у Сашки? Что за срочность?  — поинтересовался Григорий, рассеянно глядя, как на дне катера под сидящей Афиной собирается лужа морской воды, она текла с гидрокостюма.
        — Да зовет нас на архипелаг Буровского… Это Грозный, система звезды Секунда… Тамошнюю фауну спасать… Притом срочно. Умоляет!
        — Умоляет? А что они нам за это дадут?  — В голосе Григория зазвучало игривое корыстолюбие заядлого карточного игрока.
        — Александра сказала обтекаемо: «Мы обещаем вознаграждение по твоему выбору».
        — Может, ты тогда кафедру попросишь в МГУ? Или чтобы твоим именем планету назвали?
        — Моим именем уже три раза планету назвали. Еще до моего рождения!  — усмехнулась Афина.  — Одну в системе Черепаха, другую в системе забыла какой… А третью… тоже забыла… Я в подкессоненном состоянии тот еще эрудит, ты же знаешь.
        — Просто «планета Афина» не считается. Надо чтобы «планета Афина Железнова».
        — Ладно… Решим, пока будем лететь, что у этих жадных дедморозов попросить,  — вздохнула Афина, расстегивая длинную молнию на гидрокостюме, на котором красовалась еще одна русалка — на сей раз с хвостом, стилизованным под знак интеграла. Значки бесконечности и прочая математическая нотация вокруг хвоста однозначно указывали сведущему зрителю на то, что перед ним — интеграл Эйлера — Пуассона.

        Глава 3
        «Эйлер» на острове Среда

        Май 2622 г.
        Звездолет «Эйлер»
        Планета Грозный, система Секунда


        Садиться было решено на остров, носящий имя Среда.
        Да, все острова архипелага Буровского, числом семь, назывались днями недели. У первооткрывателей из экспедиции Еремея Буровского, легендарного капитана Главдальразведки, на большее не хватило фантазии.
        Сверху, с низкой орбиты, Понедельник походил на размокший обмылок, найденный уборщиком в душевой кабине отеля.
        Вторник напоминал дельфина, которого переехал пьяный асфальтоукладчик. Глазом дельфину служило жерло погасшего вулкана.
        Остров Среда казался самым большим и внушающим доверие. Множество зазывно-желтых пляжей, окаймленных мангровыми зарослями, три пятна буйной зелени, мрачноватое на вид озерцо — вероятно, оно тоже расположилось в кратере погасшего вулкана.
        Четверг выглядел сперматозоидом, бесстыдно рвущимся к яйцеклетке острова Пятница.
        А Суббота с Воскресеньем вместе составляли широкие крылья тропической бабочки — лишенной, впрочем, тельца и лапок, ведь на их месте зеленела над рифовой отмелью океанская вода.
        А все это вместе на что было похоже? На Курилы? Нет, не особо, те слишком северные, вокруг них нет характерных каемок рифовых отмелей.
        На острова Санторини? И снова нет — там слишком крутые склоны, обрывающиеся прямо в море, тут такого нет.
        На Гавайское губернаторство Российской Директории? Пожалуй, да, только сильно уменьшенное…
        Галапагосы, вот! В точку! Самой точной аналогией были именно Галапагосские острова.
        — Та-акая красотища!  — воскликнула Афина, неотрывно глядя сквозь остекление пилотской кабины.
        — Ты так каждый раз говоришь,  — беззлобно заметил Григорий.
        — Да, говорю… Но ведь каждый раз красотища!
        Пока Григорий со старательностью новичка выполнял посадочные маневры, Афина успела еще раз переговорить с Александрой.
        — Мы уже на подлете, сестрица,  — медовым голоском сказала она.
        — Афина, ты?  — не сразу узнала Александра. В ее голосе дребезжало плохо скрываемое раздражение; похоже, Афина позвонила совсем не вовремя.
        — Да, я. И, повторюсь, мы уже на подлете!
        — На подлете к чему?
        — Как это «к чему»?  — переспросила Афина, с неудовольствием отмечая, как на дне ее души начала вновь копиться обида. Еще бы, только что эта негодяйка Саша чуть ли не на коленях умоляла ее кровавому ведомству помочь, а теперь, когда она, Афина, отложив свои дела, явилась на зов о помощи, сама даже не вспомнит, о чем просила!  — К архипелагу Буровского!  — выпалила она.
        — А, ну да! Да, конечно! Господи, какие вы молодцы! Как же вы быстро!  — Наконец-то в голосе Александры послышалось что-то, отдаленно напоминающее человеческое тепло и благодарность.  — Я горжусь вами! Честное слово! Сейчас же вышлю вам телефон спецсвязи и подкрепление!
        — Что-о?!
        — Телефон и подкрепление!
        — Какое еще «подкрепление»?  — настороженно осведомилась Афина. Исторически сложилось так, что она с трудом переносила дураков и военных, а в особенности же — дураков-военных.
        — Саперный взвод и двух ответственных товарищей!
        — Каких еще товарищей, Саша? Какой еще взвод?  — у Афины от ужасных предчувствий даже кончик носа побелел.
        — Под товарищами я имею в виду офицеров. Они мои коллеги. Старший из них Глеб Розалинов. Он, между прочим, мастер спорта по подводному ориентированию. Второго зовут Артем Засядько. Я его практически не знаю, но он только что с отличием закончил Академию Генштаба. Характеристики у него самые лестные. Думаю, оба они тебе понравятся — интеллектуалы, люди долга…
        — Ну, допустим,  — вяло согласилась Афина, а про себя подумала: «Могу себе представить этих интеллектуалов… Держиморды! Небось, книгу последний раз в средней школе видели и уверены, что университеты нужны для того, чтобы дети взрослели не во дворах, с пивом в правой руке и порно на планшете в левой, а под присмотром старших».  — А что за взвод?
        — Взвод саперов!  — пояснила Александра.  — Правда, он численностью в отделение… Но все равно! Саперы — люди рукастые, умелые. Могут и клетку для слона быстро сварить, и наплавной понтон организовать. И плавающий мобиль у них есть, амфибия…
        — Амфибия нам бы и впрямь не повредила,  — хозяйственно потирая руки, заметила Афина.  — С ней гораздо удобней. А то Гриша все не соберется купить. У нас только катер, маленький такой…
        При всех своих недостатках, Афина была человеком, превыше всего ценящим объективность. Если ее собеседник был в чем-то прав или говорил дело, она никогда не стала бы уверять себя или других в обратном.
        — Эти саперы привезут также питьевую воду. Клетки и аквариумы, консервы, оружие на всякий случай… И многое другое.
        — Ты мне главное скажи,  — вкрадчиво сказала Афина,  — точные списки видов, подлежащих эвакуации, эти твои просвещенные вояки с собой привезут?
        — Какие списки? Их не существует в природе, Фенечка. Действуй на свое усмотрение, ты же специалист, а не я.
        Афина тяжело вздохнула. Вот так всегда, со времен русских сказок. «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».
        У нее было еще два десятка важных вопросов. Но задать их она не успела.
        — Фенечка, милая, мне пора бежать,  — внезапно отбросив командирские обертона, промурлыкала Александра.  — У меня тут эвакуация людей в полном разгаре!
        В наушниках зачастили короткие гудки.
        Афина повернула к мужу бледное лицо. «Вот она я, истерзанная грубой и хитрой Александрой»,  — читалось на нем.
        Григорий ответил Афине всепонимающей, всепрощающей улыбкой кандидата в местные будды.

        Глава 4
        Клоуны скучающей богачки

        Май 2622 г.
        Остров Среда, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        На планету Грозный Афина с Григорием сошли в необычайно приподнятом настроении.
        Афина — та даже приплясывала от избытка энтузиазма. Вот он, легендарный архипелаг Буровского!
        Григорий же просто загадочно улыбался — в кои-то веки ему, не слишком опытному пилоту, удалось посадить «Эйлер» без единой ошибки и даже без замечаний со стороны всезнайки-парсера!
        А вот анонсированное Александрой «подкрепление» было мрачным, малоподвижным и почти поголовно курящим.
        Бойцов минуту назад привез «Кирасир». Он тоже был весь какой-то… видавший виды — потертый, закопченный и негероический.
        Из «Кирасира» выехало внушительное десятиметровое корыто на четырех парах колес — саперная амфибия «Кайман». Кузов амфибии был завален разновеликими ящиками, коробками, канистрами…
        Из корыта вышли тяжелым шагом смертельно усталых людей девять саперов в запыленной полевой униформе. И два офицера в роскошных, никогда раньше не виденных Афиной скафандрах.
        Последним на коралловый песок острова Среда выбрался электрокар, управляемый бортинженером «Кирасира».
        Электрокар был заставлен рядами двухтонных цилиндрических аквариумов из сверхпрочного кварцитового стекла. У каждого аквариума имелся массивный поддон, заключающий в себе системы обогрева, очистки воды и регенерации воздуха. «Это для аридотевтидов»,  — сообразила Афина.
        — Интересно, где они разыскали такую прорву профессионального оборудования, да еще так оперативно? Ведь тут у них вроде как война?! Каждый такой кварцитовый аквариум, между прочим, ценой в доцентскую зарплату за полгода,  — прошептала Афина на ухо флегматичному Григорию.
        — Вариант первый: отняли у клонов. Вариант второй: мы многого не знаем об организации, которую представляет твоя сестрица.


        Когда разгрузка закончилась и «Кирасир» плавно отбыл в безоблачную высь, Афина с Григорием подошли к своим новым товарищам поздороваться.
        Не будь они все в таком жесточайшем цейтноте, Афина предпочла бы, конечно, вначале дать себе и ребятам пообвыкнуться на новой планете. Как минимум — отведать зеленого чаю с ароматными, восково-желтыми ванильными кексами (благо электронный кок «Эйлера» выпекал их превосходно).
        Но факты были безжалостны. На все про все у них было ровно двое суток!
        — Меня зовут Афина Железнова!  — сказала она громко, чтобы надежно перекричать рев прибоя.  — По поручению Александры Браун-Железновой я буду руководить эвакуацией редких биологических видов отсюда, с архипелага Буровского. А это мой муж, Григорий Болотов. Он — профессор математической физики. В биологии разбирается посредственно. Но он тоже будет участвовать в операции на правах моего помощника и защитника.
        — А я — капитан третьего ранга Глеб Розалинов. Я офицер Генштаба, отдел «Периэксон», специалист по всему аномальному,  — представился высокий мужчина с широким одутловатым лицом, смахивающим на морду тюленя.  — Это мой младший коллега Артем Засядько.
        — Рад приветствовать,  — негромко сказал тот.
        Вид у этого Засядько был совершенно кабинетный. Ни стати, ни мышц. На лице — компьютерный загар с приятной синевой.
        «Пожалуй, до держиморды ему еще расти и расти… Эмбрион держиморды»,  — отметила про себя Афина.
        Она неожиданно сильно стиснула ладонь Артема в крепком рукопожатии, и тот в ответ разве что не ойкнул.
        — Кстати, чуть не забыл!  — спохватился Розалинов.  — Майор Браун-Железнова велела передать вам этот телефон. Он предназначен для экстренной связи с ней лично. Если вдруг какой-то форс-мажор…
        Афина повертела в руках переданный аппарат. Телефон как телефон, на вид как будто из дешевых, разве что с одной-единственной, но огромной кнопкой, на которой гравирован золотой двуглавый орел. Или это он для маскировки сделан как «из дешевых»?
        «Да какая, в сущности, разница… Никогда нам не понять их логики! Все равно я звонить по нему ни за что не стану, каковы бы ни были обстоятельства!»  — подумала Афина и с фирменным женским равнодушием спрятала трубку в карман комбинезона.
        Саперы — мятые, несчастные и даже по виду понятно что голодные — посмотрели на Афину как-то сонно, если не сказать неприязненно. Лишь один из них счел необходимым улыбнуться, да и то вышло криво.
        А вот их по-киношному смазливый командир старший сержант Липин все же соскреб со дна души остатки политеса и кое-как изобразил воодушевление.
        — Старший сержант Липин,  — представился он и как следует смял узкую сильную ладонь Афины привычными к турнику пальцами.


        Двух бойцов-саперов оставили сторожить «Эйлер», заниматься разбивкой лагеря и приготовлением обеда.
        Все остальные погрузились на «Кайман», и амфибия, вспенив мелководье водометами, взяла курс на остров Вторник — ближайший к Среде. Что, впрочем, и неудивительно, ведь архипелаг Буровского представлял собой изогнутую подковой цепочку из семи островов, поименованных от Понедельника до Воскресенья последовательно, а стало быть, ближе всех к Среде и лежали Вторник с Четвергом.
        Четверг отстоял от Среды чуть дальше Вторника. Он был почти полностью лишен растительного покрова, так что его невысокие каменистые гряды населяли почти исключительно пернатые. Местные птицы, хотя и происходили вовсе не от рептилий — как на Земле,  — а от рыб, и тем являли занятный казус эволюции, по мнению Афины, внимания не заслуживали. По крайней мере в первые сутки.
        А вот Вторник был предельно привлекателен. Там, по многочисленным свидетельствам биологов прошлого века, вероятность повстречаться с самыми чудесными представителями надкласса квазинасекомых была максимальной.
        — Так кого ловить сейчас будем?  — спросил державный интеллектуал Розалинов, уперев в Афину двустволку своих тюленьих глаз.
        — Палочника Штока,  — сказала Афина.
        — Кого-кого?  — не расслышал Розалинов, водометы «Каймана» заливались вовсю.
        — Палочника. Штока. Ш-т-о-к-а.
        — Не слышу!  — Розалинов пальцем указал на свое правое ухо.
        «Не слышишь, так зачем спрашиваешь? Ведь ясно же, слышимость — ноль!»  — пожала плечами Афина и промолчала, изобразив подобие извиняющейся улыбки.
        Наконец амфибия, скрежеща розоватой галькой пляжа, тяжело выкарабкалась на дикий берег.
        — Останавливайте, дальше пойдем пешком! Иначе всех палочников Штока распугаем!  — скомандовала Афина.
        — Всех кого?  — скривился старший сержант Липин.
        Афина обреченно вздохнула.
        — Имейте терпение, товарищи! Сейчас дойдем до Зеркала Царевны, и тогда я вкратце остановлюсь на нашей задаче.
        Саперы ответили негромким ворчанием.
        Слов Афина не разобрала, лишь общую эмоциональную атмосферу. Которая была, прямо скажем, подавленной.


        Зеркалом Царевны звалось озеро, расположенное в центре плоскогорья, которое занимало южную часть Вторника.
        Такое название водоему дал знаменитый биолог и путешественник Франциск Шток. Ему посчастливилось первым исследовать и описать местную не столь богатую, сколь безмерно оригинальную фауну и умереть от инсульта в объятиях медузы-прыгуна.
        К слову, под портретом Штока Афина просидела все старшие классы средней школы. Он, благообразный и длинноусый, с носом, похожим на батат, и кротким нравом своего тезки, мечтателя Франциска Ассизского, как будто благословлял ее поступление на биологический факультет Московского университета.
        На зеркало — царское ли, обычное — озеро и впрямь смахивало.
        Всему виной были соли серебра, кристаллы которых покрывали гладкие сланцы на дне озера. С некоторых ракурсов озеро блестело, как амальгама. А в ином освещении казалось отлитым из стали!
        Вокруг озера росли величавые гиганты — кринолиновые деревья, эндемики архипелага Буровского.
        Книзу необъятные, кверху узехонькие, стволы кринолиновых деревьев были весьма удобны для лазанья. Вдобавок по их коре змеились глубокие расселины, в которых стопа находила множество удобных приступок. Обширные кроны кринолиновых деревьев состояли из густой сети сильных, упругих колючих веток, усыпанных глянцевитыми листьями-пуговичками.
        — Вот в этих кронах и водится палочник Штока,  — сказала Афина, указывая в сторону ближайшего дерева.
        — Осмелюсь спросить, а какой он, этот ваш палочник?  — поинтересовался старший сержант Липин.
        — Как и наши земные палочники, животное имеет шесть суставчатых ходильных конечностей и продолговатое вытянутое тело,  — Афина передала по рукам пачку фотографий — самоупоенное неземное создание с вытянутым удивленным «лицом» (реально — комплекс из собственно головы, стеклянистого тела, мандибул, педипальп и головогруди).  — Правда, в то время как на Земле палочники относятся к классу насекомых, здесь, на Грозном, мы имеем дело фактически с особой разновидностью сухопутных кольчатых червей, которые, однако, вместо трахей имеют достаточно полноценные легкие…
        — Да короче, как ловят-то?  — раздался из задних рядов усталый мужской голос.  — Чай не на лекции…
        Афина сделала вид, что не расслышала это мужланское «короче».
        Но по ее возмущенному взгляду Григорий понял, что, конечно же, расслышала. И едва ли потерпит такое «короче» еще раз!
        — Ловят его просто. Надевают защитные очки. Берут вот этот сачок для ловли насекомых или, как выражаются некоторые любители старины вроде меня, рампетку,  — Афина подняла в воздух самодельный сачок. Она сделала из проволоки и нейлоновой сетки шесть штук, пока звездолет «Эйлер» рассекал просторы космоса.  — И накидывают его сверху на палочника. Затем перекручивают марлю во-о-от так,  — Афина ловко показала, как именно,  — и несут добычу мне…
        — …в борщик,  — вполголоса завершил ее фразу кто-то из саперов, прячась за спинами товарищей.
        — Да будет вам известно, палочники Штока абсолютно несъедобны,  — Афина сердито наморщила лоб.  — Мы должны поймать четыре, а лучше пять, шесть штук… Это самая важная задача сегодняшнего утра.
        Над Зеркалом Царевны повисла пауза, наполненная тяжелым мужским сопением.
        Один из саперов смачно сплюнул.
        Другой вполголоса выругался.
        А третий сказал:
        — Товарищ старший сержант, разрешите обратиться!
        — Разрешаю,  — Липин обернулся вполоборота на голос.
        — Согласен понести любое наказание, но я этих кузнечиков долбаных ловить отказываюсь. Отказываюсь, и все. У меня на руках вчера двое товарищей кровью истекли. А тут эти кузнечики, мать-перемать…
        — Я тоже отказываюсь. Я не спал сорок девять часов… Наказывайте и меня тоже!
        — И я никуда не пойду!
        — Я не клоун! Скучающих богачек развлекать не намерен!
        — Да к лешему такие задания!
        Старший сержант Липин посмотрел на Афину и виновато развел руками. Словно бы хотел сказать: «Вы же видите, личный состав утомлен».
        Ясное дело, он, как непосредственный начальник саперов, имел право им приказать. Но своим правом воспользоваться не спешил. Внутренне Липин был согласен с сослуживцами.
        — Это у них бунт, надо понимать?  — спросила Афина у Григория.
        — Ну, бунт — это громко сказано… Я бы выразился тоньше: возрождение древних традиций демократического самоопределения в русской армии…
        Афина поморщилась.
        — Это когда и где они такие были, традиции?
        — Ну я не знаю… В новгородском войске?
        Афина была не из тех, кого легко сбить с выбранного курса каким-то «демократическим самоопределением» семи саперов.
        — Что ж, тогда мы будем ловить палочников вдвоем,  — решительно резюмировала она.  — Ты-то хоть не считаешь меня скучающей богачкой?
        — Я всегда с тобой, любимая,  — уклончиво ответил Григорий.
        Наконец сказал свое веское слово и Розалинов. Все-таки он был старшим начальником и имел более чем достаточные полномочия, чтобы приказывать и саперам, и их командиру, старшему сержанту Липину.
        — Значит, так, мужики. Все, что вы тут наговорили,  — это лишнее… Видного отечественного ученого обидели, правительственную программу срываете… Но о том, что вы три месяца вели непрерывные бои с клонами,  — знаю. О том, что все последние дни вы трудились без устали на космодроме Новогеоргиевска,  — тоже знаю! Что вчера попали под огонь каких-то клонских психов — мне тоже известно! Жизнь у вас не сахар. Поэтому постановляю: объявляется трехчасовой привал. Ешьте, спите, можете искупаться, если здесь вообще разрешено…
        — Категорически запрещено,  — ледяным тоном сказала Афина и скрестила руки на груди.
        — Значит, без купания обойдетесь,  — невозмутимо продолжил Розалинов.  — Все ясно? Вопросов нет? Разойдись!
        И саперы разошлись.
        Афина же с Григорием поплелись к ближайшему кринолиновому дереву.
        Вид у них был помятый и озадаченный.
        Вот чего-чего, а такого начала работы они совсем не ожидали…

        Глава 5
        Охота на палочника Штока

        Май 2622 г.
        Остров Вторник, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        Григорий и Афина провели на кроне самого внушительного в округе дерева немало запоминающихся минут.
        Видели семью сумчатых белок: лишенная талии самочка, подавленный чем-то своим, беличьим, самец и четверо лысых, но уже вполне когтистых и резвых детенышей.
        Белки-дети сообща грызли плод дикого кабачка, который притащили им на обед родители. На аппетит дети не жаловались, и было ясно, что они вырастут такими же мордатыми и жирнобрюхими, как их родители.
        — Жаль, что они не эндемики… Я бы их тогда с собой взяла,  — умиленно улыбаясь, заметила Афина.
        Затем Григорий обнаружил гнездо местных сорокопутов — это были немаленькие, килограммов по пять каждая, ихтиопернатые птицы с клювом попугая какаду и лапами бультерьера.
        В гнезде лежало два оранжевых яйца, каждое величиной с булыжник мостовой.
        Яйца Григорий, конечно, не тронул — побоялся разозлить мать. Но вот гнездо не удержался и сфотографировал — для истории.
        Как и заведено у нормальных сорокопутов, гнездо было обрамлено тушками изловленных жуков, бабочек, пауков, червей, слизней — всей той многообразнейшей пакости, которую наука скучно именует беспозвоночными, а конкордианская религия зороастризм — храфстрой. Для каждой храфстры сорокопуты выделяли свой сучок или длинный шип, на которые и нанизывали свою добычу.
        Некоторые жуки и пауки — если же выражаться научно, с поправкой на особенности биоты архипелага Буровского, то квазиинсекты-гексоподы и квазиинсекты-октоподы — все еще шевелились.
        Выглядело это с позиций обычного человека малоаппетитно, но Григорий с Афиной обычными людьми не являлись.
        — Вот так шашлычки!  — усмехнулся Григорий, фотографируя снова и снова.
        — Весьма примечательно,  — сухо заметила Афина,  — что среди этих шашлычков напрочь отсутствуют палочники Штока.
        Она утерла пот со лба и огляделась — над кроной дерева порхали десятки разноцветных бабочек!
        Поначалу и она, и Григорий громко восхищались авангардистской пестротой их расцветок. Но вскоре восхищаться перестали и начали видеть в них лишь суетливую помеху своим малоудачным поискам…
        Также им встретилось множество диковинных красавиц-цикад, несколько улиток с прованскими замками на крышах и два десятка местных древолазающих лягушек. Морды у лягушек были дружелюбные и приветливые: было ясно, что какая-нибудь из них наверняка дождалась бы своего Ивана Царевича, имейся у планеты Грозный будущее.
        И только палочника Штока не видели они ни одного. Прошло два с половиной часа, а их контейнер был издевательски пуст!
        — Может, палочники в это время года того… впадают в спячку?  — предположил Григорий.
        — В какую спячку, Гриша?  — ласково спросила Афина и поглядела на мужа как на дошкольника.  — Палочники не знают никакой спячки. Зимы здесь, считай, нет.
        — Ну откуда мне знать? Я вообще во всем этом не разбираюсь,  — скрывая легкую обиду, ответил Григорий.  — И я, честно говоря, не меньше наших хамоватых саперов озадачен выбором первой кандидатуры для спасения… Почему ты в принципе решила, что следует ловить этих дурацких палочников? Неужели во владениях Великорасы такой дряни мало?
        Афина замерла в неподвижности, словно бы каждое движение мышц мешало ей обдумывать аргументированный ответ. А затем заговорила, складно и бойко, точно готовилась полдня.
        — Ну, во-первых, палочник Штока — один из крупнейших представителей квазинасекомых, известных мировой науке…
        — Аргумент на троечку,  — ввернул Григорий. Но Афину было не остановить:
        — Во-вторых, ярчайший образец эндемической биоты архипелага Буровского. То есть потребление L-изомеров глюкозы, задействование в ДНК особого набора из двадцати двух аминокислот, удивительная способность замещать в метаболизме при необходимости углерод серой и фосфором — все эти уникальные особенности биоты архипелага присущи им в наиполнейшей мере!..
        На Григория, однако, впечатление было произвести не так-то легко, и он покачал головой:
        — Это все на троечку с плюсом.
        Афина уничтожающе поглядела на супруга и выдала свой главный козырь:
        — Ну а в-третьих, палочник Штока — единственный известный нам вид беспозвоночных существ, вооруженный хемолазером.
        — Хемолазером? Ты серьезно?  — Григорий почесал сачком за ухом.  — В смысле, ты хочешь сказать, что они способны проводить химическую реакцию, влекущую за собой истечение когерентного пучка фотонов?
        — Ну я не знаю, когерентный там пучок или просто сфокусированный…  — неуверенно произнесла Афина.  — У них, короче говоря, есть три железы. Каждая вырабатывает специфическое вещество. Когда палочник Штока испуган или решает атаковать, эти вещества смешиваются в особой клоаке, так называемой «параллельной гортани». Происходит бурная реакция. И стеклянистое тело, размещенное под хелицерами палочника, испускает яркий луч света. Если верить справочникам, на коже человека он оставляет ожог, как от сигареты…
        — Вот это да!  — воскликнул Григорий. Он был действительно впечатлен.
        — Так вот я подозреваю, что клоны, когда вывозили отсюда животных с целью акселерировать их в своих лабораториях на Ардвисуре, начали именно с палочников Штока. Неопровержимых доказательств у меня, конечно, нет… Но я все же навела кое-какие справки. Так вот: до войны клоны писали научные работы о палочниках Штока в шесть раз чаще, чем обо всех других палочниках, вместе взятых! Хотя, казалось бы, дались им эти квазинасекомые, которые на их территориях вообще не обитают? Александра сказала мне, что я должна, исходя из своей интуиции, предугадать выбор клонов и взять тех же животных. Вот я и предугадала…
        — Но зачем им эти палочники?! Объясни мне, простофиле!  — попросил Григорий.  — Согласен, что хемолазер — это страшно забавно… Но только что забавно, не более!
        — Ты не понимаешь,  — Афина снова посмотрела на мужа покровительственно.  — Клоны непрестанно совершенствуются в генной инженерии. У них она, в отличие от нас, разрешена! И притом давным-давно! Соответственно, они могут взять палочника Штока и скрестить его… ну, например, с халкозавром. Представляешь себе халкозавра, стреляющего из лазера, который является неотъемлемой частью его организма? Или того хуже — обезьяну, которая уже достаточно сообразительна для того, чтобы совершать диверсии, и которая по виду — обычная обезьяна, приборы не фиксируют ни оружия, ни взрывчатки! Но при этом в самый неожиданный момент она распахивает пасть и оттуда бьет луч лазера! Который поджигает, ну например, одну бочку на огромном топливном складе… А дальше сам понимаешь… Тут, в общем, такое поле для безобразий… Непаханое просто!
        Григорий смежил веки и энергично растер виски пальцами — этот жест помогал ему справляться с особо трудноперевариваемой информацией об окружающем мире. Обезьяна-диверсант с хемолазерным ружьем в гортани… Невероятно!
        — Постой… А почему ты саперам нашим все это не рассказала? Ну, про халкозавра с лазером? Про клонов, которые будут скрещивать нашего палочника с обезьяной? Солдаты ведь, я так понял, больше всего разозлились, что их с настоящей войны выдернули, где люди гибнут, для выполнения какой-то, как им показалось, игровой, несерьезной задачи.
        — Они, можно подумать, дали мне возможность что-то объяснить!  — воскликнула Афина возмущенно.  — Да эти солдафоны каждое мое слово на смех поднимали! И смотрели на меня как на говно! Будто я им какая-то дура с куриными мозгами, с обложки журнала «Пикничок»!
        — Все равно надо было рассказать. Ну, может, еще представится возможность… Вон, гляди-ка,  — с этими словами Григорий указал на мощное кринолиновое дерево справа от них.
        По его стволу кто-то карабкался.
        И не просто «кто-то». А великолепно сложенный блондин, старший сержант Липин (он был неосмотрительно раздет по пояс). Его сопровождали двое саперов.
        И карабкались они на дерево вовсе не по раздвижной лестнице, как Григорий и Афина, а с использованием ручных и ножных крючьев — «кошек» из расширенного комплекта саперного оборудования.
        На кроне дерева слева тоже виднелись бойцы!
        До Григория и Афины ветер доносил малопристойные обрывки разговора, хотя, о чем именно там говорили, сказать было невозможно.
        — Ну вот! Прошло всего три часа пять минут, а на острове Вторник уже воцарилась настоящая энтомологическая идиллия!  — резюмировал Григорий.
        — Твои слова да Богу в уши,  — тихо сказала Афина, отмечая, как по капельке к ней возвращается вера в человечество и свою счастливую звезду.


        Вскоре уже все саперы без исключения были заняты поисками.
        Не оставляли надежды и Григорий с Афиной.
        — А они хищники, интересно? Эти твои палочники?  — поинтересовался Григорий, чтобы было не так скучно лазить туда-сюда и раздвигать колючие ветки.
        — Как это ни странно, нет! Хемолазеры нужны им исключительно для обороны!
        — А от кого они обороняются?
        — Ну, всех врагов палочника ты уже здесь видел. Во-первых, от белок. Во-вторых, от сорокопутов. И те и другие — грозные противники! А удар клюва сорокопута может разорвать палочника пополам! Но стоит только палочнику ужалить вожака белок или сорокопута своим лазером, как у них пропадает всякая охота с ним связываться! Наивные, они не знают, что в следующий раз хемолазер палочника будет готов к выстрелу только через пять минут!
        — То есть палочник, выражаясь языком исторических романов, берет белок на понт,  — резюмировал Григорий.
        — Да, он берет, а они берутся.
        — А чем же он тогда питается? Ведь чтобы наесть такую упитанную тушку, надо много кушать!
        — Это как раз совершенно безынтересно. Ну чем питается… Травой, листьями, чем попало,  — равнодушно отмахнулась Афина.  — Вот если бы у него была четкая пищевая специализация! Если бы он нуждался в каком-то одном кормовом растении, как, например, гусеницы большинства земных бражников! Тогда ловить и разыскивать его было бы совсем несложно! Жрал бы он только молодые бутоны каких-нибудь эпифитов… орхидей, скажем для простоты… вот возле них мы бы его и караулили. А так…
        Со стороны соседней кроны послышался счастливый вопль.
        — Эй, товарищ Афина! Мы нашли!
        — Ой, да что там они нашли?  — прошипела Афина, ей даже не хотелось смотреть на кричавших.
        — Товарищ Афина! Поглядите, тот палочник или нет?!  — не унимался боец.
        — Афина, ну будь же человеком! Хватит дуться!  — Григорий ласково приобнял жену.  — Они там и правда что-то поймали. Я поглядел в бинокль — страшно похож на искомого господина с лазером в заднице!
        — Не в заднице, а во рту,  — пробурчала Афина, однако увещеванию поддалась.
        Спустя пятнадцать минут оказалось, что три пары искавших нашли по одному палочнику, а тройка из старшего сержанта Липина, рядового Букина и рядового Греся поймала даже двух!
        Итого: пять палочников за час!
        Одни лишь Афина с Григорием не поймали ни-че-го.
        — Во всем дерево виновато!  — с детской непосредственностью заявила Афина.  — Заколдованное!
        — Но ведь «заколдованное»  — это ненаучно,  — язвительно заметил Григорий.


        После трехчасового отдыха саперы оттаяли.
        Как будто произошло чудо!
        Не то Розалинов смог их убедить в важности для русского народа этой, комичной на их солдатский взгляд, энтомологической задачи. Не то сон и кофе с бутербродами убедили саперов лучше Розалинова…
        Но так или иначе, когда палочники были рассажены по садкам, саперы, повинуясь команде старшего сержанта, встали шеренгой по стойке «смирно» и хором грянули:
        — Товарищ! Афина! Просим! Простить! Наше! Гадское! Поведение!
        Афина так растрогалась, что с трудом нашла в себе силы не расплакаться.
        — Это вы меня извините! Не рассказала вам самого важного про этого палочника! Про хемолазер!
        — Про лазер нам товарищ Розалинов растолковал. Иначе не обошлось бы без ожогов,  — пояснил старший сержант Липин.  — Мы готовы когтями землю рыть, лишь бы только у сучьих клонов этих лазеров никогда не было!
        Саперы поддержали старшего сержанта одобрительным ропотом.
        «А этот Розалинов не такой лопух, каким кажется»,  — одобрительно подумала Афина.
        Пока амфибия везла их обратно на остров Среда, дежурные по лагерю приготовили отличный обед. Конечно, не будь Афина такой голоднющей, она непременно сказала бы пару колкостей и по поводу чечевичного супа, и по поводу грибной запеканки, но ей было не до колкостей, надо было побыстрее просить добавку!


        После трапезы, или, как выражались саперы, «приема пищи», все собрались с кружками ароматного чая вокруг Афины. Польщенная всеобщим вниманием, товарищ биолог поставила задачу на вторую половину этого, уверенно обещавшего быть бесконечным, дня.
        — Следующая наша цель — говорящие грибы.
        Афина примолкла в затаенном ожидании — станет ли кто перебивать ее на этот раз? Однако желающих не нашлось.
        Она продолжила:
        — Эти грибы растут в тени эвкалиптовидных ив, которых особенно много здесь, на острове Среда. Растут они на болоте, и их колонии образуют всякие интересные фигуры — восьмерки, спирали, иногда даже смайлики. Чем знамениты эти грибы? Своей способностью записывать услышанные звуки, а потом воспроизводить их. Это, так сказать, растение-попугай. Эта удивительная особенность необходима грибам для того, чтобы подманивать птиц. Вначале грибы записывают птичье чириканье, потом воспроизводят его. Птицы сдуру слетаются к ним и…
        — Грибы их едят!  — не выдержал рядовой Гресь.
        — Не угадали! Грибы живьем никого не едят. Потребляют только мертвечину. Да и то чуточку погодя. У грибов нет ни лап, ни щупальцев, чтобы хватать добычу… А птицы грибам нужны для того, чтобы получать удобрения. Они питаются птичьим пометом…
        — А почему они лошадей не приманивают? Научились бы ржание копировать — сразу с питанием дело бы пошло!
        — Уверена, они бы так и поступили,  — глотая смешок, кивнула Афина.  — Но проблема в том, что на острове нет лошадей… Ладно, пойдемте, а то солнце сядет.
        — Ну и зачем нам эти грибы?  — тоном лектора, подводящего студента к ответу, поинтересовался Григорий.
        — А! Да! Забыла сказать!  — Афина ударила себя ладошкой по лбу.  — Товарищи саперы, эти грибы очень, очень важны. Дело в том, что все существа, живущие на острове Буровского, могут питаться только растениями, выросшими здесь же. Ну или хотя бы кормом, изготовленным из этих растений. Вся проблема в белках и изомерах глюкозы… Так вот говорящие грибы — идеальное сырье для кормов. В первую очередь потому, что они и в лабораторных условиях отлично растут…  — Афина улыбнулась,  — ну как грибы. Так что сейчас мы с вами отправляемся, так сказать, на фуражировку.

        Глава 6
        Змея-пельтаст и медуза-прыгун

        Май 2622 г.
        Остров Среда, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        В лесу висели пронизанные нитями солнечных лучей ранние сумерки.
        Афина подняла глаза к небу — туда, где в кружеве листвы сквозило солнце,  — и улыбнулась. Она была почти счастлива…
        В отличие от палочников Штока, говорящие грибы не стали прятаться. Они сразу открыли себя Афине и ее спутникам — их было полным-полно!
        И в самом буквальном смысле слова саперы гребли их лопатами…
        Первые семейки грибов, отправившиеся в контейнеры, как и обещала Афина, встретили саперов бодрым птичьим щебетанием.
        Ну а последующие уже болтали на сносном русском языке. И даже с матерком.
        — Да ты посмотри!
        — Тут их навалом!
        — Какие шляпки у них, как будто из цветного пластика!
        — Почему их не назвали «грибы-попугаи»?
        — Интересно, они что-нибудь понимают из того, что говорят?
        — Ты совсем дурак, Вова, или прикидываешься?
        Влажные поляны, усыпанные грибами, кишели также и самой разной живностью.
        Древесные лягушки и жабы, каждая по полкило весом… Слизни, увенчанные пучками нежных вибрирующих рожек. Пиявки, алчными гроздьями свисающие с ветвей…
        — Ребята, умоляю вас, перчатки не снимайте, как бы вам этого ни хотелось… Здесь водятся такие саламандры, одной капли яда которых хватит, чтобы убить сто человек! Я не шучу! Сто! Поэтому когда выкапываете грибницы, соблюдайте осторожность…  — наставляла саперов Афина.
        На душе у нее было покойно и радостно.
        И от осознания того, что злосчастные палочники Штока уже пойманы, а значит, доброе начало их экспедиции положено, и от осознания того, что ей все же удалось как-то мотивировать, привлечь к работе саперов, и, не в последнюю очередь, от мечтаний о том, что скоро ведь ужин, а затем и долгожданный сон…
        Говорящие грибы казались Афине самой легкой целью из тех, что были отмечены в ее блокноте. В самом деле: они ведь не бегают, они только и ждут, когда же их выкопают…
        Афина уселась на заросшую мхом корягу, прикидывая, какой режим полива выставить на контейнерах, чтобы он совпадал с тем, к которому привыкли грибы, когда между деревьями пронесся истошный крик боли.
        — Ч-черт! Эта сучка меня укусила! Братва, укусила-а-а-а!
        Говорящие грибы повторили этот крик раз пятьдесят. А потом еще пятьдесят.


        Пострадавшим оказался рядовой Белошапко, худощавый, наголо стриженный двадцатилетний сибиряк с глазами навыкате.
        Он сидел возле особенно матерой грибницы. Рядом с его правым сапогом была небрежно воткнута в землю саперная лопатка — он как раз обкапывал грибницу, чтобы извлечь ее вместе со слоем почвы и переместить в контейнер.
        Свою правую руку с короткими, как у карлика, розовыми пальчиками он держал на весу, противоестественно изогнув запястье.
        Невозможно было не заметить, что рука его буквально на глазах делается из нежно-розовой ярко-красной, да еще и покрывается зловещими мраморными разводами.
        — Какой странный эффект…  — пробормотала Афина.  — Дайте-ка поглядеть!
        — Эта сучка меня укусила!  — в сотый раз повторил Белошапко, истерично всхлипывая.
        — Какая сучка?
        — Да вот эта, полюбуйтесь!  — сказал жирный мужской бас откуда-то сзади.
        Румяный здоровяк с орлиным носом и трехдневной щетиной — тогда Афина еще не знала, что его фамилия Павлов — нес метровую змею.
        В правой руке Павлова болталось туловище змеи. А на ладони левой — она тоже была в перчатке — лежала змеиная голова с причудливым выростом в затылочной части, имеющим форму широкого полумесяца.
        — Вот эта укусила, да?  — уточнила Афина у Белошапко.
        — Она… Я только перчатку снял, чтобы сигарету достать из пачки, она вот тут лежала,  — рядовой показал на невысокую полочку, которую образовывал ряд грибных шляпок,  — а она башку свою отсюда ка-ак выпростает!
        — Хорошо, что вы не дали змее уйти,  — искренне поблагодарила здоровяка Павлова Афина.  — Теперь я хотя бы буду знать, какое противоядие искать!
        Белошапко тем временем побледнел еще сильнее и заныл:
        — Товарищ Афина, пожалуйста… Дайте какое-нибудь лекарство… Очень больно…
        — Подожди секунду!
        Взводный фельдшер — Алексей Прохорович — уже был тут как тут.
        Он извлек из распахнутого пластикового чемоданчика инъектор, ампулу с универсальным антидотом и, не тратя времени на сомненья, вколол противоядие страдальцу.
        — Сейчас попустит,  — заверил он беднягу.


        — Ты опознала змею?  — шепотом спросил Григорий у Афины, которая отошла на несколько шагов, чтобы не мешать манипуляциям фельдшера.
        — Как ни странно, да. Перед нами двузубая змея-пельтаст.
        — И ты сделала это без электронного определителя?  — Вот уже шесть лет Григорий не переставал восхищаться великолепными когнитивными способностями Афины.
        — Как обычно. Но это ведь очень простая задача, Гришенька!
        — Простая? Разве? Но ты ведь на архипелаге Буровского впервые! Что же тут простого?
        — Удивительно, но это не местная змея. Ее родина — планета Йама в Конкордии. Пишут, там их очень много. До такой степени много, что их отлавливают в природе тысячами и готовят из их яда какое-то особенное клонское лекарство, использующееся для профилактики эпизоотий у крупного рогатого скота…
        — Но что она делает здесь? Ведь Йама, насколько я понимаю, далековато отсюда?
        — Наверное, клоны завезли,  — пожала плечами Афина.  — Они вообще большие любители таких фокусов… В одной книге по истории наук о жизни я читала, что когда в России и Европе впервые появились квадратные арбузы, многие люди были неподдельно возмущены. А покупатели не хотели эти квадратные арбузы брать. Несмотря на то, что вроде бы какая разница? Квадратный арбуз, треугольный или круглый… Квадратные — так их даже транспортировать удобнее… Но спустя тридцать лет квадратные арбузы в России запретили «как оскорбляющие врожденное чувство эстетической целесообразности».
        — Формулировка затейная.
        — О, да! Так вот у клонов эта железа, которая вырабатывает врожденное чувство эстетической целесообразности,  — она работает не так, как у землян. В Конкордии с квадратных арбузов все только начинается… Там учебник для младших школ «Родная природа» открывается объяснением, что такое гибрид, что такое метис, что такое клон… В общем, я это к тому веду, что клоны обожают завозить свою флору и фауну куда попало. Даже на планеты, которые им не принадлежат! Они от этого балдеют…
        — Но все же название «змея-пельтаст»  — оно явно какое-то неклонское…
        — Ты прав, название наше. Вот эта штука у нее на черепе, нарост такой, по форме напоминает пельту.
        — А что такое эта… пельта?  — Григорий нахмурился.
        — Стыд вам и позор, Григорий Иванович! Всю историю прогуляли! Все бы вам интегралы да алгебры…
        — Позор, конечно. Но теперь у меня есть ты! А ты, насколько я тебя знаю, прогуливала совсем другие предметы!  — Пользуясь тем, что на них наконец-то никто не смотрит, Григорий жадно чмокнул Афину в висок.
        — Пельта, Гриша,  — это такой древнегреческий щит.


        Но их содержательный разговор о вооружении древнегреческой армии был прерван истошным криком рядового Белошапко.
        — Нога отнялась! Ничего не чувствую! Помогите!  — взвыл он, объятый животным ужасом.
        К Афине подошел озадаченный фельдшер.
        — Товарищ Железнова, прошу вашей помощи! Универсальный антидот не подействовал!
        — Я всегда говорила, что не бывает ничего универсального!  — жестко бросила Афина.
        — Да я вроде как и не против! Но что делать, если у нас в комплекте только он? В общем, я предлагаю ампутацию — у него быстрый некроз тканей пострадавшей руки… Я бы даже сказал, стремительный некроз!
        — Ампутацию? Да вы с ума сошли! Давайте подождем хоть полчаса! Если яд имеет такую специфику, что от него у парня отнялись ноги, то никакой ампутацией уже дела не поправить…
        Словно бы в подтверждение мрачных прогнозов Афины рядовой Белошапко потерял сознание.
        — Подождите-ка минутку,  — сказала она.  — Гриша, подай, пожалуйста, мой планшет.
        Григорий послушно принес ей испрошенное, и Афина отважно бросилась в пучины Большой Медицинской Энциклопедии. Ее интересовало противоядие к яду змеи-пельтаста (клонское название — «змея последнего поцелуя»).
        Энциклопедия рекомендовала воспользоваться одним из трех препаратов фабричного производства с пятиэтажными фармацевтическими названиями.
        Относительно любого из трех Афина была твердо уверена, что его нет ни в сумке фельдшера, ни во внушительной аптечке «Эйлера».
        Но самый молодой в России доктор биологических наук не спешила сдаваться. Она запустила сложносочиненный запрос по фармакологическим и биохимическим базам данных.
        Афину интересовало, нельзя ли выделить действующее вещество какого-нибудь антидота из того сырья, что имелось у них здесь, под рукой.
        Удача улыбнулась ей. А может быть, это ангелы-хранители рядового Белошапко постарались на славу…
        Так или иначе, вдруг выяснилось, что яд змеи-пельтаста может быть эффективно разрушен одной из денатурированных форм белка пилюгина, который в изобилии содержался в тканях летательного пузыря медузы-прыгуна. Той самой, что убила великого Франциска Штока.
        — Вы куда, товарищ Афина?
        — Объяснять некогда! Просто несите Белошапко к «Эйлеру»! Остальные продолжают сбор грибов. Встречаемся через двадцать минут у трапа звездолета,  — сказала Афина на бегу и, обернувшись, добавила:  — Гришенька, радость моя, ты мне очень нужен. Я сейчас буду погружаться…
        — Погружаться? Ты серьезно?  — Григорий был до крайности удивлен. Но счел, что время для споров, как, впрочем, и для объяснений, самое неподходящее.
        Медуза-прыгун, носитель ветвистых щупальцев и ценного белка пилюгина, была, в свою очередь, крайне необычным обитателем местного моря.
        Она действительно умела прыгать. По крайней мере ей было по силам приподняться над морской поверхностью и проплыть по воздуху метров десять — двадцать!
        Но вот ночевать на поверхности или в верхних слоях морской воды она в силу своей конституции не могла.
        Медуза-прыгун всегда ложилась спать на глубинах свыше тридцати метров!
        Притом ночевала она там не просто так, среди камней или в небольшой рифовой пещерке. Она засыпала, лишь забравшись в раковину, оставшуюся после гибели какого-нибудь крупного моллюска,  — точно турист в спальный мешок!
        (Кстати сказать, именно по этой причине профессор Шток поначалу планировал дать ей название «медуза-отшельник», чтобы подчеркнуть сходство повадок медузы с повадками земного рака. Но его пятилетняя внучка Тереза упросила назвать «эту зузу» прыгуном.)
        А пока медуза-прыгун отлеживалась в чужой раковине, ее прозрачная, желеобразная тушка вырабатывала монооксид углерода, также известный как угарный газ,  — который как раз и служит источником ее легендарной прыгучести поутру, когда медуза поднимается из рифовой полутьмы на щедро залитую солнцем поверхность…
        Афина поглядела на глубиномер. Минус десять метров.
        Она зависла и внимательно осмотрелась по сторонам. Ни единой медузы вокруг. Стравила еще немного воздуха из компенсатора плавучести и опустилась ниже.
        Хотя по их человеческим меркам еще длился день, по распорядку рифовой живности уже начинался вечер.
        Минус двадцать. На этой глубине было совсем сумеречно.
        Афина включила мощный фонарик, пошла ниже.
        Приборы показывали, что дно под ней находится на глубине тридцать пять метров. Это означало, что именно там, а не где-нибудь еще, должны привольно чувствовать себя медузы-прыгуны…
        «Интересно, они перед тем, как лечь спать, зубы чистят?»  — подумалось Афине.
        Если бы рядом с ней был Григорий, она наверняка поделилась бы с ним этой остротой.
        Но ее муж, увы, ненавидел погружения. «Весь небольшой запас отваги, отпущенный мне природой, истрачен мною на получение пилотского сертификата, а на подводное дело ничегошеньки не осталось»,  — отшучивался Григорий.
        Наконец минус тридцать три.
        Ноги Афины — обутые в черные неопреновые боты и ласты с блудливыми русалками — встали на морское дно, поднимая клубы серого ила и колючего крупного песка.
        Афина направила себе под ноги луч фонарика.
        Где же они, эти раковины с медузами-прыгунами? Как их отличить от тех раковин, которые без прыгунов? Почему в энциклопедии об этом не написали?
        Она искательно похлопала себя по кармашку жилета-компенсатора, где должна была лежать сетка для транспортировки улова. Слава Богу, та была на месте.
        Мишка косолапый
        По лесу бредет,
        Шишки собирает,
        Песенки поет.

        Эта детская песенка неотвязно вертелась в мозгу у Афины, пока она парила над дном, осматривая раковины.
        Ни одна из них не была похожа на фотографию-эталон. Какие-то мелкие, выкрошенные, явно необитаемые…
        Но на пятой минуте поисков инопланетный Посейдон все же сжалился над Афиной и послал ей первую медузу-прыгуна! А потом и еще двух!
        Тем временем на глубине стало совсем темно.
        А когда Афина поднимала голову вверх, к поверхности воды, темно было уже и там. Ни бликов, ни теней далеких волн.
        По-видимому, солнце уже зашло за верхушки деревьев.
        «Три есть… Вот бы плюс к ним еще столько же — и можно всплывать! Сколько там весит этот недокормленный Белошапко? Ну максимум килограммов семьдесят. Это значит, шести-семи медуз должно хватить…»
        Казалось, до каждой новой находки успевает пройти целая вечность…
        Между тем Афина адски замерзла. А еще у нее начала болеть голова. Вдобавок совершенно некстати хотелось в туалет! И пить! И вообще…
        И лишь осознание того, что ее блуждания во тьме опасного инопланетного океана — последняя надежда умирающего от смертельного отравления солдата, придавало ей куражу.
        Наконец некстати сел мощный фонарь.
        В баллонах осталось всего пятьдесят бар воздуха.
        На ощупь закинув в сетку последнюю раковину с медузой-прыгуном, Афина начала степенное всплытие…


        Вслед за этим триумфом индивидуальной воли пришел черед триумфа отечественной медицинской техники.
        Ловко орудуя препараторскими скальпелями, Афина отделила газовые мешки медузы от студенистого тела.
        Между прочим, поскольку медузы-прыгуны являлись, строго говоря, не моносуществами, а колониями из нескольких специализированных особей, подобная операция не была для них смертельной. Газовые мешки обещали восстановиться через неделю-две.
        «Возьму их с собой на Землю»,  — решила Афина, которой была невыносима мысль о том, что она сознательно губит живое существо.
        Афина поместила газовые мешки в приемник биоматериалов полевого многорежимного анализатора-дезинтегратора «Рязань-2». Набрала на панели управления слово «пилюгин» и нажала кнопку «пуск».
        — Товарищ Афина!  — Это был фельдшер Алексей Прохорович, лицо его, покрытое крупными каплями пота, имело самое отчаянное выражение.  — Белошапко пришел в себя. У него галлюцинации… Он бредит… Агрессивный такой! На меня напал!
        — Свяжите его и несите в медицинский бокс,  — потребовала Афина.  — Агрессивный — это хорошо… Агрессивный куда лучше, чем мертвый.
        — Согласен,  — фельдшер сделал важное лицо и ускакал.
        К счастью для Белошапко, российская медтехника XXVII века справлялась со сложнейшими задачами аналитической химии и фармакопеи на оценку «отлично».
        Уже спустя три минуты Афина извлекла из недр «Рязани-2» пробирку с мутной белесой жидкостью, относительно которой дезинтегратор был твердо уверен: это взвесь чистого пилюгина в дистиллированной воде.
        Теперь оставалось смешать имеемое с десятипроцентным раствором глюкозы и ввести получившуюся панацею несчастному Белошапко.


        — Т-тварь! К-козел! Ты как меня назвал? Больным? Да ты сам больной! И больным по жизни был! Я еще в учебке заметил!  — лютовал крепко привязанный к манипуляционному топчану Белошапко.
        Рядом с ним стояли фельдшер и рядовой Борзун, вольнодумный тихоня.
        — Товарищ Афина, он меня не узнает,  — пожаловался Борзун.  — Уверен, что я какой-то Димас, это с его первого места службы…
        — И меня не узнает!  — добавил Алексей Прохорович.  — Я же говорил, у него галлюцинации!
        — Ничего, сейчас как рукой снимет,  — сказала Афина, легонько подбивая иглу инъектора ногтем.  — Подержите пораженную конечность, сделайте милость…
        На место укуса было страшно смотреть. Две малиново-красных дыры. Вокруг синее всхолмье. По краям всхолмья — черный ободок.
        Кожа Белошапко была равномерно покрыта неприятной серо-коричневой сыпью в виде папул. Папулы эти были расчесаны до крови всюду, куда несчастный мог дотянуться.
        Ну а губы паренька были сухими и растрескавшимися — что поделаешь, высоченная температура…
        Когда добытое с таким трудом лекарство перетекло из инъектора в горящее от жара тело Белошапко, Афина закрыла глаза и одними губами промолвила:
        — Боже, сделай так, чтобы авторы Медицинской Энциклопедии не ошиблись с рецептурой…
        После этого Афина, к удивлению фельдшера и Борзуна, быстрым шагом вышла из медицинского бокса.
        «Куда это она побежала, бросив пациента? Разве ей не интересно, как подействует лекарство?»  — читалось в их недоуменных взорах.
        Афина побежала просто-напросто в свою каюту — после всплытия ей нужно было принять пресный душ и высушить волосы, ведь вода в местном море была исключительно соленой!
        А когда пятнадцать минут спустя Афина, до скрипа чистая, наряженная в новый рабочий комбинезон, вновь заглянула в медицинский бокс, она обнаружила там… объятого любознательностью Григория, саперный взвод практически в полном составе и обоих офицеров из отдела «Периэксон». Все сгрудились вокруг горячего, розового, потного и по-детски счастливо улыбающегося рядового Белошапко.
        Общество встретило Афину волной молчаливого мужского восхищения.

        Глава 7
        Дождь собирается

        Май 2622 г.
        Остров Среда, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        Когда будильник Афины прозвонил колоколами Спасо-Преображенского храма, что на Валааме, часы показывали два ночи по местному времени.
        Афина, не открывая глаз, едва-едва подняла голову над надувной подушкой, высунула вслепую руку из спальника и потрясла за плечо мужа, который почивал рядом и даже пытался храпеть.
        — Гриша… Кажется, уже… время,  — простонала она.
        — Да… Да… Сам знаю,  — на автомате буркнул Григорий, не открывая глаз и фактически не приходя в сознание.
        Они наверняка проспали бы все на свете — за экипажем «Эйлера» такие подвиги водились,  — если бы с ними не было привыкших к дисциплине саперов.
        Через несколько секунд пропел утренний горн — «подъем по лагерю».
        В палатке разом включился весь свет. А еще музыка. И визор.
        Рядовые повскакивали со своих спальных мест и бросились занимать очередь в гигиенические службы.
        Беготня казалась такой активной, смыслонаполненной и какой-то обязывающей, что Афина с Григорием просто были вынуждены проснуться и включиться во всеобщее роение. И это оказалось — к вящему удивлению Афины — совсем нетрудно! Нетрудно было и спать вместе со всеми в лагере, на земле — Афина сама настояла на таком ночлеге, хотя «Эйлер» с его комфортной двуспальной кроватью был совсем рядом. Ей хотелось разрушить образ «скучающей богачки с причудами».
        Афина потянулась. Присела. Встала.
        Мышцы были деревянными. Тело требовало отдыха… Впрочем, чему удивляться?! Все они проспали едва четыре часа!
        Перед мысленным взором Афины, сонно орудующей ультразвуковой зубной щеткой, встал вчерашний вечер.
        Вот они располагаются в лагере на острове Среда, под боком у своего звездолета…
        Вот они устраивают говорящие грибы в палатке, которую с легкой руки Гриши все стали называть «зоопарком»…
        Затем состоялся ужин, за которым саперы оказались неожиданно говорливыми и приветливыми, а спасенный Белошапко, уже ходячий, тихий и в сознании, требовал себе горохового супа и круассан с шоколадом, испеченный электронным коком «Эйлера».
        А потом они еще долго шептались с Григорием в его кабинете на борту корабля, а потом Афина надиктовала и отложила до сеанса дальней связи поздравление с семидесятилетием для своей свекрови Эвелины Васильевны, заслуженного эпидемиолога России.
        И лишь затем они, зевая на ходу, последовали в лагерь, в выделенный им старшим сержантом Липиным угол палатки, неся свернутые в рулон спальные мешки, чтобы познать это сладкое слово «отбой»…


        — Дорогие друзья!  — начала Афина, отставив в сторону чашку тоника собственного изготовления на основе живой спирулины, обогащенной маточным молочком пчел и сеноксом с планеты Екатерина.  — Конечно, всем вам хочется знать, почему сегодня я подняла вас так рано… Дело в том, что мы отправляемся ловить аридотевтидов. Живут они на острове Понедельник. И, вообще говоря, это очень скрытные, очень хитрые существа…
        «Скрытные» и «хитрые»  — вот это было саперам по нраву! Лица слушателей озарились счастливыми зловещими ухмылками.
        — Ни один биолог не знает, как ловить аридотевтидов днем. Потому что дни они проводят, забившись в подводные берлоги для нескольких особей, которые отрыты в самых труднодоступных участках мангрового леса. В этом отношении они напоминают наших речных раков, живущих в норах. Но, учитывая размеры аридотевтидов, к ним в нору совсем не хочется запускать руку!
        Саперы понимающе закивали.
        — А вот по ночам,  — продолжала Афина,  — эти существа становятся активны. Лазят по деревьям, охотятся, ищут себе пару для обзаведения потомством… Обычно, чтобы выследить ночью хотя бы одного такого мурзика, требуется просидеть в засаде несколько часов… Но нам с вами очень повезло. Сейчас сезон муссонов. И над архипелагом Буровского ночами идут так называемые огненные дожди…
        — Я здесь, на Грозном, год назад под такой попал,  — вставил старший сержант Липин.  — Ховайся в жито, как говорят у нас на Полтавщине.
        — Так вот, огненные, они же золотые дожди,  — отхлебнув из чашки, продолжала Афина.  — Механизм образования этих дождей вкратце таков: стационарные тайфуны, которые на Грозном все лето кружат на пятьсот километров к югу от архипелага Буровского, поднимают в воздух миллионы тонн воды с поверхности океана. В это время там, в воде, как раз идет массовое размножение светящегося планктона. И этот планктон, представьте себе, потом выпадает с дождями! И не просто выпадает, а заставляет дождь сиять за счет биолюминесценции! Впрочем, скоро сами все увидите.
        — Да уж, увидим, на улице вовсю гремит,  — проворчал Розалинов. Его лицо, опухшее со сна, показалось Афине особенно несимпатичным.
        — Уважаемая наша Афина,  — вдруг спросил Григорий, прервавший ради этого вопроса археологические раскопки в своем миндальном суфле,  — а какова связь между этими красивыми огненными дождями и вашими… то есть нашими… тевтидами?
        — Аридотевтидами,  — уточнила Афина.  — Связь самая непосредственная! Светящийся планктон для аридотевтидов как валерьянка для котов! Душу продадут за него! Когда начинается огненный дождь, они забрасывают все свои дела и собираются на окраинах джунглей, покрывающих остров Понедельник. Лиственный покров тесно растущих деревьев образует почти непроницаемую для дождя крышу. Поэтому основные массы воды низвергаются настоящими водопадами вдоль опушек. И именно эти водопады магнитом притягивают аридотевтидов. Там-то, близ опушки, мы и сядем в засаду.
        — А они, эти ваши звери, что, под деревьями садятся с открытым ртом и ждут, пока им туда дождь накапает? Так, что ли?  — спросил рядовой Мохович.
        — Примерно так. Они пьют дождевую воду из рафлезиеобразных цветов. Их полно на опушках, и в каждый такой цветок может войти четыре ведра воды.
        — Вы только не обижайтесь, товарищ Афина,  — подал голос старший сержант Липин.  — Но мы с ребятами так и не поняли, как выглядят эти ваши тевтиды.
        — Аридотевтиды,  — поправила Афина.  — В переводе с греческого это означает «кальмары, живущие на суше». Вот, поглядите,  — с этими словами она нажала на кнопку передвижного демонстратора.
        Проектор высветил на стене палатки, ходящей на ветру туда-сюда, видеоролик. Некие целеустремленные многоногие существа, почти полностью сливающиеся по цвету с корой гигантских деревьев, карабкались вверх по стволам, да притом так шустро, что ни сосчитать их число, ни как следует разглядеть какие-либо подробности их облика было невозможно. От существ отчетливо веяло чем-то предельно чуждым человеку, чем-то экстремально инопланетным…
        Некоторое время саперы наблюдали за происходящим на экране, приоткрыв от изумления рты. А потом рядовой Мохович спросил:
        — Я чего-то не понял. Это обезьяны, что ли?
        — Я один раз от нефиг делать смотрел чоругский спорт по визору,  — вставил Белошапко.  — Такое же ощущение примерно.
        Афина улыбнулась и покачала головой.
        — Это не обезьяны. Хотя образ жизни чем-то похож… Аридотевтиды — такие особенные высокоразвитые моллюски, отдаленно похожие на наших земных наутилусов. Миллионы лет назад подводные вулканы, на которых они жили, стали подниматься над поверхностью моря, и им пришлось эволюционировать… В итоге получилось то, что вы видите: нечто вроде небольшой обезьяны, у которой десять конечностей и туловище, частично прикрытое мягким хитиновым панцирем. Аридотевтиды — холоднокровные. Их кожа покрыта хроматофорными клетками. Проще говоря, они, как хамелеоны, сливаются с любой поверхностью. Ночью это особенно большая проблема. Их не видно ни тепловизионным, ни светоусилительным ноктовизором. Но, к счастью, техотдел Российской Академии Наук при помощи моего дорогого мужа,  — Афина указала на Григория, который как-то очень по-девичьи зарделся,  — разработал специально для таких случаев систему микроволновой локации «Полифем». Функционально это тот же ноктовизор, но небольшого радиуса действия…
        — Так у нас у всех, что ли, по такому будет? Или только у вас, товарищ Афина?  — спросил рядовой Гресь.
        — Мы раздадим вам все четыре комплекта, которые имеются на борту «Эйлера». Остальным придется довольствоваться обычными ноктовизорами, которые, насколько я знаю, имеются в комплекте вашей экипировки.
        — У нас еще сети есть… Может, пригодятся?  — поинтересовался старший сержант Липин.
        — Пригодятся. Но только для того, чтобы дотащить парализованных аридотевтидов до «Каймана». А вот для ловли таких существ они совершенно бесполезны…
        — Вы сказали «парализованных»? А чем парализовывать-то будем?  — Это был Розалинов.
        — Электропулями. Это тоже наша новейшая рановская разработка,  — пояснила Афина.  — Поскольку аридотевтиды холоднокровные, притом с очень особенным обменом веществ, ввести их в состояние временного паралича можно, только вырубив большую часть их нервных узлов. С этим прекрасно справляются именно электропули.
        — А к электропулям прилагаются электроружья?
        — Они унифицированы по патрону с обычными армейскими боеприпасами. Скажем, ими можно стрелять из вашего автомата «Алтай», надо только выставлять наименьший импульс бинарной смеси…
        — Но обычные-то магазины мы тоже с собой берем?  — не то спрашивая, не то утверждая, сказал старший сержант Липин.
        — Как вам будет угодно. Насколько мне известно, никаких опасных для человека хищников на архипелаге не водится…

        Глава 8
        Привет, тевтид

        Май 2622 г.
        Остров Понедельник, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        Джунгли острова Понедельник потрясали воображение.
        Стометровые гиганты, покрытые кожистой черной листвой, сросшейся в одну сплошную, тревожно дрожащую на ветру массу…
        Ядовито-желтые стволы, изрытые дуплами и оплетенные тугими канатами обильно цветущих лиан…
        Безжизненная, лишенная даже намека на подлесок, красноватая земля под деревьями.
        И звуки. Мириады звуков — хохот, уханье, мяуканье, жалобные стоны.
        Амфибия притаилась на берегу, а отряд, во главе которого шли старший сержант Липин, Розалинов и Афина, углубился в напрочь лишенный тропинок лес.
        К счастью, Афина располагала подробнейшей спутниковой картой, полученной от Александры еще в самом начале их зоологической авантюры. А потому она без труда вывела отряд кратчайшим маршрутом к поляне около двухсот метров в поперечнике.
        — Интересно, а почему джунгли, обычно такие алчные и всеядные, не захватили и это место тоже?  — спросил старший сержант Липин, продемонстрировав любознательность подлинного ученого.
        — Наверное, здесь близко к поверхности подходят горячие источники. Корни больших деревьев такой температуры не любят,  — пожала плечами Афина.
        Ей самой это объяснение не нравилось — в нем было слишком много неясных нюансов. Но другого у нее не было, не было и времени разбираться. А оставлять вопросы без ответов ей не позволяла благоприобретенная спесь преуспевающей и всезнающей ученой дамы.
        Огненный дождь уже вовсю лился над их родным островом Среда. Но до Понедельника грозовой фронт еще не дошел.
        Поэтому в окрестностях не было пока и намека на аридотевтидов.
        Благодаря этой природной задержке, отряд получил время как следует замаскироваться.
        Ушлый Розалинов достал откуда-то гигантский мачете и, бормоча под нос что-то про срочную службу на Мадагаскаре, в два счета срубил сносный шалашик.
        — Милости прошу к нашему шалашу,  — льстиво улыбнувшись, сказал он Афине.
        — Мерси…  — улыбнулась Афина, но внутрь не полезла, надо было поглядеть, как устроились саперы.
        Саперы устроились отлично — четыре шалаша, один другого умилительней, хоть на обложку журнала «Охота» их фотографируй, притаились на ближнем пригорке. Впрочем, чему удивляться, ведь эти ребята провели в джунглях планеты Грозный четыре долбаных месяца. И при этом вели, между прочим, почти непрерывные бои с превосходящими силами клонов!


        Наконец полило. Вначале робко, затем все более настойчиво и хищно.
        Струи дождя, цветом походившие скорее не на жидкий огонь, а на расплавленное золото вперемежку с черненым серебром, устремились к земле, словно бы поставив себе целью всю ее как следует отмыть…
        Шалашик, выстроенный Розалиновым, моментально дал течь. Но, поскольку все присутствующие были во всепогодных комбинезонах, какого-то особенного дискомфорта это не доставило.
        У Афины не было возможности любоваться уникальным природным явлением, описанным в тысяче популярных книг. Она во все глаза таращилась в глубь джунглей сквозь очки синтезированной реальности, на которых микшировались сигналы от стандартного ноктовизора и устройства «Полифем».
        То же делали и прочие счастливцы, которым достались «Полифемы».
        — О! Вижу! Скачут наши клиенты!  — пробасил в рацию рядовой Павлов.
        — Азимут дай!  — потребовал Розалинов.
        — Виноват, товарищ командир… Азимут восемьдесят. Нет, уже девяносто…
        Афина в азимутах не понимала.
        — Это где?  — шепотом спросила она у Розалинова.
        — Вон там,  — пальцем указал он.  — На средних ярусах ветвей.
        В общем, Афина увидела аридотевтидов едва ли не последней.
        Большая стая, особей сорок, бесшумно неслась сквозь ночной лес, по-мартышечьи резво перепрыгивая с лианы на лиану.
        — Не стрелять пока… Будем ждать, когда они остановятся,  — потребовала Афина.
        Она тоже была вооружена, хотя на воздухе стреляла из рук вон плохо (иное дело — под водой!).
        Стая аридотевтидов прошелестела прямо над их головами и озабоченной гурьбой просыпалась с пятнадцатиметровой высоты прямиком на громадные, пружинистые листья растения, похожего на непомерно разъевшийся лопух.
        Туда же с края лесного полога уже неслись переливающиеся, сияющие, сверкающие водопады и водопадики — это они только что были огненным дождем.
        Аридотевтиды дружно присели и застыли в неподвижности. В СИР-очках это выглядело забавно: точно злой волшебник вдруг превратил макак в дизайнерские табуретки.
        Твари обратили к струям дождя свои дюжие глотки, разлинованные неким подобием китового уса. Утробно урча, аридотевтиды принялись фильтровать воду и жадно заглатывать свой излюбленный планктон. Время от времени они сплевывали отработанную воду через три жаберные щели на своих загривках.
        — Похоже на сцену из так называемого триллера — нравоучительной трагикомедии для подростков из незащищенных социальных слоев Атлантической Директории,  — хмыкнул Григорий, ненадолго приложившись к СИР-очкам супруги.
        Следует отметить, он меньше всех интересовался этой охотой. Афина чувствовала, что ее обожаемому мужу сильно не по себе. Что было тому виной — усталость, недосыпание или сами аридотевтиды, бесконечно далекие от определения «милашки», у нее не было времени уточнять. Надо было командовать парадом…
        Афина прицелилась в самого крупного аридотевтида и выдохнула в рацию:
        — Охота открыта! Стреляйте!
        С этими словами она нажала на спусковой крючок.
        Тут же к ней присоединились восемь армейских «Алтаев» с приборами бесшумной и беспламенной стрельбы.


        Однако, несмотря на внушительную плотность огня и вроде бы благоприятную позицию, результаты охоты были весьма скромными.
        Когда стая сообразила, что творится неладное, и организованно дала деру, «Полифемы» показали наличие только трех парализованных тушек.
        — Ну что ж… Трое — лучше, чем ни одного!  — попытался подбодрить расстроенную Афину натренированный оптимист Розалинов.
        — Да, но вся троица — самцы! А скоро рассвет! Когда взойдет солнце, мы не сможем и детеныша подстрелить!
        — Тут что-то не так…  — задумчиво промолвил старший сержант Липин.  — Ведь очки четко показывали попадания пуль в этих тварей!
        — Я тоже видела!
        Вновь вступил Розалинов:
        — Такое впечатление, что ваши электропули не срабатывают… Взрыватели слишком грубые.
        — Так у нас же минималка по жидкому пороху выставлена, как товарищ Афина рекомендовала!  — догадался Липин.  — Я бы лично усилил импульс пули. Тогда взрыватели будут лучше срабатывать! Где тут еще можно в мартышек этих пострелять?
        — Где-где… У озера, наверное…  — начала Афина рассеянно, но тут же приободрилась:  — Точно! У озера! Немедленно бежим туда, пока дождь не кончился!
        И, бросив нещадно размокший, обнаживший ребра ветвей шалашный городок, отряд бегом понесся к безымянному озерцу, взятому в каре деревьев-гигантов.

        Глава 9
        Подвиг капитана Розалинова

        Май 2622 г.
        Остров Понедельник, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        Ливень, вдруг потерявший свою золотую мощь, угомонился было, но спустя несколько минут полил вновь — с учетверенной, дурной силой.
        К счастью, это случилось уже после того, как отряд рассредоточился на новой позиции вдоль берега озера.
        Как и предрекала Афина, аридотевтиды не заставили себя долго ждать.
        Они всей стаей высыпали на устланный илом, заваленный буреломом берег. И, вновь превратившись в «дизайнерские табуретки», принялись поглощать светящийся питательный коктейль.
        — Я тоже этот ихний дождь попробовал. Словно тараканов живыми ешь… Дрянь ужасная,  — поделился опытом рядовой Борзун.
        — А ты думал,  — пожал плечами его товарищ, рядовой Матюшенко.  — Тяжела и неказиста жизнь а-ри-до-тев-ти-дис-та.
        — Р-разговорчики!  — одернул их по рации старший сержант Липин.  — Выставить мощность жидкого пороха на средний заряд! Стрелять по команде товарища Афины.
        Афина бросила на Григория взгляд, исполненный душевной муки — снова она должна кем-то командовать! Но с другой стороны, если командовать будет Липин, аридотевтиды разбегутся быстрее, чем удастся в кого-нибудь попасть…
        — Можно стрелять!  — помедлив, разрешила она.
        Десятки электрических пуль устремились к своей добыче сквозь золотистые струи ливня.
        Теперь они летели в полтора раза быстрее. Ударяясь о панцири аридотевтидов, пули не уходили на рикошет, ведь их взрыватели успевали благополучно разбить капсулу конденсатора. Дремлющая в пулях древняя, как само мироздание, сила электронов неумолимо пробуждалась и обрушивалась на нервную систему жертв…


        Парализованные аридотевтиды валились наземь беззвучно.
        Но были и такие, которые поймали пулю в мягкие ткани конечностей, из-за чего не получили парализующего удара электрическим током. Но ведь ранение-то все равно выходило нешуточным! И подранки наполнили лес тревожным, гнусным верещанием.
        Один калека, оставляя след из ярких лазурных пятен крови, бросился наутек. Бросился, не разбирая дороги.
        Он шустро проскакал по притопленному бурелому почти до середины озерца.
        Как вдруг… исчез!
        Афине, которая внимательно следила за этим досадным побегом, показалось, что там, где исчез аридотевтид, в толще воды ненадолго вспыхнули три тусклых огонька…
        — Знаешь, я тут посчитал,  — отвлек ее Григорий.  — Уже особей пятнадцать уложили… Думаю, можно закругляться.
        — Пятнадцать? Ничего себе!  — удивилась Афина. И сказала в рацию:  — Всем прекратить стрельбу!
        Впрочем, стрелять было уже, считай, не в кого — остатки стаи стремительно разбегались. Теперь верещание раненых аридотевтидов доносилось уже из глубин леса.
        Афина покинула укрытие и отправилась проинспектировать добычу. За ней с подневольным видом потащились Розалинов и Григорий.
        Идти приходилось по колено в воде. Однако все трое двигались как могли быстро — было самое время закругляться.
        Стоило им дойти до ближайшего аридотевтида, лежащего в чаше огромного цветка близ берега озера, как ливень вновь прекратился. Тут же, как будто дело было на какой-нибудь балетной сцене, поднялся густой белый пар. Ну чем не «Лебединое озеро»?!
        На охоту вылетели тысячекрылые стаи летучих мышей со злобными тупоносыми рылами. К счастью, мышам было плевать и на людей, и на их добычу.
        — Здоровенный какой,  — пробормотал Розалинов, склоняясь над поверженным аридотевтидом.  — Одно щупальце еще шевелится…
        — Да, великолепный экземпляр!  — восторженно воскликнула Афина.  — Поглядите, какая развитая мантия! А как вам эти ожерелья паразитарных балянусов?!
        — Под «балянусами» ты подразумеваешь эти бугорки?  — вяло осведомился Григорий и некстати зевнул.
        — Совершенно верно! Это вроде наших вшей — паразиты. Только — ракообразные.
        — А сами вши разве не ракообразные?  — невыспавшийся Григорий поглядел на жену с неизбывной тоскою.
        — Нет. И не думаю, что, будь они ракообразными, люди ценили бы их выше…


        Розалинов, которому дискуссия о паразитах была противна и скучна, отошел от беседующих шагов на пять.
        Он напряженно всматривался в кисею тумана, разрываемую пикирующими с высоты насекомоядными. В конце концов он пытался разглядеть хотя бы одного подчиненного!
        Но те словно сквозь землю провалились. А в рации шумела какая-то помеха, похожая на зловещий шепот…
        — Кстати, товарищ Афина, а как называется это озеро?  — спросил Розалинов, повернувшись к супружеской паре ученых.
        — Кажется, оно безымянное.
        — Непорядочек! Это ведь какая-никакая, но достопримечательность! Если верить нашим армейским картам, озеро сообщается с океаном по подземному тоннелю… На Земле такое обязательно называлось бы «Тоннелем Призраков» или «Голубой Дырой». Ходили бы легенды про то, как…
        Розалинов осекся на полуслове. За плечом Афины колыхались на длинных змеистых стебельках три тускло светящихся шара.
        Афина стояла к озеру спиной. Поэтому видеть их не могла.
        Будучи опытным офицером, Розалинов, не тратя лишних слов, выхватил из кобуры автоматический пистолет ТШ-ОН и передернул затвор.
        — Что вы делаете?!  — взвизгнула Афина.
        — Падайте!  — выкрикнул Розалинов.  — На землю!
        Но Афина и не думала слушаться. К счастью, у нее был Григорий. Он бросился на землю сам и увлек за собой супругу…
        Когда ученые открыли директрису огня, Розалинов нажал на спусковой крючок, притом сделал это быстрее, чем его мозг успел обработать увиденное.
        К сожалению, его пули не убили монстра наповал, но лишь раззадорили его. Полутонная туша рифового броненосца метнулась к стрелявшему.
        Пришелец из глубин с легкостью молодой голодной твари перемахнул через пару лежащих ученых и сразу сократил расстояние до Розалинова втрое.
        — Стреляйте в него!  — заорал офицер, обращаясь одновременно ко всем, кто мог его слышать.
        Сам он лихорадочно менял магазин своего пистолета.
        Григорию достало самообладания, и он всадил в широкую спину броненосца десяток пуль.
        Увы, это были всего лишь электропули. А броненосец звался броненосцем отнюдь не за нежность своей кожи!
        Из тумана в монстра стреляли теперь еще трое. Но тоже, к сожалению, в спешке били не теми боеприпасами, к которым взывал кошмар ситуации.
        В этот момент броненосец развернулся и вперил свой потусторонний, как сама палеонтология, взгляд в остолбеневшую Афину.
        — Да это же… рифовый броненосец!  — ахнула она.  — Невероятно! Откуда он вообще здесь?!! Он вымер миллион лет назад!!!
        — Видать, воскрес, с-скотина…  — прошипел Григорий.
        Испуская невыносимый смрад, броненосец шагнул к ним.
        Он вдруг оказался так близко, что Афина, обмирая от ужаса (она вдруг осознала, что эта палеонтологическая диковина всерьез намерена ею отужинать!), ударила тварь по голове винтовкой, перехватив оружие за ствол.
        Броненосец с легкостью раскусил приклад и, резко мотнув головой, выдернул оружие из рук Афины. Он был молод и весел. Все происходящее было ему в диковинку!
        Хотя в глазах броненосца и не отражались его намерения, Афине вдруг стало ясно, что желание монстра играть в игры тает с каждой миллисекундой…
        И в тот миг, когда метровые челюсти прожорливой земноводной рыбы были готовы сомкнуться на плече Афины, капитан Розалинов совершил подвиг.
        Его стремительный силуэт метнулся к Афине. Очередь из «Тульского Шандыбина» вспорола рифовому броненосцу бок. Раненый монстр утробно завыл.
        Затем вдруг смолк. Подался вперед… Молча вцепился в лодыжку Розалинова и бросился вместе с офицером в родную для себя стихию!
        От шока Розалинов выронил пистолет.
        В следующий миг стылые воды озера с роковым плеском сомкнулись над его головой.
        В воде броненосец оказался куда более проворным, нежели на суше.
        Не выпуская добычу, он понесся отвесно вниз, к подземному тоннелю, ведущему в океан.
        Когда глаза Розалинова перестали различать свет, задержавшему дыхание офицеру было дано прозрение: на глубине его затащат в какую-нибудь уютную пещеру и начнут есть, есть прямо так, живьем…
        Выбора у капитана не было.
        Он ощупью сорвал с пояса гранату.
        И, мысленно испросив прощения у матери Ксении Терентьевны, коротавшей век в деревне под Екатеринбургом, вырвал чеку.
        Прогремел взрыв, стоивший жизни и Розалинову, и похитившей его реликтовой твари.

        Глава 10
        Саперы улетают

        Май 2622 г.
        Остров Понедельник, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        Подбежавшие саперы окружили место побоища полукольцом — некоторые из них видели вспышку в глубине озера.
        — Там граната взорвалась,  — авторитетно заметил рядовой Мохович.
        — С чего ты взял, что граната?  — спросил его товарищ, рядовой Борзун.
        — Да мы с братом после школы браконьерствовали помаленьку… Дело было в Тремезианском поясе, деликатесных акул глушили… Хорошо себе представляю, как это выглядеть должно.
        Афина была мрачнее тучи.
        И хотя она до последнего сохраняла надежду, что вот-вот «держиморда» Розалинов выплывет, живой и невредимый, когда старший сержант Липин дал указание собирать добытых аридотевтидов и быстро отходить к амфибии, Афина не возражала…
        Тем временем на востоке занимался долгожданный рассвет.


        Когда стало совсем светло и зловещая чащоба превратилась в необычайно приветливый и яркий тропический лес, похожий на джунгли из туристических проспектов, отряд начал поиски тела Розалинова.
        Вооружены были до зубов.
        Все, включая Афину с Григорием, имели при себе автомат «Алтай», снаряженный через одну бронебойными и разрывными пулями.
        Старший сержант Липин снял с «Каймана» один из двух пулеметов. А молодой, нескладный лейтенант Артем Засядько достал из водительского НЗ набор фальшфейеров и сигнальную ракетницу.
        Они вышли к озеру и разделились на две группы.
        Одна отправилась по берегу налево, другая — направо.
        Афина мрачно размышляла над тем, что если тело Розалинова по каким-то причинам ушло на дно озера, ей самолично придется погружаться туда, возможно, даже несколько раз — этого потребует от нее гражданский долг. А в том, что погружаться придется именно ей, сомнений не было — среди находящихся на архипелаге Буровского мужчин водолазная подготовка была только у покойника Розалинова…


        — Т-товарищ Афина… С-скажите мне как к-командиру,  — вполголоса попросил Засядько, необычайно, в своей манере, волнуясь.  — Как получилось, что эта т-тварь… Ну… Вы же говорили, на островах нет хищников?
        — Товарища Розалинова убил рифовый броненосец. Это — вымершее животное. Его здесь не должно быть. Откуда оно взялось — я не знаю,  — голосом робота, у которого разрядились аккумуляторы, произнесла Афина.
        — В-вымершее?  — Засядько гневно сверкнул своими серыми глазами.
        — Вымершее,  — кивнула Афина.  — Как динозавры… Или птеранодоны.
        — Н-не верю,  — категорично заявил Засядько.  — Не верю!
        Афина посмотрела на мужа, ища поддержки. Григорий пожал плечами. Мол, не верит человек, что тут сделаешь?
        Афина думала было рассердиться на мужа, когда в голову ей пришла идея. Она полезла в свой нагрудный карман, извлекла из него планшет, покорябала по его экрану измазанным в тине указательным пальцем и, удовлетворенно кивнув, протянула планшет Засядько.
        — Мне вы можете не верить. Но вот Большой Российской Биологической Энциклопедии должны.
        Засядько остановился. Начал читать. Щеки его возмущенно порозовели.
        — Д-да, они здесь пишут, что б-броненосцев больше н-нет. Но это ведь чушь! Я лично видел!  — Засядько почти кричал.
        Афина окинула его сутулую фигуру взглядом, исполненным неумелой сестринской нежности. Какой же он, в сущности, сам беззащитный, этот защитник-офицер! Как ребенок, пытается агрессией заглушить мучительную боль от потери товарища…
        — Я рифового броненосца тоже лично видела. Как и многие в нашей группе. И вместе с тем я со студенческой скамьи знаю, что никаких рифовых броненосцев уже несколько миллионов лет не существует! Вот такой парадокс.
        — А п-по-моему, это никакой не п-парадокс, а вредительство!  — возмутился Засядько.
        Афина благоразумно промолчала. Она заметила, ее ответы лишь подливают масла в огонь всеобщего стресса. «Так, глядишь, он еще и разрыдается тут».
        — Мы нашли!  — Рация донесла до Афины голос старшего сержанта Липина.  — Поиски объявляю завершенными.
        — Вас поняли. Идем к вам.
        Тело нашли так быстро, что обе группы не успели разойтись даже на расстояние, потребное для потери визуального контакта…
        Подводный взрыв гранаты оторвал Розалинову руку по локоть. Один из осколков пробил его большую голову. Но в целом сохранность тела была хорошей — разумеется, для человека, подорвавшегося на наступательной гранате НГ-8…
        — Царствие небесное, вечный покой,  — пробормотал взводный фельдшер Алексей Прохорович и с чувством, обстоятельно перекрестился.
        Ему вторили другие саперы.
        — Он… Он б-был… лучшим в нашем отделе,  — всхлипнул Засядько.
        Афина вновь промолчала.
        Что она могла сказать? Что поначалу, да и потом, Розалинов совершенно не произвел на нее какого-то особенно хорошего впечатления? Ну, обычный офицер из органов — с плосковатым юморком, казенной бодростью и своим, зачастую неуместным пониманием всякой проблемы? Что он был ей антипатичен? И что, по злой иронии судьбы, именно этот человек спас ей жизнь? Но Афина знала: такие вещи над неостывшим телом говорить нельзя. Из них нужно делать выводы, а сделав их — жить, с ними ежечасно сверяясь…
        Григорий тоже молчал с самым отсутствующим видом.
        Афина не первый год знала Григория и по квазитомному прищуру его век догадалась: сейчас ее любимый далеко, в пространствах идеальных плоскостей, размерностей, пересечений, завихрений и расслоений…
        Руку Розалинова было решено не искать. Тело положили в непроницаемый для воздуха и воды пакет, а затем перевалили на складные носилки.
        Обремененный скорбной ношей отряд отправился в обратную дорогу — к амфибии.
        Морской переход с острова Понедельник на остров Среда показался и Афине, и Григорию бесконечным…


        Стоило амфибии обогнуть мыс и войти в лагуну острова Среда, как Афина увидела вместительный военфлотский «Кирасир» на пляже в сотне метров от «Эйлера».
        Когда они взобрались на берег, из «Кирасира» широким шагом вышел командир экипажа. Его встретил Засядько, который после гибели Розалинова стал как будто на голову выше ростом.
        Не соблюдая уставных формальностей, командир «Кирасира» сказал:
        — Доброе утро! У меня приказ доставить саперный взвод с техникой в Новогеоргиевск.
        — А что с животными делать?  — спросил Засядько.
        — Да мне все равно, не до животных сейчас… Грузите кого хотите, лишь бы по потолку не скакали.
        После короткого совещания с Афиной решили — большинство аридотевтидов оставить прямо в амфибии, чтобы меньше кантовать. Однако шесть экземпляров из шестнадцати Афина затребовала себе лично.
        — Хочу заняться ими сразу по прилете на Хабаровскую биостанцию,  — прокомментировала она.
        Что касалось палочников Штока, говорящих грибов и медуз-прыгунов, которые дожидались в лагере, то их тоже было решено отправить на орбиту «Кирасиром».
        — А кто лагерь будет сворачивать?  — спросила Афина.
        Неожиданно вмешался командир «Кирасира».
        — Лагерь бросаем. Времени нет. Меня уже в двух других местах ждут…
        Само собой, после такого заявления прощание вышло недолгим, если не сказать скомканным.
        Афина пожала руки всем саперам до единого — они больше не были для нее «просто саперами». Теперь она знала каждого по фамилии. Это красавчик Липин, представитель столь любимого на Руси «есенинского типа», это качок Павлов, это балагур Мохович с рукопожатием ребенка, это, с черным кудрявым чубом, Борзун, известный паникер, а это незаметный обычно страдалец Белошапко… А это Матюшенко с Гресем, неразлучные друзья…
        То же сделал и Григорий.
        С Засядько она попрощалась последним. Рука у молодого офицера была все такой же влажной и костлявой. Некомандирской рукой.
        — А вы что же? С-сразу за нами на орбиту?  — спросил Засядько у Афины.
        — Разумеется!  — поспешил заверить его Григорий. Однако неожиданно натолкнулся на решительный отпор со стороны супруги.
        — Нет-нет-нет! Никаких «сразу»! У нас есть еще десять часов, которые я намерена потратить с пользой для российской науки. И не смотри на меня так, Гришенька! Не смотри! Я просто обязана поймать несколько экземпляров перевязанного парусника для лепидоптерария профессора Христианского, моего дорогого научного руководителя… Иначе он не поймет! Проклянет меня, ну, буквально!
        — Ну разве если ради Христианского…  — проворчал озадаченный новостью Григорий.
        Он обязательно поспорил бы с женой. Если бы не был уверен: спорить с ней абсолютно бесполезно.


        Когда «Кирасир» эффектно стартовал с пляжа да прямо в космос, Григорий все же обратился к Афине, которая подозрительно активно рылась в рундуке с водолазным снаряжением.
        — А зачем профессору Христианскому твои… мнэ-э…
        — Перевязанные парусники?
        — Ага.
        — Да они ему даром не нужны,  — отмахнулась Афина.
        — А почему же мы тогда… не летим? На орбиту?
        — Потому что мне нужно кое-что проверить.
        По-девичьи звонкий голос Афины, в котором страх, уклончивость и елейная ласковость перемешивались в равных пропорциях, Григорию совсем-совсем не понравился.
        — Что именно «проверить»?
        — Да броненосца.
        До Григория вдруг, что называется, дошло.
        — Ты? Собираешься? Погрузиться?! В это?! Озеро?!!  — взревел он рассерженным бизоном.
        — Я — да. Собираюсь. Погрузиться,  — промолвила Афина, пряча глаза.
        — Да мы туда только что с пулеметом ходили! И то все тряслись! Я когда возле этой дыры стоял, чтобы как-то в рамках держаться, перепроверял гипотезу Шервинского-Вана для косоугольных многообразий! Это я делал, чтобы от страха не заорать! И ты хочешь сказать, что теперь я должен буду стоять на том же месте?! Но уже без пулемета?!
        — Ну да… Перепроверишь гипотезу Шервинского-Вана еще раз… Теперь для прямоугольных многообразий,  — с невинным видом произнесла Афина.
        — Не существует никаких прямоугольных многообразий! Их нету!
        — Тогда проверишь таблицу умножения,  — пожала она плечами, давая понять, что разговор окончен. Повисла тяжелая пауза.
        — Тогда я подаю на развод,  — твердо сказал Григорий.  — Терпеть такое — выше моих сил.
        Несколько секунд Афина осмысляла услышанное.
        — Ты? На… на развод?
        Однако Григорий не обернулся. И не ответил. И лишь звук стремительно сошедшихся за его спиной дверей был Афине ответом.
        Афина бросилась следом.
        — Ну Гриша!.. Ну вдумайся!.. Это же не просто моя блажь… Это — революция в современной зоологии, а заодно и палеонтологии… Представь себе, если мне удастся рифового броненосца… Я даже не говорю «поймать»… Просто заснять! Это же сенсация!
        Однако Григорий не обернулся.
        — Гришенька! Ну войди в мое положение! Сотни зоологов, сотни биологов не задумываясь отдали бы жизнь за одну возможность посмотреть на живого рифового броненосца… В природной среде…
        Григорий даже бровью не повел.
        — Ну милый… Ну пойми же меня,  — Афина уцепилась за рукав его комбинезона.
        Только в эту минуту она заметила, что по гладко выбритым скулам ее мужа быстро катятся две слезинки. До этого она ни разу не видела его слез.
        Вдруг Афине стало мучительно стыдно.
        Это какой же жгучей, раскаляющей душу должна быть боль, чтобы взор Григория Болотова, спокойного, как удав, и рассудительного, как собрание сочинений Аристотеля, затуманился слезой. И эту боль причинил ему не какой-нибудь рифовый броненосец. А тварь куда более жестокая и эгоистичная, самка хомо сапиенса. Она, Афина Железнова.
        — Гришенька, ты прав… Не знаю, что на меня нашло… Конечно, я не буду погружаться… Извини меня, пожалуйста,  — покаянным шепотом сказала она и обвила его шею своими руками.
        И хотя Григорий стоял истуканом, не произнося ни звука и не двигаясь, несмотря на то, что в его лице не дрогнул ни один мускул, Афина знала: он оттает. Пусть и не скоро, но он простит ее — это наверняка. Ведь она все поняла, и никогда больше, никогда…

        Глава 11
        Синие елочные игрушки

        Май 2622 г.
        Остров Среда, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        Ссора закончилась нежным примирением, и Афина, не стирая с алых губ улыбку, побрела на камбуз хлопотать по поводу обеда.
        В отличие от своего любимого, трапезничавшего, так сказать, налетами, она привыкла завтракать, обедать и ужинать в строго определенное время.
        Даже получасовая задержка выводила ее из душевного равновесия. И лишь чрезвычайные обстоятельства могли заставить ее отложить ужин на час!
        Афина поглядела на часы. Половина пятого вечера. А ведь обед у них — в шестнадцать тридцать! Ну, максимум, в шестнадцать тридцать пять!
        В составленном еще неделю назад меню на текущий день значились: суп-пюре из белых трюфелей и зеленой бретонской спаржи со сливками и укропом, креветки, обжаренные в горчичном масле с гарниром из дикого риса, и кисель из золотистого киви.
        Все три блюда Афина обожала. Она с ласковым нетерпением нажала на сенсоры панели электронного кока. Подтвердить, еще как подтвердить! И побыстрее…
        Через пятнадцать минут поднос с блюдами, каждое из которых было накрыто элегантным посеребренным колпаком, уже клубился ароматами.
        Этот поднос Афина должна была теперь водрузить на тележку, а тележку — выкатить на улицу. Григорий ценил обеды на свежем воздухе!
        — Трюфельный суп! Прошу любить и жаловать,  — проворковала Афина.
        Однако Григорий вместо того, чтобы нетерпеливо ерзать в своем кресле, пробуя ноздрями предобеденный воздух, стоял в десяти метрах от стола и… всматривался куда-то вдаль, приложив руку ко лбу на манер козырька.
        — Гришенька, ау!
        — Да погоди… Там что-то летает.
        — Что?
        — Да вот не могу понять… Наверное, наши флуггеры. Или какие-нибудь птеродактили зеленые, крылатые друзья рифовых броненосцев!
        — Тогда уж птеранодоны,  — уточнила Афина.
        — Да-да… доны.
        Птеранодоны, хм… Афина пригляделась.
        Над растушеванным дымкой силуэтом острова Воскресенье и в самом деле что-то резво носилось.
        «Какая-то пара… Нет, тройка… Нет, их вроде четверо… Или пятеро?»  — Афина по-гусиному вытянула шею, будто это могло помочь ей разглядеть происходящее получше.
        — Похожи на исполинских грифов,  — задумчиво изрекла она.  — Но до их ближайшего гнездовья отсюда сто сорок пять парсеков… Хотя… После реликтового рифового броненосца почему бы и нет? Ладно, давай есть, пока все не остыло. Я потом схожу за биноклем…


        Крем-суп из трюфелей и спаржи впечатлял.
        Конечно, в ресторанах российской столицы, вот уж десять веков как склонной изысканно и неутомимо объедаться, его готовили более нежным и наваристым. Но разве можно требовать совершенства от электронного кока?
        Облизывая столовую ложку, Григорий улыбнулся своим, таким мирным, мыслям.
        Электронный кок «Эйлера» стоил ему целого состояния. (Может, и не состояния, но двухкомнатную квартиру на окраине провинциального города молодая семья купить себе на эти средства очень даже могла бы!) Но, черт возьми, зато теперь каждый их с Афиной полевой завтрак превращался в пир гурманов! Не то что раньше — омлет да консервы…
        Теперь настал черед креветок.
        Григорий нанизал на вилку фламингово-розовую скрюченную тушку, обмакнул ее в соус и неспешно поднес ко рту.
        Но проглотить деликатес так и не успел.
        С севера донесся глухой раскат грома.
        Григорий повернул голову на звук.
        Теперь над островом Воскресенье кружилось уже не меньше десятка этих самых загадочных «грифов». Точнее, половина из этой десятки никакими грифами не была… Да и вторая половина, похоже, не к пернатым хищникам относилась…
        Через несколько секунд эту мысль озвучила Афина.
        — Это вообще не птицы, если хочешь знать,  — заявила она, жуя креветку.
        — Но ведь это и не флуггеры,  — сказал Григорий.  — По крайней мере я таких флуггеров не знаю. Летают слишком медленно, зависают в воздухе. Вон тот, погляди, вообще задом наперед сейчас пошел…
        В тот же миг объект, о котором говорил Григорий, испустил четыре ослепительных спицы, которые вонзились в похожую на диковинную елочную игрушку синюю штуковину — она принадлежала к той группе объектов, которые на грифов не походили ну совсем, даже на первый взгляд.
        «Елочная игрушка» озарилась малиновым сполохом и осыпалась вниз водопадом искрящихся обломков.
        Когда до них донесся еще один громовой раскат, Григорий наконец утвердился в мысли, что там, над островом Воскресенье, творится нечто совсем незоологическое.
        — Похоже на воздушный бой,  — вслух предположил он.  — Мне кажется, надо срочно позвонить Александре. Недаром же Розалинов дал тебе тот телефон!
        — Воздушный бой? Уверена, если в нем участвуют наши флуггеры, Александра об этом узнает первой… Припоминаю, когда мы с ней в школе ездили в летний лагерь для девочек, мы в домике проживали впятером. У нас было два визора. На одном, большущем, мы четверо смотрели канал «Культура». А на втором, крохотном, встроенном в дверь холодильника, Александра круглые сутки поглощала «Всепланетное военное обозрение».
        Поделившись этим фактом, Афина презрительно выкатила губу, будто бы говоря: «Сам понимаешь, в каких безднах интеллектуальной деградации и милитаристского угара пребывала моя сестрица уже в детстве».
        Григорий улыбнулся. В его глазах приведенный пример не служил столь уж явственным признаком необоримой моральной и интеллектуальной деградации школьницы Саши. Но он так не любил спорить!
        — Я бы все-таки позвонил,  — мягко нажал он.
        После недавней ссоры Афина неожиданно быстро пошла на попятную.
        — Ладно, сейчас. Только допью кисель — и позвоню.
        — Кисель — он того стоит!  — Григорий сделал возвышенное гурманское лицо и пригубил тягучее содержимое своего стакана.


        Однако события развивались со стремительностью, не дававшей Афине ни одного шанса справиться с киселем без спешки.
        Озаряя свинцовые волны океана теперь уже непрерывной чередой молний, прямо к острову Среда устремились пять летательных аппаратов.
        То были три «грифа» и две «елочных игрушки»  — причем за одной из «игрушек» тянулся густой шлейф ядовитого лимонно-желтого дыма.
        За считаные секунды вся эта кавалькада докатилась до барьерного рифа перед островом.
        Несколько лучей смерти ударили в воду, испаряя ее едва ли не до самого дна.
        Облако пара словно занавес закрыло сюрреалистическую картину воздушного боя чужаков от взглядов двух шокированных хомо сапиенсов.
        Вдруг, затянув злую песню на неожиданно чистой, призывной ноте, из белого морока выскользнул синий объект. Вблизи он был похож уже не столько на елочную игрушку, сколько на… космический корабль! Небольшой, но полноценный.
        Корабль был настолько необычаен, настолько изящен, что Афина, обычно нечувствительная к красоте технообъектов, вдруг испытала подлинный эстетический шок.
        — Гриша, глянь… Ты только глянь,  — прошептала она, прижав сложенные ладони к сердцу.
        Григорий был поражен не менее. Хотя и не красотой чужака, а потрясающим рисунком его траектории. Как специалист по матфизике, он понимал, что реактивный двигатель, пусть даже в сто раз мощный и современный, давать летательному аппарату такие импульсы тяги не сможет.
        Описав четверную эвольвенту, синий корабль тройной циклоидой уклонился от лучей смерти и взмыл строго в зенит.
        За ним, рассекая воздух со зловещим шуршанием, ввинтились в небо все три «грифа».
        Началась эффектная погоня, следить за которой было сущим удовольствием.
        — Как будто смотришь фантастический фильм!  — воскликнула Афина.
        Они с Григорием так увлеклись «фильмом», что прозевали падение второго синего корабля — того самого, за которым раньше тянулся лимонно-желтый шлейф.
        Удар о землю был такой силы, что стакан с недопитым киселем подскочил вверх и, неудачно упав, опрокинулся.
        Блюдо с креветками соскользнуло на землю.
        Афина и Григорий вскочили на ноги.
        За кромкой мангрового леса, которым поросла прибрежная отмель, опадал столб воды, окруженный расширяющимся кольцом желтого дыма.
        — Что это?!  — воскликнула ошеломленная Афина.
        — Похоже, один долетался…  — пробормотал Григорий.  — Знаешь, схожу-ка я за винтовкой… А ты пока звони Александре по своему волшебному телефону! Ты же обещала!
        — Милый, но…
        — Никаких «но». Речь идет о наших жизнях!
        — Но пока что им ничего не угрожает!  — Афина была готова идти буквально на все, лишь бы уклониться от звонка.
        — Я говорю тебе это как глава семьи. Я же глава семьи, правильно?  — Григорий посмотрел на Афину со значением. После чего развернулся и энергично зашагал к трапу.


        Афина вздохнула и вынула из рюкзачка тот самый телефон.
        Нажала на кнопку с двуглавым орлом.
        В трубке раздался проигрыш в виде первых тактов увертюры Чайковского «1812 год». Однако, когда на том конце ответили на вызов, вместо знакомого чуть сипловатого голоса Александры в трубке раздалось угрожающее шипение и взрывающее внутренности ужасом перешептывание.
        «Ш-шап-ш-шапанат!»
        Афина так испугалась, что отшвырнула трубку на песок, будто та превратилась в раскаленный слиток стали.
        Впрочем, через несколько секунд она все же взяла себя в руки. Подобрала телефон. Повторила вызов.
        — Саша! Сашенька! Что там у тебя? Ответь! Скажи мне хоть что-нибудь! Это Афина! Фенечка! Твоя Фенечка!  — В эту минуту Афина больше не злилась на свою сестру. Ну, почти не злилась.
        Однако «Сашенька» и не думала отвечать.

        Глава 12
        Прощай, «Эйлер»

        Май 2622 г.
        Остров Среда, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        — Ну как, дозвонилась?  — полюбопытствовал Григорий, вырастая за спиной у Афины. В руках он сжимал автоматический охотничий карабин «Сайга-2600».
        — Какие-то помехи мешают… Только бы с Сашей все в порядке было… Только бы ничего не случилось!
        — Дай-ка послушать,  — потребовал Григорий. И, спустя полминуты, сделал заключение:  — Для помех слишком упорядоченная модуляция… Скорее похоже на речь… У тебя «Сигурд» есть?
        — Ну, есть где-то,  — Афина порылась в карманах своего походного рюкзачка и извлекла на свет популярный среди серьезных людей универсальный переводчик.
        Григорий, само собой, попробовал пустить шипение через «Сигурд». Но, к немалому своему удивлению, результата не получил!
        «Неопознанный язык внеземного происхождения. Пожалуйста, обновите свои лингвистические базы»,  — извинительно бормотал «Сигурд».
        — У тебя базы давно не обновлялись?  — спросил Григорий.
        — Ну… Года три, наверное, уже… Собственно, со дня покупки,  — пожала плечами Афина.
        Григорий уже был готов пуститься в пространные рассуждения человека сверхаккуратного и сверхметодичного о том, что регулярные обновления баз данных очень-очень важны, что их отсутствие фактически девальвирует пользу устройства, а также о том, что за три года земляне могли открыть не менее десятка новых языков, и так, оно, конечно, и случилось бы через несколько секунд, если бы оглушительный треск ломающихся мангровых деревьев не приковал его внимание к вещам более насущным, нежели чтение моралей.
        Афина громко завизжала — так пронзительно умела визжать только она.
        Покачиваясь на трех удивительно тонких для своей длины конечностях, над мангровой рощей возвышался элегантный синий гигант.
        Его туловище (или, может, было бы правильнее сказать «центральная гондола»?) сразу же вызвало у Афины послеобеденные гастрономические ассоциации с лангустом. Тот же почерк природы, та же бугорчатая кираса, те же усы-удилища!
        Гигант был многорук, словно индийский бог Шива. Но его конечности крепились к туловищу не как человеческие руки к плечевому поясу, а скорее как спицы гигантского колеса к ступице…
        Афина присмотрелась… Синий гигант представлялся неописуемо странным даже ее видавшим разное глазам биолога!
        Синий ходячий лангуст-шива был высотой с дачную водонапорную башню.
        Три его конечности держали огромный дымящийся обломок, напоминающий по форме индейскую пирогу. (Четыре таких «пироги», составленные вместе, и задавали основу геометрии того летательного аппарата, который Афина назвала для себя «елочной игрушкой».)
        А четвертая конечность, увенчанная черной блестящей сферой, ползла вдоль дымящегося обломка, будто бы сканируя его.
        Из этого Григорий с Афиной сделали ошибочный вывод, что инопланетный пилот полностью поглощен изучением обломка своего флуггера. Они не приняли во внимание, что еще две конечности с такими же точно черными шарами, прошуршав в кронах мангровых деревьев, сориентировались прямо на «Эйлер».
        В следующий миг инопланетянин прыгнул.
        Он определенно воспользовался для этого не только мускульной силой пружинящих конечностей, но и импульсом какого-то двигателя — впрочем, бесшумного и не выдающего себя ни огнем, ни дымом.
        Инопланетянин разом преодолел расстояние до берега и оказался… совсем близко!
        Афина вновь закричала от страха и зажмурила глаза.
        А Григорий, которому кричать не позволяли пол и военный билет, вскинул «Сайгу» к плечу и нажал на спусковой крючок.
        Верным было это решение или ошибочным — как знать…


        Ударившись о синий панцирь инопланетянина, пули с жужжанием ушли на рикошет.
        «Сайга» выстрелила вновь — Григорием двигала присущая его характеру методичность. Есть ли толк, нет ли, если уж начал — продолжай.
        Гигант помедлил, словно бы о чем-то интимном размышляя, а затем взмахнул гибкой, как змея, конечностью и… выбил из рук Григория оружие!
        Ученые-супруги в отчаянии переглянулись.
        Лица обоих были перекошены гримасами ужаса.
        — Бежим!  — скомандовал Григорий.
        Не оглядываясь, они взлетели вверх по трапу.
        Едва переступив комингс гермодвери, Григорий рывком втянул Афину внутрь шлюзовой камеры и ударил кулаком по оранжевому рычагу экстренной блокировки.
        Хлопнули пиропатроны.
        Питоном зашипел воздух высокого давления.
        Двухтонная плита гильотиной рухнула вниз.
        — Он хотел нас убить! Ты видел?!!  — всхлипнула Афина.
        — Если бы он хотел нас убить, радость моя, он бы нас определенно уже убил,  — рассудительно возразил Григорий.
        — Я замужем за занудой,  — нашла в себе силы улыбнуться Афина.
        — За реалистом! И как реалист я тебе говорю: сейчас мы должны разделиться.
        — Что-о?!!  — Красивые глаза Афины округлились.
        — Разделиться,  — твердо повторил Григорий.  — Ты идешь в грузовой отсек, там находишь ящик с гранатометом, этот ящик открываешь, достаешь гранатомет и внимательно читаешь инструкцию. А я в это время постараюсь взлететь.
        — Постой… Но в том случае, если ты благополучно взлетишь, гранатомет нам не понадобится. Ведь так?
        — Так-то так… Зато если не взлечу — станет последней надеждой.
        — Как-то все мрачно…
        — Мрачно будет, если ты гранатомет не найдешь.


        Они разошлись — каждый в свою сторону.
        Афина со всех ног неслась по гулкому осевому коридору.
        Григорий, которому бежать было ближе, с маху плюхнулся в кресло первого пилота и сразу включил все, до чего мог дотянуться — даже кофеварку и освещение бардачка второго пилота.
        Бодро затарахтели вентиляторы, топливные насосы втолкнули в тракт ДТ-фабрикатора первые четыре ведра дейтерия и трития.
        «Эйлер» готовился к взлету по экстренному протоколу.
        Это означало, что уже через две минуты на нижнюю группу дюз будет подано зажигание.
        Но и синий инопланетянин не медлил.
        Как показали Григорию камеры бокового обзора, шива в синем панцире, вооружившись парой страховидных серебристых бластеров, четырьмя свободными конечностями ввинчивал в их казенные части черные шланги. Вид этой амуниции не предвещал ровным счетом ничего вегетарианского…
        Предусмотрительно отойдя на два своих гигантских шага назад, инопланетянин выстрелил. Карминно-красная вспышка облизнула борт «Эйлера». Заверещал парсер.
        — Аварийная тревога! Потеря герметичности четвертого отсека! Целостность обшивки нарушена, оценочная площадь повреждений два квадратных метра!
        Не обращая внимания на это печальное сообщение, Григорий закричал в рацию:
        — Афина! Любимая! Если ты меня слышишь, постарайся где-нибудь спрятаться! Сейчас я приду за тобой!
        Григорий отменил взлет — все равно парсер не допустил бы запуска двигателей при негерметичном корпусе — и, отстегнув фиксирующие ремни пилота, со всех ног бросился в корму.
        «Эх, надо было сматываться отсюда вместе со всеми»,  — промелькнуло у него в голове.
        Инопланетянин выстрелил еще трижды.
        Григорий уже не видел этого. Но знал, что означает это адское шипение.
        Григорий Болотов не считал себя храбрецом. И когда его отец-генерал после возвращения Григория со срочной службы предложил ему всерьез вступить на военную стезю, он с негодованием отверг это предложение как нелепое. «Я настоящий трус, папа! Тут не о чем говорить!»  — кричал Григорий отцу, глухо ворчащему про семейные традиции.
        Никаким особенным трусом он, конечно, не был. Просто очень уж любил математику и тишину кабинета. Но вот когда синий инопланетянин начал жечь обшивку его драгоценного «Эйлера», Григорий вдруг почувствовал, что питает к чужаку настоящую ненависть полноценного бойца-десантника и готов голыми руками оторвать нахалу его синюю башку. Надо же, какая скотина! Да знает ли он, этот синий, сколько «Эйлер» стоит? И вообще, в каких это инопланетных законах написано, что можно ломиться в чужой звездолет?! Пугать чужих жен?!
        В общем, кровь Григория бурлила от адреналина. И если бы отец-генерал увидел в эти минуты своего сына, он бы не сдержал улыбки законной гордости…


        На крыльях новообретенной воинственности Григорий влетел в грузовой отсек, озаренный тревожным мерцанием аварийных ламп.
        Он сразу же приметил Афину.
        Та вжалась в противоположный Григорию угол просторного ангара, плотно заставленный контейнерами и кварцитовыми аквариумами с аридотевтидами (Григорию не верилось, что они ловили их всего-навсего перед этим рассветом. Казалось — трое суток назад!).
        В руках у Афины был красный топор с пожарного стенда.
        Лицо ее, мокрое от пота, было одновременно и свирепым, и прекрасным особой неолитической красотой.
        — Если тебя такую сфотографировать, получится неплохая проба для плаката «Не зовите Русь к топору»,  — пошутил Григорий.
        Однако Афине было не до шуток.
        — Тише!  — отрывисто бросила она.  — Он уже ломится сюда!
        Григорий кивнул, лихорадочно озираясь: где же этот чертов гранатомет?!
        Оказалось, оружие находилось в одном шаге от него. Григорий — как будто полжизни только тем и занимался — с легкостью отбросил защелки, открыл крышку и вытащил тяжеленную трубу на свет божий.
        — Сим победиши!  — провозгласил он, потрясая добытым.
        При виде гранатомета Афина приободрилась. Она отставила топор и принялась приглаживать взъерошенные волосы — пряди-синусоиды летели в разные стороны, словно змеи на голове мифологической Медузы горгоны…


        Стоило Афине закончить с прической, как легкая дюралевая переборка, служащая правой стеной транспортного отсека, была пробита кирасой инопланетянина.
        Вслед за тараном в отсек проникли три конечности.
        Они взмыли к потолку и обвили балки поперечного набора.
        Вжжж-ик — и инопланетянин, ловко подтянувшись, влетел внутрь, а еще через мгновение он с неожиданной грацией приземлился на палубу в центре транспортного отсека.
        — Твою ж мать!  — впечатлился Григорий.
        Гранатомет в его руках сейчас был не опаснее дубины. Потому что миролюбивый математик совершенно не представлял себе, как заставить эту запечатанную с двух сторон трубу изрыгнуть смерть в непрошеного гостя.
        Увы, времени учиться не было.
        Ягну вскинул оба своих бластера.
        Жерло одного нацелилось на Афину. Другого — на Григория.
        — Гришенька, прощай,  — вздохнула Афина.  — Хотя за мною много ухаживали, в моей жизни был только один мужчина. И это ты.
        Григорий как раз думал, что бы ей такого, с оттенком высшей нежности и надежды ответить, когда во внезапно наступившей мертвенной тишине прозвучали… русские слова!
        — Это… Мои… Отцы… Мои… Отцы… Здесь…
        Слова были произнесены невероятным для человека тембром, с недоумочными интонациями синтезирующей голос кибернетической системы.
        — Парсер, что ли, с ума сошел?  — пробормотал Григорий.
        — Это он,  — Афина глазами указала на синего инопланетянина.  — Он говорит.
        Григорий тотчас принял на себя роль переговорщика.
        — Какие отцы? Какие отцы, друг?  — громко и отчетливо спросил он.
        — Вот… Мои… Отцы…  — сказал инопланетянин.
        С этими словами он протянул две конечности и обвил ими аквариумы с аридотевтидами.
        — Они… Уходить… С… Я…  — прокомментировал он свои дальнейшие действия.
        А действия были эксцентричными.
        Он спрятал оба бластера в ниши, открывшиеся в панцире под его синим брюхом.
        Затем всеми четырьмя свободными конечностями инопланетянин принялся, демонстрируя изумительную ловкость и сноровку, освобождать аквариумы с аридотевтидами от креплений «Эйлера» и собирать их в два просторных поддона из-под аэротранспортабельных контейнеров.
        В итоге он стал похож на повара с двумя подносами.
        Однако ноша оказалась непосильна даже для такого молодчика.
        Ему пришлось плавно опустить брюхо на палубу и продолжить перемещаться ползком, отталкиваясь от пола тремя ходильными конечностями.
        — Кажется, я начинаю понимать смысл простонародного выражения «пердячим паром»,  — вполголоса сказал Григорий.
        — Неужели он вот так возьмет и уйдет?  — растерянно спросила Афина.  — И ничего нам больше не скажет?
        — Я, откровенно признаюсь, не заплачу, если он возьмет — и так вот уйдет,  — сказал Григорий, с тревогой наблюдая за пятящимся к пролому гостем.
        Чтобы не злить ползуна, а то вдруг передумает, Григорий застыл истуканом. Вышло настолько естественно, что ему на макушку села бабочка, расцветкой похожая на вечернюю газету.
        Григорий не знал, что это и был тот самый перевязанный парусник, которого Афина якобы собиралась ловить для коллекции профессора Христианского…


        Тем временем инопланетный пилот зацепился болтающимися черными шлангами бластеров за разорванные двутавровые балки и… забуксовал!
        Чтобы освободиться, ему пришлось выставить поддоны с аквариумами в проход и развернуться на сто восемьдесят градусов. Впервые за все время инопланетянин показал им спину!
        Григорий, имевший возможность наконец краем глаза прочесть инструкцию на казеннике гранатомета, медленно и нерешительно поднял оружие к груди.
        «Стрелять или не стрелять?  — читалось на его лице.  — Вот в чем вопрос!»
        Когда Афина осознала его намерение, лицо ее побледнело, а губы искривились возмущенной скобкой.
        — Ни в коем случае! Даже не думай об этом! Немедленно прекрати! Человек нам поверил!  — возмущенно шипела она.  — Доверился нашей порядочности!
        — Да какой же он «человек»?  — возразил Григорий, хотя в его голосе и слышались виноватые нотки — вероломство было чуждо его характеру.  — И не человек вовсе! Он… кстати, милая, а как называется вид, к которому принадлежит инопланетянин? Ты ведь должна знать!
        Апелляция к субличности «ученый» мгновенно отвлекла Афину от проблем прикладной этики.
        — Я так думаю, перед нами те самые секретные существа ягну, о которых упоминала Александра.
        — Ягну?  — пробормотал Григорий.  — Ты мне не говорила. Название какое-то странное… Интересно, детенышей ягнятами зовут?  — он нервно подмигнул Афине.
        В этот миг инопланетянин, который наконец-то высвободился из ловушки, вновь обернулся к ним своим «лицом», точнее, передом кирасы с шипами, и громко сказал:
        — Человек… Ягну… Вместе… Они… Мир.
        — Дружба-мир, гони сувенир!  — с дураковатой приветливостью помахал ему Григорий.
        — Давай, до свиданья!  — Афина тоже взмахнула рукой, но эдак прощально.


        Ни Григорий, ни Афина еще не успели задуматься, на каком же летательном аппарате покинет архипелаг Буровского сбитый паладин ягну (а это был, конечно, он — к слову, его этот вопрос тоже должен был бы волновать), как обстоятельства вновь изменились.
        Вращаясь палым осенним листом, на «Эйлер» падал из поднебесья давешний «гриф»  — верткая и агрессивная машина смерти.
        Через несколько мгновений воинственный инопланетянин обрушил на корабль землян всю ярость своих скорострельных рентгеновских лазеров.
        Лопнула от взрывного перегрева носовая посадочная опора.
        Брызнули бронестекла пилотской кабины.
        Вязанкой хвороста полыхнула итальянская мебель кают-компании.
        Надсадно застонала, запричитала пожарная сигнализация. Зашипели насосы хладагента и нагнетатели пирофорной пены. Но, увы, почти сразу умолкли — следующий лазерный залп разрушил пожарные магистрали.
        Спасаясь от клубов дыма, Афина с Григорием выбежали на коралловый песок пляжа.
        Хотя это было чертовски некстати, Афина неожиданно умиротворенным голосом сказала:
        — Это как в том анекдоте. У Рабиновича спросили, верит ли он в конец света. «Нет, не верю, но таки наблюдаю!»
        Григорий вымученно улыбнулся.
        — Мы с тобой сейчас как два Рабиновича…
        Тяжело дыша, они огляделись.
        Афина была вооружена полюбившимся ей пожарным топором, Григорий — гранатометом.
        А вот пилот ягну, в отличие от них, решил освободить конечности. Когда Афине хватило любознательности заинтересоваться его судьбой, он как раз обстоятельно расставлял аквариумы с аридотевтидами полукружием позади себя.
        Воздушный пират, только что беспощадно расстрелявший «Эйлер», вышел из своего безумного штопора над самой землей.
        Он причесал крылом языки рвущегося из «Эйлера» пламени и…
        …Несомненно, имей джипс-гребешок дело с любым образцом земной техники, пусть даже сверхбыстрой зениткой «Кистень», он отпраздновал бы победу. Однако ему противостоял четырехсотлетний паладин расы ягну, любимец патриархов-навигаторов, несравненный Гексахлоран Второй!
        Отследив перемещение проклятого отступника по микроколебаниям воздуха, паладин экстраполировал его траекторию, выхватил свои позитронные бластеры и прицелился в упрежденную точку.
        Мириады частичек антиматерии, прянувших навстречу врагу, вскрыли роговой экзоскелет отступника за микросекунду до того, как тот обрушил свою рентгеновскую рапиру на Гексахлорана Второго.
        Напоенная злобой двадцатиметровая костяная расческа, разбрызгивая фонтаны кирпично-охряной крови, рухнула прямо на паладина.
        Но синяя кираса выдержала! Все аквариумы с аридотевтидами тоже уцелели, что было даже удивительней. Несколько из них кеглями разлетелись в стороны, но песок пляжа не дал им разбиться!
        Однако со стороны Афине показалось, что ягну убит. Она даже испытала нечто, похожее на жалость.
        О том, что упавший на него противник тоже является огромным живым существом, заключенным в летающий биоэкзоскелет, она, конечно, не подозревала. Афина полагала, что ягну удалось сбить флуггер каких-то нехороших ВКС, клонских, что ли, а пилот этого флуггера, ну, само собой, погиб… Правда, и ягну погиб… Короче, все умерли.
        Поэтому когда джипс, обнажив свою устрашающую плоть (точно огромный кусок гнилого мяса, перевитый зелеными нитями тины), вылез из дымящихся обломков экзоскелета, Афина онемела от ужаса.


        Новый инопланетянин был похож на огромного голожаберного моллюска, чья бабушка в девичестве согрешила с кальмаром.
        Как и подобает хищным голожаберным моллюскам, инопланетянин мускулистой лентой обвил поверженного паладина. С навевающим ужас скрежетом его внешний желудок натянулся на синюю кирасу и, введя в действие полосы роговой ткани, принялся распиливать ее.
        — Он его сейчас живьем сожрет!  — воскликнула Афина.
        — Ну и что? Ты предлагаешь мне заплакать?  — сардонически осведомился Григорий.
        — Милый, я тебя уверяю, что когда этот голожаберный схарчит нашего синего, он примется за нас!
        — С чего ты взяла? Может, мы ему тоже понравимся, как и синему? Установим второй за день инопланетный контакт, войдем в историю…
        — Да как бы не посмертно! Не забывай, этот летучий хищник поджег наш «Эйлер». А вот синий нам, считай, ничего плохого не сделал… Ну почти.
        И тут до Григория дошло. Эта. Тварь. Спалила. Его. Звездолет.
        Эту страшную правду подсознанию удавалось прятать от него все предыдущие пятьдесят секунд!
        Но теперь, когда Афина произнесла ее вслух…
        Глаза Григория налились кровью, в мышцах вскипел креатин.
        Он выхватил у Афины топор и с ревом обиженного мамонта бросился к дерущимся чужакам.
        Подбежав к голожаберному кошмару, Григорий изо всех сил рубанул его по спине, расчерченной пунктиром нервных узлов.
        Хлынула кирпичного цвета кровь, имеющая неописуемо отвратительный запах.
        Раненый инопланетянин оставил в покое поверженного ягну и, неожиданно быстро сгруппировавшись, изготовился к броску вслед за предусмотрительно убегающим Григорием.
        Однако впиться в плоть теплокровного землянина ему было не суждено.
        Воспользовавшись секундной передышкой, паладин подтянул к себе за шланг оброненный бластер и выстрелил. Половина восьмиметрового туловища чужака осыпалась обугленными клочьями.
        Еще выстрел! И еще!
        Паладин ягну так ненавидел проклятого отступника-джипса, что не успокоился, пока от того на песке не осталась куча пепла.
        Смердело так, будто взорвался гальюн круизного лайнера «Россия».

        Глава 13
        Фенечка и Сашка

        Май 2622 г.
        Остров Среда, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        — Костры — это хорошо. Но ты уверен, что их будет видно из космоса?  — спросила Афина.
        Говорить ей было тяжело — она вдруг почувствовала, что в своей усталости дошла до опасной черты.
        Григорию тоже было нелегко поддерживать беседу после всего, что выпало на их долю в эти сутки. Но он был уверен: разговаривать нужно. Разговоры спасают их двоих от апатии. А апатия — это самое худшее, что может случиться с осиротевшими робинзонами.
        — Я уверен, что из космоса отлично виден пожар «Эйлера»… Он, я надеюсь, уже привлек внимание наших. Но чтобы показать им, что мы остались живы и просим их прислать за нами транспорт, мы и разведем костры…
        — А какую фигуру мы выложим?
        — Ну, можно стрелу… Или гигантскую букву «Т». У этого варианта есть тот плюс, что пилоты привыкли к такой навигационной разметке. А можно просто крест. Что тебе больше нравится?
        — Мне нравится крест. Опять же, символ спасения души…
        — Тогда айда вон к той роще. Я буду рубить, а ты — разносить сучья по отмеченным мною точкам,  — с этими словами Григорий взял в руки пожарный топор, обагренный кирпичной кровью джипса, и с мыслями о том, что этот топор — едва ли не единственная вещь, уцелевшая от их шикарного «Эйлера»,  — побрел трудиться дровосеком.
        — Сейчас, только гляну, не завалялись ли там, на помойке лагеря, какие-нибудь грязные перчатки после наших саперов… История с Белошапко меня многому научила… К тому же у кустарника ложной бокассии, который ты собираешься рубить, ветви уж больно колючие, руки жалко. Если я поцарапаю их, как я буду производить на людей впечатление чокнутой белоручки?
        Перчатки Афине удалось найти. Притом и для себя, и для Григория.
        В лагере она также обнаружила пресную чистую воду, на дне сорокалитровой пластиковой бутыли плескалось кое-что. Немного, но все же…
        Афина жадно выпила стакан. А следом еще два.
        Если бы только утром этих суматошных суток она знала, что ночевать ей придется в этом же самом лагере! Уж она бы убедила старшего сержанта Липина и этого невротика Засядько оставить им с Гришей побольше медикаментов, консервов и фруктов… И ягод… Особенно голубики.


        Когда костры, из которых был выложен крест, наконец запылали — а это случилось через два часа,  — Афина с Григорием обнялись. Запыхавшиеся, потные, счастливые…
        И за ту минуту, что Афина стояла, тесно прижавшись к мужу, события этого безумного вечера вновь пронеслись у нее перед глазами.
        Первым делом ей вспомнилось, как пришлый товарищ их друга, синего инопланетянина — она не знала, что это был комтур ягну по имени Кадмий Сульфур — привез пострадавшему от «грифа» Гексахлорану Второму новый летательный экзоскелет.
        Афина и Григорий с почтительного расстояния наблюдали за тем, как ягну бережно упаковывают аквариумы с аридотевтидами в транспортные отсеки комтура. При этом они обливали каждый аквариум быстротвердеющей смолой, которая превращалась в амортизирующую пену.
        Затем супруги были свидетелями странного ритуала — прилетевший комтур не то хвалил, не то распекал своего синего многорукого коллегу за содеянное.
        Делал он это совершенно безмолвно — Афина предполагала, что ягну переговаривались на частотах, не слышимых человеку — зато со множеством ритуализированных поз и жестов, напоминающих японский классический театр Но.
        А затем, не сказав даже «прощайте», оба ягну умчались.
        — Интересно, что эти молодчики планируют делать со своими «отцами» в аквариумах?  — спросил Григорий, завороженно глядя в стремительно сереющий горизонт, где таяли две точки — комтур Кадмий Сульфур и его подчиненный паладин Гексахлоран Второй.
        — Понятия не имею! Что бы мы с тобой делали с мартышками, если бы нашли их в системе Сириуса, например?
        — Ну… Я бы, может, угостил их бананами. Это в лучшем случае. И, я тебя уверяю, я бы их с собой на землю не потащил…
        — Но ты человек образованный и, как неоднократно отмечали твои недоброжелатели,  — Афина издала сдавленный смешок,  — достаточно пресыщенный… Я допускаю, что у многих наших соотечественников, особенно из числа прилежных слушателей радиоканала «Мужские песни» и потребителей пива «Потеха», возникла бы сентиментальная мысль прихватить домой пару-тройку мартышечек… Они же наши предки… Умора-то какая! Развести их, всюду расселить, от Сахалина до Карпат…
        — Чтобы в России было не две, а три беды — дураки, дороги и мартышки… Ты ведь, наверное, знаешь, как тяжело содержать этих бестий в неволе? Когда мне было шесть, мне дядя живого гиббона подарил…
        — Конечно, знаю. Я в школе ходила в кружок «Юный натуралист», мы в зоопарке нашем клетки убирали на общественных началах, морковку и свеклу резали. Однажды обезьяна-носач украла у меня мой портфель и как следует сходила в него!
        — Я думаю, все дело в том, что на родной планете этих многоруких монстров не осталось никаких «мартышек»… Отсюда и весь ажиотаж.
        — Знали бы аридотевтиды, когда выходили полакомиться планктоном, для кого мы их ловили!
        — Будут жить теперь в почете. На серебре, на золоте едать! Как положено отцам!


        На отдых Григорий с Афиной устроились под сенью уже знакомой им палатки.
        Афине достался роскошный спальный мешок Засядько. А несуеверный Григорий взял себе мешок покойника Розалинова.
        Беглый обыск армейской кладовой принес им даже сносный ужин — консервированную гречневую лапшу и сладкий паштет из фейхоа и ягод личи. Конечно, не пятизвездочная кухня «Эйлера», но все же…
        Больше съестного в лагере, по-видимому, не осталось — если не считать трех просроченных банок португальских каперсов.
        — Ты любишь каперсы, Гриша?  — промурчала Афина, прижимаясь к спине мужа.
        — Ненавижу, милая…  — сказал Григорий, засыпая.
        Перед тем, как провалиться в сон, Григорий еще раз мысленно оплакал погибший «Эйлер». И не в деньгах дело — «Эйлер» был, конечно, застрахован на изрядную сумму. Но сколько душевных сил было потрачено на то, чтобы сделать из «Эйлера» их с Афиной передвижное гнездо, их с Афиной мобильный штаб!
        Не говоря уже о том, сколько антиквариата и редких книг сгорело!
        И главное: после гибели «Эйлера» они с Афиной остались один на один с необитаемым островом. Притом с необитаемым островом, расположившимся на планете, неумолимо летящей в тартарары…
        «Конечно, нас скорее всего спасут. Но вычистить из памяти эти невыносимые часы будет не под силу ни одному, даже самому могучему психотерапевту…»

* * *

        Через час Афина вдруг проснулась — она всегда спала очень чутко.
        Ей снился ее отец, их с Александрой общий отец Дмитрий Железнов, несколько лет как покойный. Во сне она с ним о чем-то важном говорила…
        С отца мысли Афины неожиданно перебросились на Александру. А с нее — на их совместное с Александрой детство, увы, нисколько не исполненное небесной гармонии…
        В отличие от Александры, дочери любимой и, так сказать, «официальной», рожденной в счастливом браке, Афина была дочерью почти внебрачной, нажитой шустрым молодым учителем, вчерашним «ботаником» Дмитрием Железновым от не слишком привлекательной и не слишком фигуристой завбухгалтерией детской поликлиники Химкинского района города Москвы Евдокии Чубчик.
        Свою мать Афина запомнила как нечто смутное, яркое и теплое, как размытое временем белое лунообразное лицо с грудным голосом и мягкими бесцветными усиками над верхней губой.
        В то же время в памяти у нее накрепко отложилось, как мама Евдокия, с красивой черной косой, художественно устроенной на голове, рассказывает ей, уже час сидящей на горшке, что они с ее отцом («Димулечкой») честно пытались пожениться, но, поскольку ссорились каждый день и по всякому вопросу имели разные мнения, до органов официальной регистрации брака так и не дошли, не сумевши договориться об устраивающей обоих дате…
        Когда крошке Фенечке было два года, отец Афины встретил любовь всей своей жизни, тренера по легкой атлетике Наталью Евгеньевну Браун, красотку и бывшую чемпионку всякого разного. Он хладнокровно бросил немедленно уплывшую в лиловую страну Депрессию Евдокию и через неделю после разрыва женился на Наталье, словно боялся, что та передумает (что было вероятно, ведь налицо был социальный мезальянс). В общем, Дмитрий Железнов повел себя как записной подлец из популярного сериала «Любовь спасет мир».
        Все это было бы не так печально, да и не было бы печально вовсе, если бы тридцатипятилетняя Евдокия не стала жертвой авиакатастрофы — флуггер, на котором она направлялась на слет бухгалтеров-новаторов в Столицу, угодил в самую пасть урагана «Морской лев»…
        Маленькую Фенечку, которой как раз исполнилось четыре года, воспитательница (ей только что позвонил офицер службы спасения, грубиян и злюка!) привела к директору, усадила в кресло и внепланово угостила фисташковым мороженым.
        И, пока малютка робко работала язычком, сообщила ей, что сегодня Фенечка будет ночевать у папы, потому что ее мама надолго задерживается в городе посреди Тихого океана.
        «Она угощает там дельфинов вкусной малиной?»  — предположила умница Афина, вытирая испачканный в мороженом нос ладонью. «Малиной, да… И мороженым тоже…»  — тяжело вздохнула воспитательница и отвела печальные глаза.
        И в самом деле, никаких других родственников, кроме папы и его новой чемпионской семьи, у маленькой Афины на белом свете не было…
        В тот же вечер она впервые увидела годовалую Александру в нимбе платиновых кудряшек. Та, сидя на пушистом белом ковре, строила из кубиков Спасскую башню, а когда надоедало — с истошным визгом возила по желтому резиновому полигону гламурным голубым танком.
        «А у нее есть кукла?»  — поинтересовалась Афина у папы.
        Отец отрицательно покачал головой.
        «А звери?»
        Дмитрий Железнов развел руками и объяснил: маленькая Саша всего этого не хочет.
        И Афине, за неимением привычных ей зверей и кукол, пришлось отправиться глядеть мультики по визору.
        С того вечера началось соперничество двух сестер, не похожих друг на друга ни внешне, ни внутренне. Разве что первая буква имени их объединяла.
        Александра любила получать, контролировать, помогать, всюду присутствовать. Афина предпочитала отдавать, помалкивать, быть независимой, обожала познавать и разузнавать, а вместо всякой компании выбирала одиночество. Александра, бессменная староста класса, преуспевала по гуманитарным дисциплинам и была лучшей на физкультуре, а также уроках труда. Афина, норовившая отвертеться от любых общественных поручений, дневала и ночевала в химической лаборатории и прогуливала все, что только казалось ей необязательным.
        Афина впервые поцеловалась с одногруппником в восемнадцать лет, да и то на спор с другим одногруппником… Александра же была яркой розовощекой девицей, вослед которой оборачивались и юноши, и мужчины, и даже существа среднего пола.
        Афина рано оформилась в мрачноватую лохматую брюнетку без особенных признаков стати и красивой груди, таких называют «на любителя».
        В таких мужчина может влюбиться до беспамятства, но на студенческих дискотеках таких редко приглашают танцевать медленные танцы…


        Редкий день девочки, делившие одну комнату на двоих, обходились без ссор.
        Когда начался «трудный возраст», эти ссоры, перераставшие в перебранки и даже драки, стали особенно досаждать домашним.
        Отец, Дмитрий Железнов, даже начал попивать — от бессилия.
        А Наталья Евгеньевна, которая исполняла роль мягкой понимающей мачехи насколько могла усердно, лишь вздыхала и считала дни до выпускного вечера. Идя навстречу ее невысказанным пожеланиям, в возрасте пятнадцати лет Афина экстерном сдала экзамены на биологический факультет Московского государственного университета и, не дожидаясь шестнадцатилетия, на год раньше положенного ушла из школы, чтобы сразу же стать студенткой…
        Грянул выпускной — всю церемонию Афина, одетая в джинсы и футболку, невидимкой простояла в самом дальнем ряду, за спинами незнакомого, старшего ее на год, класса, тайком изучая учебник по анатомии хордовых для второго курса…
        В тот день Афина получила школьный аттестат с отличием. А затем, через год, получила и паспорт.
        Поразмыслив, она все же взяла фамилию отца и осталась, как и в школе, Железновой. Во-первых, она привыкла к этой фамилии. А во-вторых, материнская фамилия, Чубчик, казалась ей какой-то уж очень неблагозвучной и несерьезной. Теперь Афина жила в общежитии и хотела быть серьезней арбитражного суда…
        Через два года окончила школу и Александра.
        Чтобы чем-то отличаться от успешной задаваки Афины, она взяла фамилию «Браун-Железнова», присовокупив к отцовской фамилию матери. «Так весомее звучит»,  — объясняла она.
        Несколько лет после окончания Афиной школы Афина с Александрой не виделись вовсе.
        Они не перезванивались.
        Не переписывались и не перебрасывались поздравлениями.
        И, казалось, вообще забыли о существовании друг друга (а родители, у которых свежа была память о распрях и побоищах за каждый пакет прокладок, не спешили напоминать).
        Ситуация резко изменилась, когда у Дмитрия Железнова диагностировали рак мозга.
        Афина стала наезжать домой при каждой возможности.
        Привозить лекарства. Книги. Проспекты экспериментальных целительских методик и клиник «для людей, готовых рискнуть».
        Что только не предпринимала энергичная и уверенная в бесконечности ресурсов и целительском потенциале человеческого организма Афина! Чего она только не советовала! Каких только невозможных консультаций медицинских светил не добивалась!
        Но все ее инновационные предложения касаемо лечения и поддержания в тонусе «папусика» наталкивались на глухую стену консервативного непонимания со стороны близких.
        «Давай оставим его в покое… Умоляю тебя… Врачи говорят, так будет лучше… В конце концов, они знают, что делают!»  — просила деликатная и бесконечно пассивная Наталья Евгеньевна Браун, вытирая слезы.
        «Папа не хочет ничего из того, что ты предлагаешь!»  — злобно шипела Александра, рослая, наглая, с прямым резким взглядом голубых глаз, а в соседней комнате громко трезвонил ее неутомимый телефон, его с утра и до ночи обрывали настырные кавалеры.
        Тем временем отец уволился из школы.
        Отец похудел на двадцать кило.
        Отец потерял интерес к жизни. Его глаза погасли.
        А еще через год, сумеречным январским утром, Дмитрий Железнов умер в санатории на озере Селигер.
        На поездке в этот санаторий настояла Александра, хотя Афина и предупреждала ее, что климат на Селигере для раковых больных совсем неподходящий, тем паче зимой.
        В общем, Афина как-то незаметно начала винить в ранней смерти отца мачеху и сестру. Ведь это они пренебрегали его здоровьем! Портили ему нервы! Потакали его слабостям! Кормили его всякой вредной для здоровья дрянью!
        А мачеха и сестра, в свою очередь, обвиняли Афину в настырности, прожектерстве, склонности скандалить и бесконечно все драматизировать, в желании быть святее самого Папы Римского…
        Теперь, когда Афина думала о семье, ей вспоминалось лишь самое неблаговидное.
        «Ну и что, что папе нельзя бефстроганов? Но он же хочет бефстроганов! Он просит именно бефстроганов с жареной картошечкой! И я ему готовлю то, что он просит!»  — оправдывала Наталья Евгеньевна свои каждодневные отступления от прописанной врачами диеты.
        «Да, это я подарила ему наручный визор!  — признавала Александра, сверкая глазами.  — Чтобы он мог смотреть свою любимую передачу даже в сквере возле фонтана! Что значит «он и так пялится в визор по десять часов ежедневно»? Сколько хочет, столько и пялится! Не наше с тобой дело! Он взрослый человек и может сам решать за себя!»
        И так далее и тому подобное…
        «Два мира — два мозга!»  — мрачно язвила по этому поводу Афина.
        Нет, после смерти отца они с Александрой больше не ссорились. И, разумеется, больше не дрались.
        Они просто не общались.
        И каждый нес в душе ледяного ежа обиды…

        Глава 14
        Чудесное спасение

        Май 2622 г.
        Остров Среда, архипелаг Буровского
        Планета Грозный, система Секунда


        Афина вздрогнула и вмиг вышла из дремотного оцепенения — ее потревожил звук, похожий на далекий раскат грома.
        Она выскользнула из спального мешка, пахнущего одеколоном «Ветка сирени», и на четвереньках выползла из палатки. Стены палатки тревожно надувались на приморском ветру.
        Небо было ясным, переполненным воздухом, многозвездным.
        Она огляделась.
        Над островом Воскресенье, ровно там, где прошедшим днем ягну завязали бой с «грифами» (которые были, конечно, никакими не «грифами», а джипсами), летел одинокий флуггер.
        — Гриша, это за нами! Вставай! Они увидели костры!  — радостно заорала она.
        Из палатки явился Григорий — подслеповатый и, как всегда со сна, туго соображающий.
        — Кто? Кто увидел?  — спросил он, не прекращая попыток высморкаться в носовой платок.
        — Наши,  — уверенно ответила Афина.
        В самом деле, спутать флуггер земного производства с паладином ягну или «грифом» было невозможно. В отличие от этих инопланетных летательных аппаратов, нормальный человеческий флуггер использовал классический реактивный принцип движения, и в корме у него всегда горели ослепительно яркие угольки маршевых дюз.
        Спустя секунду огоньки дюз померкли.
        Это означало, что флуггер завершил вираж и взял курс точно на Григория с Афиной.
        — Я пойду пока умоюсь, наверное,  — осипшим голосом сказал Григорий.  — Ну и побреюсь… Неудобно как-то перед ребятами…
        — Не время сейчас, Гриша. Давай лучше схватим по головне из костра и примемся ими размахивать. Чтобы пилот нас точно побыстрее заметил.
        — Пожалуй, ты права,  — Григорий поплелся за неожиданно бодрой супругой к ближайшему обреченно догорающему костру.
        Но не успели они выбрать себе по подходящей головне, как северный край неба озарился короткой вспышкой.
        — Черт! Его кто-то подбил! Надо же, а?! Не могу поверить!  — закричала Афина.  — Но, может, он еще вытянет?! Посмотри!
        Григорий распрямился и тотчас вгрызся внимательным взглядом в район вспышки.
        Увы, никаких подробностей разыгравшейся драмы с такого расстояния и без бинокля разглядеть было невозможно…
        Обоим показалось, что спустя минуту они услышали отдаленный всплеск воды со стороны острова Пятница.
        Но поручиться, что они не выдают ожидаемое за действительное, ни Афина, ни Григорий не смогли бы…
        Так или иначе, спасателей они не дождались.
        — Из-за нас опять погибли люди…  — всхлипнула доктор биологических наук Афина Железнова.
        Ее красивый прямой нос был красным, как свекла, а припухшие глаза напоминали два разварившихся пельменя.
        Отрешенный Григорий гладил ее по роскошным черным кудрям и старательно делал вид, будто не уверен, что люди действительно погибли.
        — Пилоты обычно катапультируются, славная моя,  — приговаривал он.  — И у них есть все необходимое для того, чтобы выжить в океане… Их тоже будут искать… И найдут…
        Однако в глубине души Григорий в такую возможность не верил.


        Настало утро.
        Афина, кое-как умывшись и причесавшись, принялась варить на газу чай (газовый баллон стоял посреди разгромленной кухни эдакой посеребренной тыквой, в которую час назад превратилась карета Золушки).
        Правда, настоящего чая в лагере не сыскалось ни соринки, но Афина не была бы биологом широкого профиля, если бы не использовала для приготовления тонизирующего напитка молодые листики кустарника ройбос грозниензис, которые также содержали стимулирующие алкалоиды и даже имели похожий вкус.
        — А где ты… чай взяла?  — спросил Григорий, потирая свежепобритую щеку.
        — Ободрала кустик возле посадочной площадки,  — улыбнулась Афина.  — Я подумала, если уж нам суждено сегодня умереть, мы должны хотя бы перед смертью выпить чаю и как следует наговориться…
        — Ах да, сегодня же «день Икс»,  — скривился словно от мучительной боли Григорий.
        Меньше всего на свете ему хотелось умереть сегодня.
        Теперь, когда он нашел Афину, когда он узнал, что настоящая любовь бывает длинной, очень длинной, когда он наконец стал ученым мирового уровня, теперь, когда они с Афиной облетали пол-Галактики и наконец-то решили завести ребенка! Нет-нет-нет, это чертовски несправедливо! Они должны, обязаны выжить. Но как? Что, что придумать?
        — Милая, не будь такой пессимисткой… Я уверен, что твоя сестрица пришлет за нами еще один флуггер! Или даже два. Она, конечно, негодяйка… Но любит тебя. И главное, испытывает перед тобой невероятно сильное чувство вины! Не знаю, как ты, а я это при нашем знакомстве сразу заметил…
        — Конечно, пришлет. Если успеет. Потому что до гибели этой прекрасной планеты остается…  — Афина посмотрела на свои часы, отлитые из драгоценного хризолина,  — остается… один час четыре минуты.
        Но Григорий не хотел сдаваться — даже на словах. Он продолжал рассуждать вслух.
        — Но неужели у нас не осталось никаких средств связи? Никакой сигнализации? Может быть, в лагере завалялась какая-нибудь рация? Или еще один такой телефон? Может, у Розалинова был второй?
        — Я уже все обыскала… Вот три упаковки с кошачьим туалетным наполнителем, для транспортировки млекопитающих — да, завалялись… А рации — не было.
        — Можно колотить ломом по обломкам «Эйлера». Будет довольно громко… Но орбиты, конечно, этот звук никак не достигнет.
        — Стучи мы или не стучи, наши координаты им прекрасно известны… Думаю, они очень хотят нам помочь. Но физически не могут… Из-за этих «грифов».
        — Наверное, ты права,  — вздохнул Григорий.


        Григорий Болотов начал понемногу свыкаться с мыслью о неизбежности скорой смерти. Он даже начал находить в ней мелкие позитивные моменты.
        «А что… По крайней мере не надо будет каждый день бриться… И Афина для меня всегда останется молодой и красивой. На том свете я увижусь с Асей, и зачем она ушла так рано? И уж наверняка, если я умру через час, то я уже никогда больше не скончаюсь от Альцгеймера или от болезни Паркинсона».
        — Что страшнее, болезнь Альцгеймера или болезнь Паркинсона?  — спросил Григорий у Афины, которая притихла как-то особенно подавленно.
        — Ну, вообще говоря… Паркинсон — та еще дрянь… Альцгеймер при всем своем коварстве чуточку лучше. Хотя это, конечно, сравнение говна и дерьма по критерию отвратительности запаха…  — начала она. Но прочесть лекцию на эту животрепещущую тему Афина не успела.  — Ты только посмотри, Гриша!
        — Куда?
        — Да вон же! Синий! Наш друг! Инопланетянин! Дружба-мир-гони-сувенир!
        Переливаясь в лучах рассветного солнца экзотической льдинкой, к острову Среда со стороны Южного полюса мчался уже знакомый им инопланетный летательный аппарат.
        — И правда он!  — обрадовался Григорий.  — Что он тут делает, интересно?.. Впрочем, почему мы думаем, что это именно тот, вчерашний? Их же тут, наверное, тысячи таких!
        — Мне сердце подсказывает,  — сказала Афина.  — Как бы ненаучно это ни звучало!


        Сердце подсказало Афине правду.
        К ним направлялся паладин Гексахлоран Второй.
        Он совершил лихую посадку на том же месте, что и вчера. Впрочем, поскольку на герое был новый полный летательный экзоскелет, он выглядел куда внушительней, чем давеча.
        Могучие обтекаемые формы, метровой толщины ходильно-посадочные опоры…
        И, видимо, настроение у паладина было получше. Потому что в этот раз он даже изволил поздороваться!
        — Бурных… Вам… Реакций… Мягкие… Эндоскелетные…  — пророкотал его речевой синтезатор.
        — И тебе не болеть!  — не сдержал ухмылки Григорий, выступая вперед и на всякий случай загораживая Афину всем корпусом.
        Афина тоже приветственно помахала паладину ладошкой из-за плеча мужа.
        — Твой корабль… Мой враг… Отступник… Уничтожать… Вы… Нуждаетесь… В помоществовании.
        Григорий и Афина быстро дотранслировали эту полуабракадабру до предложения о помощи и дружно закивали.
        — Да, друг. Да! Нам очень нужна помощь!  — воскликнул Григорий.  — Эта планета скоро погибнет! Наш звездолет сгорел!
        — Знаю…  — сказал паладин и степенно добавил.  — Я… Знаю… Все.
        — Но как ты будешь нам помогать?  — спросил Григорий встревоженно.  — Мы не можем жить, как вы! У нас все особенное!
        — Знаю… Знаю… Все!  — повторил Гексахлоран Второй.  — Здесь!
        С этими словами он извлек из брюшного транспортного отсека большой оранжевый аппарат с крошечными жаропрочными щелями-иллюминаторами.
        После секундной растерянности Григорий признал в этом аппарате космическую спасательную шлюпку. Судя по цифрам-крокозябрам — конкордианскую.
        — Здесь… Садиться! Я… Буду… Нести,  — прокомментировал паладин.
        — Ты осознаешь, что это самая большая авантюра в нашей жизни?  — Григорий повернулся к жене.
        — Осознаю. Но когда это мы с тобой боялись авантюр?  — подмигнула ему Афина.  — В любом случае погибнуть здесь мне абсолютно не хочется!
        Паладин Гексахлоран Второй поставил перед ними шлюпку. И услужливо распахнул люк на крыше.
        Однако взобраться по покатым оранжевым бортам, покрытым жаропрочной керамикой, было совершенно невозможно.
        Гексахлоран Второй, к его чести, сразу же понял это. Он бережно переместил мягкотелых эндоскелетных на крышу шлюпки при помощи одного из своих гуттаперчевых щупальцев.

* * *

        — Товарищ майор госбезопасности! Еще одна группа джипсов на курсе двадцать! Численность — четыре!  — доложил командир истребительного эскорта, Герой России кап-три Видяев.
        — Приняла!  — кивнула Александра.  — Задачу подтверждаю! Обеспечить прохождение моего лимузина эшелоном тысяча. При необходимости — принять бой с воздушным противником!
        — Так точно!
        Александра отбросила вверх забрало «Саламандры», закрыла глаза и начала массировать глазные яблоки пальцами сквозь веки.
        Она не спала уже двое суток. Ее гладкая, сияющая здоровьем кожа стала вдруг землистой и какой-то даже шершавой, мышцы одеревенели, душа почти ничего не чувствовала, а глаза слезились.
        Она начала бояться смотреть в зеркала — а вдруг оттуда глянет злобная сморщенная пенсионерка?
        Как и ожидала вечный скептик Александра, прием люксогена от ягну занял куда больше времени, чем обещал товарищ Иванов.
        Начать с того, что вместо шестнадцати танкеров Генштаб подал только двенадцать.
        Емкости на две тысячи тонн люксогена пришлось сымпровизировать на ходу, с корнем вырвав газгольдеры Новогеоргиевского сталелитейного завода.
        Потом выяснилось, что никакие человеческие штуцеры не стыкуются с топливными магистралями ягну…
        Но это были обстоятельства либо досадные, либо крайне досадные.
        А ведь имелись еще печальные и трагические.
        Все они группировались вокруг капитан-лейтенанта Флореску. Именно этому старому служаке и закоренелому холостяку Александра поручила лично проследить за «Эйлером» и его хозяевами.
        И в самом деле, Флореску мгновенно засек пожар «Эйлера» при помощи орбитального зонда «Метеор». Казалось бы, ничто не должно было помешать встрече погорельцев Афины и Григория со спасательной партией, но в дело вступили растреклятые джипсы!
        Вообще-то они прилетели воевать со своими заклятыми друзьями ягну. Но, не сильно вдаваясь в госопознавание, джипсы также спорадически атаковали и другие воздушные цели, то есть флуггеры землян. А их истребители-гребешки создали в южном полушарии планеты Грозный такую плотность военного присутствия, что для гарантированного прорыва к архипелагу Буровского теперь требовалась полнокровная эскадрилья «Дюрандалей»!
        А вот ее-то как раз скромняга Флореску получить в свое распоряжение и не смог, поскольку все исправные боевые машины стояли в обеспечении эвакуации экваториальных городов.
        В итоге отважный Флореску, верный своему долгу и обещаниям, данным боготворимой им Александре, лично отправился за Афиной и Григорием на штабном «Кирасире».
        Но — он вылетел уже перед рассветом — был сбит джипсами, потерял сознание, не успел катапультироваться и утонул вместе с машиной в виду острова Воскресенье…
        Только личное вмешательство взвинченной известием о гибели Флореску Александры подстегнуло авиатехнический дивизион авианосца «Римуш». Падающие с ног от усталости техники все же совершили невозможное: ввели в строй четыре неисправных «Дюрандаля».
        Времени оставалось в обрез — ровно пятьдесят пять минут.
        Александра вымолила у товарища Иванова сверхскоростной флуггер-лимузин «Альтаир». И очертя голову бросилась в ревущие циклоны высоких широт южного полушария планеты Грозный.


        — Это однозначно обломки «Эйлера»…  — упавшим голосом сказала Александра сменившему Флореску майору Слонову, человеку безбровому и осторожному.
        — Я не понимаю другого…  — задумчиво пробормотал майор.  — Что там за синяя хрень?  — Он указал в сторону развороченных мангровых зарослей на отмели.
        — Что тут понимать?  — зло отозвалась Александра.  — Это — паладин ягну… Фрагмент его экзоскелета.
        — Значит, здесь был паладин?
        — Был. Вопрос, один или несколько,  — Александра гордилась своими навыками следопыта.
        — Товарищ майор!  — раздался крик одного из сопровождавших начальство бойцов осназа.  — Мы нашли ваш телефон!
        — Сюда его, быстро!  — потребовала Александра.
        Да, это был тот самый телефон, который она передала Афине с Розалиновым (гибель которого стала для нее еще одним кошмаром, ведь на покойнике, как и на Флореску, висела масса важных поручений и известных лишь ему способов решения проблем!).
        Телефон был искорежен, забит песком и вдобавок залит кровью.
        «Но почему Афина им не воспользовалась? Не успела?»
        — А вот следы! Мы нашли следы!  — сообщил другой боец.
        — Всем стоять на месте, ничего не затопчите!  — скомандовала Александра и осторожно, по широкой дуге, направилась к месту, на которое указывал осназовец.
        «Следы очень свежие… Судя по заветриванию, им не больше часа. Две пары ног. Одна женская, размер 38,5, кроссовки фирмы «Спорт de Lux», и одна мужская, мокасины демократичной киевской фирмы «Взуття», размер 46».
        — Это они,  — сказала Александра, которой было известно как пристрастие сестры к кроссовкам отечественного производства, так и любовь Григория к мокасинам.
        Следы обрывались перед корытообразным оттиском в песке. Там определенно стоял некий крупный и весомый предмет, возле которого Григорий с Афиной исчезли. Вскарабкались на него, что ли?
        «Но что за предмет? Если это флуггер, где отпечатки шасси? Где спекшиеся стеклянистые шарики, свидетельствующие о контакте почвы с раскаленным газом из дюз? Если это вертолет, почему он сел на брюхо?»
        Отпечаток подходил только под гондолу воздушного шара. Но в появление воздушного шара здесь Александре почему-то не верилось…
        — Хоть бы записку оставила на песке, негодяйка!  — в сердцах воскликнула Александра.
        Да, она была реалисткой с легким уклоном в мировоззренческий пессимизм. А с этих позиций получалось, что если воздушный шар невозможен, то и эвакуироваться с планеты ее сестра с мужем никак не могли.
        А могли что? Куда-то уплыть?
        Александра посмотрела на часы.
        Ни на какую, даже самую короткую поисковую операцию не оставалось времени!
        Будь она здесь одна, она бы еще рискнула.
        Но играть жизнями своих подчиненных — чьих-то единственных сыновей и чьих-то отцов, мужей, возлюбленных…
        Она отдала приказ всем грузиться обратно на «Альтаир».
        Сама задержалась на пляже и, как дисциплинированный офицер, вызвала по рации Иванова.
        Однако вместо выволочки от начальника из эфира на Александру просыпалось только мелкое просо замогильных инопланетных пришепетываний.
        «Ш-шап-шапанат! Шшшша! Шшапанат!»
        Проклятые ягну методично глушили весь эфир на Грозном!
        Это обстоятельство объяснило странное поведение Афины в глазах Александры — вероятно, сестра пыталась воспользоваться телефоном, но не смогла…
        Но от этой мысли Александре легче не стало. Скорее напротив.
        Ее лицо исказила гримаса невыносимой боли.
        Вдруг рухнула, осыпалась некогда несокрушимая, отбеленная десятилетиями психологических ухищрений стена самоконтроля.
        И обычно непроницаемая, невычисляемая и неранимая Александра Браун-Железнова… разрыдалась.
        — Товарищ Александра, осталось семь минут,  — негромким деликатным голосом прогугнил майор Слонов откуда-то сбоку.  — Нам пора взлетать.
        — Вы летите… А я не пойду… Не хочу… Не пойду я… Останусь…  — повторяла Александра, сотрясаясь всем телом. На краю ее сознания промелькнула мысль о том, что колготки у нее на коленях теперь порваны.
        Секунд тридцать застенчивый майор Слонов сохранял свою застенчивость. А затем вдруг отбросил ее.
        — Я т-тебе не пойду! Я т-тебе останусь!  — рявкнул он.
        Майор сгреб Александру в охапку, поднял ее с колен и силком потащил к трапу серого флуггера-лимузина «Альтаир».

        Часть вторая
        Пушкин

        Глава 1
        Я на красной трибуне

        Август 2622 г.
        Линкор-авианосец «Суворов»
        Район планеты Ветер, система Шиватир


        Меня зовут Александр Пушкин.
        Я — гвардии старший лейтенант ВКС России и, говорят, неплохой человек.
        У меня есть невеста Таня и новейший истребитель РОК-17 «Орлан». И лучше не спрашивайте у меня, кого из двух я люблю больше. Все равно правды вам не скажу.
        Вспомнили меня? Нет? Тогда я вам немного помогу.
        Первый раз на войну я попал, еще будучи кадетом Северной Военно-Космической Академии. Тогда, в мае 2621 года, джипсы напали на конкордианцев — наших собратьев по Великорасе — и так ловко надавали им по их высоким персидским шапкам, что нам пришлось срочно вмешаться. Наше командование очень спешило помочь обиженным сироткам и не побрезговало даже кадетами — я был среди них.
        К счастью, с джипсами мы разобрались сравнительно оперативно, и у моего потока даже появились шансы доучиться…
        Однако наши собратья по Великорасе опередили наши учебные планы на полгода. Так что вместо подготовки к выпускным экзаменам мы попали в действующий флот, на борт авианосца «Три Святителя».
        Мы воевали с клонами с января по июнь. Мы устали от этой войны.
        Не стану говорить, что «повзрослел». Потому что правильнее сказать «постарел». По крайней мере на моих висках появилась настоящая седина.
        Не то чтобы я ею горжусь. Но и прятать не прячу. Таня говорит, можно закрасить краской для волос. Можно. Но только зачем?
        После войны мы отдыхали беспрецедентно долго — месяц.
        Я даже успел слетать на планету Екатерина — вы угадали, для знакомства с семейством Ланиных, родителей Тани. Родители эти показались мне людьми одновременно нелепыми, незлыми и бесцельными, то есть именно такими, какими их и описывала моя невеста.
        Но уже во второй половине июля меня из отпуска экстренно отозвали. Заставили переучиться с «Дюрандаля» на «Орлан» и, утвердив на должности командира эскадрильи, направили в систему Макран — в одно из клонских галактических владений, оккупированных нашими войсками.
        Для виду я, конечно, поворчал — чтобы Таня не подумала чего-нибудь нехорошего. Ну вроде того, что мне с ней скучно или что я неисправимый солдафон.
        Но в душе я был даже рад.
        Потому что рожденный летать должен летать. А не, допустим, ползать. Или тем более — объедаться миногами под маринадом из яиц мафлингов, любимым блюдом гостеприимных жителей Екатерины.


        Я прибыл в систему Макран шестого августа.
        А уже седьмого числа снова вступил в бой!
        Недобитые клонские фанатики из так называемой эскадры «Сефид» пытались вести партизанскую войну против нас. Какова наглость, а?
        Но мы были настолько злы и умелы после битвы за Паркиду, что в ближайшие дни перебили их, словно куропаток, с минимальными собственными потерями, как и положено закаленным ветеранам.
        Я уже предвкушал отдых с Таней на десяти сотках у моря, выделенных мне в качестве особого поощрения на моем любимом острове Сокотра. Я предвкушал, как мы будем планировать нашу дачу, и даже выписал два каталога со снаряжением для подводного спорта, когда… на нас снова напали!
        Я, признаться, даже не удивился.
        Вы не поверите, просто привык.
        Битву за Тэрту, главную планету системы Макран, неплохо описал мой осназовский коллега Лев Степашин, даже по визору выступал соведущим цикла передач. Важный такой, в клетчатом пиджаке, трещащем на бицепсах. Никогда бы не подумал, что Лева умеет говорить так складно!
        Поэтому двенадцатидневную мясорубку в черных небесах меж Тэртой и ее четырьмя спутниками я описывать не стану.
        Скажу лишь, что, выполняя приказ товарища Иванова, специального уполномоченного Совета Обороны, мы смогли двадцать третьего августа захватить чоругские Х-ворота и вырваться из системы Макран к диким кабанам!
        Точнее сказать, это мы — рядовые пилоты и комэски, капитан-лейтенанты и кап-три из авиатехнических дивизионов и истребительных полков — думали, что «к диким кабанам».
        Но, насколько я понимаю, товарищ Иванов и приближенные к нему старшие командиры, с которыми он поделился своим сакральным знанием, располагали более определенными данными.
        Так что когда, совершив Х-переход, наши звездолеты один за другим материализовались где-то, мы, летный состав авиакрыла, лишь терялись в догадках. А вот наши командиры безо всяких колебаний сказали, что где-то — это звездная система Шиватир. (Острослов Лобановский подметил, что название у системы — как у кухонного гарнитура производства конкордианской мебельной фабрики имени Первых Звездопроходцев.)
        Не успели мы вздохнуть с облегчением, как все радиоканалы наполнились зловещим пришепетыванием «шшшшап-шапанат»…
        Да, как выяснилось, по сути, мгновенно, в системе Шиватир тоже хозяйничали ягну и их свежеиспеченные союзники — чоруги.


        Нас по тревоге собрали в инструктажной линкора-авианосца «Генералиссимус Князь Суворов-Рымникский»  — корабля, с которым мы за время боев в системе Макран уже успели сродниться. «Нас»  — это не только летный состав второго гвардейского авиакрыла, но и большинство офицеров «Суворова», свободных от вахты.
        Также присутствовала группа ученых во главе с запредельным в своем творческом безумии доктором Сильвестром Масленниковым и армейские офицеры: два танкиста, два десантника и какой-то невзрачный капитан со значками медслужбы в петлицах (скорее всего — контрразведчик).
        Как и следовало ожидать, перед нами выступил кумир многих и многих, спецуполномоченный товарищ Иванов. Он обвел нас своим фирменным безрадостно-свинцовым взглядом и сказал:
        — Буду предельно конкретен. Первое: мы по-прежнему одиноки во Вселенной. То есть Х-связи с Землей нет, как не было. Второе: контакт с эскадрой контр-адмирала Арбузьева, которая осуществляла оккупацию системы Шиватир, установить не удалось. Третье: на основании первого можно заключить, что система Шиватир, как и система Макран, находится в Х-блокаде. То есть покинуть ее мы не можем. Вывод: любой ценой мы должны прорваться к Глаголу и по возможности установить контакт с выжившими. Альтернатива: почетная гибель в бою. Вопросы есть?
        И быстрее, чем самый шустрый из нас успел издать хоть звук, Иванов сам себе ответил:
        — Вопрос у вас должен быть один: что такое Глагол? Этот вопрос предлагаю осветить нашему ведущему специалисту по данной теме, гвардии старшему лейтенанту Пушкину.
        Я вздрогнул.
        «Специалисту», Господи… Не ожидал я такой чести!
        Ну что ж… Настоящего гвардейца, товарищи, отличают находчивость и смекалка.
        А значит, когда приказано — надо идти и освещать тему, а не вертеть головой туда-сюда, разинув рот и бессмысленно выпучив сонные глаза.
        Я поднялся, машинально поправил мечевую перевязь. Вышел к трибуне с гербом России, которую мне с церемонным полупоклоном уступил Иванов. (В уголках рта спецуполномоченного, как мне показалось, пряталась ехидная усмешка.)
        И, между прочим, ровно в ту секунду настроение мое резко улучшилось! Я вдруг сообразил, что дела наши пусть и плохи, но все-таки не ужасны и не безнадежны. В противном случае Иванов не давал бы мне слово и вообще не разводил бы говорильню. А просто запустили бы всех нас в порядке готовности с катапульт «Суворова»… Спихнули бы со стыковочных узлов «Грифы» Кристиана Зальцмана… А иные машины попросту в спешке вытолкали бы на полетную палубу через посадочные лифты — по тревожному расписанию это допустимо.
        И пошли бы мы, как миленькие, в атаку на какой-нибудь очередной астрофаг ягну и скорее всего погибли бы в полном составе. Потому что после непрерывной череды боев на орбитах Тэрты наши машины даже не успели пройти толкового техобслуживания, а сами мы держались одним только кофе и сеноксом…
        Мысль о том, что прямо сейчас, немедленно, мне не надо втискиваться в скафандр «Гранит-3», раскочегаривать реактор «Орлана» и лететь куда-то воевать, так меня воодушевила, что я даже нашел в себе силы авторитетно улыбнуться. И вспомнить уроки сценической речи, что давал мне со стаканом портвейна в руке мой дорогой папа-режиссер.
        — Тут товарищ Иванов попросил рассказать меня про Глагол, про его особенности… Ну что сказать? Глагол — это планета. Четвертая по счету в системе звезды Шиватир. Далее, Глагол — конкордианское владение… Бывшее владение, конечно. Мы захватили эту планету еще до Паркиды, в начале июня, и с тех пор она принадлежит нам. Глагол — планета в принципе землеподобная, но — аномальная. Внутри него, как мы теперь знаем, вызрел огромный рой джипсов. Точнее, астероидов джипсов. Это вызревание сопровождалось, а возможно, и обеспечивалось, формированием так называемых эсмеральдитовых масконов…
        Стоило мне употребить первый научный термин, как лучшие представители нашей самой передовой в Галактике науки несказанно оживились. А вождь лучших представителей, уже упоминавшийся доктор физических наук Масленников, меня немедля перебил:
        — Следует заметить, что насчет эсмеральдитовых масконов по сей день не получено убедительных экспериментальных подтверждений! При всем моем уважении к академику Двинскому…
        Я остановил Масленникова мягким примирительным жестом:
        — Вам, ученым, несомненно, виднее, что там с масконами… Для нашего, военного, дела важно, что атмосферные и поверхностные аномалии на Глаголе объективно существуют, что аномалии эти опасны и, если хотите,  — я кивнул лично Масленникову,  — убедительно подтверждены экспериментально! В частности, крупнейшей и хорошо заметной из космоса поверхностной аномалией Глагола,  — эти слова я уже адресовал своим товарищам в третьем и четвертом рядах, ведь всем нам, летунам, предстояло скорее всего с этими аномалиями в ближайшие дни столкнуться,  — является так называемый Котел. Это — исполинская впадина, дно которой занято океаном. Глубина впадины — десять, диаметр — полторы тысячи километров. По форме это — идеальная окружность. Котел хорошо различим из космоса невооруженным глазом…
        Командир «Суворова», капитан первого ранга Бык, который как будто был чем-то недоволен в моем выступлении и морщился, точно от зубной боли, вдруг не выдержал:
        — Старлей, ну и как это прикажете понимать? Впадина на полторы тысячи километров, имеющая форму идеальной окружности? Вам известно определение окружности?
        — Так точно, товарищ капитан первого ранга,  — сухо ответил я.  — Именно поэтому мы и называем Котел аномалией. Почти наверняка его геометрически правильная форма объясняется искусственным происхождением.
        Кап-раз, которого мой ответ не удовлетворил, хотел продолжить общение, но Иванов остановил его:
        — Товарищ Бык, прошу вас, давайте дослушаем докладчика.
        Я, наскоро додумывая неуместную мысль о том, что внешность и манеры Быка находятся в поразительной гармонии с его фамилией, продолжил:
        — Итак, Котел — это крупнейшая аномалия, но сам по себе он безопасен. Опасность для всех типов летательных аппаратов на Глаголе представляет особый физический феномен, который мы именуем Мутью. Это самая распространенная атмосферная аномалия Глагола. Полет через Муть на флуггере субъективно воспринимается как прохождение особо плотных облаков с зонами сильной турбулентности юпитерианского типа. Поэтому без надобности в Муть лучше не залетать. Также следует упомянуть натриевые гейзеры, а точнее сказать — псевдогейзеры, выбросы которых достигают высот в несколько сотен метров. Натрий извергается с достаточной скоростью и в достаточных количествах для того, чтобы нанести флуггеру фатальные повреждения. Поэтому в отсутствие тактической необходимости рекомендую всегда держать превышение над местностью в тысячу метров и более…
        Хотя капитан первого ранга Бык все равно хмурился и смотрел на меня своими маленькими глазками как на чоругского шпиона, в целом мое выступление имело успех. Так уж воспитан наш офицерский корпус, что столкновение с неведомым, с таинственными физическими явлениями всегда будоражит умы и горячит сердца, каким бы косноязыким и застенчивым ни был докладчик…
        Молодой пилот Яськин не сдержался и восхищенно спросил:
        — Наверное, вы лично много на Глаголе налетали?
        — Я все больше на своих двоих,  — честно ответил я. Черт уже тянул меня за язык добавить «я там вообще-то в плену сидел», но хитрюга Иванов поспешил вернуть себе инициативу.
        — Что ж, поблагодарим старшего лейтенанта Пушкина за интересную, хотя и несколько затянувшуюся лекцию. Теперь личный состав отправляется в кают-компанию завтракать. Ну, а мы тут пока форму грядущей операции нащупаем…

        Глава 2
        «Эрван Махерзад»

        Август 2622 г.
        Х-крейсер «Ключевский»
        Район планеты Глагол, система Шиватир


        В ангаре Х-крейсера «Ключевский» было сумрачно и неимоверно тесно.
        Казалось, что среди «Орланов» со сложенными крыльями, среди тележек, волокущих ракеты и дополнительные топливные баки, меж сорвиголов из местного авиатехнического дивизиона с их неизменными черными платками не сможет протиснуться и мышь.
        Мы вшестером — я, Княжин, Лобановский, Цапко, Баков и Пак — словно шесть воронов уселись на демонтированный ствол авиапушки Г-85 «Настурция» и, попивая из закрытых кружек с трубочками зеленый коктейль (сельдерей, салат фризе, фейхоа), заслушивали полетзадание.
        Его давал эскадр-капитан Трифонов, что было, прямо скажем, безмерно лестно. Лучащееся мощью костистое лицо эскадр-капитана едва умещалось в экран моего планшета, что сообщало каждому его слову особый вес.
        — Товарищи, принято решение произвести разведку подступов к Глаголу. Разведку начнем издалека, чтобы не напороться случайно на превосходящие силы противника. Вы будете доставлены Х-крейсером «Ключевский» в точку, удаленную от Глагола на семь миллионов километров. После чего пойдете эскортом к «Асмодею» и флуггеру инфоборьбы «Андромеда-Е». Оперативно подчиняетесь кап-три Булгарину на борту «Асмодея». Вопросы есть?
        — Есть, товарищ эскадр-капитан!  — неожиданно громко сказал Пак, близоруко щуря свои и без того узкие глаза.  — А кроме нас кто-нибудь будет принимать участие в разведке?
        Трифонов замолчал. Как мне показалось, подавленно. А может быть, просто устало.
        — Да. Мы высылаем еще две группы, одну под прикрытием эскадрильи Румянцева, другую — Белоконя. Но они будут действовать на других направлениях… Так что в случае чего поддержать вас не смогут.
        — Получается, вообще никто поддержать нас не сможет?  — в голосе Пака зазвенели нотки тревоги.
        — Ну почему же. У вас за спиной будет «Ключевский» и его авиакрыло. Это не менее пятнадцати боеготовых «Орланов». Всех бы так поддерживали, откровенно говоря.
        Мне показалось, Трифонов начал сердиться.
        По-видимому, почувствовал что-то такое и Пак. По крайней мере он прекратил свои инфантильные расспросы в стиле «мамочка, я боюсь без тебя идти в школу, там старшие мальчики возле гастронома стоят».


        В отличие от многих других операций, взлетели мы не сразу после Х-перехода.
        Мы просидели полчаса в кабинах полностью готовых к вылету флуггеров, дожидаясь, пока «Ключевский» как следует прощупает пространство своими масс-детекторами из позиционного положения. То есть не выходя в обычное пространство из граничного слоя Х-матрицы.
        Наконец руководитель полетов корабля кап-два Зубок, не скрывая вздоха облегчения, произнес:
        — Ну что, ребята, валяйте полегоньку. И — ни пуха ни пера!
        — К черту, Вова!  — жизнерадостно отозвался Булгарин.
        — К черту, товарищ капитан второго ранга!  — сказал я без всяких фамильярностей, и в ту же секунду корабельная катапульта отпустила моему «Орлану» добрый стартовый пинок.
        Нигде, кроме как в системе Шиватир, не встретишь такого мутного звездного неба. Космос словно бы мукой присыпан. Притом мука эта — гнилая и грязная.
        Это — ошметки нескольких туманностей, они укутывают звезду Шиватир газопылевой ватой, изолируя ее от сторонних взглядов.
        Я со своим ведомым Баковым вышел на острый курсовой угол наших подопечных — «Асмодея» и «Андромеды-Е». Флуггеры эти — они же «горбатые», они же «коровушки»  — принадлежали к семейству громоздких, но критически важных для грамотного ведения боевых действий спецмашин на базе популярного тяжелого транспортника «Андромеда».
        «Асмодей» тащил на спине внушительный блин обзорного радара «Периметр-5», способного засечь цель вроде астрофага ягну на расстоянии в миллион километров даже в очень сложной помеховой обстановке. «Андромеда-Е» ощетинилась по обоим бортам батареями мощнейших излучающих антенн, при помощи которых эту самую помеховую обстановку супостату создавала. А еще «Андромеда-Е» прекрасно справлялась с задачами пассивной радиоразведки, чутко вслушиваясь в эфир четырьмя неприметными, но весьма совершенными антенными приемниками.
        Цапко с Лобановским пошли на правом фланге.
        Княжин с Паком — на левом.
        Операторы асмодеевского «Периметра-5» сразу раскочегарили свою бандуру на полную мощность. В сотне метров от «Асмодея» можно было не то что курицу запекать, но, пожалуй, и сталь плавить — такая была плотность электромагнитного потока!
        Наши родные радары на «Орланах» тоже были включены. Радары эти, к слову, страсть как хороши, заметно мощнее тех, что стояли на «Дюрандалях» и «Горынычах». Но все-таки дальнобойность у них была поскромнее асмодеевской. Вот почему рассчитывать на то, чтобы упредить «Асмодей» в обнаружении противника, мы, конечно, не могли.
        Но чтобы флуггеры-истребители в подобных ситуациях не чувствовали себя неполноценными, чтобы владели информацией в полном объеме и без задержек, существует протокол обмена тактическими данными. Так что с первой же минуты полета «Асмодей» раздавал нам по направленным каналам целеуказания картинку со своего монструозного «Периметра-5».
        И на картинке этой не было ничего, достойного упоминания. Только наши собственные флуггеры да за кормой у нас — ползущий к радиогоризонту Х-крейсер «Ключевский»…


        Командование хотело получить свежие разведданные как можно скорее. Не теряя ни часа, ни минуты.
        Оно и неудивительно. Поскольку мы знали, что ягну собирались подорвать двойную звезду Макран (и, как лично я в ту минуту думал — уже подорвали, использовав для этого планету Алборз), логично было предположить, что и в системе Шиватир они преследуют ту же цель.
        А именно: их астрофаги углубляются в недра одной из планет. Для примера, закапываются в Глагол или там в Енисей.
        Астрофаги оставляют там, в глубине планеты, мощнейшие автономные Х-двигатели. После чего планета переносится через Х-матрицу в хромосферу звезды Шиватир, что приводит к ее взрыву. Звезда превращается в сверхновую, ее раскаленная газовая оболочка мчится через систему, сжигая планету за планетой, а астрофаги ягну используют этот катаклизм — а точнее, результаты катаклизма в виде высвободившейся колоссальной энергии и дармовой плазмы нужной им кондиции — для выработки эсмеральдита.
        «Промедление в одну-единственную минуту может быть смерти подобно!»  — так резюмировал Масленников свой апокалиптический прогноз, и в данном случае совершенно не преувеличивал.
        Вот поэтому мы перли прямиком на Глагол. Пря-ми-ком. Шли самым, самым опасным курсом.
        С гигантского расстояния в миллионы километров планета казалась мячиком для большого тенниса, который сначала обваляли в желтой краске, потом — разрисовали коричневой, а напоследок прострелили из пистолета (пресловутый Котел в таком масштабе походил именно на входное отверстие от пули).
        В наушниках раздался голос моего друга Цапко.
        — Ты, Саша, нас так пугал этим своим Глаголом, что я думал, там реально ад какой-то. А так, смотрю, ничего особенного. Скажем, планета Вентус производит куда более инфернальное впечатление…
        — Вентуса не видел,  — ответил я.  — Да и Глагол, конечно, не ад. Но на чистилище вполне потянет. Просто надо воздух его легкими вобрать… Из космоса оно… не то немножечко.
        После Цапко свое архиважное мнение об аномальной планете — Глагол ему даже нравился, видите ли — высказал необычайно болтливый от страха Пак, всем известный любитель парадоксов.
        Однако развить свою мысль о том, что Глагол напомнил ему родной Марс в окрестностях Емельяновска, Пак не успел. Потому что на обзорные экраны тактической обстановки рука судьбы щедро просыпала зернь разноцветных отметок.
        По центру, почти ровно перед нами, обнаружились несколько упитанных желтых козявок.
        Подковой обхватывая желтых, трясли задами красные.
        По мере срабатывания запросчиков «свой — чужой» (а срабатывали они быстро) желтые отметки зеленели и обрастали пояснительными надписями.
        Что же до красных, то они цвет, к сожалению, не меняли. Только напитывались, наливались кровью.
        А надписи возле красных меток появлялись по мере того, как парсер «Асмодея», сравнивая увиденное с эталонами своей базы данных, уверенно распознавал конструкцию вражеских летательных аппаратов.
        И только одна, самая большая и жирная желтая цель не сменила цвета в течение двух минут и не обрела пояснительную надпись.
        — Это что еще за кашалот?  — спросил я у Булгарина.  — Какая-то новая чоругская пакость? Или просто глюк программы?
        Булгарин в своей бронированной цитадели с десятками экранов на борту «Асмодея» видел куда больше нас. Например, он получал СИР-образ неопознанной цели — примерную, ориентировочную трехмерную модель, синтезированную парсером на основании всех мыслимых данных и замеров.
        — Это не глюк, а наш звездолет,  — ответил Булгарин.  — В смысле не обязательно наш, русский, но построенный Великорасой. Моя оптика разрешила уже две башни главного калибра. И посадочную палубу.
        — Линкор-авианосец, что ли? Как наш «Суворов»?  — спросил я.
        — Как «Суворов», да… Только длиною в полторы «Славы». Можешь себе представить?
        Я подумал. Взвесил услышанное на внутренних весах. И решительно бросил:
        — Не могу.
        В разговор неожиданно вмешался Лобановский.
        — Разрешите обратиться, товарищи командиры?  — спросил он.
        — Валяй.
        — Это клонский,  — сказал Лобановский.  — Не помню, как называется. Какой-то Ферван… Или вроде того… Герой, в общем.
        — Какой еще герой?
        — Национальный. Звездопроходец, который Паркиду открыл… В честь него этого исполина и назвали.
        — Откуда данные?  — сухо осведомился Булгарин.
        — Так прямиком из последних «Крыльев Родины»! Там статья была. Про наши богатые трофеи!  — радостно щебетал Лобановский.  — Мол, теперь у нас не только то и се, но и этот линкор-авианосец. Я чего запомнил-то? Там в статье было написано, что он длиной в полторы «Славы», как вы только что и сказали. Вот я и впечатлился. Ведь я-то на «Славе» был, имеется с чем сравнить…
        — Молодец, Лобановский. Внимательный. Не ожидал,  — похвалил моего подчиненного обычно не слишком ласковый Булгарин.  — Я тут смотрю, похоже, ты прав. Особенности архитектуры выдают клонские вкусы. Эти никчемные художества… Надстройки ступенчатыми пирамидами… Самая заотарская мякотка!


        Булгарин, наверное, говорил бы еще, благо тема была богатая. Но внезапно оборвал сам себя:
        — Отставить болтовню! Меня на командном канале вызывают.
        Пока командир принимал новую вводную, я с растущим беспокойством наблюдал приближение «Эрвана Махерзада» (как выяснилось вскоре, именно так звался сей сверхтяжелый линкор-авианосец) и вцепившейся в него своры разномастных ягну.
        О-о! Там было на что поглазеть!
        Тут тебе и наши старые знакомцы паладины. И боевые машины их, скажем так, комэсков, которых мы в боях над Тэртой прозвали «белыми кайрами» за характерный силуэт водоплавающей птицы. И, конечно же, крупные убийцы авианосцев — корветы, оснащенные, в отличие от малых боевых экзоскелетов паладинов, не пропульсивными антигравитационными, а мезонными двигателями. И позитронными лазерами декагигаваттного класса.
        — Эскадрилья, внимание,  — сказал я с деланой непринужденностью.  — Противник имеет подавляющее численное преимущество. Поэтому я запрещаю вам даже думать об инициативной тактике в бою. Наша задача — прикрывать «горбатых», и на ней мы должны сосредоточиться полностью.
        Послышался голос Княжина:
        — Приняли чисто… Вот только скажите, пожалуйста, товарищ командир… Почему их корветы еще не разделали клонов под орех? Ведь не из врожденного миролюбия, правильно?
        — Не знаю,  — честно признался я.  — Поэтому давайте сообща держаться за версию про миролюбие! Долой, так сказать, цинизм!
        В эфире послышался хохоток. Мои орлы всегда радовались моему нестандартному чувству юмора.
        Между тем я в глубине души был уже близок к панике. Мы продолжали сближаться с ягну очень быстро. Пилоты «Асмодея» и «Андромеды-Е» не сбрасывали скорость и не меняли курс. В то время как и моя интуиция, и элементарные расчеты во весь голос вопили: «Идиоты! Уходим на полной! Тут нечего ловить!»
        Наконец в наушниках раздался голос командира.
        — Здесь Булгарин. Сворачиваем лавочку и ложимся на курс отхода…
        Но легко было сказать «сворачиваем». Ведь для начала требовалось погасить немалую инерцию движения!
        Пока мы оттормаживали маршевыми, развернув машины на сто восемьдесят градусов, на тактические экраны вползла еще одна группа красных меток.
        А «Эрван Махерзад»  — его двигателисты, казалось, решили побить все рекорды скорости для сверхтяжелых звездолетов и топили, что называется, «на расплав хризолина»  — приблизился к нам настолько, что я уже невооруженным взглядом видел игру сотен радужных сполохов на его дюжем защитном поле; то рассеивались, нисходя в ничто, смертоносные потоки антиматерии, исторгаемой корветами ягну.
        — С «Ключевского» передали,  — голос Булгарина звучал спокойно, но я уже знал цену этому спокойствию,  — в их квадрате — до сотни паладинов ягну. Поэтому Х-крейсер уходит в позиционное положение. Мое решение: сближаемся с клоном, садимся на него.
        — Потому что больше некуда?  — спросил я без обиняков.
        — Да,  — подтвердил Булгарин.  — Как видно, у клона отменное защитное поле. Оно — наш единственный шанс. Я постараюсь докричаться до их руководителя полетов. А вы сделайте так, чтобы моей коровушке не оборвали хвост…
        Последнее замечание Булгарина было тем более актуально, что все рекомендованные курсы на «Эрван Махерзад», насчитанные парсером, пересекались с ватагой боевых машин ягну.
        Ровно две секунды назад эти аппараты были распознаны как комтуры. (К слову, то был единственный известный мне вид индивидуальных летательных аппаратов ягну, которые до сего момента не засветились возле клонского гиганта. Но вот и они решили поучаствовать в веселье.)
        Лобановский, который в тот вылет вообще проявлял чудеса сообразительности, оценил значение этого факта первым.
        — Товарищ лейтенант!  — Голос Лобановского дрожал.  — Это же комтуры! На каждом — по четыре пенетратора! От них уже никакой щит не спасет! Ими ягну астероиды джипсов как консервные банки вскрывали!
        Я ответил Лобановскому не сразу.
        Мне потребовалось время, чтобы овладеть собой. Потому что, черт возьми, Лобановский был прав и его правота не сулила нам ничего хорошего! Одно удачное попадание пенетратора — и «Эрван Махерзад», исчадие клонских милитаристов-гигантоманов, может уже не принять нас на свою бескрайнюю посадочную палубу. Некуда будет принимать.
        Я решил эту задачу неожиданно быстро.
        — Значит, надо комтуров валить! Ва-лить. Что не ясно?
        Мои орлы восприняли приказ с радостной кровожадностью.
        — Я ждал этих слов!  — воскликнул Княжин.  — С нетерпеньем!
        — Слава Богу! А то я уж думал, будем сейчас ветошью прикидываться, как когда-то с чоругами,  — счастливо заурчал Лобановский.
        — Покажем агрессивной расе ягну, что есть расы не менее агрессивные!  — с бравурностью пропагандистской передачи отчеканил Баков.
        — Разведем супостату педали!
        Ну а бывалый Цапко мрачно процедил:
        — Горжусь Россией.


        — Твое решение одобряю, Пушкин,  — сказал Булгарин, который, конечно же, все слышал.
        — Если одобряете, товарищ капитан третьего ранга, прикажите, чтобы «Андромеда-Е» помехами помогла.
        — Дельно! Сейчас обеспечим.
        Комтуров было девять. Нас — шестеро.
        К счастью для нас, ягну имели своеобразные представления о тактике. Их комтуры ходили в бой без прикрытия паладинами. (В чем была причина — не знал ни один ксенопсихолог.)
        Но комтур — он на то и комтур, чтобы иметь толстенную броню.
        — Бьем по каждому четырехракетным залпом!  — приказал я.  — А там видно будет…
        На сей раз озорных комментариев не последовало вовсе. Да оно и понятно — счет времени шел на секунды.
        Из центрального отсека моего «Орлана» вывалились ракеты «Гюрза» и с немым остервенением унеслись к ближайшей цели.
        Зная цену каждому мгновению при перехвате вражеских ударных флуггеров, я немедленно переключил свое внимание на визир полуавтоматического наведения башенных пушек Г-85.
        Если бы мы атаковали вражеские танки, то тумблер выбора боеприпасов был бы установлен в положение «бронебойные». Но поскольку речь шла о космических целях, я предпочел осколочные с установкой на дистанционный подрыв.
        Мы недостаточно хорошо знали особенности комтуров. Но действовать надо было так, словно перед нами — тяжелые конкордианские «Гэдиры», утыканные огневыми точками самообороны, как еж — иглами.
        Поэтому я, выдохнув в эфир «Маневр уклонения!», пошел вправо-вниз с хаотичным кувырканьем, в наивной надежде сбить с толку два-три из восьми мозгов пилота ягну…
        Да, я не ошибся. Комтуры располагали плазменными пушками — для самообороны.
        И я снова же не ошибся, когда счел свое кувыркание нелепым…
        «Мой» комтур, схлопотав ведер этак двадцать разнокалиберных убойных элементов из голов «Гюрзы» и потеряв всю подвеску с пенетраторами, все же дотянулся до меня из могилы.
        Канареечно-желтое плазменное пламя жадно облизало борта моего флуггера и поцеловало взасос тангажные дюзы. И хотя терморегуляция в моем скафандре «Гранит-3» была выше всяких похвал, мне почудилось со всей явственностью, что воздух в кабине нагрелся за одну секунду градусов на двести.
        «Если есть цыпленок табака, почему бы не быть орлану табака»,  — печально подумал я.
        — Ну погоди, гад,  — прошипел я, стараясь не слушать, как громко и часто стучит мое сердце.
        Я кое-как стабилизировал машину.
        Повернув голову, захватил врага интерактивным нашлемным прицелом.
        Башня со спаркой 85-мм орудий с изумительной легкостью развернулась почти строго в зенит и немедленно выплюнула десяток увесистых снарядов.
        Получи, аспид!
        Усвоить еще пять ведер осколков комтур просто не смог. И он взорвался — неожиданно бурно, разбрызгивая алые и бело-синие струи огня, сияющие всеми цветами лоскуты плазмы и зловеще мерцающие звезды…


        В общей сложности мы сбили пятерых.
        Куда запропастился шестой, я вообще не понял — может, комтуры научились невозможному и он упорхнул в Х-матрицу? Со скоростью драпа?
        А еще три ушли компактной группой куда-то вбок.
        Преследовать троицу мы не стали. Наоборот, на полной тяге устремились в противоположном направлении, где лежала расчетная точка рандеву с «Эрваном Махерзадом».
        Собственных потерь у нас пока не было.
        Хотя почти все мои орлы заявили о различных повреждениях, в моей фронтовой системе оценок все это называлось «отделаться легким испугом».
        С прикрывавшей нас «Андромедой» и подавно все было в порядке, ведь от нее не требовалось врубаться в гущу осатаневших врагов и поливать их в упор пушечными очередями.
        «Асмодей» Булгарина вообще благоразумно занырнул под защитное поле клонского звездолета и уже оттуда слал нам ободряющие радиоприветы.
        К слову, когда мы сблизились с «Эрваном Махерзадом» до устойчивого визуального контакта, мы с изумлением обнаружили, что под брюхом корабля, как рыбы-лоцманы близ акулы, деловито вьются… наши «Горынычи»!
        Да-да, самые обычные РОК-14. Старички-ветераны одной галактической войны и теперь уже двух ксеноконфликтов. А на вертикальном оперении ближайшего к нам «Горыныча» скалит голодные зубы серый волчара — эмблема 12-го отдельного авиакрыла!
        Но самое важное заключалось не в том, кто это были. А в том, что они делали.
        Истребители, пользуясь прикрытием великолепного щита клонского линкора-авианосца, отбивались от наседающих корветов ягну ракетами и очередями подвесных твердотельных пушек «Ирис»!
        Теперь секрет злостной неубиенности «Эрвана Махерзада» стал как-то попонятнее.
        Впрочем, космос вокруг авианосца все равно был напоен смертью. Потоки антиматерии обрушивались на ненавистных хомо сапиенсов со всех сторон. И на спасительную посадочную глиссаду надо было еще как-то выйти!
        — Не расслабляемся!  — потребовал я громко.  — Сергей, мы с тобой должны прикрыть «горбатого» и наших.
        — Так точно,  — без энтузиазма отозвался Цапко.
        В принципе, я мог бы этого и не говорить — Сергей всегда понимал меня с полуслова.
        Мы с ним зашли на «Эрван Махерзад» с кормовых углов. Но вместо того, чтобы войти в посадочную глиссаду, выровняли с кораблем скорость до сантиметров в секунду и, временно заглушив маршевые, развернулись носом в заднюю полусферу корабля.
        Таким образом, «Андромеде-Е» и четверке моих подчиненных предстояло проскользнуть точно посередке между нами с Серегой.
        К счастью, снизу нас подпирала целая эскадрилья местных «Горынычей» из 12-го ОАКР.
        Оно и понятно. Ведь всякий командир больше всего боится за свою задницу, то есть за корму, в которой размещены дюзы маршевых.
        Ягну весь этот балет совсем не понравился. Поэтому они предпочитали испытывать на надежность эмиттеры защитного поля в носу «Эрвана Махерзада», а в створ посадочной глиссады не соваться. Так что нам с Серегой ни разу не пришлось пустить в ход оставшиеся ракеты.


        Увы, смерть на войне приходит не только в неразберихе жаркого боя.
        Когда «Орлан» Бакова был уже готов войти в надежный контакт с кареткой магнитного финишера, на его машине, поврежденной плазменными пушками комтуров, пошел вразнос стабилизатор плазменного шнура. Оба предохранительных контроллера тоже были в отказе, так что реактор превратился во всеиспепеляющий огненный тайфун совершенно внезапно…
        Все произошло слишком быстро.
        Баков не успел катапультироваться.
        Боже мой, как досадно! Как это несправедливо, черт возьми!
        — Прощай, Влад,  — сказал я.  — Прости, что так и не нашел времени узнать тебя хорошо.
        В тот миг я ничего не чувствовал. Но я не обманывал себя. Я знал: ощущение утраты, разрезающее сердце на ломтики, а вместе с ним и чувство вины, придут потом, бессонной ночью в каюте, или неспокойным сумеречным вечером на Земле, когда за окном ливень и ветки скребут стекло…
        Когда на посадку заходил Лобановский, с нами вновь связался Булгарин.
        — Мужики, вы удивитесь, но вам садиться не нужно.
        — В смысле мы должны остаться и геройски погибнуть, прикрывая отход главных сил?  — педантично уточнил Цапко.
        — Слава Богу, нет. Я передал на «Эрван Махерзад» координаты наших кораблей… А он, к счастью, уже набрал лямбда-скорость…
        (Так на нашем флотском жаргоне называется скорость, достаточная для совершения Х-перехода.)
        — Вас понял! То есть мы сейчас все вместе просто уйдем от ягну через Х-матрицу… Правильно?
        — Совершенно верно. Протяните на всякий случай двести метров вперед и больше ничего не делайте.
        «Протянуть вперед», как требовал Булгарин, было и впрямь разумной идеей. Кто их знает, эти клонские Х-двигатели! К кораблю имело смысл прижаться потеснее, чтобы с гарантией очутиться внутри лямбда-сферы, переносимой через Х-матрицу в то место, где все будет лучше, справедливее и честнее.

        Глава 3
        Меркулов!

        Август 2622 г.
        Линкор-авианосец «Эрван Махерзад»
        Район планеты Ветер, система Шиватир


        В ближайшие двадцать минут после Х-перехода мы успели немало.
        Во-первых, сели на «Эрван Махерзад».
        Во-вторых, выпили клонского освежающего чаю «Восход над Хосровом» (восхода нам нацедил чахоточно кашляющий автомат, который стоял на ангарной палубе).
        А в-третьих, я обнялся и расцеловался с капитаном второго ранга Богданом Меркуловым, комкрыла-12, моим старым знакомцем, неисправимым бузотером, героем недавней войны и, как выяснилось вскоре… моим новым начальником! (Увы, писаные слова едва ли передадут тот библейский ужас, что объял меня при этом известии.)
        — Сашка! Черт же ты эдакий! Мордатый стал! Помню, зимой ходил такой худенький… как школьник, который, это самое, много… голых тетенек воображает,  — в стиле, который я бы охарактеризовал как «вызывающе интимный», приветствовал меня Меркулов.
        — Здорово, Богдан! Какими судьбами?  — спросил я, вытряхивая из закромов души остатки дружелюбия.
        — Какими судьбами?! Ха-ха-ха! Это я-то? Сашка, я здесь воюю! Уже скоро две недели как! Замумукаться успел!.. Мы же тут,  — продолжал Меркулов, тесно приобняв меня за плечо,  — мы же тут появились десятого августа еще! С «Нахимовым» и тремя фрегатами! Командование как чувствовало, что эскадру Арбузьева усиливать надо! Вот представь себе: сидим мы, как попы на амвоне, Кривцов на гитаре трень-брень… Бабин разливает… козы эти клонские по визору животами трясут… танцевальный канал «Плодородие», мой любимый… как вдруг — фуяк!  — Меркулов театрально оторопел, будто этот «фуяк» случился секунду назад прямо перед его глазами.  — На меня, Саша, валится целый «Хастин»! Транспортник этот клонский, знаешь?!
        Я знал. «Хастин»  — аналог нашей «Андромеды». Но Меркулов в моих комментариях не нуждался. А потому с ровно тлеющим актерским жаром продолжал:
        — Горит на лету! Разваливается! А прямо за ним! Из туч! Выходит! Шестерка этих голубых чертей! Как их…
        — Паладинов ягну?
        — Ну да, паладины… Короче, Саша, снова, понимаешь, коварно!.. Вероломно!.. И без объявления войны!  — слова Меркулова вроде как были исполнены сожаления, однако лицо его экстатически сияло.
        — И-и?  — спросил я.
        Не сказал бы, что мои запасы времени были безграничны. Мне надо было что-то решать не только за себя, но и за вверенных мне орлов, которые, к слову, стояли поодаль и настороженно наблюдали за всей этой громкой, фейерверкоподобной мизансценой.
        — Что «и»?  — пожал плечами Меркулов.  — И война! Потеряли мы Глагол, само собой. Потеряли большинство вымпелов. Хорошо, хоть этот клонский новострой подвернулся,  — Меркулов стукнул каблуком по палубе «Эрвана Махерзада».  — Мы, когда «Нахимов» похоронили, всем авиакрылом сюда перебрались. Поначалу было трудновато, но сейчас пообвыклись. Даже плюсы нашли. Например, тут в офицерских каютах все мраморное, мебель из дерева гевея, краны медные, плитка со вставками из натурального чароита… Падишахом себя чувствуешь, или кто там у них?.. Жаль, моя благоверная не видит. А то все пилит меня, что мы бедно живем. Что вот «у людей»… Вот бы я ей и сказал: «Дуй ко мне, поживешь, как в гареме! Но только если прямое попадание — тут уж не обессудь!»  — И Богдан, сделав дикое лицо, рассмеялся собственной шутке.
        То ли Богдана образумил мой изможденный вид — еще бы, я только что провел тяжелый бой с потерями!  — то ли маячащие в отдалении фигуры моих орлов, усталых и голодных, но вдруг Меркулов резко помертвел лицом, как-то весь сдулся и посерьезнел.
        — Ладно, комэск. Пошел я,  — сказал он. И уже через плечо бросил:  — Увидимся там… После обеда.


        В офицерской трапезной «Эрвана Махерзада», куда мы отправились тотчас после того, как нам выделили места в каютах, мы оказались за столом, накрытым для десятерых.
        Натащив себе на поднос всего, что только могло там уместиться — достаточно сказать, что я взял двойной украинский борщ и суп с фрикадельками на первое, три вторых блюда, из которых два мясных и одно рыбное, и два компота,  — я побрел туда, куда указывал мой нехотя флюоресцирующий номерок.
        Шесть из десяти мест за столом уже были заняты. Я оказался седьмым.
        Четверо из шести офицеров, с которыми мне предстояло разделить трапезу, были моими подчиненными. Еще двое — клонами. Местными, из состава экипажа «Эрвана Махерзада».
        — Мое имя — Реза Рейханпур,  — чинно представился первый клон, капитан-лейтенант, выбритый настолько чисто, что хотелось сказать «выскобленный».  — Я — командир башни главного калибра.
        — А меня зовут Навруз Гасеми,  — представился второй, коренастый старлей, с длинными прядями черных волос, уложенными поверх ранней лысины.  — Командир батареи ПКО.
        Мы все тоже назвались.
        Мои орлы, после минимально допустимого соблюдения долга вежливости, полностью сосредоточились на своих обедах (волчий аппетит после боя — он ведь не только у меня случается!). А вот клоны — те наоборот, не могли наговориться! Даже в тарелки не глядели!
        — Извините, если мешаю вашей трапезе,  — елейным тоном начал тот, что назвался Резой,  — но поскольку сам Ахура-Мазда послал мне такую благую возможность, я не могу не выразить восхищение тем боем, который мои счастливые глаза видели сегодня! Словно крылатые желтоухие собаки, без устали разили вы нечестивую храфстру! И глядя на вас, я поклялся, что мы с моими людьми будем достойны такого легендарного соседства!
        Я как раз — со всей легендарностью — покончил с супом и гильотинировал последнюю фрикадельку.
        Я медленно вытер рот салфеткой с искусно вышитым персидским узором. Оглядел жадным взглядом две другие глубокие тарелки (ничего не пропало?) и, не без труда подавив сытую отрыжку, кратко ответил:
        — Крайне польщен.
        Однако энтузиазма клонов моя снулая свиноподобность не умерила.
        Когда свою хвалебную оду в прозе закончил Реза, эстафету подхватил коренастый старлей.
        — Позволено ли будет мне добавить к сказанному товарищем еще несколько слов?  — угодливо улыбаясь, спросил он.
        — Разумеется,  — кивнул я.
        И ашвант Гасеми добавил. Как следует добавил!
        — По долгу своей службы,  — с готовностью продолжил командир батареи ПКО,  — этот налет ракетоносцев ягну предстояло отражать мне… И не стану скрывать, что за неделю боев из четырех моих лазерно-пушечных установок две сломались полностью, а одна может работать только в режиме ручного наведения. Уверен, мы смогли бы сбить в лучшем случае одну машину и пять-шесть ракет. И в этом случае храфстре было бы суждено положить конец существованию нашего прекрасного корабля,  — коротышка обвел театральным жестом столовую, изобилующую колоннами и занавесями с золотыми кистями.  — Теперь я скажу, ведь я не могу молчать!  — голос коротышки становился громче и надрывнее.  — Что все эти люди, вкушающие божественную пищу, живы благодаря вам! А потому я посвящаю вам все богатства своей души и желаю вашему потомству процветать в веках!
        Мы с Цапко по-родственному переглянулись — нам, ветеранам Наотарского конфликта, подобные пышные славословия были не внове.
        А вот у Княжина с Лобановским — у тех даже челюсти отвисли.
        «Потомству»… «Процветать в веках»…
        Да я, дорогие друзья, даже не был уверен, что у Княжина когда-либо была девушка. А тут — «потомству»… Есть от чего охренеть!
        В таком лицеприятном и, я бы даже сказал, дворцовом духе мы провели остаток дня.
        Потом, собравшись в моей каюте, помянули, конечно, Бакова.
        Но не слишком так помянули. А — сдержанно и со значением.
        Потому что моя интуиция нашептывала мне: страдать похмельем и предаваться мрачным думам из серии «зачем все так», «ведь он же совсем молодой парень был», «какая жуткая случайность, такая может произойти с каждым из нас» нам никто не позволит.
        Ведь завтра — снова в бой.

        Глава 4
        Инструктаж

        Август 2622 г.
        Линкор-авианосец «Эрван Махерзад»
        Район планеты Ветер, система Шиватир


        И вот наступило завтра.
        После посещения трапезной я двинулся прямиком в бассейн. Да, не падайте со стульев, дорогие читатели, на «Эрване Махерзаде», обласканном медиакорабле-гиганте, имелся плавательный бассейн!
        Вообще-то на звездолетах обычно бассейнов не делают. Максимум купели — для любителей охладиться после бани или сауны.
        Но бассейны — с глубиной, дорожками, трамплинами и залитыми разноцветной кафельной плиткой бортиками — увольте. Не то чтобы это как-то запредельно дорого (не дороже всего остального). И не то чтобы совсем никому не нужно — в принципе, зачастую экипажи больших кораблей неделями изнывают от бодрого ничегонеделанья. А просто… не принято. Есть такое мнение, что звездолеты — они не для того.
        Клоны, которые хоть и напирали на свою персидскую самобытность в каждом своем чихе, на практике обычно просто копировали наши, земные решения, и с этим статус-кво не спорили. Скажи бассейнам «Нет»!
        Но потом какого-то адмирала укусила некая муха. Не то была эта муха просто чванливой, не то откровенно опривеченной или под инсектицидами, но кому-то там, в клонском руководстве, пришла в голову мысль, что недурно бы сделать на самом большом звездолете Великорасы самую нераспространенную на звездолетах штуку, чтобы было где плескаться.


        Я сразу заметил Меркулова, хотя он был метрах в тридцати от меня. И хотя на нем была типовая резиновая шапочка, без знаков различия и звезд, я сразу понял: вон та башка-тыква принадлежит Богдану.
        Я быстро натянул свою шапочку — только что извлек ее из хромированной гортани автомата — и сиганул с бортика в химически-голубые воды, самым позорным образом ударившись о воду боком.
        Вынырнул, осмотрелся…
        Точно, он! Богдан Меркулов.
        — Здравия желаю!  — гаркнул я, вынырнув в полуметре от его обильно поросшей черным мхом груди.
        — А-а, Саша…  — без всяких признаков былого радостного энтузиазма протянул Меркулов. Я сразу, еще на бортике, отметил, что плавает он не технично, так сказать, по-девичьи.  — Готов к вылету?
        — Смотря к какому,  — уклончиво ответил я.
        — К смертельно опасному,  — без тени улыбки сказал Меркулов.
        — Тогда готов,  — надо же было поддержать реноме героя войны!
        — Полетишь на Глагол,  — сказал Меркулов и, оставив меня позади осмыслять услышанное, неряшливым, но невероятно энергичным кролем урвал к дальнему берегу.
        «На Глагол? На? Глагол?»
        Расчет Меркулова был верен. Я так опешил, что сразу же отстал от него, хотя плавал не в пример лучше — даром, что ли, на дополнительные занятия ходил в Академии к бывшему олимпийскому чемпиону, Якову Максимычу Хрушину?!
        На Глаголе — который конкордианцы именуют Апаошей, но какая русская глотка такое выговорит?!  — я, в отличие от подавляющего большинства своих сограждан, бывал. Правда, провел я там в общей сложности не так много — месяца два.
        Из них полтора месяца в плену, в лагере нравственного просвещения им. Бэджада Саванэ (этим пафосным поименованием клоны прикрывали обычный, хотя и более-менее гуманный концлагерь). А потом еще некоторое время в составе научной экспедиции академика Двинского.
        Ну то есть как «научной»? Военно-научной. Ведь Глагол был планетой клонской и, поскольку шла война, нам, для того чтобы вести там какие-либо исследования, требовалось планету для начала захватить.
        Ну мы и захватили — спасибо Х-крейсерам.
        А потом уже экспедиция Двинского, перемещаясь по планете «за гранью дружеских штыков», искала ответы на вопросы об истинной силе загадочных сектантов-манихеев и об истоках пресловутой ретроэволюции.
        Экспедиция выдалась трудной, сумбурной, и если совсем по-честному, то малоудачной (потому что нам, флотским, все это мало что дало такого… осязаемого). Но зато пока мы рыскали по рыжим равнинам Глагола, я тесно сошелся со своей невестой, чье имя до сих пор не могу произносить без сладкого замирания внутри,  — с Таней Ланиной…
        И вроде бы, особенно с учетом последнего обстоятельства, впору было воскликнуть: «Глагол! Как много в этом звуке…» Но — не хотелось. Потому что Глагол был местом непредсказуемым и опасным. Опасным и для полетов, и для танковых покатушек, и даже для ползанья по-пластунски.
        Вдобавок Глагол сейчас был оккупирован коалицией чоругов и ягну. Их паладины да дископтеры, небось, кишмя кишели в заполненных аномальной Мутью каньонах! Так что я вообще отказывался понимать, что там делать без двух полных авиакрыльев, укомплектованных поголовно асами на «Дюрандалях»…
        Конечно, я не стал высказывать своих опасений Меркулову в лицо.
        Решил дождаться, когда он сам сообщит все, что запланировал.
        — Если есть приказ, полечу хоть на Глагол, хоть еще куда,  — взвешенно произнес я, нагнав Меркулова у противоположного бортика.


        — Задача твоя, Саша, найти группу офицеров Генштаба, пропавших на этом гребаном Глаголе. Учти, мужики это непростые, очень непростые! Они «просто так» пропасть не могут… Но по порядку. Их на мой «Нахимов» девятого августа подвезли, в последнюю минуту, когда мы уже собирались в Х-матрицу прыгнуть. И полетели мы с ними на Глагол вместе. Ну, ты знаешь, я же к каждому подход найти могу,  — Меркулов ощерился,  — так я с ними посидел, поговорил, одно-другое… Виктор этот, ну, который Дидимов-Затонский, со мной в равных чинах… Ну практически… Сначала, конечно, дичились, как цыпы на взрослой дискотеке. Но потом я подкинул им пару баечек из собственного опыта. Как мы с тобой на Глаголе ураганили, тоже им рассказал. Потом леща пустил, дескать, опытные у них лица, сразу видно… Ну, в общем, проявил личные качества, расшевелил… И они намекнули, что вокруг Глагола все очень нечисто.
        — Мне кажется, это трюизм,  — сдержанно заметил я. Но, сразу смекнув, что Меркулов, вполне возможно, не очень-то знает смысл слова «трюизм», добавил:  — Дело ясное, что дело темное с этим Глаголом!
        Но Меркулов меня как будто не услышал. Он продолжал:
        — В общем, проговорились они, что «векторов» каких-то ищут. Это такие чуваки… с гнильцой… Которых то ли ксенораса похитила, то ли сперва заслала резидентами, а потом под видом похищения эвакуировала… В общем, я не разобрался, не до того было… Но понял, что наверху,  — Меркулов с богобоязненным видом воздел палец к подволоку, разумея начальство,  — этими засланцами кто-то оч-чень интересуется.
        Меркулов склонился к самому моему уху — мы уже не плавали, стояли на глубине где-то по грудь, как два айсберга (в бассейнах общечеловеческого употребления в таких местах кучкуются переутомившиеся домохозяйки, тещи, пасущие резвых внучков, и дедушки-бабушки, которым дети купили абонемент, «чтобы были в форме»), и сказал:
        — Мне наш радист, Адольф — он друг мой, мы с ним воевали вместе — сказал по страшному секрету, что этим генштабистам сам Председатель Растов звонил. Ты представляешь уровень?! Звезды! Полубоги!
        Я кивнул. Хоть и был я настроен скептически, но понимал — звонить кому попало Председатель Растов не станет.
        — В общем, отлетели эти голуби. Я, конечно, думал им эскорт какой-нибудь навязать. Чтобы там, наверху, не думали, что мне жалко. Но они повели себя как пи… как буки. Ничего нам, дескать, от вас не надо. У самих яйца стальные, а оборудование прямиком из Технограда. Вы только двадцать четвертого августа, ровно в 12.00, пришлите за нами «Кирасир». Причем куда бы ты думал, Сашка?
        — Ну… по логике… на космодром Гургсар, наверное,  — предположил я, с трудом припоминая клонское название столицы Глагола.
        — А вот и нет! Еще гадай!  — Меркулов был азартен и привязчив, как дошкольник.
        — Тогда… в Котел?
        — Опять мимо!
        — Значит… ну какие варианты… в лагерь имени Бэджада Саванэ?
        По вмиг опустившимся губам Меркулова я понял, что угадал! Я не хотел его расстраивать, честно…
        — Да… В лагерь,  — нехотя признал он и, вновь воодушевляясь, добавил:  — А двадцать четвертое — это сегодня!
        Меркулов глядел на меня со значением. И тут только до меня дошло, о чем идет речь!
        — Так я, что ли, обещанный «Кирасир» должен провести до этого самого лагеря?
        — Ну, «Кирасир» был бы им в мирное время! Сейчас над Глаголом никакой транспортник и десяти минут не проживет — ягну свирепствуют! Прорваться могут только «Орланы» и «Громобои». Если быть точным, еще те «Горынычи», которые модификации ПР-8. Сам понимаешь почему — у них тоже новые движки, М-119. Но таких «Горынычей» у нас здесь больше нет. Всю матчасть крепостного полка ПКО мы растеряли… Поэтому полетите вы впятером, на своих «Орланах». И еще дам тебе двух своих асов, Дофинова и Млечина, на «Громобоях». Уверен, ты с ними сработаешься.
        — Что значит «сработаешься»?  — поторопился уточнить я.  — Я же командир эскадрильи, верно?
        — Верно.
        — А если так, значит, это пусть они со мной «срабатываются»!
        — Вечно ты гоношишься, Сашка,  — сказал Меркулов со скрытым одобрением.  — Ты думаешь, что Глагол знаешь. А на самом деле был ты здесь в последний раз когда? В мае? В июне?
        — В июне.
        — Значит, ни хрена ты про Глагол не знаешь! Тут все по-новому теперь! Аномалии новые распустились, как чайная роза… А мы тут три недели отлетали, отвоевали. Нам есть что тебе сказать! Поэтому вот что посоветует тебе Дофинов, то и делай! Во всем его слушайся! Как если бы это я лично посоветовал! Хоть он и будет твоим подчиненным, формально.
        Я энергично закивал. Мол, буду делать!
        — Так что, в общем, задача твоя такая… Летите к лагерю. Двое садятся. Остальные стоят в круге с превышением двести. Пробуете связаться. Кодовые таблицы даст Дофинов. Если бояре к вам выйти соизволят, севшие машины примут их на борт, в шлюзовые тамбуры. Если же не соизволят, действуйте по обстановке…
        — Например?  — спросил я, чтобы понять, каково в принципе поле моих потенциальных возможностей.
        — Ну, например, там какие-нибудь клоны могут болтаться… Сектанты… Так порасспросите их. Они теперь снова шелковые стали, с голодухи-то… Ну а если по столовой горе будут топтаться шагающие танки чоругов, то, сам понимаешь, поделать вы все равно ничего не сможете, ноги в руки и — фьюить — на орбиту!
        Я кивнул. «Фьюить»  — это я умею.


        После бассейна я забегал, как подсоленный заяц. (Уж и не знаю, кто этого зайца солил. Но припоминаю, что именно это выражение обожала моя сестрица Полина, ныне — жена легендарного авиакосмического конструктора Эстерсона.)
        Вначале я понесся в авиатехнический дивизион, облекать общо поставленную Меркуловым задачу в конкретные литры, килограммы, пусковые блоки ракет и боеукладки снарядов.
        Затем побежал на камбуз и в медчасть — мне нужны были сухпайки и медпакеты.
        Конечно, им можно было позвонить по внутренней связи и тем сэкономить себе время. Но ваш Пушкин, друзья, был стреляным воробьем. Я прекрасно знал, что самая короткая дорога — знакомая, а самый быстрый вариант сделать что-то важное, как правило, не связан с телефоном. А связан он с личной явкой: «Здравствуйте, дорогие, как дела у вас тут?», «Привет, мужики, проблемка одна есть…» И тому подобное.
        Уже по пути я сообразил, что не знаю тактических характеристик истребителей «Громобой», на которых полетят два меркуловских протеже. То есть получалось, что никакое серьезное планирование вылета невозможно без знакомства с этим его Дофиновым, которого я только что пообещал во всем слушаться…
        Соответственно, я отправился выполнить свой предполетный долг командира.
        Мой планшет послушно выдал местонахождение искомого пилота. Старший лейтенант С.М. Дофинов, 23 года, представленный мерцающей розовой точечкой, находился в… ларьке военторга.
        «Ну хоть не в пивной…»
        Как показала личная явка, в ларьке военторга Дофинов покупал себе носки.
        Несколько секунд я прикидывал, с чего начать разговор, чтобы он сохранил хотя бы подобие непринужденности.
        «Ну как носки, удобные?» Нет, глупость какая-то. «Вместо «удобные», может, спросить, про «чистые»?»
        Или так: «Почем носки ноне?» Еще глупее, в духе пьяного Егора Кожемякина.
        «Зачем вам носки, Дофинов, мы же сейчас на Глагол летим, вы разве не знаете?»
        В общем, я подошел к пилоту, который оказался чернявым дылдой с татарскими бровями-полумесяцами (марсианин?). Взглянул ему в глаза, протянул руку для рукопожатия и сказал:
        — Здравствуйте. Я — Пушкин. Комкрыла Меркулов приказал нам с вами отправляться на Глагол.
        — Он сказал мне уже,  — как-то не по-военному вальяжно бросил Дофинов.


        Мы перешли в одну из операционных комнат, где имелось все необходимое для планирования боевых вылетов.
        Дофинов ловко извлек из угловатых клонских ящиков голограмму Глагола, а заодно все разведданные по ягну с чоругами и, орудуя лазерной указкой, прочертил наш маршрут.
        Он показался мне до неприличия простым: едва заметно искривленная дуговая траектория, начавшись на стартовых катапультах «Эрвана Махерзада», с размаху врезалась в поверхность Глагола, километров за триста от лагеря имени Бэджада Саванэ. После чего извивной змейкой убегала к конечной точке назначения.
        Выглядело все это так, как будто, по гениальному замыслу Дофинова, мы должны были сперва вдребезги разбиться о планету, а потом пойти к лагерю пешком.
        — Вы, должно быть, шутите?  — нахмурился я.  — Где и как, по-вашему, мы сбросим скорость и неужели вы в самом деле предлагаете пройти весь космический участок маршрута без обманных маневров?
        Дофинов даже хрюкнул от удовольствия — видимо, был готов к такой реакции.
        — К сожалению, в космосе барражи чоругских планетолетов за счет применения сверхманевренных беспилотных дископтеров обладают перед нами качественным превосходством в маневре. Грубо говоря, как мы ни фигуряй в диапазоне между третьей и первой космической скоростями, они почти наверняка нас перехватят. Числом мы их тоже не задавим — потому что числа у нас нет… Наша единственная надежда — скорость! Мы пойдем к Глаголу с интерстелларной скоростью. Всю ее придется погасить в атмосфере. А хвостик в три-четыре километра в секунду сожрет «трешка»…
        — «Трешка»?  — мои брови вопросительно взметнулись вверх.
        — «Трешка», да. Так называется одна из новообразованных аномалий Глагола. Открылась, как говорят, в конце июля. Большая, пять километров в поперечнике. Официально называется грас — гравимагнитный стационар. Вредная ужасно… Радиация,  — Дофинов зачем-то потер предплечья ладонями, как будто от радиации люди зябнут.  — Но самое удивительное, что после каждого захода в гравимагнитный стационар в костях и тканях человеческого организма прибавляется столько изотопа углерод-четырнадцать, сколько за три года обычной жизни. Притом не важно, попадаешь ты в «трешку» на десять минут или на десять часов.
        — А если на десять лет?
        Дофинов снисходительно улыбнулся.
        — На десять лет в «трешку» никто еще не попадал, нет данных, стало быть. Но это я о вредном… А полезное в «трешке»  — инверсия вектора силы тяжести. В поле действия этой аномалии гравитация настолько мощная и притом противоположная по знаку естественной гравитации Глагола, что когда мы свалимся на нее из стратосферы с остаточной суборбитальной скоростью, она выжрет ее начисто за минуту… Проверялось: падающий с отключенным двигателем в штопоре «Горыныч» пришел в «трешке» на высоту ноль со скоростью касания ноль.
        — Хотел бы я знать, что пилота «Горыныча» вынудило на такие эксперименты.
        — Так его Богдан Сергеевич пилотировал!  — сияя от гордости за командира, сообщил Дофинов.
        — Меркулов, что ли?  — уточнил я, а вдруг у них был еще какой-то другой Богдан Сергеевич?
        — Он самый!
        — Тогда понятно,  — вздохнул я.
        Уж что-что, а фанатичный, неукротимый нрав бесстрашного кап-два мне был известен.

        Глава 5
        Прорыв на Глагол

        Август 2622 г.
        Линкор-авианосец «Эрван Махерзад»
        Район планеты Глагол, система Шиватир


        Теперь наконец-то два слова о моей любви всей жизни — о флуггерах.
        Вам, конечно, интересно, как меня занесло в кабину новейшего «Орлана»? Рассказываю по порядку.
        Как помнит даже не самый внимательный читатель, первой моей боевой машиной был РОК-14 «Змей Горыныч».
        Этот отличный, быстрый, верткий истребитель производился в России с 2609 года и поставлялся большинству наших друзей, включая муромчан. На нем наши военно-космические силы начали войну с Конкордией, на нем же ее победоносно завершили — эскадрильи и полки «Горынычей» были становым хребтом нашего москитного флота палубного базирования в 2621 году, им же оставались и к середине 2622-го.
        Я, однако, воевал на «Горыныче» только против джипсов, в Наотарском конфликте.
        На всю войну с Конкордией моим боевым конем стал DR-19 «Дюрандаль»  — истребитель-штурмовик, разработанный мужем моей сестры Роландом Эстерсоном. (Впрочем, в годы работы над «Дюрандалем» Роланд еще не был на Полине женат, они и знакомы-то не были.)
        «Дюрандаль» был принципиально новой боевой машиной, первым в мире серийным флуггером классической схемы, оснащенным генератором защитного поля. Благодаря этому генератору он был почти неуязвим для энергетического и корпускулярного оружия. Его не брали ни зенитные лазерпушки клонов, ни позитронные лазеры паладинов ягну.
        Сражаясь на «Дюрандалях», мы отменно давили ПКО клонских авианосцев. «Атур-Гушнасп», «Джамаспа», «Фрашаостра», «Атур-Бурзэн-Михр»  — все эти гиганты были торпедированы нашими ударными флуггерами почти без потерь в первую очередь благодаря тому, что группы «Дюрандалей» загодя расстреливали их зенитные лазерпушки вместе с радарами наведения.
        То же касается и наших боестолкновений с ягну. В битве за Грозный «Дюрандали» произвели на эту ксенорасу яркое впечатление!
        Я бы не возражал оставаться пилотом «Дюрандаля» и впредь. Да, истребитель этот медленноват, тяжеловат, кое-кто из наших пилотов прозывает его «чугунием»… Но зато — защитное поле! Паладины ягну вдесятером один «Дюрандаль» расковырять не могут! Это им уже так нужно лупасить по защите, так генератор перегрузить…
        Увы, индивидуальные технические качества флуггера не всегда равны его интегральной тактической ценности.
        Анализируя битву за Паркиду, вооруженцы из Третьего Главного Управления Генштаба заключили, что итоговая боевая эффективность полка новейших российских «Орланов» вдвое превосходит таковую у полка «Дюрандалей». Уж не знаю, принималось ли при этом во внимание, что «Орланы» почти всегда вводились в бой с борта Х-крейсеров, то есть внезапно для противника…
        Так или иначе, заводы Российского Оборонного Концерна работали вовсю, сотни «Орланов» поступили на флот только за июнь месяц. Поступление покрыло все потери ОСАКР (особых авиакрыльев) Х-крейсеров, в которых «Орланы» с самого начала были основным боевым флуггером. После чего еще 120 новейших истребителей распределили между гвардейскими авиакрыльями и гвардейскими же крепостными полками ПКО.
        У нас, во 2-м гвардейском, их встретили без энтузиазма.
        Но приказ о перевооружении одной эскадрильи «Орланами» в каждом ГОАКР имелся, приказ надо было выполнять.
        Поэтому, когда я прибыл из отпуска в Марсопорт — новый тыловой пункт базирования Второго Ударного флота,  — вызвал меня Бердник пред ясны очи и сказал: «Пушкин! Приказываю получить и освоить новую матчасть: истребители РОК-17 «Орлан»!»
        Я для приличия поспорил с полминуты, но Бердник был непреклонен: «Матчасть тяжелая, своенравная, а ты, Пушкин,  — лучший летун среди молодых ветеранов».
        «Молодых ветеранов»! Придумал же формулировочку!
        В итоге пришлось соответствовать.
        Итак, РОК-17 «Орлан»…
        Кто-то скажет — быстрый. Кто-то скажет — динамичный. Я скажу: танк.
        Да, вот такие мои ощущения от этой великолепной машины: танк с крыльями. Что-то невероятно сильное, мощное, стремительное и в то же время — дышащее надежностью.
        Ну и ясное дело, что в варианте «Орлан-Ш» ощущение танка превращается в самое непосредственное восприятие, ибо на спине у флуггера — башня с парой беспрецедентных для истребителей-штурмовиков 85-мм орудий!
        Кстати, вопреки распространенному заблуждению, «Орлан-Ш»  — это не то чтобы специализированный штурмовик. Реально это такой же точно многоцелевой истребитель, как и сам «Орлан». Просто один из топливных баков центроплана заменен у него на боеукладку 85-мм снарядов вместе с приводами вращения башни в одном модуле. Сама же башня с пушками, которая посажена над центром тяжести машины, сделана легкосъемной.
        Таким образом, «Орлан-Ш» силами техников может быть приведен к виду обычного «Орлана» путем двухчасовых манипуляций в ангаре. Правда, топливный бак в центроплане невосстановим, но соответствующее падение дальности компенсируется путем подвески дополнительных внешних баков.
        Причем, что характерно, даже с пушечной башней «Орлан-Ш» летает заметно лучше «Дюрандаля». Вот такой скачок тяговооруженности дают новые двигатели М-119!
        Я все это говорю для того, чтобы объяснить кажущийся парадокс: в мою истребительную эскадрилью И-02 прислали «Орланы-Ш» с 85-мм пушками. Хотя вроде как должны были дать «чистый» истребитель, обычный «Орлан» без пушечной башни.
        Мы поначалу, конечно, чуть не засели за коллективное письмо прямо вот на имя Председателя Растова. Но пара полетов все расставила по местам.
        Ну а после реальных боев с клонской эскадрой «Сефид» в первой декаде августа мы новую технику полюбили. Как говорим мы, пилоты,  — «приняли».
        Не приняли только букву «Ш» в обозначении машины. Лично для меня мой РОК-17 — просто «Орлан». «Орлан-Ш»  — это пусть в официальных документах пишется.

* * *

        Я почему-то думал, что наш вылет пройдет в стилистике предыдущего, то есть как этакий партизанский разведрейд.
        Однако мы вышли из Х-матрицы всем флотом, никого не таясь. Так сказать, с развернутыми знаменами и под громкий барабанный бой.
        В центре ордера шли красавцы «Суворов», «Кавад» и их новый боевой товарищ — «Эрван Махерзад», весь из себя благой и пышноукрашенный.
        Фрегаты, как водится, окаймляли строй кораблей первого ранга.
        Впереди, скорее как дань традиции, нежели в силу реальной минной опасности, гордо шествовали пузатые клонские тральщики и прикрывающий их монитор «Дербент».
        Х-крейсер «Ключевский», как и полагается субмарине, таился где-то в позиционном положении. Невидимый, неслышимый, опасный.
        Весь мой отряд был выплюнут с «Эрвана Махерзада» в один залп. Благо на клонском гиганте, как и на наших сверхтяжелых авианосцах типа «Слава», имелись укрупненные батареи катапульт, предназначенные для массового подъема флуггеров поэскадрильно.
        Прежде чем мы завершили стягивание боевого строя в минимальный объем и подтвердили автопилотам полетную задачу «дом — Глагол», мы успели пронаблюдать, как отцы-командиры поднимают всю королевскую рать на бой.
        Величественное зрелище! И хоть я видел его раньше, каждый раз — как в первый…
        Не знаю даже, чем это объяснить, но привыкнуть к такому невозможно. И в то же время, положа руку на сердце, скажу вам: не хочу я наблюдать подобное часто. Это как собственная свадьба, или как похороны близкого… Нет у меня ресурса души на такое «часто»!
        Но я отвлекся.
        Вот выкатились вперед и рассыпались широким фронтом «Дюрандали» эскадрильи Румянцева.
        Над ними, вторым эшелоном, развернулись «Горынычи» Белоконя.
        «Орланы» 4-го ОСАКР (особого авиакрыла) с борта «Ключевского», временно переданные «Эрвану Махерзаду», вылетели устрашающими тенями в своем фирменном «субмаринном» камуфляже. Я профессиональным глазом отметил точное число машин — двадцать — и мысленно похвалил работу авиатехнического дивизиона «Ключевского»: за последние сутки ребята смогли вернуть в строй минимум четыре «Орлана»!
        Черные тени из 4-го ОСАКР стремительно ушли куда-то вперед, сопровождаемые тремя «Андромедами-Е». Такое количество флуггеров инфоборьбы однозначно указывало на то, что «Орланы» будут действовать в атмосфере Глагола под прикрытием электронно-оптической завесы «Сияние».
        И уже когда мы, разгоняясь, могли наблюдать стремительно уменьшающиеся корабли только на камерах заднего обзора, на сцену, эскадрилья за эскадрильей, начали выходить ударные машины: трудовые «Фульминаторы», простые и крепкие, как ведро чугуна, «Белые вороны», экзотические «Ягуары Шлахтгерет» и клонские штурмовики «Кара»…


        В наушниках послышался голос Княжина.
        — А я и не знал, что большая операция назначена,  — говорил он как-то слегка обиженно.  — Могли бы и сказать… Что им, трудно?
        — «Что знают двое, знает и свинья». Слышал, небось, такую поговорку от братских немецких летчиков?  — озорно ответил Лобановский.  — Хотели секретность сохранить.
        — Я понимаю. Секретность, все дела… Но можно же было как-то… намекнуть?
        — На-мек-нуть? Как тебе намекнуть, чучело? Тебе надо, чтобы во время завтрака к тебе повар с кухни вышел, сковородкой для яичницы тебя по затылку огрел и как будто невзначай заметил: «Да-а… Совершенно непонятно, Княжин, как вы принимать участие в операции будете, с такой-то шишкой?!»
        — Не смешно совсем,  — огрызнулся Княжин.
        Лобановский промолчал, чтобы «не разжигать».
        Эстафету досужей болтовни принял обычно неразговорчивый, как и подобает ветерану, Серега Цапко.
        — Не знаю, Княжин, утешит тебя это или нет, но на правах старшего товарища обращаю твое внимание, что наш вылет по времени и месту увязан с основной операцией флота…
        — Чего-о?  — переспросил Княжин.
        — Увязан, говорю! Так что можешь гордиться!  — продолжил Цапко уже громче.  — Хотя комкрыла Меркулов поставил нашей группе самостоятельную задачу «Лететь туда-то, искать таких-то», на самом деле нам явно отведена роль пробного шара… То есть мы своим пролетом вскроем для главных сил вражеские боевые порядки.
        — А если нас… того?  — не унимался Княжин.
        — Если нас «того», в школах, где мы учились, привинтят к стенам мемориальные доски. Вызолотят на них хризолином имена, годы жизни и портреты анфас, без намека на сходство… А нас самих, точнее, массогабаритный эквивалент нашего праха, с почестями захоронят на военно-космическом кладбище в поселке Николина Гора, что под Москвой. И на могилах наших вырастет…
        — Лейтенант, задробьте,  — жестко одернул моего друга Дофинов.  — Знаете, как буддийские монахи говорят? Завтра ты будешь там, где сегодня твои мысли. Мораль: не надо про кладбища.
        «Поучи нашего Цапко-парашютиста щи варить»,  — подумал я, но промолчал.


        Тем временем мы, набрав скорость сорок семь километров в секунду, неслись к Глаголу.
        Сегодня с нами не было дальнозоркого «Асмодея». А значит, мы могли полагаться только на «Параллакс»  — родной орлановский радар. (Присутствие в нашей группе двух «Громобоев» картины не меняло — их радары были послабее наших, что служило платой за громоздкий генератор защитного поля на борту.)
        «Параллакс» был неплох, очень неплох. Но все-таки при нашей скорости время гарантированной реакции на контакт с целью типа «флуггер» падало до ста секунд.
        Поэтому я всю дорогу угрюмо помалкивал и сосредоточенно пожирал глазами экран тактического монитора.
        И недаром!
        Ладно бы появились цели типа «флуггер», то есть имеющие размеры хотя бы метров этак двадцать пять! Но! До поры скрытые своим фирменным интерференц-полем, чоругские планетолеты истребительного барража выпустили на нас… дископтеры, едреный корень!
        Маленькие вертлявые фиговины, засечь которые было в десятки раз сложнее, чем флуггеры!
        Так что никаких ста секунд судьба нам не подарила. Рой красных меток вспыхнул посреди тактического экрана адским костром.
        Парсер мгновенно рассчитал, что до наших смертельных объятий осталось двадцать шесть секунд!
        — Эскадрилья, к бою!  — скороговоркой скомандовал я.
        Одновременно со мной заорал Дофинов:
        — Всем оставаться на курсе! Не отключать автопилот!
        «Во всем слушайся Дофинова»,  — мелькнули в моем сознании слова Меркулова. Мелькнули и враз усмирили мою командирскую гордыню. В принципе ведь, если по уставу, то что это за новости — командира дополнять?
        — Эскадрилья, подтверждаю Дофинова! Держимся курса! Пилотам «Орланов»  — переворот на сто восемьдесят! Ввести в действие огневые точки защиты хвоста! Режим — «автомат»!
        «Орланы» крупнее других наших массовых истребителей — «Дюрандалей» и «Горынычей». Благодаря этому конструкторы смогли впихнуть в корму машины маленькую вертлявую лазерно-пушечную установку.
        Она была слабовата против серьезного флуггера, но имела феноменальную скорострельность и ракеты сбивала отменно!
        Я подумал, что дископтеры по своим ЛТХ{ЛТХ — летно-технические характеристики.} ближе к ракетам, чем к флуггерам. И, пожалуй, только наша точка защиты хвоста будет в подобной ситуации полезна.
        — Бьем кормовыми лазерами!  — повторил я для надежности. Все-таки на «Орланах» мы летали недолго, нужные автоматизмы в сознании еще не сформировались.
        Бой на встречных курсах вспыхнул через секунду.
        Дископтеры отработали по нам из своих диковатых одноразовых пушек-картечниц. Вслед за чем чоругские боевые роботы устремились к выбранным жертвам в стилистике героев анимэ-комиксов — камикадзе. Разве что не заорали в эфир «Ниппон банзай!»


        Не стоит и говорить, что любое, даже касательное, столкновение с дископтером означало для «Орлана» или «Громобоя» мгновенную гибель.
        Поэтому все во мне буквально звенело от дурных предчувствий.
        Выполняя указания Дофинова, мы не задействовали ни одного маневрового движка. Не отклонились от своих траекторий ни на сантиметр. Что, с моей точки зрения, предельно упрощало электронным мозгам дископтеров решение задачи встречи.
        Но Дофинов был прав.
        Мы стояли на своих траекториях как влитые. А вот дископтеры, попав под огонь наших кормовых лазеров,  — зафигуряли.
        Они реагировали на обстрел настолько нервно (отрабатывали какой-то чересчур хитроумный алгоритм группового поведения), что с траектории сошли даже те боевые роботы, которые нашему обстрелу не подверглись!
        В итоге вся эта камарилья прошла сквозь наш строй как дробь сквозь стаю воробьев.
        Суммарная скорость сближения была у нас порядка семидесяти километров в секунду — поэтому мы не то что даже испугаться не успели, мы зафиксировать их взглядом не смогли!
        Полсекунды назад нам в лицо мчалась неотвратимая смерть. А уже через секунду — смерть растворилась в непроглядной черноте за кормой.
        Как поется в популярной песне, от которой два сезона тряслась и стонала наша общага:
        Вчера с тобой мы шуба-дуба,
        Теперь же вот — расстались грубо…

        Затем на закраинах тактического экрана на полминуты показались сами чоругские боевые планетолеты. Но эти достаточно крупные корабли размером с наши «Андромеды» просто не успели как следует разогнаться, чтобы перехват был успешным…
        Авантюрный план Меркулова — Дофинова воплощался в жизнь. Мы лихим кавалерийским наскоком прорвали чоругский барраж. А немногочисленные паладины ягну, как мы и надеялись, устрашились двух «Громобоев» с их великолепным защитным полем…


        Следующим испытанием для моих нервов должна была стать атмосфера Глагола. Мало того, что мы собирались пройти ее с неприличной для серьезных мужчин торопливостью, так еще в конце нам предстояло падение прямиком в эту их «трешку»…
        Об аномальном гравимагнитном стационаре я старался думать как можно меньше. Припоминаю, мой самый близкий, а ныне покойный друг Коля Самохвальский любил повторять, особенно выпимши, что, по его скромному мнению, все проблемы в жизни человека — от переизбытка у него атеизма. Ну то есть от того, что человек думает, будто Бог не знает о тех сложных жизненных ситуациях, в которых человек оказывается.
        А если вдруг отбросить атеизм и принять, что Бог все-таки знает… То получается, что бояться нечего!
        Если Бог решил, что твое время на земле вышло, что пора тебе отправляться «в место ситное, место злачное», то все, дергаться поздно. И наоборот: если Бог заключил, что ты, в сущности, незлой и полезный парень, и надо тебе дать еще пожить-потрепыхаться, то, уж будь уверен, выйдешь невредимым из всякой передряги!
        Заметьте, дорогие друзья, когда такие вещи говорит кадет, учащийся второго курса, пусть даже отличник, верить не хочется. Мало ли что кадету в голову взбредет! (Я вот, когда был кадетом, считал, что если война и случится, то между Россией и какой-нибудь другой земной директорией, а уж никак не между Объединенными Нациями и клонами!)
        А вот когда о военно-прикладной теологии рассуждает человек, который в открытом космосе самолично болтался в одном скафандре, без особой надежды на спасение, человек, потерявший любимую… В общем, я вам советую прислушаться.
        Возвращаясь к «трешке», скажу: я надеялся, что Бог уж как-нибудь там устроит. Все равно мы, пилоты Российской Директории, аномалиями Глагола управлять никак не умеем.
        …Атмосфера.
        Парсер рапортует о повышении температуры.
        Лобановский — чисто от нервов — несет какую-то чушь.
        Мы движемся под непривычно острым углом к вертикали. Это, ясное дело, чтобы как можно меньше пробыть в возможной зоне поражения неприятельских огневых средств.
        Самое обидное, что, по данным наших радаров, в радиусе ста километров активности противника нет!
        Конечно, Глагол — планетка непростая. На ней легко представить такие аномальные зоны, в которых не то что десяток паладинов, а целый астрофаг останется невидимым для радаров.
        Но все-таки что-то свербит, что-то нашептывает мне: «Скорость можно было бы и сбросить… Лететь нормально, без выпендрежа…»
        Я волевым усилием заставляю внутренний голос заткнуться. И придерживаться плана, предложенного Дофиновым.
        Температура на передних кромках крыльев моей машины доходит до круглой цифры — 1200 градусов по Цельсию.
        Мой «Орлан» на глазах превращается в аэрогриль…
        Как назло, под нами сплошная облачность.
        Облака — вещь совершенно обычная и вездесущая на землеподобных планетах. Но здесь, на Глаголе, насколько я помню, облака встречаются только по периметру Котла. И более нигде.
        Наша же точка назначения лежит в трех сотнях километров к западу от этого исполинского провала, у истока реки Стикс-Косинус. Так что облака эти уже сами по себе — атмосферная аномалия, и легко заподозрить, что под ними скрывается аномалия наземная.
        Не спрашивая лишний раз у Дофинова, самостоятельно связываю темную облачную кляксу с тем самым гравимагнитным стационаром, также известным как «трешка». (Вскоре окажется — связал правильно.)
        Входим в облако, с оглушительным ревом кромсаем его раскаленными ножами наших крыльев из жаропрочного макрокомпозита Т-2.
        Еще мгновение — и бескрайнее рыжее плато Глагола бросается прямо в лобовое стекло моей кабины.
        А по самому центру, там, где горит оранжевая хризантема плазмоида вокруг носового обтекателя,  — аномалия. Призрачное золотистое сияние растекается змеистым муаром от багрово-черного центра к нежно-голубым краям.
        Чем-то аномалия напоминает шляпку трайтаонского сумчатого гриба (есть там такие, их передачи про природу любят, потому что они вроде как живородящие, что среди грибов, мягко скажем, нечасто встречается). Но скорость наша настолько велика, что ни насладиться мрачным великолепием зрелища, ни даже впечатленно ахнуть я не успеваю — шутка ли, пять километров в секунду!
        Секунда и… бам!
        Я в полнейшем изумлении наблюдаю клубы пыли за бронестеклом кабины.
        А в этом пылевом облаке лежит мой «Орлан»… Лежит на поверхности Глагола!
        При этом мы находимся в состоянии невесомости! Его ни с чем не спутаешь!
        — Едрена матрена,  — ахнул я.
        — Не говори, командир… Я сам охренел,  — это был Цапко.
        — Напоминает аттракцион «Парашютист», я его в детстве любил,  — трещал Лобановский.  — Там, на вышке, тебя сталкивают в вертикальную шахту, как есть, без парашюта. И создают противоток воздуха такой силы, что ты быстро упасть никак не можешь. И падаешь ме-е-едленно…
        — А почему «Парашютист», если парашюта нет?  — мрачно спросил Княжин.
        — Кто его знает! Может, это намек, что парашют не раскрылся? У народа, который парки развлечений разрабатывает, чувство юмора специфическое. Помню, был детский аттракцион «В кишечнике у выхухоля Севы»… По сути, извилистая горка, но только без света и со звуками.


        Потом летели по Кобре. Так назывался змеистый трехсоткилометровый разлом, тянущийся от гравимагнитного стационара почти до самого лагеря нравственного просвещения имени Бэджада Саванэ. Летели через Муть, считай, «без света и со звуками». Почти в кишечнике у выхухоля Севы, да-да.
        Вблизи от столовой горы, на которой был построен лагерь, разлом расширялся и превращался в долину, которая при взгляде сверху походила на капюшон индийской кобры.
        Насколько я помнил, ничего подобного «в мое время»  — когда я прошел по Глаголу десятки километров, многие из которых прополз буквально на брюхе — в этой местности не наблюдалось.
        Я вслух удивился — дескать, Кобра эта откуда здесь взялась? Дофинов напомнил мне:
        — Так ведь после того, как Дунай взорвали, обломки его зацепили Глагол… Тут полно свежих кратеров. Ну и, само собой, были землетрясения, тектонические сдвиги… Из-за этого почти все клонские карты Глагола теперь устарели.
        — Да, Дунай…  — пробормотал я, и мне вспомнились светящиеся мягким снисхождением глаза специального уполномоченного Совета Обороны Ивана Денисовича Индрика, который жизнь отдал за то, чтобы все было так, как было: Глагол, Котел, два Стикса…
        Но вот эта Кобра… Она ведь, если вдуматься, была свидетельством того, что «так, как было» уже никогда больше не будет. Мы изменили Глагол, борясь за то, чтобы он остался неизменным, и кто знает, к чему это приведет в ближайшие годы, а может быть, и дни?
        Прошли каньон на дозвуке без приключений.
        Я по старой памяти ожидал, что лететь придется через Муть до самого лагеря. Но она-то как раз и исчезла еще за семьдесят километров до точки назначения!
        Видимость была отличная, и я получил массу удовольствия от полета на малых высотах на ручном управлении (а может, прилив эйфории случился из-за того, что главная опасность — «трешка»  — миновала).
        Когда мы проходили «капюшон» кобры, вперед, рывком преодолев звуковой барьер, умчался на «Громобое» старлей Млечин, друг Дофинова. Его сопровождал Княжин на своем «Орлане».
        Они первыми стали в круг ожидания над лагерем имени Бэджада Саванэ и передали условный сигнал «Дорожка!»
        Это значило, что чоругские ходячие танки, по счастью, ходят где-то в другом месте. И что в лагере можно без опасений садиться.
        Полученной информацией не замедлили воспользоваться Цапко и Пак.
        Мы же впятером остались в воздухе, на патрулировании.
        На скорости девятьсот километров в час я промчался над жестяной крышей барака, покрашенной в мирный синий цвет. Барака, где я когда-то рисовал стенгазеты, безудержно качал шею и в один прекрасный день познакомился с Богданом Меркуловым — только что сбитым в бою близ Старой Зуши чертовски заводным кап-три…

        Глава 6
        «Несоленый дождь»

        Август 2622 г.
        Лагерь нравственного просвещения имени Бэджада Саванэ
        Планета Глагол, система Шиватир


        — Мы сели, идем по лагерю,  — докладывал мне Цапко, шагая по центральной улице.  — Ну что тебе сказать, Саша? Все, как ты описывал — тоска, запустение и обратная сторона безудержного клонского оптимизма… Кстати, в этом лагере после вас еще кто-то гужевался…
        — Кто же это, интересно?
        — Похоже, тут наши держали пленных клонов. Во многих бараках стаканчики эти их чайные, которые на мензурки похожи, еще не досуха высохли…
        — А следов присутствия наших генштабистов не видишь?
        — Вроде надписи «Здесь были полковники Генштаба Васин и Петин, но сейчас позвездовали по грибы»?  — саркастически уточнил Цапко.  — Как их, кстати, фамилии, кого мы там ищем?
        — У одного фамилия Засядько… Зовут Артем. На фотографиях он совсем зеленый, чуть старше кадета… Худой, стрижен коротко. Глаза горят. А так обычная внешность, без особых примет…
        — Там любят, чтобы «без особых примет». Дескать, если надо, приметы мы им нарисуем. Какие сами захотим… А остальные?
        — У второго фамилия,  — я подглядел в планшет,  — Епифанов… Зовут Рудольфом. Похож на клоуна, только что снявшего грим. Лет пятьдесят. Третьего фамилия Лягоев. Зовут Рустам. Красивый парень, написано: победитель всяких там соревнований по вольной борьбе… А у четвертого фамилия Дидимов-Затонский. Хороша фамилия, а?
        — Да, богатая… Иным псевдонимам фору даст! Сразу видно человека из семьи с традициями,  — ухмыльнулся Цапко.  — Но даже Дидимова-Затонского и то здесь не видать! А по моему опыту, обладатели таких фамилий торчат из реальности, как гвозди…
        — Так ты весь лагерь уже обошел, что ли?
        — Обошел… Что там обходить-то? Осталась западная посадочная площадка. Рядом с ней есть три свежих ангара. Два выгорели, один целый… Заглянем и в него, для порядку.
        — Действуй.
        Мне, как и Цапко, было обидно: выходило, мы жизнями рисковали лишь для того, чтобы теперь расхаживать по брошенному лагерю, заваленному мусором и занесенному песком.
        Да что там «обидно», меня распирало возмущение!
        Эти генштабисты с кудрявыми фамилиями, небось, вообще забыли про время встречи! Подумаешь, время! Подумаешь, обещали! Подождут эти меркуловские людишки! Это пушечное мясо госпожи Истории! Истории, которой они служат! Могут подождать — значит, подождут! Стало быть, к чему спешка? На Глаголе ведь столько интересного!


        — Мы возле ангара,  — раздался в наушниках монотонный голос Цапко.  — Перед ним — восемь характерных клякс выжжено. Явно какой-то корабль недавно садился… Я бы сказал, что клонский «Хастин», но у того конфигурация дюз другая. Он бы другие следы оставил…
        — Так, может, инопланетянин? Конкретно чоруг? Потому что у ягну и дюз-то никаких нет…
        — А ты догадливый,  — сказал Цапко после паузы уже на два тона тише, изменившимся, напряженным голосом.  — Чоруг, да. Вижу его, в ангаре стоит… Планетолет… Ну все, разведка окончена, мы отходим. А вы причешите-ка ангар ракетами!
        Я задумался.
        Легко сказать «ракетами»! Ну причешем мы, допустим. А что нам это даст? Лишний раскуроченный чоругский планетолет?
        А если, например, это мирный чоруг? Убивать чоругских ученых или туристов мне совершенно не улыбалось! Особенно учитывая страстную любовь моей ненаглядной невесты-ксеноархеолога к этой инопланетной расе. Да если она узнает, что я хоть пальцем тронул невинного чоруга — какого-нибудь, не приведи Господи, поэта или целителя… Да Таня и свадьбу может отменить! Она у меня такая!
        — Послушай, Серега, ракетами мы всегда успеем. Ты мне дай, пожалуйста, точную информацию о том, что у него за эмблема на носу, у планетолета этого.
        В наушниках долго молчали. Как видно, Цапко решал — выполнить приказание или же саботировать под благовидным предлогом.
        Наконец он заговорил.
        — На носу нарисованы три синих зигзага.
        — Отлично!  — неожиданно сильно обрадовался я.  — Это восхищенные! Они не воюют!
        — В смысле «не воюют»? Они ведь тоже чоруги?
        — Тоже. Так сказать, биологически. Но они не воюют. Их убивать запрещено, это преступление — согласно всяким там двусторонним конвенциям. Это как если бы чоруги взяли и вместо нашего военно-космического флота принялись гандошить мирное население колоний.
        — Разве таких случаев на Тэрте не было?  — зло осведомился Цапко.
        — Таких случаев не было,  — твердо сказал я, соврал, конечно.  — Поэтому я прошу тебя и Пака сейчас зайти в ангар и попытаться вступить в контакт с восхищенными. Может быть, они знают, где наши генштабисты? Может быть, наши генштабисты вообще у них в гостях? Чаи там гоняют? Музыку чоругскую слушают?
        — А может, лучше домой?  — это был Пак.
        — Знаете что, товарищи… Если мы на «Эрван Махерзад» вернемся без ансамбля из этих затонских и епифановых, нам Богдан Сергеевич Меркулов лично головы посворачивает,  — сказал я тихо и свирепо, пусть знают, что я ни хрена не шучу!
        Снова молчание.
        — Лично я на контакт не пойду. Я не ксенодипломат. Я простой пилот,  — как-то по-детски упрямо заявил Пак.
        — Я бы тоже, хм, воздержался,  — заявил Цапко.  — Сашка, ты не подумай, что я в бутылку лезу… Просто они меня с детства пугают, эти так называемые раки! Они же пауки вообще! Если хочешь, сам их того… обольщай!
        — А вот и обольщу!
        Я был настолько рассержен — на судне бунт! ну, почти бунт!  — что ближайшие пятнадцать минут решил не говорить этим своевольным гадам ни словечка.
        Я оповестил эскадрилью о своем решении и, оставив за старшего Дофинова — пусть отрабатывает доверие!  — перешел в пологое снижение.


        Вскоре я уже стоял на растрескавшейся глине негостеприимной земли Глагола, перед высокими воротами ангара.
        Цапко и Пак вальяжно сидели обочь на ящике из-под верблюжьей тушенки. Я помахал им рукой и, не тратя времени на конферанс, смело шагнул в приоткрытые ворота.
        В отличие от Цапко, глубинного страха перед чоругами у меня не было никакого. Может быть, Таня меня от этого страха излечила. А может быть, излечивать было нечего…
        Я шагал через ангар, в котором оказалось неожиданно светло — лучи Шиватира косо падали сквозь узкие длинные окна под крышей.
        Чоругский планетолет, как и вся ксенотехника, казался невероятным, нелогичным и сверхтехнологичным одновременно.
        «Несоленый дождь»  — прочел я на его борту при помощи переводчика «Сигурд».
        «Ничего себе названьице для летательного аппарата… Впрочем, чоруги, да».
        Я подошел к носовой стойке шасси.
        Ни трапа, ни подъемника. Ни света изнутри, никаких других признаков ксеножизни.
        Ничтоже сумняшеся, я поднял свой пудовый кулак, закованный в броню летного скафандра «Гранит-3», и обрушил его на оливково-зеленый металл посадочной лыжи.
        Получилось вызывающе гулко.
        — Эй вы там, мать вашу…  — начал я, но, тут же сочтя, что прозвучало слишком брутально, быстро сменил регистр на условно дружелюбный.  — Меня зовут Александр… Я пришел с миром… Я ищу своих товарищей! Я прилетел за ними!
        Последние слова я гаркнул уже на весь ангар, потому что догадался включить внешние динамики на полную.
        В эту минуту я напоминал себе колониста Архипа Паклина, героя популярного сериала о буднях фронтьира — парня недалекого, небойкого, но зато честного и с чистым сердцем, которому всегда везет на передряги и не всегда с девицами.
        Мои действия возымели неожиданно быстрый эффект — на брюхе планетолета открылся трапециевидный отвор и в десяти шагах от меня на землю опустился трап с не по-человечески высокими и редкими ступенями.
        В этот-то момент у меня сердце от страха и замерло.
        Я, конечно, уверял окружающих, какие это душки — пацифисты-восхищенные. Но ведь уверял я, увы, с чужих слов. А учитывая, что единоплеменники этих восхищенных последние две недели палили в меня плазмой по пять раз на дню…
        Я обернулся. Там, на дворе, сверкнули блики — их дали летные шлемы Цапко и Пака, предателей и трусов.
        — Да уберите вы свои пистолеты,  — сказал я в рацию.  — Все равно уже не помогут…
        И воодушевленно — ведь теперь у меня были зрители — шагнул на первую ступеньку трапа.
        «В конце концов, чего бояться? Таня такие визиты наносила несколько раз. И говорила, что повзрослела за время общения с чоругом на месяцы и годы… Так Таня — беззащитная девушка. Она даже стрелять толком не умеет. И она не боялась! Мне же, асу и «молодому ветерану», бояться просто стыдно. А уж взрослеть — как с горы катиться…»


        Внутри планетолета царили багровые сумерки — обычное для чоругов рабочее освещение.
        Я знал, что с моей стороны будет невежливо включать встроенные фары скафандра — ведь они ослепят хозяев дома,  — поэтому замер на месте, ожидая, пока мои глаза привыкнут. Опять же, а вдруг хозяева решат встретить меня у дверей самолично?
        Но как я ни ждал, а встречающий все не показывался. «Визор смотрят… Новости какие-нибудь свои»,  — подумал я.
        Пришлось взять судьбу контакта в свои руки. Я двинулся по единственному коридору, и тот вскоре привел меня в большое овальное помещение, в центре которого стоял стол (я не удивился; от Тани я уже знал, что чоруги едят за столами, как и мы, люди).
        На столе была в беспорядке расставлена посуда — в каком-то огромном числе, будто бы ожидался многолюдный прием с дегустацией десятков кушаний.
        В центре я заметил что-то вроде сгущения закусок и основных блюд — на узорчатых подставках, похожих на грибы с плоскими шляпками, лежали сфероиды, торы, треугольники, снежинки и спиральки, окрашенные в цвета, которые лично у меня крайне мало ассоциируются с чем-либо съедобным.
        «Но где же гости?»  — спросил себя я.
        Однако, когда я как следует осмотрел обеденный зал, я заметил, что один гость все-таки есть.
        В дальнем конце стола сидел матерый, старый чоруг.
        Он, методично мельча усиками, поедал что-то малоразличимое, лежащее на грибе-подставке.
        К нему-то я и направился, аристократически задрав нос к подволоку. Как сказал бы незабвенный Гурам Зугдиди: «Посол Российской Директории, мамой клянусь!»


        — Здравствуй, восхищенный!  — торжественно провозвестил я.  — Меня зовут Александр Пушкин. Я — дружественный тебе офицер. А моя жена Татьяна,  — решил приврать я для блезиру,  — большой друг и знаток вашего народа.
        — А какая из тех двух, что стоят возле дверей ангара, твоя жена?  — с интересом спросил чоруг.
        Я невольно прыснул со смеху — слишком велико было нервное напряжение последних часов.
        — Моя жена Татьяна находится далеко, на Земле,  — чинно отвечал я.  — Но мысленно мы с ней всегда вместе…
        Некоторое время чоруг молчал, глядя на меня своими маленькими, блестящими рачьими глазками. Словно выясняя, правду ли я сообщил.
        — Вы вместе,  — сказал он наконец.  — И я воочию это вижу.
        Хотите верьте, хотите нет, но я едва не прослезился. И точно прослезился бы, если б чоруг вдруг не разболтался, как подвыпившая девица.
        — Я тоже друг твоего народа. Мое гостевое имя — Мебарагеси. Я восхищенный четвертого ранга. И я нахожусь в процессе исполнения ритуала. Именно поэтому я не встретил тебя у дверей, хотя и знаю, что вы, земляне, высоко цените этот пустяк. Мой ритуал не очень сложный. Он состоит в еде. Дело в том, что несколько дней назад пятеро моих товарищей погибли. Их не убивали плохие люди. Это была трагическая случайность природы.
        Я, признаться, вздохнул с облегчением. Ведь «плохие люди» скорее всего оказались бы моими соотечественниками… Чоруг продолжал:
        — Я законсервировал тела друзей. Теперь помогаю их душам отправиться в доброе посмертие… Мой народ знает: чтобы душа побыстрее обрела новое, подходящее тело, тот, кто сопровождает тело в последний путь, должен съесть всю еду, которую собирался съесть умерший в ближайшие шестнадцать дней… Мы с погибшими товарищами набрали с собой чрезвычайно много вкусной еды. И теперь, как видишь, мне приходится нелегко!
        — Ты кушаешь свои желтые дневные пирожки?  — попробовал блеснуть эрудицией я.
        Но мои слова чоруга, похоже, не позабавили, а шокировали.
        Он забормотал что-то паническое и даже на пару минут выключил свой переводчик.
        Клешни Мебарагеси начали суетливо подрагивать, глаза забегали…
        Нервничает? Приступ неведомой болезни? Я был невежлив? Или просто вышли на связь товарищи?
        К счастью, вскоре чоруг совладал с собой:
        — Мне не положены желтые дневные пирожки, друг. Ведь я не капитан улья, и я имею только четвертый ранг. Посмотри на мой стол. Здесь есть и спиральки целомудрия, и ракушки добронравия! Есть даже красные дневные слойки… Но желтых дневных пирожков здесь нет! Я никогда не ем запрещенное для своего ранга!
        — Извини, Мебарагеси. Я не хотел подвергать сомнению твое законопослушание. Просто один чоруг, близкий друг моей жены Татьяны, частенько ел эти пирожки и потом хвастал об этом Татьяне…
        — О-о… Твоя жена высоко летает!  — заметил чоруг, как мне показалось, впечатленно.  — Тебе повезло — тебя полюбила высокоранговая самка!


        Однако я все же сумел вернуть разговор в нужное мне русло. Для этого мне пришлось призвать на помощь все свои дипломатические способности.
        — Дорогой, многоуважаемый Мебарагеси… Ты рассказал мне о том, что твои друзья погибли. И я скорблю вместе с тобой, ведь это и впрямь очень печально! В то же время я считаю возможным сказать тебе, что пришел сюда не из праздного любопытства. Но потому, что ищу своих товарищей, которых я обещал забрать сегодня с этой планеты. Моих товарищей было четверо. Их звали Дидимов-Затонский, Лягоев, Епифанов и Засядько. Может быть, ты знаешь что-нибудь об их судьбе?
        Чоруг отправил в рот лакированно-гладкую, блестящую пружинку — не иначе как «розовую спиральку целомудрия». Затем еще одну. И ответил:
        — Я знаю, о ком ты говоришь. Несколько дней назад твои товарищи пришли в этот лагерь. Они были ранены в разные места. Их одежда была как грязь. Их лица поросли шерстью. Мне было очень жаль их. Я дал им немного дистиллированной воды, которую сделал мой преобразователь… Жаль, они отказались от красных дневных слоек… Впрочем, в заброшенном лагере они что-то нашли для себя. Они еще несколько раз ко мне приходили… Просили лекарство антибиотик. Просили дать им воспользоваться узлом связи моего планетолета. Я позволял им все, ведь я помню, что наши народы очень похожи…
        Пока он все это мне рассказывал, у меня глаза на лоб лезли. Надо же, он и впрямь знает!
        Вот уж действительно сериал так сериал! И главное, почему мы с этого не начали? Ведь это же самое важное!
        — А потом? Что случилось с этими людьми потом?  — жадно допытывался я.
        Чоруг сделал из клешней домик над головой. И замолчал.
        Не знаю, что этот жест значил в словарях ксенологов. Но в моем личном словаре он означал одно: «Полный пэ».
        — Говори же!  — потребовал я.
        — Потом прилетели вооруженные грубые люди! Они быстро забрали тех, которых ты ищешь…
        — А куда они их забрали, ты случайно не знаешь?
        — Знаю,  — отвечал чоруг.  — Место называется «башня из красного пенобетона».
        «Он имеет в виду Лиловую Башню!»  — вспыхнула у меня в мозгу догадка.
        То, что названия цветов в переводе «Сигурда» рассогласованы, меня совершенно не удивляло: цивилизация чоругов выросла под красной звездой, наша — под желто-оранжевой. Поэтому, хотя глаза наши похожи, одну и ту же длину оптической волны мы не только называем по-разному, но и воспринимаем неодинаково!
        — А на чем они прилетели, эти грубые люди? На флуггере? На вертолете?
        Мебарагеси задумался — как видно, сортировал свои рачьи представления о нашей технике.
        — Нет. Это был такой аппарат… Похожий на ваш вертолет… Но только не вертолет. Летал очень низко. И медленно.
        — Танк?  — не удержался я от дурацкого вопроса, вспомнив древний, как сама Российская Директория, анекдот.
        — Нет. Он летал.
        — А чем тогда их аппарат не был похож на вертолет?
        — Тем, что ему не приходится крутить вал с лопастями для создания подъемной силы,  — с адской точностью ночного кошмара отвечал чоруг.  — Лопасти создавали тягу, да. Но в воздухе он держался без их помощи.
        — Значит, их аппарат летал на каких-то аномальных принципах? Может быть, на аномальных веществах?
        — Все принципы и вещества нормальны, я не понимаю человеческую категорию аномального. Но мне не дано знать, что такого в их аппарате…  — мне показалось, чоруг вздохнул. Дескать, осознаю свою ограниченность и печалюсь о ней.
        — Ты знаешь… Мебарагеси,  — я вновь дважды запнулся, пока произнес его вымороченное гостевое имя,  — ты отличный… чоруг… и ты мне очень помог. Уверен, что когда я покажу своей жене Татьяне видео, которое сняла камера на моем шлеме, она поразится твоему остроумию и глубине суждений! В общем… я благодарен тебе. Но теперь мне пора идти. Быстро-быстро идти. Там, возле дверей ангара, меня ждут мои подчиненные… Вместе с ними мы сейчас же полетим в ту башню, о которой ты упомянул, искать моих товарищей, чтобы они не повторили судьбу твоих погибших друзей, да будет их посмертие легким.  — Я сделал стокилограммовую траурную паузу.
        — Смерть не так страшна, как считаете вы, люди,  — равнодушно заметил чоруг.  — Это просто многодневный переход в другое тело, только и всего.
        Я никак не отреагировал на последнее замечание. Еще не хватало вести с раками танатологические дискуссии!
        — В общем, спасибо тебе, Ме…  — слегка невпопад сказал я.  — Надеюсь, увидимся еще!
        — Иди-иди,  — сказал Мебарагеси с доброжелательной непреклонностью.  — У меня тоже мало времени. Видишь, сколько всего еще нужно съесть!
        Он даже не встал из-за стола, негодяй!


        Я спешил как мог.
        От полета в атмосфере у флуггеров сильно греются двигатели. Поэтому у наших «Орланов» и «Громобоев» выбор был невелик: либо немедленно полететь к Лиловой Башне по кратчайшему маршруту, либо возвращаться в космос и, далее, на «Эрван Махерзад».
        Цапко с Паком приняли меня трепетным молчанием — так, наверное, родственники встречали Лазаря, воскрешенного Иисусом. Да и у меня самого было ощущение, что я вернулся из какого-то удаленного филиала потустороннего мира.
        Наверное, во всем был виноват этот психоделический багровый свет на борту чоругского планетолета…
        — Ну что там, командир?  — Пак первым прервал благоговейное молчание.  — Нашли наших?
        — Если бы. Но вроде как вышел на их след,  — сказал я, жестом увлекая обоих за собой.  — Чоруг рассказал мне, что некие грубые вооруженные люди на странном летательном аппарате захватили наших фигурантов и увезли в Лиловую Башню.
        — Это где еще, интересно?  — холодно осведомился Цапко.
        — По ту сторону Котла.
        — Получается, сейчас летим туда? Через Котел?
        — Летим. Хотя и не через Котел. А так вообще — как можно скорее… Если, конечно, мое решение утвердят отцы-командиры.
        Когда мы подняли свои флуггеры в воздух, я сразу же отбил донесение — и на имя Меркулова, и на имя Трифонова.
        По моим представлениям, где-то над нами должен был уже болтаться флуггер-ретранслятор и проблем с двусторонним обменом радиодепешами вроде бы не ожидалось…
        Как же сильно я ошибался!
        Никаких признаков того, что мое донесение принято каким-либо флуггером, не было.
        Не было даже паршивенькой радиоквитанции из четырех-пяти битов!
        — Эскадрилья, слушай приказ,  — насупившись, промолвил я.  — Связи нет. А приказ все равно выполнять надо! Поэтому сейчас мы летим к объекту Лиловая Башня, где предположительно находятся генштабисты, которых мы должны забрать. Есть информация, что держат их там против воли… Поэтому личное оружие всем держать наготове! И вообще, сопли не жуем!
        — Пожуешь тут,  — вздохнул Цапко.

        Глава 7
        «Френдшип Интерстеллар Девелопмент»

        Август 2622 г.
        Строительная площадка синхротрона
        Планета Глагол, система Шиватир


        Увы, до Лиловой Башни мы все-таки не дотянули.
        Двигатели перегрелись. Причем не только у машин, простоявших в круге над лагерем, но также у наших с Цапко и Паком «Орланов», которые имели вроде бы время отдохнуть на земле. Да вот, похоже, времени этого не хватило…
        Хороший, конечно, двигатель М-119, но, как говорят конструкторы, «недоведенный».
        Или, может, я зря грешу на М-119? Ведь дело было на Глаголе. Возможно, все мы «поймали» какую-то невидимую воздушную аномалию, которая и подняла температуру на двигателях? Как знать… В любом случае, продолжать полет мы не могли. Надо было что-то решать, причем немедленно.
        Согласно карте, справа от нас лежал бескрайний и невероятно опасный Котел. Слева — на сотни километров простиралось плато натриевых гейзеров.
        Фактически мы были вынуждены держаться в узком пятнадцатикилометровом коридоре, где единственно и гарантировалась относительная безопасность полета.
        В ближайшие семь минут нам следовало либо выбрать место для посадки и сесть, либо на предельной скорости уйти на орбиту (вариант «охлаждать двигатели силою мысли» я не рассматривал).
        Но на орбиту я бы предпочел не высовываться. Там наверняка шли тяжелые бои с ягну, и попасть в очередную мясорубку, имея перегрев на маршевых, не хотелось совершенно.
        К счастью, у нас впереди по курсу лежал объект, обозначенный на карте как «стройплощадка».
        При стройплощадке имелся маленький грунтовый космодром, ангары с техникой и двухэтажное общежитие для трудящихся, увенчанное исполинской рекламой напитка «Байкал».
        — Что ж, это нам подходит,  — сказал я.  — Идем на посадку.
        Один за другим наши флуггеры падали на уплотненную грунтовку и, поднимая облака пыли, катились туда, где сказочными исполинами возвышались шагающие экскаваторы с многочисленными ковшами.
        «Конечно, технику эвакуировать не успели, хоть она и дорогая… Не до того было, свои шкуры надо было спасать,  — подумал я меланхолично.  — Да и как, если подумать, ее эвакуируешь? Шагающий экскаватор в танкодесантный корабль не войдет по габаритам, его разбирать надо, а это такая морока даже в мирное время…»
        Я был уверен, что на стройке нет ни одной живой души и что наша посадка никого не потревожит.
        Каково же было мое удивление, когда я заметил, как экскаватор сдвинулся с места, сделал пару шагов и, чуть помедлив, вгрызся всеми тремя ковшами в неподатливую глину Глагола!
        «Манихеи?  — дрогнуло у меня внутри.  — Неужто у них «концепция изменилась»? Решили попробовать себя в созидательном труде?»
        — Вы это видели, Александр?  — спросил меня по рации бдительный Дофинов.
        — Видел.
        — Какие будут выводы?
        — Пока никаких. Мы все равно не можем продолжать полет. Поэтому пока стоим, охлаждаемся.
        — А что вы думаете насчет принадлежности субъекта в кабине экскаватора?
        — Мой парсер сообщает, что эта стройка ведется силами совместного российско-атлантического предприятия «Френдшип Интерстеллар Девелопмент». А значит, согласно нормам здравого смысла, мы должны придерживаться версии, что за пультом управления этой ходячей дуры — какой-нибудь дружественный Чизи, Чарли или Рейган.


        Я выбрался из флуггера. На всякий случай проверил свой ТШ-ОН — и пошел поглядеть на праздник преобразования материи поближе.
        С собой я позвал Цапко и, для разнообразия, Княжина. Остальные по моему приказанию остались нудиться в кабинах. По недовольному ропотку я понял — всем было страшно охота размять ноги. Но я настоял: если что — флуггеры прикроют нас огнем с места. Тому же «Орлану» ничто не мешает из спаренной «Настурции» работать.
        Мы не сделали и двадцати шагов, как из-за штабеля металлоконструкций выскочил приземистый юркий мобиль.
        Поднимая тучи красной пыли и плюясь во все стороны гравием, мобиль мчался к нам.
        Примчался.
        Встал, затормозив в трех метрах от носков моих ботинок.
        И из водительской двери мне навстречу выпорхнул… Господи, помилуй… мой дорогой упитанный друг… Данкан Тес!
        — Данкан! Сукин ты сын!  — взревел я.  — Какими судьбами здесь?!
        — Александр! Товарищ Пушкин!  — засиял неровными зубами душка Данкан и решительно, так любители русской бани прыгают в прорубь, ринулся обниматься.
        — Вот уж неожиданно!  — похлопывая его по спине, ликовал я.
        — Неожиданно есть!  — согласился Данкан.  — Как говорят русские люди, облебуительно!
        «Где это русские люди говорят «облебуительно»?»  — невольно усомнился я.
        Впрочем, сомнений своих не озвучил. Я давно заметил, у русскоговорящих иностранцев своя версия великого и могучего. В чем-то даже более художественная, нежели наша.
        — Ты что здесь делаешь?  — спросил я.
        — Я есть тут трудился. Строю синхротрон!  — Данкан указал в сторону шагающих экскаваторов — теперь уже все три машины пошевеливались, наполняя все окрестности грозным урчанием.
        — Погоди… Но разве тут не война?
        — Война!  — сияя своим неподражаемым, не ведающим меланхолии взглядом, согласился Данкан.
        — Разве вас не должны были эвакуировать?
        — Должны!
        — А вы? Чего ж не?
        — Должны быть были. Но не эвакуировали есть. Несколько моих людьев убежать с вертолетами фирмы. Остальные оставаться. Мы разделились на два отряда. Отряд один со мной занимается честный труд. Отряд два с Фрито Каролайна занимается отдых: водка пей — земля валяйся.
        Я не сдержался и рассыпался смехом. Про водку я и сам так говаривал. Может, это выражение он у меня перенял?
        За моей спиной захихикали Цапко с Княжиным. Они хоть и делали вид, как вежливые ребята, что безучастны к нашему разговору, но стопроцентную безучастность у них симулировать не получалось.
        — В общем, вы работаете, а те, другие,  — пьют синьку,  — перевел я.  — Подожди, а зачем вы работаете? Работаете на людей, которые даже забыли вас эвакуировать?
        — Мы работаем, чтобы располагаться в здоровый дух. Безделье — это растлевание. У Фрито Каролайна уже погибнуть четыре мужчины. У меня никто не погиб. Потому что мы строим. Мы — строители синхротрона. Это наше айдентити. Оно дает нам силы жить правильно.
        Теперь уже мне приходилось по-болвански кивать. Потому что Данкан вкладывал в свои слова столько убежденности, столько души, что… в общем, нельзя не кивать, когда люди говорят с такой верой в хорошее.
        А еще я думал о том, какой дисциплины требует жизнь в Атлантической Директории. И какие алмазы рождаются в душах простых американских людей под давлением тамошних невыносимых обстоятельств, когда правительству плевать на людей, когда вверху каждой оценочной шкалы — чистоган, когда все делится только на «выгодно» и «невыгодно»… В общем, я по-прежнему обожал старого гребанько Данкана.
        — Подожди… Так ты у них начальник тут, да?  — догадался я.
        — Да.
        — Но ты же вчера был вроде во флоте?  — мне явственно вспомнились бои за Восемьсот Первый парсек.
        — Да. Но потом я послать свой резюме ко многим серьезным фирмам. И «Френдшип Интерстеллар Девелопмент» мне отвечали, с уважением. «Просим господина Данкана Теса занять должность заместителя управляющего на строительстве»,  — Данкан изобразил, как он пишет что-то в воздухе.  — Тогда я уволился из флота. И пошел на должность.
        — Надоело во флоте?  — предположил я.  — Жизнью рисковать и все такое…
        — Нет-нет!  — со своей неподражаемой детской улыбкой заверил меня Данкан.  — Флот — это священное, не забыть. Но у меня большая семья. Шесть братьев и одна сестра. Мама болеет. Штат у нас вымирающий… Чтобы менять все, нужно много денег на карман.
        «Ну и дела… Это что же получается — офицер ВКС получает меньше, чем какой-нибудь, прости господи, прораб на заштатной стройке?»  — промелькнуло у меня в голове. (Я тогда не знал, что стройка очень даже не «заштатная», что здесь гигантские надбавки «за космос», «за вредность», «за планету пятой категории»… да и этот их «Френдшип»  — контора не простая, а дочерняя структура нашего «Геостроя».)
        — Но что мы стоим?!  — Данкан вдруг вспомнил о своем долге хозяина здешних мест.  — Добро пожаловать в общежитие у нас! Мы готовим прекрасный барбекю, делаем эппл пай, у нас много свежей колы и наггетсов!
        «И наггетсов!»  — едва не прослезился я, хотя и не помнил толком, что это.
        — Послушай, наггетсы — это хорошо. Но давай для начала придумаем, как спрятать мои машины,  — сказал я серьезно.  — А если ты еще найдешь для меня десяток баллонов с жидким азотом, будет просто феерично…
        — Легко! Азот есть в моей складе. А флуггеры пусть будут в ангар. Те, которые не будут в ангар, затянем пленка, засыпем глинка…
        «Засыпем глинка!»
        За моей спиной громко хрюкнул Цапко — смеяться в голос ему не позволяло воспитание. А не смеяться не было физической возможности. Хотя сверхчеловеку Княжину удалось!

* * *

        — А вон там сидят бишопы,  — дрогнувшим голосом сообщил Данкан.
        — Бишопы?  — переспросил я.  — Что это слово значит?
        — Значит… как это у вас… священник… епископ. Мой рабочий придумал его. Придумал, чтобы называть этих эльенов… Инвейдоров!
        — Понятно, что не пушистых котиков,  — я был мрачен.  — Ты имеешь в виду чоругов, раков? Или других, у которых много щупальцев и голубые флуггеры без дюз?
        — Вот этих, синих. Без дюз.
        — А почему они «бишопы»? Их же называют «ягну»!
        — Эти особенные. Не такие, как те, которые «ягну»!  — настаивал Данкан.
        Нас было трое — я, Данкан и Дофинов. Мы стояли в пахнущем горелой землей приемистом ковше экскаватора.
        Ковш этот мог вместить, наверное, и отделение осназа со всем вооружением. А могучая механическая лапа экскаватора была столь длинна, что воздела ковш вместе с нами на высоту пятидесятиэтажного дома.
        Получилась прекрасная наблюдательная площадка, с которой мы при помощи ноктовизоров могли наблюдать и обитель этих загадочных «бишопов», и даже далекую макушку Лиловой Башни.
        Но башня ладно, Бог с ней. Всего лишь крупная конкордианская астрофизическая обсерватория, выстроенная без особой любви, хотя и по индивидуальному проекту. Этакий громадный беременный маяк — если верить фотографиям. (По крайней мере это так я в ту минуту думал — «всего лишь астрофизическая обсерватория», поскольку именно такой легендой сопровождала башню карта нашего Генштаба.)
        А вот обитель бишопов — она привлекала внимание и будоражила воображение.
        Без подсказки со стороны Данкана я догадался, почему же этих субчиков назвали «бишопами».
        Созданный этими существами, если можно так выразиться, трехмерный форт представлял собой головокружительное сплетение из сотен дуг, арок, контрфорсов.
        Все это вместе больше всего на свете напоминало новопротестантские храмы, какими славна и набожная Атлантическая Директория, и особенно планета Клара, часть которой заселена выходцами из тех сирых краев (мы в школе ездили туда на экскурсию, и на этой экскурсии я впервые поцеловал девочку по имени Франческа). Один мой друг называл эти новопротестантские храмы «вытрезвителями духа», по-моему, очень метко… Вот и получается: храм, а в нем — епископ. То есть по-американски — бишоп.
        Ноктовизоры показывали, как покачиваются в своих гамаках бойцы ягну под сводами гладко-белых глянцевых арок своего «вытрезвителя духа». То и дело один из них срывался с места и, разбрасывая на десятки метров опорные нити (нити отвердевали на воздухе в ходе какой-то эндотермической реакции), мчал по ним от конструкции к конструкции, быстрый, как шмель.
        — Мне о таких рассказывали,  — промолвил Дофинов, Капитан Компетентность.  — Знаете, у чоругов есть спецназ, именуемый «эзошами»?
        — Краем уха слышал,  — ответил я.
        — А я не слышать,  — честно признался простофиля Данкан.
        Дофинов, проигнорировав его слова, как если бы они были произнесены смышленым ребенком, продолжал:
        — Так эти вот бишопы — считайте и есть эзоши, только у ягну… Бишопы раза в два мельче паладинов. В их экзоскелеты не вмещается полноценный антиграв. И, судя по всему, они были созданы для боев внутри астероидов, в невесомости. Поэтому их основной тактический прием — выстреливать такую… тянущуюся… как бы жевательную резинку… Которая твердеет и превращается в направляющую. Особенно эффектно это выглядит в городском бою. Бишоп может дострелить своей «резинкой» до крыши дома — она невероятно крепкая! И сразу же мчится по ней вверх, как паук!
        «Впечатляющая осведомленность у этого Дофинова! А с виду пилот как пилот»,  — со смесью удивления и одобрения подумал я.
        Дофинов, похоже, поймал мой телепатический вопрос «Откуда данные?»
        — Наш осназ два тяжелых боя провел с этими уродами. А мы там же, прямо у них над головами, рубились с паладинами. Была возможность лично ознакомиться с феноменом.
        — Ясно. А как вы понимаете,  — спросил я,  — если эти ваши бишопы так любят всякие вертикали, так они, наверное, своей паутиной всю Лиловую Башню заплели?
        Вопрос мой, ясное дело, был не праздным. Если в Лиловой Башне бишопы — обязательно надо вызывать осназ, без роты бойцов туда соваться нельзя.
        Дофинов покачал головой:
        — Лиловую Башню бишопы обходят десятой дорогой.
        — Даже так? Но почему?!
        — Я бы в Лиловую Башню сам ни ногой. Мрачное местечко. По долгу службы был там два раза, когда мы ученых оттуда вывозили, в первые дни вторжения ягну. Ну как обычно: мы на «Громобоях» должны были эвакуацию прикрывать, «Гусары» сопровождать… Наша посадка, естественно, не планировалась. Но один «Гусар» гробанулся, а людей в башне даже больше оказалось, чем по документам. Есть такой академик Двинский…
        — Двинский? Знаю такого!
        — Ну если знаете, тогда поймете. Еще в июле Двинский, используя свои связи в высших сферах, негласно освободил человек двадцать клонов, которые в концлагере на горе сидели. Ну это всякие пехлеваны и заотары, реально они — ученые. Но форму носили, звания имели, поэтому их наши в июне засадили в бараки как пленных военнослужащих. А Двинский их повытаскивал, чтобы вместе наукой заниматься. Короче говоря, представьте картину маслом: на орбите бой, в стратосфере бой, вокруг Гургсара чоругские шагающие танки, а нам нужно клонских умников во главе с Двинским вытаскивать…
        Я понимающе улыбнулся:
        — У нас в те же дни точно такая ерунда была в Синандже, на Тэрте.
        — Ну да, мы все в этом плане близнецы-братья,  — Дофинов энергично кивнул.  — Так вообразите, Саша: я не только два раза садился, я еще и по внутренностям башни побегал, чтобы ее стационарным передатчиком воспользоваться для связи с командованием. А то радиоаппаратура на борту «Громобоев» сквозь помехи не пробивала! Причем не один побегал, а в обществе Двинского и еще одного заотара. Так этот заотар мне рассказал, что нечистые ягну, по его наблюдениям, очень не любят эсмеральдит-4, которым все окрестности Лиловой Башни залиты. Якобы три бишопа прилетели на рекогносцировку, один в эсмеральдитовое озеро скакнул и чуть не окочурился. После чего его два товарища подхватили и на какой-то колымаге умчались прочь.
        — А что там за эсмеральдит-4?
        Дофинов мне вкратце объяснил. И заодно поведал насчет того, что Лиловая Башня — это в первую очередь не астрофизическое сооружение, а геофизическое. И что уходит от нее вниз на много-много километров в недра Глагола шахта, пробуренная клонами.
        Я бы слушал его и дальше. Но решил из вежливости (неудобно было перед Данканом) прервать затянувшееся обсуждение Лиловой Башни и вернуться к более насущному вопросу, к бишопам.
        Данкан был волшебно краток:
        — Я и мои братушки боимся бишопов смотреть. Решили, лучше смотреть не будем. Чтобы не давать провокаций.
        Я улыбнулся. Ох и дети же эти американцы!
        — Тогда скажи своим братушкам, пусть опускают ковш экскаватора… Я уже все, что хотел, увидел!


        Внизу меня встретил Цапко. Я давно не видел его таким жизнерадостным и возбужденным.
        — Представь себе, до наших, на орбиту докричался!  — сообщил он, улыбаясь.
        Я возликовал вместе с ним. И правда, вот счастье-то! И не подумайте, что я тут иронизирую. Ведь для любой группы, заброшенной на чужую планету, восстановить связь с командованием — это самая насущная вещь.
        — Ну и что они сказали?
        — Ничего не сказали. Это я им сказал: где мы, что произошло. Но я по крайней мере получил в ответ квитанцию! Мол, слышали, приняли к сведению.
        — Может, соизволят не только к сведению принять, но еще и что-нибудь сделать?
        — Что, например?
        — Массаж воротниковой зоны,  — буркнул я. И мы с Цапко заржали — легко и радостно, как когда-то до войны.
        А потом мы вместе с прогрессивными американцами-строителями отведали их полевого ужина: обещанные наггетсы, кола и блинчики с кленовым сиропом. После чего легли спать в их спортзале (две баскетбольные корзины, тренажеры верхней и нижней тяги, турник и неработающая беговая дорожка).
        Часовым я оставил вызвавшегося добровольцем Млечина.
        «Бессонница у меня хроническая»,  — пояснил он.

        Глава 8
        Родина слышит

        Август 2622 г.
        Строительная площадка синхротрона
        Планета Глагол, система Шиватир


        Поспать нам удалось почти три с половиной часа, что для войны очень даже неплохо.
        В 2.15 по местному времени наш часовой меня разбудил.
        Разбудил опосредованно, через рацию, установленную на громкую связь.
        — Здесь Млечин. К нам что-то движется!
        Я проснулся мгновенно. С первым же звуком — привычка. И сразу сообразил: это ягну, долбаные епископы-бишопы.
        Потому что больше некому. Если тебе говорят, что в лесу полно волков, уж будь уверен: нападут на тебя волки, а не белые медведи.
        — Млечин, понял тебя!  — рявкнул я в рацию.  — Ноги в руки — и двигай прямо к своей машине!
        Затем, обернувшись, я прокричал в темноту спортзала:
        — Эскадрилья, подъем! По машинам!  — и для усиления эффекта, который был, признаюсь, нулевым, я включил свет. Притом — сразу весь.
        Когда мы ложились спать, я твердо решил для себя, что ответом на нападение бишопов может быть только одно — немедленное бегство.
        Мы, семь пилотов с автоматическими пистолетами ТШ-ОН, на земле не сможем оказать серьезного сопротивления ни бишопам, ни эзошам, ни даже обычному отделению егерей «Атурана».
        А «не сможем» означает — «не будем».
        Когда мы выбежали на улицу, из соседней двери нам навстречу высыпали перепуганные американцы.
        Как и положено начальнику, Данкан бежал впереди всех. На нем были ночные спортивные штаны с пузырями на коленях, майка с засохшими каплями майонеза и бейсболка с надписью «янкиз чего-то там». Лицо у Данкана было осунувшимся, а глаза, обычно ясные, казались двумя губками, напитанными грязной водой.
        — Данкан, это бишопы… Идут по нашу душу!  — крикнул я.  — Скажи своим, пусть разбегаются и прячутся, кто где может.
        Данкан, не откладывая в долгий ящик, перевел мою тираду для подчиненных.
        Уже в который раз незнакомый американский показался мне по-средневековому трогательным и убаюкивающе мелодичным. Эх, может, надо было в Академии не выпендриваться, не строить из себя человека современного и прагматичного, а тупо американский в качестве иностранного языка взять?
        Да, он ни к чему. Да, он бесполезен. Но он та-акой красивый! Такой мурлыкающий, округлый!
        — Значит, улетаете?  — спросил Данкан, пряча печаль.
        «Слава Богу, не рассчитывает, что мы тут подрядимся его артель оборонять»,  — с облегчением подумал я.
        — Улетаем, да. Точнее, не улетаем, а взлетаем. Когда будем в воздухе, постараемся ваших гадов ползучих по максимуму перебить. Но вы все равно действуйте, как привыкли… Прячьтесь… У вас ведь есть убежища, да? Сталинград не устраивайте!


        Вспомнив расположение флуггеров, я на бегу приказал Дофинову:
        — Вам придется взлететь последним! Ваш «Громобой» идеально подходит для ведения заградительного огня с земли. Прижмете ягну хотя бы минуты на три — уже хорошо.
        — Почту за честь!  — отчеканил Дофинов.
        Я обрадовался — в глубине души я опасался, что Дофинов сейчас снова будет рваться покомандовать.
        Мне выпало бежать дальше других.
        Что, в общем, справедливо: командир эскадрильи должен проконтролировать занятие боевых машин своими подчиненными.
        Вот я и контролировал. Хоть и без особого рвения.
        Пак — тот уже в кабине. Вспыхнули посадочные фары его «Орлана», бортномер 208.
        Следующий — Млечин, который примчался из своего ночного дозора на ярко-оранжевом моноцикле.
        За ними — Дофинов, Княжин, Лобановский…
        Цапко, чей «Орлан» был замаскирован особенно тщательно, спросонья пробежал мимо своей машины. Разиня.
        — Серега, назад! Твой вон там!  — подсказал я.
        Вдруг присыпанный глиной брезент, облекавший «Орлан» бортномер 202, который пилотировал Цапко, с оглушительным треском лопнул.
        Взметнулись заблестевшие в лучах дальних прожекторов стальные змеи.
        — Бишоп!
        Я припал на колено, вскинул свой пистолет и выпустил в поганца, напугавшего всех до судорог, целую обойму.
        Цапко сделал то же самое. Увы, это не помешало закованному в сверхпрочный экзоскелет инопланетянину без видимого усилия вырвать с мясом носовую стойку шасси новехонькой боевой машины.
        Носовой обтекатель «Орлана» тяжело ударился о грунт.
        Увы, эту машину в воздух уже не поднять…
        — Серега, полетишь со мной!  — скомандовал я.  — Бежим!
        Но я не учел легендарного упрямства Цапко, имевшего, по моей реакционной теории, малороссийские корни.
        — Я ему это так не спущу!  — с мстительным прищуром Тараса Бульбы сказал он.  — Матчасть мою портить!
        Я взмахнул рукой, чтобы ухватить Цапко за шиворот и силой потащить за собой, но он с невероятной ловкостью одержимого вывернулся, заложил вираж и, взлетев по ступенькам, оккупировал водительскую кабину огромного бульдозера.
        Было ясно, что единственной адекватной помощью безумцу будет не драка с командиром (то есть со мной), а четыре пушки моего «Орлана».
        Что было мочи я побежал к своей командирской машине, проклиная Серегину самодеятельность. Вот он всегда такой сверхрациональный и сверхкритичный, сверхаккуратный и сверхответственный, такой и этакий… пока планка не упадет.
        За моей спиной засверкали разноцветные молнии — то были вспышки инопланетных лазерных ружей и лазерпушки «Стилет», из которой огрызался героический Дофинов.


        На несколько секунд я совершенно оглох — над моей головой пронесся стремительно взлетевший Пак.
        Ну хоть кто-то послушался!
        Хорошо, что он взлетел. Сейчас сделает вираж и пройдется по головам бишопов вольфрамовым ливнем!
        Само собой, мне было не до надевания скафандра «Гранит-3»  — как и всем нам. Пилотское кресло моего «Орлана» еще ползло вниз по направляющим, а я уже плюхнулся в него, застегнул сбрую страховочных ремней и, не целясь, выпустил еще одну обойму «Тульского Шандыбина» в бишопа, который искалечил «Орлан» Цапко.
        Между тем мой горячий малороссийский друг, прикрываясь толстым ножом бульдозера от лазерных залпов инопланетянина, мчался на него как рыцарь на дракона.
        Я попытался воззвать к разуму Цапко.
        — Серега, ты меня слышишь?  — заорал я.  — Немедленно выпрыгивай и беги ко мне! Пока не поздно!
        Куда там…
        — Сейчас его прикончу — и прибегу!  — выплюнул в эфир упрямец Серега.
        Удивительно, но он почти добился своего!
        Нож бульдозера прошел в считаных сантиметрах от брюха бишопа!
        Но, конечно, инопланетный спецназовец был достаточно ловок, чтобы не стать жертвой неповоротливого железного варвара.
        Ягну отскочил вбок. И, выбросив плети щупальцев, вырвал яростно брыкающегося Цапко из кабины.
        Внутри меня все онемело.
        Хотя я был уже на своем пилотском месте и даже запустил реактор «Орлана», нужны были еще минимум пятнадцать секунд, чтобы лазеры смогли дать первый импульс. За эти пятнадцать секунд, осознавал я, бишоп уверенно намажет на хлеб моего второго — после покойного Кольки Самохвальского — лучшего друга.
        Допустить, чтобы мой второй лучший друг погиб у меня на глазах так же, как это случилось с Колей, который до сих пор снится мне ночами, я, понятное дело, не мог.
        Хотя индикатор прогрева реактора не дошел и до середины шкалы, я сбросил шасси со стояночных тормозов.
        Выдал зажигание на кормовую группу ориентационных дюз — они умеют питаться от аккумуляторов.
        «Орлан» радостно рыкнул, побежал вперед. Вспыхнули посадочные фары.
        Ослепленный ягну замер, вперившись в меня шестью разнокалиберными объективами своих техноочей.
        Серега сразу же воспользовался замешательством противника. Он перехватил пистолет в левую руку и выпустил очередь в упор по приметному сочленению двух бронесегментов — я бы назвал его «подмышечным», хотя истинные ягнуведы меня наверняка засмеют.
        Импульса очереди хватило, чтобы враги разлетелись в разные стороны.
        Цапко упал на спину под гусеницу замершего бульдозера, а бишоп шмякнулся на сноп арматурных прутов.
        Конечно, победой назвать это нечаянное спасение было нельзя. И все еще имело шансы кончиться трагично…
        …Но, разметав в стороны створки ворот, из эллинга выкатился многоцелевой строительный комбайн «Ботур». (Мне прекрасно известна эта щекастая приземистая машина, поскольку в бытность свою кадетом, вынужденным трудиться даже в летние каникулы на космодроме Колчак, я был приставлен к такой машине на долгих два дня.)
        Все три алмазных бура «Ботура» безостановочно вращались, наполняя визгом инопланетную ночь.
        И, надо отдать должное тому, кто сидел за рычагами, дело он свое знал!
        Три алмазных меча синхронно обрушились на бишопа.
        Лишь один бур, оскользнувшись, ушел в грунт.
        Два других пробили кирасу бишопа и, казалось, почти не испытывая сопротивления, прошли инопланетянина насквозь.
        Тварь издохла, где лежала — без единого звука, не шелохнувшись.


        Позднее, когда я узнал о ягну больше, я понял, что причиной смерти того бишопа стало не столько поражение жизненно важных органов, сколько отравление кислородосодержащей атмосферой, которое проистекло от сверхбыстрой разгерметизации панциря…
        Но какая разница?! Тварь сдохла — и ура!
        Я завопил от восторга и едва успел остановить свой «Орлан» перед бульдозером.
        Встал и строительный комбайн «Ботур».
        Из него выскочил и подбежал к Цапко… мой атлантический друг Данкан! Ну дает! Ну могуч! В нужное время в нужном месте! И ведь уже в который раз!
        — Сергей! Ты… находишься… здоров?
        — Да не кашляю вроде,  — проворчал Цапко (я, конечно, слышал это по рации).
        — Тогда поздравляю! Конгретьюлейшнз! Мы взяли сверху!  — кричал Данкан.
        Он был на боевом взводе — глаза его сияли, румяное лицо светилось счастьем. Вот оно — упоение в бою!
        — Ты молодец! Жизнь мне спас,  — Цапко сердечно обнял Данкана. Я вдруг заметил, что Серега выше Данкана на две головы.  — Я теперь твой должник… Но после войны, я уверен, должок тебе верну. Еще и с походом.
        — Я на русское гражданство документы подал,  — зарделся Данкан.  — Мне нужны поручители… Будешь мой поручитель, пожалуйста?
        — Почему нет? Пиши меня, без колебаний! Я тебя и по русской истории натаскать могу перед экзаменом, если нужно.
        — И это нужно,  — Данкан смущенно вперился в пол. Что называется, «так кушать хочется, что даже ночевать негде».
        — В общем, сейчас нам лететь пора… Пока командир,  — Цапко показал в сторону моей кабины,  — мне выговор с занесением не закатал.  — Но вообще будем на связи… Как говорят у тебя на родине, «Окей»!
        Это только Цапко мог перепутать «Гуд бай» и «Окей»…


        Серега занял место в стыковочном шлюзе моего «Орлана», и мы взлетели.
        Одновременно со мной поднялся в воздух и «Громобой» Дофинова.
        Я вздохнул с облегчением — все наши смогли оторваться от земли! Там, внизу, остался только «Орлан» бортномер 202 — но это еще ладно, это допустимые потери.
        Теперь долгом моей эскадрильи было позаботиться о гражданском населении, безответственно брошенном концерном «Френдшип Интерстеллар Девелопмент» на произвол судьбы.
        После нашего взлета на стройплощадке и ее окрестностях воцарилась непроглядная тьма — это ягну профессионально перестреляли все источники света.
        Но на борту наших «Орланов» хватало аппаратуры для ночной работы по наземным целям. Комплекс БРЭО «Параллакс» качественно синтезировал наземную обстановку. Я отчетливо видел на тактическом экране и бегущие фигурки беззащитных американцев, и зловещие морские звезды инопланетян…
        — Эскадрилья, внимание! Бьем по бишопам!  — приказал я.  — «Орланы» работают по центру стройплощадки и ее южной части. «Громобои»  — по северной.
        Два раза никого просить не надо было — все натерпелись жути и теперь буквально тряслись от избытка гормонов действия.
        На врагов обрушились очереди твердотельных пушек, всепроницающие спицы лазерных «Рапир» и «Стилетов».
        Проклятые латники были очень крепкими!
        Даже близкий разрыв 23-мм снаряда отнюдь не всегда отправлял бишопа в миры, где физическое тело больше не мешает духу парить среди себе подобных.
        С гарантией превращало бишопа в фарш только хрестоматийное прямое попадание.
        Проблем добавляло и то, что изобретательные инопланетяне сразу перешли к бою в трех измерениях. Они выстреливали свои нанонити в экскаваторы, подъемные краны и просто в воздух.
        Вслед за чем принимались сновать вверх-вниз по этим направляющим, не забывая поливать нас из своих лазерных винтовок. Пир духа, друзья!
        Хорошо, что своим главным врагом они почему-то считали «Громобои». А у тех как раз имелись генераторы защитного поля — настоящее благословение в условиях любого боя.
        Увы, ощущение абсолютной неуязвимости сыграло с Млечиным скверную шутку.
        Стремясь всадить очереди своих 37-мм «Ирисов» как можно точнее, он снизился до бреющего. И, работая всеми тангажными дюзами, сбросил скорость до каких-то десяти метров в секунду.
        Когда под брюхом его флуггера распустились огненные бутоны «Ирисов», а очереди срезали стрелу башенного крана вместе с беснующимся на ней бишопом, другой инопланетянин выбросил разом четыре штурмовые нити.
        Три из них достигли цели, обвившись вокруг хвоста флуггера.
        «Громобой» Млечина, качнувшись, сперва встал вертикально, а потом нелепо завалился на спину и рухнул наземь…
        Я не сразу осознал, что Млечин, молчаливый новичок, похожий одновременно на все иконы тяжелой атлетики вплоть до «Товарища Директория», погиб.
        Я ведь тоже был под своего рода гипнозом. Я тоже был среди тех, кому «Громобой» казался неуязвимым…
        Мой взгляд лихорадочно метался, ища парашют катапультировавшегося пилота. Тем же была занята и бортовая аппаратура.
        Но пилот не спасся.
        Не успел.
        — Вот суки… Суки!  — бессильно выдохнул я.


        Во мне бушевала неутолимая ярость.
        Я был уверен: ближайшие два часа мы будем выжигать на земле все, что шевелится. А все, что не шевелится, хитростью вынуждать к шевелению — и тоже выжигать.
        Однако к бишопам спешило подкрепление. Княжин, который, в отличие от меня, не забывал посматривать на экран воздушной обстановки, доложил, что с севера идут паладины.
        Не ясно было, идут ли они по наши души, или просто прогуливаются перед рассветом, как это принято в их краях, но просто не заметить их я не имел права.
        Да, нашей целью была Лиловая Башня, а не истребление инопланетного спецназа. Мы могли, врубив скорость 3М, исчезнуть с поля боя.
        Но я не собирался бросать американцев на произвол судьбы. У меня быстро созрела схема действий, и я уже готов был отдать приказ — разделиться.
        Одна группа во главе с уцелевшим «Громобоем» приняла бы бой с паладинами, другая — осталась бы утюжить бишопов. И, подозреваю, все это закончилось бы для нас плохо.
        Но тут — аллилуйя и тысячу раз аллилуйя!  — подоспела нежданная и оттого вдвойне благословенная подмога.
        Родина слышала, Родина знала… В точности так, как в песне поется!
        На сверхмалых высотах из-за гряды розовеющих в первых лучах солнца холмов вырвались флуггеры с откормленными двухголовыми орлами на носовых обтекателях.
        Это были три «Кирасира» 15-го отдельного авиаотряда, с которыми мы вместе прошли огонь, воду и медные трубы на Тэрте. Их сопровождала восьмерка «Громобоев» с уже знакомыми нам серыми волчьими головами на вертикальном оперении. Птенцы гнезда Меркулова…
        — Говорит Стус, комэск-1 12-го авиакрыла! Вызываю старшего лейтенанта Пушкина! Говорит Стус… Комэск…
        — Здесь Пушкин!  — громко, радостно отозвался я.  — Какими судьбами?
        — Выполняем приказание комкрыла Меркулова! Он получил ваше донесение и понял, что дела у вас не очень!
        «Это что… Когда Цапко строчил донесение, дела еще были в шоколаде!»  — подумал я, но, конечно, промолчал.
        — Комэск, там, внизу, только гражданские. Их терроризирует спецназ ягну. И с севера подходят паладины. Прошу разрешения оставить все это на вас и продолжать выполнение спецзадания…
        — Разрешение даю. Нас Богдан Сергеич предупредил,  — сказал Стус таким будничным голосом, словно мы говорили о вечерней партии в бильярд.  — А за гражданскими присмотрят башибузуки ашванта Пентада Ардвари.
        — Клоны?  — с сомнением переспросил я. Не то чтобы меня смущали боевые качества конкордианского спецназа (вполне на высоте, как по мне); просто я не был уверен, что наперсники Аши поладят с сынами чистогана.  — Там же американцы, учтите.
        — По моему опыту,  — ответил Стус,  — клоны с американцами как раз обожают возиться. Похоже, чуют, что поле нравственного просвещения у них лежит практически в целине…
        Я улыбнулся. Что значит свеженький! Находит силы хохмить.

        Глава 9
        Лиловая Башня

        Август 2622 г.
        Лиловая Башня
        Планета Глагол, система Шиватир


        Я решил не тратить времени даром и, так сказать, развить успех. Сказал своим, что летим в Лиловую Башню. Да-да, вот прямо так. С корабля на бал!
        Парсер показывал, что у Лиловой Башни имеется целых две штатных посадочных площадки.
        Одна располагалась прямо на просторной плоской крыше сооружения.
        А вторая — побольше — за зловеще поблескивающим озером эсмеральдита-4, через которое клонами была проброшена наскоро насыпанная дамба, выложенная рядами бетонных плит.
        Тут, наверное, было бы неплохо сказать пару слов про этот самый «четвертый» эсмеральдит.
        «Первый» эсмеральдит, эсмеральдит-1, представляет собой уникальную форму существования материи, так называемый псевдопентакварковый конденсат, и имеет исключительную ценность и для выработки позитронной антиматерии, и для гравитационных технологий.
        Земная наука познакомилась с ним совсем недавно. До конца войны с Конкордией сам факт получения искусственного эсмеральдита держался в строгой тайне. В то же время хитроумные ягну, с которыми мы столкнулись первый раз полтора года назад, как оказалось, использовали эсмеральдит очень широко уже тысячи лет!
        Как установила экспедиция неподражаемого академика Двинского, чьи уморительные выражения я имел счастье цитировать в компаниях еще несколько недель после окончания нашего общения («Наука требует мозга, как фикус полива», «Восславим же изнуренную анальность физико-химических штудий!», «Агрессия ксенорас — следствие их ксеноскотства!»), джипсы, родственники ягну, тоже умеют нарабатывать эсмеральдит.
        В частности, именно особые конкреции из эсмеральдита, так называемые «эсмеральдитовые масконы», находятся внутри Глагола. Откуда и происходят все удивительные аномалии этой планеты.
        Так, а что же эсмеральдит-4?
        Это — порченый эсмеральдит. Прокисший, так сказать. Он образуется как побочный продукт роста астероидов джипсов в приемистых недрах Глагола. Формирует там целые подземные моря. И вот один из таких подземных резервуаров (не стану уверять, что размером с море) взял да и начал сочиться родниками в районе Лиловой Башни. Получилось неглубокое, но достаточно обширное озеро.
        Скажу еще пару слов про эту самую Лиловую Башню.
        По меркам любой давно и надежно колонизованной планеты, будь то Грозный или Вэртрагна, Лиловая Башня была сооружением заурядным. Но здесь, среди нетронутых аномальных пустынь и девственных каньонов, она производила неожиданно мощное впечатление.
        Двести метров белого монолита почти без окон, без каких бы то ни было балкончиков или архитектурных излишеств. Только внизу — изящный портик входа, который стерегут две статуи — крылатые быки шеду. А наверху — массивное грибовидное расширение, обвешанное внушительными телескопами и антеннами: космическое слежение, дальняя связь, метеорадары.
        — Сразу видно, заотары строили. Я их этот минимализм различаю на раз. И на дахмы похоже… В которых они мертвых хоронят,  — принялся умничать Пак, не иначе как от голода.
        — Кстати, а почему башня называется Лиловая, когда она по цвету белая?  — спросил Лобановский.
        — Понятия не имею, честно говоря… Может, в последних лучах заката элегически лиловеет?
        Вот уж что меня не беспокоило, так это цвет сооружения.
        А беспокоили меня Три Действительно Важных Вопроса.
        Первый Действительно Важный Вопрос (далее ДВВ-1): а что, правда там, в Башне, сидят интересующие нас офицеры Генштаба? Эти Затонские-Епифановы?
        А что если Мебарагеси ошибся? Был под кайфом? Я же сам читал в одной из Таниных книжек, что эти восхищенные лопают какую-то галлюциногенную плесень, чтобы получить свое «видение»! Может, из этой плесени их желтые дневные пирожки и лепят?
        Второй ДВВ: если упомянутые восхищенным «плохие люди» действительно находятся в Лиловой Башне вместе с интересующими нас офицерами Генштаба, то какими силами они располагают?
        А что если у них припрятаны переносные зенитно-ракетные комплексы?
        А если, допустим, у них даже нет никаких зениток, но они попросту полны решимости перестрелять нас, когда мы совершим посадку и покинем истребители, из обычных пулеметов?
        Из всего этого вытекал Третий ДВВ: так как же именно, черт побери, действовать?
        Идти на посадку?
        Кружить и высматривать?
        Попытаться связаться с диспетчером Лиловой Башни, или кто там у этих «плохих людей» вместо диспетчера?
        Мои командирские размышления прервал Цапко.
        — Саша, внимание, калоша вон стоит, видишь?
        — Калоша?
        — Кустарная поделка из куска нашего вертолета и нагнетателей от шахтной системы вентиляции. Возле входа в башню…
        Я глянул в направлении, указанном Цапко, и действительно увидел техномутанта. Раньше такие штуки любили показывать в синема про затерянных в космосе звездопроходцев. Которые, будучи отрезаны от своих немногими, но столь плохо проходимыми в те годы парсеками, кроили себе последнюю рабочую колымагу, какой-нибудь там болотоход или вулканоезд, из остатков былого великолепия.
        — Да, вижу… Думаю, эту штуку и упоминал мой инопланетный друг Ме, когда говорил о странном летательном аппарате, на котором улепетнули грубые люди…
        Тут в разговор вступил рассудительный Дофинов.
        — Разумно предположить, что численность незаконного вооруженного формирования, которое нам противостоит, лимитирована вместимостью этого аппарата.
        — Ваши слова да Богу в уши,  — сказал я, между делом разминая затекшие плечи.  — Но даже если боевиков всего десяток, и среди них есть двое со всережимными винтовками, крови они могут нам попортить много…
        — И что же делать? Вы решили?  — призвал меня к ответу строгий Дофинов.
        — Правильней всего было бы вызвать сюда тот клонский спецназ, который сейчас занимается американцами… Да боюсь я, что когда эти звери начнут работать, то зачистят наших генштабистов вместе с их пленителями… Плюс время, конечно.
        — Так что же вы решили?  — повторил Дофинов.
        «Да что же он так давит! Вот меркуловская выучка! Вцепиться зубами, стиснуть челюсти и держать!»  — вздохнул ваш покорный слуга.
        Но авторитет комэска обязывал.
        — Эскадрилья, слушай приказ! Мы с Лобановским выполняем посадку на наземной площадке за эсмеральдитовым озером. Пак остается барражировать в непосредственной близости от башни, ведя непрерывное наблюдение за мной и Лобановским на земле. Остальные занимают зону ожидания семь километров юго-юго-восток от башни…
        Я хотел убрать ребят хотя бы за пределы дальности огня малокалиберной зенитной артиллерии. Видно ее пока не было — но мало ли…
        — Далее. Мы с Лобановским движемся ко входу в башню, размахивая белым флагом. Постараемся вызвать главарей бандформирования на переговоры. Не получится — взлетим и присоединимся к вам… А там уже будем думать: вызывать осназ, или клонский спецназ, или по каналам ГАБ что-то налаживать…
        — Богатая программа,  — усмехнулся Дофинов.
        — Да, кстати. Вы, товарищ Дофинов, остаетесь за старшего,  — припечатал я.  — И последнее: если по нам откроют огонь, бейте в ответ только по нашему целеуказанию. Не применяйте ничего мощнее, чем «Стилеты» на четверти мощности.


        Лифт «Орлана» опустил мое кресло на землю, и я покинул его, запоздало жалея о том, что не успел в лихорадке ночного боя с бишопами облачиться в летный скафандр (тот остался лежать в стыковочном шлюзе истребителя).
        Пару секунд я постоял неподвижно, ощупывая взглядом местность. Подумал, не следует ли нам с Лобановским помочь друг другу надеть бронескафандры, а также о том, подойдет ли моя майка на роль белого флага-миротворца.
        Вдруг Лобановский, страдавший не иначе как дальнозоркостью, воскликнул:
        — Вон там, глядите! Кто-то едет! И быстро!
        И впрямь, ехали. Как давеча возле «Френдшип Интерстеллар Девелопмент». Они как сговорились все!
        По дамбе, рассекавшей эсмеральдитовое озеро на две неравных по величине части, несся массивный мобиль на широких колесах.
        Крыши у мобиля не было, поэтому пассажиров можно было легко разглядеть.
        Немолодой мужик в зеленой бандане — за рулем. Рядом с ним — некто лысый, как колено. Про таких говорят «в теле».
        И третий, с постриженной клином бородой и буйной черной шевелюрой,  — на заднем сиденье.
        — Они едут к нам?  — спросил Лобановский.
        — А к кому же еще?  — пожал плечами я.
        На расстоянии шагов в пятьдесят мобиль встал, как будто вдруг застеснялся.
        Лысый мужчина с внушающим доверие животом грузно крякнул, сошел на землю и зашагал в нашем направлении.
        Что важно, ни здоровяк, ни двое его спутников не были вооружены.
        (Может, они и имели при себе пистолеты. Но никаких стволов на нас не наставляли. Что, конечно, делало им честь.)
        Лысый гражданин имел возраст за сорок, сильное, несмотря на тучность, тело и розовое, гладко выбритое лицо с живыми, немного навыкате голубыми глазами под карнизами кустистых, уже с седыми волосками, бровей.
        — Утро доброе,  — сказал он доброжелательно. На русском языке, без акцента.
        Этот голос — насыщенный, глубокий, мужественный — я, как ни странно, узнал сразу!
        Да, мы уже с его обладателем встречались… Правда, общение наше протекало в весьма неожиданных, я бы даже сказал, стрессовых обстоятельствах. Тогда он показался мне молодым… Впрочем, разглядеть его толком было невозможно… Сейчас, при солнечном свете, я видел, что он отнюдь не молод…
        Но все таки — сомнений не было!  — передо мной стоял…
        — Сержант?!  — Я оторопел.
        Рванула в мозгу картинка-воспоминание: полутьма, густой холодный ливень, вода, похожая на желе, вода аномальной реки, и сильные, прокачанные эспандером пальцы, которые тянут меня на борт катамарана.
        Вокруг стреляют, кричат от боли, сквернословят на фарси…
        А он достает нож и собирается меня зарезать, приняв за офицера клонской разведки…
        Да не вышло! Пуля, выпущенная бойцом народного кавполка, снесла ножу лезвие…
        И вот, заглянув в свое сердце, я понял, что не держу на него зла. На всех держать — души не хватит.
        Я уверенно пожал Сержанту руку.
        Да-да, ту самую, с прокачанными пальцами. Прикосновения людей меняются еще меньше, чем сами люди.

        Глава 10
        Судьба человека

        Август 2622 г.
        Лиловая Башня
        Планета Глагол, система Шиватир


        Я сидел на диване и разглядывал потолок, на который декоратор не пожалел позолоты, лазури и барельефов.
        Теперь я и трое моих орлов из эскадрильи И-02 находились в Лиловой Башне. Дофинова и Пака я попросил пока оставаться в воздухе. На всякий случай.
        Не знаю, чем угощали Цапко, Лобановского и Княжина (вафлями? ничем?), но меня потчевали сладковатым травяным чаем, в котором плавали лепестки неведомых цветов. А еще… российскими конфетами «Трюфель»! Старыми, подсохшими, но сохранившими некую ностальгическую прелесть.
        На разговоре тет-а-тет настояла принимающая сторона. То есть Сержант.
        Раскусывая третий по счету трюфель, я искоса глядел в широкую спину Сержанта, обтянутую черной армейской курткой с вместительными карманами на груди. Я ожидал, пока тот окончит отдавать указания через терминал и вернется к нашей беседе.
        Сержант оказался на удивление открытым человеком и уже успел поведать мне основные вехи своей биографии.
        Да, он был самым настоящим сержантом, хотя и не простым — а госбезопасности.
        И в далеком 2619 году он… попал на Глагол.
        Вы можете себе представить, а? Все мы, не исключая даже академика Двинского и покойного спецуполномоченного Индрика (вроде как допущенного к самым жгучим тайнам государства), были уверены, что никто во всей России до 2622 года про Глагол не знал!
        Но вот, оказывается, за три года до этого на Глаголе побывал Сержант! В миру — Борис Борисович Шеницын.

* * *

        2619 год.
        Между Конкордией и Объединенными Нациями — мир и дружба. Период особенно плодотворного и легкомысленного сосуществования двух систем, злые языки называли его грубоватым «сосу-сосу».
        Конкордия и Объединенные Нации вместе осваивают дальнее Внеземелье. Репортажи про трудности, неизбежные потери и жертвенную взаимовыручку по каждому каналу визора.
        Конкордия и Объединенные Нации объявили десятилетия борьбы с вирусными заболеваниями. Тысяча биотехнологов из Конкордии едут в Объединенные Нации. Тысяча наших — к ним.
        Болезни, косившие колонии целыми планетами, уходят в небытие одна за другой. Помолвки. Салюты. Слезы счастья. На Красной Площади школьники хором поют персидскую народную песню «А у девушки из Шираза косы как реки…»
        И вот, оказывается, в деятельной эйфории совместного звездостроительства две системы решили неприметно обменяться секретными сведениями в области аномальной астрофизики.
        Мы им показали Раулисферу.
        Они охренели (там есть от чего охренеть). А в ответ показали нам Глагол.
        Ну то есть как «показали»…
        Координат и названия системы — не раскрыли. Сказали, в общих словах, что есть одна удивительная планета. И пообещали, что провезут одну нашу маленькую экспедицию без собственных измерительных приборов по пятидневному маршруту, проложенному, по уверениям конкордианской стороны, «по безопасным местам».
        Состав предполагаемой экспедиции тоже был четко обозначен Конкордией: двое ученых, двое офицеров ГАБ и двое кого угодно.
        Насчет того, кем должны быть эти «кто угодно», в ГАБ спорили почти месяц.
        То есть всем было понятно, что эти двое тоже будут офицерами ГАБ. Но какой именно породы?
        В итоге победил здоровый прагматизм.
        Взяли одного водителя с хорошей стрелковой и общефизической подготовкой (им оказался Борис Борисович Шеницын, то есть Сержант). И одного опасно близкого к гениальности астронома, чуть ли не со школы числящегося в штате ГАБ. (Естественно, наши не оставляли надежд, что гений определит местоположение Глагола по рисунку созвездий и туманностей на ночном небе планеты.)


        Конкордианская сторона очень гордилась Глаголом, исследования которого только набирали размах. И в то же время страшно переживала за безопасность нашей делегации. Мало ли какие напасти!
        Но наши повели себя спесиво.
        От охраны отказались, от проводников — и подавно. Попросили только карту местности и обучающие материалы. Надо ли говорить, что полученное от клонов досье изобиловало неуместной поэзией и, как это частенько случалось у наших братьев по Великорасе, было преступно хаотическим?
        В общем, когда Шеницын вез пятерых умников во вверенном ему вездеходе, его важные пассажиры смотрели на чудеса Глагола во все глаза и разве что не повизгивали от экстаза — это как если бы зоолог, никогда не видевший льва или жирафа, вдруг попал на сафари в Кению.
        Гениальный астроном, по словам Сержанта, в первую же ночь определил галактические координаты Глагола и записал их в свой блокнот.
        (Меня лично это страшно впечатлило, ведь мы в лагере имени Бэджада Саванэ пробавлялись этой головоломкой неделями, и никто, даже опытные командиры звездных кораблей решить ее не смогли! Правда, допускаю, что условия наблюдений по каким-то причинам различались — сезонная прозрачность атмосферы, углы восхождения светил, воздействие аномалий Глагола, в конце концов…)
        Кто знает, может быть, именно эта, непозволительная с точки зрения конкордианской контрразведки проницательность гениального астронома и погубила экспедицию?
        Как бы там ни было, на третий день наши заехали в особенно густую Муть.
        У всех пощипывало носы, покалывало в суставах, наблюдались и другие феномены различной степени гнусности. Несмотря на это, ученый-физик настоял, что следует выйти из вездехода и собрать образцы флюоресцирующих минералов, которые появились в Мути на пределе видимости, а заодно набрать в термос из-под кофе аномальной воды из Стикса-Косинуса.
        За физиком увязались все — и физиолог, и астроном, и оба «официальных» габовца со своими автоматами.
        Ну а Сержант, само собой, остался при вездеходе.
        Стоило группе дойти до злосчастных минералов, как Муть сгустилась, видимость упала ниже ста метров.
        Сержант посигналил товарищам и сказал в рацию, чтоб далеко не уходили.
        Но ни одна из раций не отозвалась ему в ответ.
        Сержант зажег пару фальшфейеров.
        Включил на полную мощность противотуманные фары и поисковый прожектор.
        Четверть часа не происходило ничего.
        А когда Сержант уже собрался отправиться на поиски, в белесой мгле прожектор нащупал силуэты людей.
        И хотя в первую секунду Сержанту показалось, что он видит своих родных офицеров ГАБ с их автоматами, уже в следующую секунду стало ясно, что это — незнакомцы.
        Быстрым шагом надменных хозяев положения они приближались к вездеходу.
        На их головах были непроницаемые для стороннего взгляда черные шлемы. В руках — конкордианские автоматы «Куадж».
        «Спецназ»,  — отметил Сержант.


        Вдруг им овладела паника. Он почувствовал или, как говорили в ГАБ, «проинтуичил», что эти люди несут смерть.
        Что его просто сразу убьют. И все.
        И только в самом лучшем случае он проведет остаток дней в каком-нибудь каменном мешке — сильно удаленном от всех столиц, солнц и скоплений порядочных людей.
        Проведет, «отвечая на вопросы» и жуя кашу из наотарского сорго.
        Осознав это, Сержант немедленно сбросил ручной тормоз и утопил педаль в пол. Вездеход сорвался с места.
        Учитывая полное бездорожье и отвратительную видимость, Сержант еще умудрился далеко отъехать, на целых три километра!
        Конечно, Сержант разбил машину. Более того, вездеход ухнул в неглубокую расселину, где и остался. Но водитель сумел выбраться из него и, захватив рюкзак с припасами, побрел в никуда, лишь бы подальше от тех спецназовцев с «Куаджами».
        Это место рассказа вызвало в моей душе особенно живой отклик. Мне ли не знать, каково это — скитаться обездоленным по пустынному Глаголу! И я не удержался от нескольких комментариев, которые, как мне показалось, сблизили нас…
        Но вернемся к Сержанту.
        В самом начале своего побега он планировал вернуться на космодром, куда сел привезший их звездолет.
        «А вдруг у меня паранойя?  — думал Борис Борисович.  — А если те спецназовцы — друзья? Если они ничего плохого не хотели, просто связь пропала? А вдруг ученые наши просто задержались, замешкались с этими самыми флюоресцирующими камешками?»
        Однако день шел за днем, и Сержантом овладевала уверенность, что на космодром ему не надо. Что перспектива провести остаток жизни в каменном мешке реальна, даже если ему повезет сейчас вернуться в Россию!
        Ведь его поведение, если поглядеть на ситуацию злыми глазами габовского дознавателя, выглядит не просто сомнительно, а прескверно!
        Бросил товарищей, сбежал, якобы запаниковал…
        Куда сбежал? Действительно ли запаниковал? Что делал все эти долгие дни? А что если был перевербован? А что если подвергся глубокому внушению, ведь всем известно, какие в Конкордии умелые мозгоправы!
        А Глагол тем временем был прекрасен, свеж и непостижим.
        У Сержанта была конкордианская карта, и карта та, в отличие от досье, оказалась в целом точной. По карте ему удалось набрести на оазис в пустыне, лежащей к югу от Котла.
        Там он жил в пальмовой роще. Мое удивление по поводу этой невероятной, с моей точки зрения, детали Сержант прокомментировал довольно резко: «Не верите? Ваше дело».
        Роща успокоительно скрежетала над Сержантом своей жесткой листвой. Питался он финиками, которые просто так падали на землю (а иногда до земли не долетали, зависая в полуметре над ней). И водой, которая была не аномальной, а обычной.
        Затем он отправился еще дальше на юг — пустыня была девственно-желтой, бесконечно прекрасной и совершенно неопасной.
        Через пять дней он добрел до другого оазиса, где встретил… оборванных, но счастливых манихеев!
        Сам Сержант признался мне, что от голода и необычайных обстоятельств был не в себе. Поэтому даже неумелые неофитские проповеди — про двойного Бога, про даймонов-помощников, про обитель зла — принял неожиданно близко к сердцу (неожиданно для православного, разумеется).
        Манихеи — они были простыми мужчинами и женщинами из сословия демов — отвели его к учителю Вохуру.
        Тот в два счета вылечил Сержанта от дизентерии и приступов астмы, которая началась у него в пустыне, при помощи приспособления, похожего на флейту с двумя дырочками. А заодно залепил его душевные раны пластырем всепонимания и всесочувствия…
        В общем, Сержанту у манихеев понравилось.
        При всей неустроенности быта у них было то, чего у самого Сержанта не водилось с дошкольного возраста: свобода поступать по-своему. И радость от осознания этой свободы.
        Они предстояли Вселенной, полной чудес и загадок.
        Они познавали ослепительные тайны Природы.
        Они любили жизнь и пили ее жадными глотками, потому что знали: в полях, густо засеянных аномалиями, смерть не спускает с них глаз.
        В общем, Сержант решил остаться.


        — Учитель Вохур…  — я покачал головой.  — А знаете ли вы, Борис Борисыч, что мне тоже посчастливилось водить с ним знакомство? Я находился в составе той экспедиции, которая посетила Большое Гнездо, а затем вернулась назад через Водопад.
        Сержант поглядел на меня с уважением.
        — И даже так?  — улыбнулся он.
        — Учитель Вохур произвел на меня гораздо большее впечатление, чем я был склонен признать. Пожалуй, я бы с удовольствием пообщался с ним еще раз. У меня к учителю немало вопросов… И все исключительно философского свойства!
        Сержант вновь улыбнулся — понимающе и чуть снисходительно. Словно хотел сказать: «Кто же не хочет выиграть в лотерею? Все хотят, ясное дело…»
        — В общем, при случае передайте уважаемому учителю, что я много раз вспоминал ту нашу встречу…
        — Сами передадите, когда умрете,  — с манихейской простотой заметил Сержант.  — Учитель стал Светом сорок четыре дня тому назад.
        Я вздрогнул. «Неужели?!»
        — Царствие небесное, вечный покой,  — ошарашенно пробормотал я.
        — Он знал о своей судьбе. И умер в радости,  — Сержант кивнул каким-то своим мыслям.
        — А как же его последователи? Я имею в виду, жители Большого Гнезда? Они, наверное, очень переживали?
        Сержант опустил глаза. Как видно, подбирал самую нейтральную формулу.
        — После смерти учителя жители Большого Гнезда разделились. Одна часть, под управлением учителя Калиша, поднялась на поверхность при помощи уже знакомого вам Водопада. Меньшая часть осталась в Большом Гнезде…
        — То есть раскол?  — удивился я.
        — «Раскол»  — сказано, пожалуй, слишком громко. Здесь всегда было два десятка разных фракций, групп, течений… Недаром в Конкордии шутят: «Два манихея — три падишаха»,  — Сержант лукаво усмехнулся.  — Я бы сказал, манихей всегда осуществляет свою свободу так, как ее понимает…
        Я согласно кивнул.


        Чай был допит, коробка с печеньем опустела, а стол покрыли скомканные бумажные юбочки из-под трюфелей. Мое доверие к Сержанту окрепло и напиталось симпатией. Я с неохотой признался себе, что самое время вспомнить о потерянных генштабистах.
        — Я уверен, уважаемый Борис Борисович, что вы достаточно проницательны, чтобы догадаться, что именно я ищу здесь.
        Сержант горделиво осклабился.
        — Полагаю, вы ищете своих коллег, русских офицеров.
        — Верно! Они ведь у вас?
        — Да. И, уж поверьте мне на слово, если бы не я с моими безупречными воинами, вы бы этих двоих больше никогда не увидели…
        — Двоих?  — Как я ни уговаривал себя не таращить на Сержанта глаза, у меня ничего не получилось.
        — Да. У нас тут двое ваших. А двое других — погибли.
        Мое лицо окаменело, и я ничего не мог с этим поделать.
        — При каких обстоятельствах, хотел бы я знать?
        — Они влетели на своем бронеавтомобиле в аномалию, которую у вас называют гравимагнитным осциллятором,  — рассказал Сержант.  — Машину подбросило, разломало пополам. Двое погибли сразу же. И если бы мы не гнались за этой машиной, погибли бы и двое раненых…
        — Так, выходит, вы за ними «гнались»?!  — воскликнул я, стараясь скрыть свое возмущение.
        — Было… Но они об этом не подозревали! Они вообще убегали не от нас… А от этих малоприятных инопланетян…
        — Чоругов?
        — Нет… Других… Как выглядят чоруги, я прекрасно знаю!
        — От ягну? От синих таких, которые летают?
        — Да-да, от синих,  — подтвердил Сержант.  — Ягну, значит… Хм…
        — Ну, с ягну мы потом разберемся,  — сказал я грустно.  — Давайте сначала про вас… Объясните мне, очень вас прошу, зачем вы — такие свободные и высокодуховные!  — гнались за офицерами российского Генштаба, не сделавшими вам ровным счетом ничего плохого?
        — Откуда данные про «ничего плохого»?  — Сержант подмигнул мне, получилось по-габовски нагловато.  — Вы, возможно, не в курсе, что российские оккупационные власти на Глаголе в отношении манихеев продолжили политику, начатую Конкордией… Тут я замечу без ложной скромности, что мой партизанский отряд был самым эффективным на всем Глаголе! Ну да что я вам рассказываю?! Вы же сами видели тогда, в каньоне. Мы давали прикурить и «Атурану», и «Скорпиону», и даже «Асмароту»… А ведь у нас ни техники, ни оружейных заводов, ни тыла…
        — Помню-помню,  — сказал я, деликатно промолчав о том, что назвать эти воспоминания приятными никак нельзя.
        — Короче, ваши охотились персонально за мной. Это, конечно, большая честь… Но и страшно утомительно! Долгое время осназ не мог сесть нам на хвост. Тогда прислали целую опергруппу интеллектуалов из Генштаба. Как ни странно, они за неделю нас вычислили. Подняли в ружье едва ли не весь гарнизон Глагола. Выехали в поле, как это в ГАБ говорится… Начали нас, как зайцев, загонять. Загнали. После чего предложили мне сдачу на весьма соблазнительных для обычного человека условиях. Напирали на то, что я-де герой войны с Конкордией, по принципу «враг моего врага мой друг».
        — А вы?
        — Я, может, и согласился бы. Потому что ситуация вообще-то была безвыходная, а со мной ребята молодые… Но тут прямо на головы вашему осназу посыпались эти… синие… ягну. Это был цирк с конями, я вам скажу!
        — Видел я этот цирк,  — сдавленным голосом откликнулся я.  — Считай, на премьере даже отметился… Что дальше-то было?
        — Ваши бонапарты из Генштаба, как увидели такое дело, вскочили в бронеавтомобиль и начали рассредоточиваться на скорости сто километров в час… А по Глаголу лучше даже на шестидесяти не ездить. Это я вам говорю как ездун со стажем. Вот мы за ними и погнались…
        — Но зачем? Зачем погнались? Вам же больше ничего не угрожало? Уходили бы в свои схроны! В Большое Гнездо, например. Или денежное довольствие героя войны с Конкордией покоя не давало?  — я попробовал пошутить.
        — О чем вы говорите, Александр? Какое пособие?  — Сержант поглядел на меня как на тяжелобольного.  — Мы тут годами без денег живем. Без еды неделями можем… Иные из нас вообще излучениями питаться выучились… Даже самые общительные из нас потихоньку утратили способность жить полноценной социальной жизнью! «Вернуться» для нас — это все равно что в ад вернуться, к чертям. Я никогда не забуду, как для того, чтобы быть на работе в восемь, я в своей родной Чите в шесть тридцать с постели вставал… На улице темно, минус тридцать, метель воет… Звезды как гвозди… Голова ватная… А ты вставай, пей свой чай, жри свой бутер с колбасой «Особая», сделанной из замороженной два века назад польской свиньи, чья жизнь была неприглядна и безрадостна… тащись на службу, где всем на тебя наплевать… Нет. Ни-ког-да. Никогда больше.
        Сержант тяжело замолчал.
        — И?
        — И мы погнались, как любые нормальные партизаны, за симпатичным броневичком. Не надо нас идеализировать. У нас тоже есть потребности… Патроны, аккумуляторы, экипировка.
        — Вы хотели их убить?
        — Что вы?! Зачем! Они гнали так, что и ежу было ясно: сейчас они сами убьются… Так и случилось. Попали они в грос… Броневик вдребезги, два трупа… А на тех двух, что уцелели, напали местные оводы… Так называемые «оводы», точнее. Может, вы знаете?
        Я перекрестился.
        — Как не знать! Странно еще, как раненые после оводов выжили!
        — Я же говорю, что они не выжили бы! Если бы у меня в аптечке не сыскался антидот… Хороший! Лаборатория Вохура два года его разрабатывала… В общем, я вколол антидот обоим. И через полчаса они начали уже качать права и угрожать. По этим признакам я понял, что щенок здоров, так сказать,  — Сержант странновато хохотнул.  — Я, конечно, им сочувствовал — остаться без казенного броневика, шутка ли! Предложил подкинуть их, куда им надо. Но они были такие гордецы — отказались, да еще и нахамили мне… Теперь, наверное, стыдно им. Сказали, что обойдутся без наших услуг и сами дойдут. Впрочем, им надо было в лагерь имени Бэджада Саванэ, который, по счастью, находился в четырех километрах от места аварии. И я подумал: наверное, и впрямь дойдут, чего там…


        В общем, Сержант их отпустил, и я вздохнул с облегчением. Все боялся, что всплывут какие-то нелицеприятные подробности, но — нет, не всплыли.
        — Погодите… Но в итоге эти офицеры… Снова при вас?! Здесь?! Почему?
        — Все дело в человеке из моего отряда по имени Сиаман Шалал… Он у нас парень необычной судьбы!  — глаза Сержанта, обычно бесстрастные, засияли неподдельным восхищением.  — Настоящий пехлеван. Красивый, как бог! Умный! Воспитанный! В общем, когда с такими общаешься, начинаешь невольно верить в кастовую систему, хоть я вообще-то по убеждениям социалист и эгалитарист…
        «Многовато он лишних слов знает для сержанта госбезопасности»,  — механически отметил я.
        — Так вот Сиаман. В начале войны он служил во флоте, участвовал в захвате Грозного. Сошел он как-то со своего корабля. Пошел прогуляться по Новогеоргиевску. Видит — здание с вывеской: «НИИ Экологии Глубокого Космоса»… Зашел туда. Долго ли коротко ли, познакомился с одной симпатичной пехлеваншей. Любовь у них внезапно вот так нахлынула. А она ему и говорит: «Вот ты думаешь, тут какой-то научный институт. А на самом деле здесь русские гегемонисты сделали секретный отдел Генштаба. Назывался он нечистым греческим словом «Периэксон». И, представь себе, контактировали эти русские из секретного отдела с разными инопланетными цивилизациями! Вот, например, погляди…» И показывает она своему черноглазому красавцу бронзовый значок, на котором змея с руками! «Офицеры с таким значком,  — говорит,  — занимались инопланетянами, про которых ты, в невежестве своем, даже понятия не имеешь! А ведь ты пехлеван, а не дремучий дем, все вроде бы должен знать! Инопланетяне эти имеют в нашей Галактике разветвленную сеть особых станций, которые русские друджванты называют «точками Казимира». Эти станции нужны для того,
чтобы летать между ними в самом обычном нашем пространстве без Х-матрицы, но со скоростями в тысячи раз выше скорости света…» «А ты, милая, откуда все это знаешь?» Вот что спросил Сиаман, и это было резонно. «А я,  — отвечает она,  — служу в разведке флота и еще до войны состояла с русским полковником в нечестивой связи, да простит Ахура-Мазда мои прегрешения…» Тут у Сиамана взыграло пехлеванское чванство. Как это так?! Под носом имеются неизвестные цивилизации, а ему о них ни в школе, ни в академии не рассказали!
        В какой-то момент я почти потерял нить повествования. И на несколько секунд даже усомнился в душевном здоровье Сержанта, которое раньше, в общем, я сомнению не подвергал.
        Что за чушь? Что за «нечестивые связи»? Какая «змея с руками»? Какие «точки Казимира»? Я скривился. Но решил не перебивать еще хотя бы минуту.
        — С той красоткой у Сиамана ничего больше не было. Прошла любовь, завяли помидоры, как говорили в моей родной Чите… Он пошел воевать дальше, получил ранение и был отправлен на Глагол — в диспетчерскую службу Гургсара, а заодно долечиваться. Тут его как следует и прихватило. Он услышал Зов… По ночам ему стали являться погибшие боевые товарищи…
        — Это знакомо,  — одними губами промолвил я и вспомнил Иссу, мою Иссу, смуглую и совершенно неодетую.
        — В общем, все как у большинства дозревших кандидатов в манихеи… Сиаман понял, что пора делать из армии ноги. И через месяц — голодный, оборванный, с горящим взором — прибился он к одному из удаленных гнезд…
        — Все это очень интересно! Но к чему вся эта история?!  — Я уже не мог сдержаться, мне казалось, что Сержант решил водить меня за нос до утра!
        — К тому, Саша, что Сиаман, когда мы после твоих генштабистов ехали домой, мне и говорит: «А кстати, вот факт примечательный. У двух русских офицеров — у старшего выжившего и у одного погибшего — на груди был значок: змея с руками. Такой точно, как я видел на Грозном, мне любимая показывала». «То есть ты хочешь сказать, Сиаман,  — спрашиваю я его,  — что эти русские генштабисты не только за нами охотиться сюда приехали, но еще и с инопланетянами контактировать, у которых эта сетка из «точек Казимира»?» А он кивает, кивает…
        — Как все сложно…  — только и сказал я, растирая пальцами виски.


        Впрочем, мне достало и минуты, чтобы наконец-то врубиться, к чему клонит Сержант.
        — Кажется, я начинаю понимать! Вы решили, что наш офицер может помочь манихеям вступить в контакт с инопланетянами, владеющими сетью «точек Казимира»?!
        — Примерно так,  — не стал отпираться Сержант.  — Только «манихеи»  — это очень громко сказано. Я и несколько моих товарищей, конечно, манихеи… Но остальным манихеям на «точки Казимира», уж извините за грубость, с прибором положить.
        — А можно еще вопрос? Вы так мало похожи на ученого… Зачем вам какие-то точки? Какие-то инопланетяне?
        Сержант поглядел на меня в упор, и его высокий лоб расчертили морщины удивления. «Как можно этого не понимать?»  — будто бы спрашивал он.
        — Да, мы не ученые. Мы не собираемся что-либо исследовать. Мы хотим войти в мир этих инопланетян. Кстати, ваши исследователи называют их ЦАД — «Цивилизация Алькубьерре-двигателей»… Мы хотим быть полноправными жителями их мира. Мы хотим быть одними из них.
        — Но зачем?  — ошарашенно спросил я. Ничего более дикого от разумного человеческого существа мне, наверное, и слышать-то не приходилось!
        — Вам, социальным людям, этого не понять… Вохур говорил, что судьба человека — знать. Мы хотим знать. Мы хотим свидетельствовать. Мы хотим абсолютной божественной свободы знания и действия, перемещения и мышления.
        — Но разве не для того вы покинули человеческое общество и стали манихеями?!
        — Для того!
        — Получается, то, что предлагает вам Глагол, вас уже не устраивает?
        — Все в жизни приедается,  — пожал плечами Сержант.  — Трезво взвесив будущее этой планеты, я сделал для себя вывод: спецслужбы никогда не оставят меня в покое. Всем спецслужбам — будь они хоть наши, российские, хоть Объединенных Наций, хоть Конкордии, всем без исключения хочется знать, каково это — вчетвером противостоять роте спецназа. Все хотят знать «секреты»… Все хотят знать «технологии»… Меня и моих товарищей никогда не оставят в покое. А мы хотим, чтобы люди как боги. Это вам понятно?
        — Более-менее.

* * *

        Я бы с удовольствием проговорил с Сержантом еще часок-другой. Но долг звал меня к действию. Я попросил Борис Борисыча провести меня к нашим офицерам.
        Когда мы шагали по устланным ровным слоем розово-рыжей пыли коридорам к госпиталю, я не удержался и задал Сержанту праздный, как мне тогда казалось, вопрос.
        — Но эти наши офицеры… Они, конечно, ничем вам помочь не смогли, так? С цивилизацией Алькубьерре-двигателей, я имею в виду?
        Не останавливаясь и даже на сбавляя темп, Сержант ответил:
        — Почему же? Помогли! У них с собой был специальный тахионный излучатель, который сопрягается с любой хорошей станцией космической связи. В частности, и с той, которая установлена здесь, на Лиловой Башне. Так что очень даже помогли… Сиаман и его давняя возлюбленная оказались правы — у ваших, с рукастыми змеями на эмблемах, действительно «были средства»…
        Я не смог скрыть свое удивление.
        Я остановился.
        Вот это да! Как же могуч и умел наш родной Генштаб, что два отдельно взятых офицера могут… связываться!.. с цивилизациями, названия которых мне, человеку, в космосе далеко не постороннему, ничегошеньки не говорят!
        На мгновение мне даже показалось, что Сержант попросту врет. Чтобы, ну допустим, заманить меня куда-нибудь… Как-нибудь обмануть, что-нибудь выдурить…
        Но что? Что с меня возьмешь? Что даст «заманывание»? Если бы Сержант хотел убить меня, то какие вопросы? Он имел такую возможность уже раз пятьдесят!
        — Саша… Я бы даже сказал, Шура… Можно я дам вам… один совет?  — Сержант внимательно поглядел на меня.
        — Можно.
        — Не думайте о цивилизации Алькубьерре-двигателей. Для вашей психики это слишком новый и слишком необъятный материал. Или лучше так: скажите себе, что будете думать о ней, обо всем этом, о том, что я вам рассказал, как-нибудь потом… Когда ваши дела на Глаголе завершатся… В противном случае у вас может наступить «несварение мозга», по аналогии с тем, как наступает «несварение желудка»…
        Я еще раз отметил, что для простого водителя ГАБ, которым Сержант представился, он чрезмерно проницателен и начитан.
        То ли это всемогущий Глагол сделал его таким (ведь рассказывал же как-то Вохур, как прирастают на Глаголе все способности — и к сверхчувственному познанию, и к обычному)? То ли он таким был со школы, а про «водителя» просто присочинил из странной привычки к скромности, распространенной в среде профессиональных военных? И никакой он не «бывший сержант госбезопасности», а вполне действующий майор разведки?
        Но сейчас было, конечно, не до этих выяснений. Тем более что мы стояли у входа в медицинское отделение, освещенное ярким светом.
        — Вы дали мне хороший совет, Борис Борисович,  — промолвил я.
        — Вот именно!  — просиял Шеницын.  — И главное, вы это… соберитесь с духом! Ваши товарищи находятся в достаточно тяжелом состоянии… И хотя нам удалось его кое-как стабилизировать, до полного выздоровления там как до столицы чоругов на роликовых коньках… Тот, который Артем, он, конечно, помоложе и потому держится получше, даже на заносчивость силы находит… А вот тот, что постарше, его зовут, если мне не изменяет память, Виктором, он… В общем… Здорово, что вы сюда прилетели! Вы очень нам подсобили тем, что оказались здесь… Но обо всем этом я еще скажу… потом.

        Глава 11
        Сержант дарит подарки

        Август, 2622 г.
        Лиловая Башня
        Планета Глагол, система Шиватир


        Палата на двоих была оборудована — нет, не по последнему слову медицинской науки, а где-то по предпоследнему.
        Я знаю в этом толк — ведь бывал и ранен, и тяжело ранен, а в госпиталях всегда есть время поупражняться в приметливости…
        Обе кровати стояли изножьями к двери. (Кожемякин как-то говорил, в Большом Муроме такое расположение называют «покойницким», по понятной, в общем-то, причине, но в Конкордии, по-видимому, такого суеверия не было.) А между кроватями громоздились медицинские комбайны, разной степени запыленности мониторы, столы с неряшливыми остатками недоеденных завтраков и какие-то подозрительные коробки с запретительными надписями на фарси.
        Там же, посреди этого бедлама, восседал, так сказать, медбрат.
        Мое «так сказать» не просто так. Меньше всего ладный, плечистый и породистый манихей с внешностью отлично питавшегося пехлевана (не тот ли это Сиаман, о любовных похождениях которого поведал Сержант?) походил на труженика медицинского конвейера.
        Борода по грудь.
        Густые немытые кудри.
        Одежда в стиле «одинокий ковбой», не то чтобы совсем уж грязная, просто далекая от всякого намека на стерильность.
        Измазанные грязью вибрамы на зеленой подошве — в таких удобно ходить по осыпям.
        А на шее — красный шарф из набивного ситца, такие я видел на многих учениках Вохура, они незаменимы в условиях сильной пыльной бури…
        Сержант поприветствовал медбрата на фарси и представил ему меня.
        Я не включал переводчик — ведь в этом вроде не было пока необходимости. Моих приватных запасов фарси хватило, чтобы понять: меня назвали «искренним человеком», «желающим больным добра».
        Медбрат просиял — как видно, заждался, пока его кто-то сменит. Он уступил мне свое кресло и энергично засеменил к двери.


        Я наконец-то смог не торопясь рассмотреть людей, которые-то, по сути, и привели меня сюда, в эту обитель прикладного свободомыслия.
        Тот, что лежал слева от меня, был вызывающе молод, у него было некрасивое худое лицо хронического хорошиста и тощее длинное тело несостоявшегося легкоатлета.
        Он глядел на меня немигающим полумертвым взглядом. Вся его фигура выражала болезненную безучастность.
        «Это Засядько… Артем»,  — догадался я.
        А второй, тот, что лежал справа, ему было на вид лет пятьдесят пять, мирно спал, густо облепленный датчиками. Пожалуй, он годился мне в отцы.
        Лицо папаши было бледным, припухшим и осунувшимся. Я бы даже сказал, у этого лица не было выражения — даже выражения сонной безмятежности. Его руки, мускулистые и густо оволошенные, как у гориллы, бессильно лежали на белом одеяле. «Это наверняка Дидимов-Затонский»,  — догадался я, припоминая данные из своего планшета.
        — Вы тут располагайтесь, Саша… Поговорите пока с Артемом,  — Сержант жестом указал на молодого.  — Характер у него плохой, но в душе парень добрый и совестливый… Через пару минут он должен прийти в себя, ему только что вкололи пробуждающее лекарство… А я к вам через двадцать минут вернусь. У меня будет к вам, Шура, еще один важный, но, к счастью для вас, совсем короткий разговор.
        С этими словами Сержант загадочно улыбнулся. В ту минуту он, согнувшийся как будто в поклоне, походил на хитрована-визиря из исторического романа о простодушном древнем правителе Мириде, его обожала моя возлюбленная Исса…
        — Если что, вон та кофемашина исправна. Опытным путем установлено, она делает отличный кофе глясе… Особенно если сахар выставить на половинный.


        Не успел я сделать глоток из бумажного стаканчика, как молодой генштабист по имени Артем Засядько пришел в себя.
        Это выглядело странновато. Он не то чтобы «открыл глаза»  — глаза у него были открыты все это время. Просто в них вдруг появилось выражение нарождающейся осмысленности.
        — Доброе утро,  — сказал я.
        — Доброе,  — просипел он.
        Затем потянулся. Приподнялся. Обеими руками взъерошил серый ежик у себя на голове.
        Повернулся ко мне. Спустил с кровати на мохнатый коврик, к слову далекий от всякой белоснежности, свои длинные ноги (на Засядько была больничная пижама с липучками на спине и аккуратными дырками для датчиков и катетеров, я в такой, конечно, леживал во дни иные).
        — Так вы офицер! Боже мой, утро действительно доброе! Будем знакомы!  — Он протянул мне прохладную руку.
        Я охотно ответил на его полумертвое рукопожатие.
        — Александр Пушкин. Гвардии старший лейтенант, истребитель, комэск второго гвардейского авиакрыла. Нахожусь здесь по заданию, связанному непосредственно с вами, товарищ капитан.
        — Господи… Как же это здорово! Как здорово! В мой день рожденья!  — Артем поглядел в потолок, словно надеялся увидеть прямо там свою натальную звезду.
        — Что ж… Поздравляю!  — сказал я.
        Однако тема дня рождения — неожиданно для меня — развития не получила.
        — Как это здорово! Что старший лейтенант! Что комэск! Что родные ВКС…  — бормотал Засядько, экстатически зажмурившись. Но потом, словно бы что-то вспомнив, стал вдруг серьезным и поглядел на меня очень требовательно.  — Постойте, Александр Пушкин… А есть ли у вас жена?
        — Жена? Пока нет! Но есть невеста.
        — А сестра?
        — Сестра есть. Зовут Полиной,  — сказал я недоуменно.  — А при чем здесь… это?
        — Это важно! Очень важно!
        — Что именно важно?  — спросил я, призывая к себе на помощь все свое терпение. Ведь общаться с больными, даже когда это не психически больные, задача, требующая стойкости.
        — История была! В мае! Вообще-то секретная, но теперь…  — Засядько махнул рукой.  — Но теперь уже не важно… Ягну… Вы ведь знаете ягну?
        Я кивнул. Кто же не знает старика Ягнского?
        — Ягну собрались взорвать систему Секунда и сжечь планету Грозный… А начальство решило, что пока есть время, надо с Грозного снять какую-то ценную фауну. Для акселерации, что ли… Я тут не эксперт… Нужен был квалифицированный биолог, и срочно, счет там шел на дни… Было несколько кандидатур. Среди них — Полина Пушкина.
        — Это точно моя сестра… Она действительно биолог… Высококлассный!  — Меня буквально затопило гордостью.
        — Кандидатура Полины была тем более подходящая, что она, по удивительному стечению обстоятельств, в это время как раз находилась на Грозном. Но ГАБ ее персону не утвердило… Решили, что у нее хроническое переутомление, потому что тесты по здоровью у нее были не очень… Вместо вашей сестры штатным биологом экспедиции назначили доктора Афину Железнову…
        Я задумался. Не было ли среди подруг и коллег Полины такой вот Железновой? Впрочем, я так мало знал «подруг и коллег Полины»…
        — Впервые о такой слышу,  — признался я.
        Засядько торопливо продолжал, как будто меня и не было рядом.
        — Ну а я с коллегой Глебом Розалиновым был обязан ее охранять… Розалинов жизнь отдал, когда на товарища Железнову какой-то там… плезиозавр, что ли… посягнул,  — Засядько помрачнел, как видно, залип в тенетах неприятных воспоминаний.  — Так вот Афина… Мы уже улетали, а она настояла, что они с мужем могут на несколько часов остаться — бабочек там, видите ли, ловить… Ну мы не против были… Они ведь лица гражданские, задачу выполнили, звездолет у них, «Эйлер», был такой шикарный, совершенно исправный… Улетели мы. А потом оказалось, что Афина… В общем, погибла…
        Я как мог осмыслил его рассказ. И не смог удержаться от вопроса.
        — Ну… Ну и?
        — Так вот я узнать хочу,  — в глазах Засядько заплясали искорки.  — Полина-то ваша как?
        — Ну… Мнэ-э,  — я замялся. Это был, наверное, самый неожиданный вопрос, что мне задавали за последний месяц.  — Полина ничего… Жива… Недавно ее слышал… Недолго, пару минут.
        — Жива? Камень с плеч! Хоть Полина жива… Ей повезло… А вдруг вместе с Афиной и Полина бы?.. Со всем Грозным… Как бы я смог теперь вам в глаза смотреть? Каково бы это было?
        Я согласно закивал. Мол, понимаю. И слава Богу. И жаль, что та самая Афина с такой вот редкой фамилией погибла…
        Не знаю, до чего бы мы с этим экзальтированным Засядько договорились, как вдруг на соседней кровати в сознание пришел, а точнее было бы сказать «забрел», Дидимов-Затонский.
        Он заворочался на матрасе. Застонал. Когда я подъехал к нему на своем медбратском кресле, он воззрился на меня осмысленным взглядом много пережившего человека и сказал, обращаясь, впрочем, не ко мне, а к Засядько.
        — Тема, мать твою…
        — Да, Виктор Ростиславович?  — Засядько встал, подскочил к кровати Дидимова-Затонского и воззрился на того с нежностью и надеждой.
        — Я вижу,  — речь давалась майору с трудом, припоминаю, я сам говорил так же в разгар сильной ангины.  — Вижу… Наши… Про нас… Не забыли…
        — Да-да, это пилот-истребитель, Пушкин его фамилия… У него сестра талантливая, Полина,  — затарахтел Засядько.
        Майор Дидимов-Затонский выставил вперед исчерченную глубокими линиями ладонь, словно эта ладонь должна была не только заткнуть Засядько рот, но и вообще — закрыть все пространство от акустических колебаний.
        — Потом… А пока… Отдай… Ему… Пилоту… Дело № 24… Пусть скопирует… И позаботится… А то знаешь, как оно бывает… Мария Ивановна, голубка наша, должна знать…
        Засядько застыл. Как будто услышал что-то непотребное.
        — Но я не могу! Это же секретное дело… Сверхсекретное!  — убежденно возразил он.
        — Отставить «не могу»… Я приказываю… Отдать… Ему… Пусть скопирует…  — повторил Затонский, указывая в мою сторону скрюченным пальцем, будто я был не человеком из плоти и крови, а картонным манекеном-зазывалой с крыльца книжного магазина.
        Засядько помрачнел лицом. Умолк — как видно, в тишине ему было легче смириться с волей старшего по званию.
        Он заковылял к встроенному в стену стеклянному шкафчику. Достал оттуда свои форменные брюки, местами изорванные, местами в пятнах засохшей крови. Произвел какую-то неразличимую манипуляцию с пряжкой ремня и извлек из нее твердотельный накопитель величиной с монету.
        — Держите,  — сказал он мрачно.  — Дело номер двадцать четыре. Совершенно секретное.
        — Благодарю,  — сказал я.
        Больше всего на свете я ненавижу все совершенно секретное. Может быть, поэтому я и пошел в пилоты?


        Не успел я возвратить Засядько его твердотельную прелесть, как дверь палаты распахнулась и в полосе белого света показалось гладковыбритое лицо Сержанта.
        Глаза его жизнерадостно сияли.
        «Неужели коньячку тяпнул?»  — с тоской подумал я.
        Но дело было не в коньячке.
        — Вы мне нужны, Шура… Срочно… А потом, буквально через десять минут, вы сможете вернуться к своим товарищами. Да и вообще, имейте в виду, что с этой минуты за их здоровье и судьбу отвечаете вы… Похоже, вы еще не привыкли к этой мысли.
        Я обернулся и поглядел на Засядько — дескать, вы слышали? Отвечаю я. Значит, слушайтесь меня теперь, как дети отца.
        Походкой страшно авторитетного перца я проследовал за Сержантом. Мы оказались в той же комнате с лазурью на потолке, где я уничтожал несвежие конфеты. Только теперь все в ней несло следы сверхбыстрых сборов.
        А на письменном столе важной персоной стоял синий походный рюкзачок, судя по взгорбленному рельефу его стенок, набитый до отказа.
        — Я, собственно, хотел попрощаться,  — бодро произнес Сержант.
        — Попрощаться? А куда… вы?..
        — В таких случаях моя бабушка Матрена Афанасьевна говорила «не закудыкивай дорогу».
        — А если серьезно?
        — А если серьезно, за нами выслан транспорт.
        — Выслан наследниками Вохура?  — попробовал угадать я.  — Учителем Калишем?
        Сержант поглядел на меня, как глядели иные кадеты пятого курса, когда я вдруг в разговоре упоминал их пассий из времен, когда они были курсе на первом. «Ты б еще маму вспомнил»  — вот что значил этот взгляд.
        — Нет. Мир манихеев ни меня, ни моих товарищей больше не интересует. Как и Глагол в целом. Ведь нас ждет новый мир, значительно более волнующий, справедливый и добрый…
        — Вы нашли пресловутый «другой глобус»?.. А, погодите! Речь, что ли, идет об окрестностях какой-то из «точек Казимира»?!  — проявил памятливость я.
        — Именно! Поглядим, так ли у них здорово, как о том сказывают немногие доверенные источники,  — с этими словами Сержант надел лямку рюкзака на левое плечо и, особым туристическим движением, вкрутился в правую.  — Собственно, наш транспорт уже сел на крыше.
        — Могу ли я вас проводить?  — спросил я, неожиданно сильно волнуясь.
        — Нет.
        — Зачем же вы меня тогда позвали?
        — Хотел подарить вам, Шура, одну вещь. Никогда не забуду ваши глаза во время нашей первой встречи… В них было что-то ветхозаветное. В общем, этим подарком я хотел бы выразить вам благодарность,  — и Сержант протянул мне невзрачные, но тяжелые перчатки из неизвестного мне материала.
        — Благодарность? Но за что?  — искренне не понимал я, хотя подарок, конечно, взял.
        — За то, что у вас покладистый характер, Шура. Это раз. Вот сегодня там, на космодроме возле дамбы, вы могли бы полезть в бутылку, размахивать табельным оружием, качать права… Пришлось бы применять силу, урезонивать вас… А так вы увидели, что мы — нормальные люди, и повели себя как нормальный человек… Я благодарю вас за то, что вы и ваши подчиненные не стали проецировать на нас свое социальное сумасшествие и свою агрессивность… Это дорогого стоит, поверьте!
        Я кивнул. Не так уж часто меня благодарили за то, что я — «нормальный человек» с «покладистым характером».
        — А еще я благодарю вас, Шура, за то, что вы и ваши товарищи так кстати прибыли…
        — В смысле?
        — Теперь, когда вы все здесь, я со спокойной совестью могу оставить раненых на ваше попечение. Не будь вас, пришлось бы их просто бросить. А это непорядочно…
        — С каких это пор манихея беспокоит такая эфемерная и социально обусловленная субстанция, как порядочность?  — не удержался от иронии я.
        — Вы нас плохо знаете, Александр. Впрочем, я вам это уже сообщал,  — Сержант махнул рукой, словно хотел добавить «что с вас взять, с дураков!», но из вежливости сдержался.  — Перчатки неужто не попробуете?
        — А?
        — Попробуйте перчатки, и я наконец уйду. Иначе мои друзья меня искать начнут.
        — А как их «пробовать»?
        — Левую перчатку зовут Хварэна, то есть Сила, а правую перчатку зовут Аша, то есть Правда,  — голосом усталого экскурсовода, которому не терпится поскорее покончить с экскурсией для школьников, сказал Сержант.  — Если надеть перчатки и свести тыльные стороны запястий вместе, пластины из гольмия, которые вшиты в них, образуют единый энергетический контур с магнитным полем планеты. Контур спустя очень недолгое время насыщается и порождает своего рода огненный бич. Если вам интересны научные подробности — поток инверсных монополей Дирака.
        «Поток монополей Дирака… Я не сплю?»
        Но если в монополях я не понимал вообще ничего (знал только, что их как-то используют в магнитных лазерах — магназерах), то по поводу гольмия мне было что сказать! Все-таки фундаментальное военно-космическое образование — серьезная вещь.
        — Погодите, вы сказали, пластины из гольмия? Это ведь очень сильные магниты, да?
        — Совершенно справедливо. Но это на обычной планете. На Глаголе гольмий имеет довольно умеренные магнитные свойства, зато входит в состав ряда артефактов естественного происхождения. Артефакты эти ведут себя крайне странно с точки зрения наших бытовых ожиданий. И не спрашивайте меня — почему.
        — Хорошо, не буду. Так вы что-то говорили про поток монополей Дирака…
        — Да. Практически же это означает, что перчатки передают на сотню метров достаточно энергии, чтобы мгновенно испарить центнер воды. Я пользовался этими перчатками двадцать один раз и никогда не жалел, хотя голова после них, конечно, побаливает, как после бессонной ночи… Это — настоящие перчатки крутого мужика. Дают врагам почувствовать бремя вашей личной правды… Так вы будете пробовать или нет?
        — Да.
        — Надевайте.
        Во мне боролись два чувства — любопытство и осторожность. Но любопытство, конечно, победило.
        Моя левая рука проскользнула в тугую перчатку первой. Правая — за ней.
        Тут же между моими ладонями словно бы поселилась и заерзала махонькая шаровая молния.
        — Только на меня заряд не направляйте, я вас умоляю,  — Сержант обаятельно скривился.  — Вон фикус в кадке возле дверей — он все равно засох! Можете его пощекотать.
        В те мгновения, когда Сержант произносил эту фразу про фикус, я еще не понимал, чем именно я должен «щекотать» засохшее растение. Но спустя мгновение понял.
        Шаровая молния в моих руках как будто бы проклюнулась и… дала росток.
        Сначала маленький, прямо на глазах он делался все больше!
        — Да, да, вот этот хвостик постарайтесь туда направить,  — и Сержант жестом показал мне, какое именно хлещущее движение я должен сделать. Все это чем-то походило на забрасывание удочки в воды большой и зеленой русской реки.
        — Хшшшшшшш!
        Несчастный фикус вспыхнул точно факел и опал на пол серым пеплом.
        Все произошло за доли мгновения. Ускоренная съемка, но только в реальности!
        Ничего себе перчаточки!
        — Надеюсь, они вам не пригодятся,  — усмехнулся Сержант.  — Хотя и не верю в это…
        Мы пожали друг другу руки. А потом, повинуясь непонятному порыву — я заметил, Глагол и впрямь сближает людей,  — обнялись как старые друзья.
        — Повторю-ка еще раз, на всякий случай. За мной идти не следует. Вы еще молодой, вам еще жизнь жить… Зачем вам левитирующие серебряные каноэ видеть? Захотите еще с нами. Говорят, все хотят… А ведь у вас невеста…
        — Да с ваших слов вроде бы там ничего такого,  — усмехнулся я с деланой беспечностью.
        Сержант в последний раз внимательно поглядел на меня своими незабудковыми глазами и сказал:
        — Как вы думаете, Шура, почему их аппараты невидимы для радаров? Дело в том, что благодаря использованию тахионных технологий они смещаются во времени на несколько секунд. Таким образом, их никогда невозможно увидеть, потому что они все время перемещаются в самом недавнем прошлом наблюдателя… Однако, чтобы забрать пассажиров, их аппарат всплывает из прошлого времени в наше с вами настоящее. И во время всплытия образуются такие как бы волны… Они короткие совсем. Но под такую волну вам лучше не попадать…
        — Но при всплытии Х-крейсера тоже образуются волны! Я всплывал множество раз и до сих пор психически здоров!  — воскликнул я.
        — «Тоже волны» или не «тоже волны»  — проверять не советую.
        Больше мы с Сержантом не виделись.

        Глава 12
        Мальчик на серебряном каноэ

        Август 2622 г.
        Лиловая Башня
        Планета Глагол, система Шиватир


        Я расположился в самом теплом и защищенном углу комнаты для отдыха заотаров (ее месторасположение любезно открыл мне и моим товарищам Сержант)  — там, на диванчике, схоронившись за аквариумом, в котором, всеми забытые, квартировали шесть астронотусов и один сомик-анциструс, я и начал свое знакомство с Делом № 24.
        Вообще, поначалу я не собирался читать скопированное по просьбе генштабистов досье.
        Но когда оказалось, что сидеть нам здесь, в Лиловой Башне, целый день, вечер, ночь и утро, я понял, что надо, что вариантов нет.
        В конце концов, мне, глубоко внутри себя, было интересно: ради чего вся эта катавасия? Ради чего мы здесь?
        В общем, я приступил…

* * *

        …Кеше Растову одиннадцать лет («Надо же, повезло гаденышу, такая фамилия редкая досталась, как у Председателя Совета Обороны!»).
        Кеша сообразительный, медлительный мальчик. Любит энтомологию, проявляет способности к математике и точным наукам. Играет в шахматы. Растет в любящей семье, где уже имеется один ребенок — старший брат Константин, резвый и физически развитый. На фото Константин рядом с горным велосипедом.
        В 2604 году Кеша едет в лагерь летнего отдыха «Артек», что возле крымского города Гурзуф.
        Июль.
        Поспели яблоки сорта «белый налив», и уже сочатся нектаром персики, температура воды 25 градуса, и лето, кажется, не кончится никогда.
        Отряд Кеши — четырнадцать душ погодков из хороших семей — планирует походы на Аю-Даг, помогает фермерам убирать алычу, ходит в сторону Судака на паруснике «Александр Грин».
        Кеше все это очень нравится — о чем он сообщает матери по телефону.
        Тут же к делу приложены две справки.
        Первая подписана врачом-ревматологом Ингой Котовой, старшей по лагерю.
        Доктор Котова считает состояние Кеши удовлетворительным, хотя и отмечает, что время от времени ей приходится купировать болевой синдром специальными препаратами.
        Вторая справка, а точнее выписка из личной карты: о состоянии здоровья Кеши Растова на май месяц 2604 года.
        Из нее явствует, что Кеша болеет редкой болезнью Киссона-Ялинцева. Болезнь поражает все суставы организма, позвоночник и дает невыносимо зудящую розовую сыпь на пальцах всех конечностей.
        Киссона-Ялинцева у Кеши диагностировали в возрасте десять лет. Сила боли по десятибалльной шкале составляет шесть баллов (примечание: на фоне приема препаратов, купирующих боль,  — один-два балла).
        «Бедняжка»,  — подумал я и невольно вспомнил свое детство.
        Я был настолько здоров и физически крепок, я настолько привык к тому, что не замечаю своего легкого и счастливого тела, что когда чем-то вдруг заболевал (грипп!) или получал травму (ушиб, перелом), я неимоверно страдал и неправдоподобно сильно жалел себя.
        За все детство страданий и жалений моих наскребалось максимум на месяц…
        «Интересно, когда у меня в детстве болело горло, кололо в ушах или саднила разбитая коленка, сколько это было по десятибалльной шкале? Две сотых?»


        Итак, как оказалось, Кеша больной мальчик, за ним неотрывно следят доктора.
        Однако походам по окрестностям его хворь не мешает. И вот восемнадцатого июля 2604 года Кеша Растов со своим отрядом восходит на гору Учан-Кая.
        Конечно, это громко звучит — «восходит». В реальности малявок подвезли автобусами к самому подножию тропы, ведущей прямиком на вершину. Идиотически точные и столь же бессмысленные показания трех водителей автобусов приложены к делу, там же показания пенсионерки Гулиной, жительницы села Благоуханное, которая видела, как Кеша и четверо его друзей пили воду из колонки напротив ее дома.
        Точный момент исчезновения Кеши установить не удалось. (В деле — пространный документ за подписью майора ГБ Ж. Патру, в котором рассматриваются семь различных версий, датирующих исчезновение в диапазоне между 20.24 и 03.15 следующих суток.)
        Факт в том, что на утренней перекличке, проводимой вожатыми Золотенко и Брабус, Кешу в его трехместной палатке не обнаружили. Двое его товарищей по палатке прокомментировать это обстоятельство внятно не смогли, только терли глаза и ревели, когда на них пытались нажать.
        Еще час беготни по ближайшим окрестностям лагеря — и вожатые окончательно понимают, что ребенок потерялся, а не играет с ними в прятки. Они докладывают о ЧП начальству «Артека».
        И тут начинается…
        На поиски Кеши направляется личный состав Гурзуфского отделения милиции практически в полном составе (двадцать пять человек). А также разведбат расквартированной в Старом Крыму 3-й десантной дивизии (!).
        Хотя тот день выдался очень богатым на сюрпризы, в моей душе еще остались силы удивляться прочитанному.
        «Ни хрена ж себе! Разведбат! Да это минимум четыреста человек! С такой техникой, такими средствами обнаружения! Они не то что иголку в стогу сена найдут, но и инфузорию в озере!»
        Однако разведчики не нашли ни инфузории, ни иголки.
        Кеша Растов как сквозь землю провалился.
        Но вскоре как из-под земли вывалился.
        Нашелся.
        Поздним вечером следующего дня.


        Я отложил дело и посмотрел мутным отсутствующим взглядом на безмятежно парящих в прирученном аквамарине рыб.
        Они глядели теперь на меня сквозь зеленоватое стекло неожиданно умными глазами и по-собачьи резво виляли хвостами. Мне показалось, и они не прочь узнать, где пропадал Кеша Растов…
        Я нацедил себе заотарского капучино — с овечьим молоком — и вернулся к чтению.
        Я чувствовал себя академиком Двинским в юности. Ну или доктором Масленниковым в студенчестве… Не важно.
        Важно то, что я, лейтенант Пушкин, принципиальный ненавистник научных досугов, занимался научно-исследовательской работой! Как любила говаривать моя работящая сестра Полина, «крепилась кума, да лишилась ума».
        В общем, я читал. Разбирался.
        И хотя мои орлы собирались обедать и даже нашли где-то среди клонских вещей комплект шикарной фарфоровой посуды, чтобы вывалить в нее свои пайки, у меня как будто аппетит пропал… Дело № 24 очевидным образом воздействовало на мой организм…
        Итак, Кеша Растов нашелся.
        Мальчик как ни в чем не бывало вышел из рощи каменного дуба к боевой разведывательной машине бортномер 19, принадлежащей командиру 1-й роты разведбата капитану В.Л. Чертоплясову.
        На град обрушившихся вопросов Кеша Растов отвечал охотно. Но отвечал такое, что Чертоплясов тут же связался с комдивом, а тот в свою очередь — с центральным аппаратом ГАБ. ГАБ немедленно выслало за Кешей пресловутый «черный вертолет»  — с герметичным карантинным боксом, двумя офицерами в скафандрах и с автоматами, с врачом, психологом и военным дипломатом.
        Надо ли говорить, что в лагерь «Артек», под опеку вожатых Золотенко и Брабус, мальчик Кеша больше не вернулся?
        Теперь он оздоравливался в санатории Совета Директоров, под опекой куда более колоритных личностей.
        Там он на разные лады повторял свою историю.
        Так что же рассказал Кеша Растов?
        Цитирую рассказ номер шесть (всего их в деле восемнадцать — стенограммы плюс видео).
        «Сколько можно вам объяснять, люди? Я был в гостях! Меня пригласили в гости! И я согласился! Это цивилизация такая… Таких добрых существ! Правдивых существ! Они не врут, как все тут! Они очень правдивые. И быстро движутся. Не тратят время и силы на ненужные вещи… У них все правильно, как я бы сделал… Мне там очень понравилось. Вы все время спрашиваете, как я туда попал? После ужина пошел в туалет. Но не туда, куда Андрюха и Таракан ходили, чтобы курить. А туда, куда вожатые. Еще светло было. Но солнце уже село. Я слышал, как наши там поют. Я не знаю эту песню, петь не люблю, у мамы спросите. Я сразу увидел — там, за кустами, их лодка стояла. На что похожа? На каноэ индейцев. Только что оно из серебра… И они меня позвали. Да, с лодки. Пригласили. Голоса их мне очень понравились. Я сразу понял, ничего плохого не будет. Они сказали, что это будет экскурсия, короткая… Я сказал, что меня вожатая будет ругать, она у нас строгая такая, Ангелина Павловна… Но они сказали, что Ангелина Павловна поймет… Я сказал «ладно». Зашел на их лодку. То есть я только подумал, что надо пойти к лодке, и сразу оказался
там, на ней. Они похожи вообще на ферзей… Ну, в шахматах. Это скафандры у них такие. Что под ними, я не видел. Я так думаю, они не страшные, а как грибы… Или как медузы, может… Не как мы или там как собаки или кошки…»
        Дело № 24 уже в который раз предложило мне посмотреть видеофайл с этим отчетом, но я в который раз отказался.
        Мне и от тривиальных стенограмм делалось не по себе…
        Тем временем Кеша рассказал еще много интересного.
        «Ферзи» показали ему свою страну.
        Как именно она выглядит, Кеша нарисовал на множестве рисунков (они прилагались).
        Краски в той стране были яркими и как бы слегка «пережаренными», светил в небе наличествовала целая роскошная россыпь. (Кратная звездная система? Четверная? Шестерная? Тесное звездное скопление? Где такое есть? Центр Галактики?)
        Если судить по Кешиным художествам, «ферзи» не жили в городах, не были склонны к производительному труду, но и войн вроде бы не вели.
        Чтобы Кеша был в состоянии находиться «на экскурсии», «ферзи» дали ему особенный скафандр («как желе», «нет, не противное»), в котором он там и фигурял.
        По уверениям Кеши, он пробыл в гостях у «ферзей» целых десять дней. И вернулся только потому, что ему было жалко маму (но почему-то не папу, а про брата он вообще не вспоминал).
        Примечательная деталь: в ярком мире «ферзей» у Кеши полностью пропала его мучительница болезнь.
        Суставы тихо делали свою работу и не болели, позвоночник тоже гнулся, сыпь исчезла — как не было ее. И все это на фоне того, что прием обезболивающих таблеток ротозей Кеша, конечно, пропустил.
        «Они сказали, что если я буду с ними, у меня никогда и ничего не будет болеть!»  — с восторгом повторял Кеша.
        Кешей занимались профессора. Кешу проверяли на всех известных аппаратах и детекторах — ни один из них не показал ложь.
        Кеша не путался в показаниях.
        Различные медицинские анализы не выявили ровным счетом ничего необычного — ни следов воздействия психотропных препаратов, ни черепно-мозговых травм. Но и наличия специфических изотопов, примечательного изменения состава крови или других маркеров пребывания за пределами Земли тоже выявлено не было.
        Какой-то нулевой вариант…
        В общем, через четыре месяца исследовательской катавасии родители Кеши категорически отказались от дальнейшего участия в ней сына.
        Наука была вынуждена смириться.
        И Кеша, которому уже стукнуло двенадцать, перешел в следующий класс.
        Он по-прежнему отлично учился. Выиграл чемпионат столицы по шахматам среди юниоров. Ему купили собаку породы русский спаниель. На весенние каникулы Кеша с родителями и братом ездил на Сокотру, в приключенческий тур «Аладдин и его друзья» (психологи настаивали на том, что ребенку не хватает необычных впечатлений).
        Пока Кеша искал гнездо птицы Рух, каждый из обследовавших его профессоров написал по увесистому отчету.
        Один был уверен, что Кеша попросту обчитался приключенческой литературы (это я для краткости, профессор выражался куда затейнее).
        Другой полагал, что в таких фантазиях проявляется один из симптомов болезни Киссона-Ялинцева и что когда болезнь будет исследована лучше, такие симптомы можно будет подавлять блокаторами таких-то белков…
        Третий написал, это ребенок сочиняет, потому что половое созревание…
        В общем, Кешу Растова оставили в покое.

        Глава 13
        Мальчик в Технограде

        Август, 2622 г.
        Лиловая Башня
        Планета Глагол, система Шиватир


        Когда Кеше исполнилось четырнадцать, родители, по совету учителей, первыми учуявших талант, перевели его из обычной московской спецшколы с углубленным изучением иностранных языков и сильной шахматной секцией в физматшколу с традициями. В коридорах висели портреты великих. В классах стояли «именные» парты.
        В новой школе Кеше понравилось. Он вообще любил все новое.
        И хотя однокашники в физкультурной раздевалке без устали сетовали на то, что в классе на двадцать мальчиков приходится только четыре девочки, Кеше такой порядок представлялся нормальным. Девочки, за одним-единственным исключением, не интересовали его ни в школе, ни в институте, ни на работе — по крайней мере, если судить по дотошным отчетам техноградских особистов.
        Да-да, забегая вперед, скажу, что после блестящего окончания Московского Политехнического Института Кеша Растов, молодой двигателестроитель, получил распределение в Техноград.
        Еще одна открытка: «Сердечно поздравляю с назначением! Техноград — наша гордость. Папа».
        За открыткой — записка, скан с бумаги, бумага изрядно помята: «Ты хороший парень, Кеша. Но я не люблю тебя и никогда не полюблю. Твой друг Нина».
        К открытке приложена фотография, сделанная пятью годами ранее на школьном выпускном вечере,  — изнуряюще красивая, рослая, с четко очерченными скулами и алыми губами девушка в длинном бальном платье. На поясе платья — голубая роза из органзы.
        Рядом с этой сказочной принцессой — немного сутулый Кеша, робкая поросль над губой, очки, вихры до плеч. На Кеше смокинг. Белый. Галстук-бабочка. В петлице — алая гвоздика.
        «Как видно, у родителей Кеши водились какие-то несредние деньги»,  — вскользь подумал я, не без смутной зависти глядя на все это.
        Мне, на мой собственный школьный выпускной, достался куда менее импозантный образец праздничного мужского костюма (это при папе-режиссере!). Не говоря уже о том, что такой обморочно красивой Нины рядом со мной на этом событии не было и подавно…
        В Технограде Кеша Растов попал на завод № 31.
        Хотя это и было одно из самых глубоко засекреченных производств Российской Директории (характерно, например, что в материалах дела ни разу в явном виде не упомянута конечная продукция «тридцать первого»), я знал, что именно они строят. А строили на тридцать первом заводе в те годы, когда Кеша Растов там трудился, первые экспериментальные прототипы Х-крейсеров — так называемые изделия «Восход» и «Звезда».
        Кеша получил неплохую для вчерашнего студента должность — помощника технолога-нормировщика в цеху микрорельефного фрезерования.
        В подчинении у Кеши Растова было сто семьдесят четыре промышленных робота, шесть работниц-котролеров и двое ремонтников. (О них можно было бы и не упоминать, но после некоторых событий все они находились «под подозрением».)
        Кеша получил комнату в общежитии для молодых специалистов (улучшенная, сто два квадратных метра, сауна, тренажерный зал, система фильтрации воздуха, воды, камин).
        И зачем-то — не иначе как на радостях — начал вести дневник.
        Первой и единственной записью в нем было: «Никогда не забуду эту их радугу».
        Чью «их»? Почему «не забуду»? На эту тему один из ведущих психологов по Делу № 24 написал докладную записку о трех страницах.


        Полтора года Иннокентий Растов образцово-показательно созидал Главный Ударный Флот (который позднее спасет всех нас в битве на Восемьсот Первом парсеке) и вскоре был повышен.
        Его назначили технологом-нормировщиком и перевели в цех № 2 — собственно, двигателестроительный.
        К делу прилагается фотография: Кеша и его коллеги — бородатые, в халатах, глядящие как-то торопливо и в тот же час самоуглубленно. Кеша самый младший среди них.
        В двигателестроительном цеху стояли, помимо прочих, три самых дорогих станка в истории российской промышленности — комбайны полнообъемной склейки металлоизделий, получившие собственные имена: «Аглая», «Ника» и «Маруся».
        За ничего не значащим для стороннего уха названием станков крылась совершенно небывалая функциональность.
        Если любой современный промышленный комбайн позволяет, приняв от парсера детализированный трехмерный чертеж детали, получить ее на выходе — тепленькую, пахучую, уже в металле,  — то именные станки Второго цеха умели также и выплавлять самостоятельно заготовки методом порошковой металлургии, и обрабатывать их самым замысловатым образом, и скреплять кварковым клеем…
        Так что на выходе вы получали не одну деталь, а узел, агрегат… в общем, готовое изделие практически неограниченной сложности! Скажем, топливный насос. Оставалось только испытать его — и можно на Х-крейсер ставить…
        Все это я не стал бы тут приводить — подумаешь, чудеса индустрии, кого ими, окромя сирхов, сейчас удивишь? Но для рассказа про Кешу это важно. Потому что на одном из таких станков, конкретнее на станке «Ника», Кеша взял да и сделал… неведому зверушку.
        Нечто.
        В Деле № 24 — полный чертеж, фотографии и экспертное заключение.
        Точное назначение устройства эксперты установить тогда так и не смогли. Заключение отмечало, что устройство определенно питается электрическим током высокого напряжения. После чего под воздействием силы Лоренца часть изделия приходит в высокочастотное вращение. Однако далее заключение разочарованно констатировало, что устройство при этом быстро разрушается.
        «Соответственно,  — говорилось в заключении,  — в устройстве явно не хватает какой-то существенной детали или расходного материала, которые бы предотвращали разрушение и в то же время, вероятнее всего, служили бы функциональному предназначению изделия».
        Проще говоря: эксперты увидели перед собой пистолет без патронов. Или мобиль без гидролеума. Но только не мобиль и не пистолет. А черт знает что.


        Сам Кеша Растов комментировать назначение своего изделия наотрез отказался.
        Хотя на него давили.
        В цеху разразился большой скандал.
        На товарищеском собрании Кешу костерили все кому не лень, включая уборщицу (Эстер считала, что распихивать использованные заварочные пакетики чая по кадкам с цветами аморально). Ведь это было очень против правил — использовать драгоценную государственную собственность, каждый час работы которой стоил миллионы терро, в личных целях!
        Особенно против правил было не говорить, ради какой такой личной цели была использована ценная техника. Какой породы «неведома зверушка»? Неужели трудно сказать?
        Под эту дудку недоброжелатели и недруги припомнили Кеше все, что могли припомнить. Включая неотданные копеечные долги («Занимал в столовой и забыл отдать») и просачкованные сверхурочные («А товарищи, между прочим, по четыре часа в ту неделю спали!»).
        Кеша был так деморализован этим неожиданно жестким разбирательством, что даже взял отпуск за свой счет.
        Далее — сведения, полученные службой наблюдения городка молодых специалистов. Такой-то день: Кеша Растов с утра в пивной, днем гуляет со спаниелем по лесу, вечером смотрит визор. Следующий день: пивная, прогулки, визор.
        Еще один отчет: друзей в общежитии у Кеши нет, хотя в соседнем блоке, в квартире со скромным метражом и без всякой сауны, живут две совершенно незамужние девушки повышенной симпатичности.
        Кеша даже поленился узнать, как их зовут. Не говоря уже о том, чтобы пригласить в свой тренажерный зал или сауну…
        Я зажмурился и поднял одеревеневшее от множественных интеллектуальных усилий лицо к потолку.
        Вспомнил Колю Самохвальского, который тоже был знатным нелюдимом. И, вероятно, даже женоненавистником. Интересно, он бы нашел время узнать фамилии девушек-соседок? Тоже, конечно, не факт…
        В деле: фотография спаниеля. Красивый серо-черный пес с глазами престарелого каббалиста, нефритовым носом и ушами плюшевой игрушки. Это в его обществе Кеша Растов проводил все свои дни.


        Согласно заключению врачей, Кеша находился в глубочайшей депрессии. И Кешу, конечно, было жалко.
        Но я тут же подумал о том, что у нас — и на флоте, и на секретном производстве — людей выгоняют с ответственных должностей и за куда меньшие проступки, чем тот, который допустил молодой инженер Растов.
        А Кешу, видите ли, просто пожурили на собрании трудового коллектива. Да и оставили на прежней должности, с прежним окладом — если, конечно, верить материалам дела…
        Через месяц Кеша вернулся к работе.
        Заключение психиатра: депрессия прошла, но прописана медикаментозная поддержка.
        Заключение ревматолога: болезнь Киссона-Ялинцева прогрессирует, Кеше прописаны новые, более забористые болеутоляющие препараты.
        «Пичкают молодого здорового парня пилюлями, как какого-то пенсионера…»
        Я раздраженно пролистал вперед — бесконечные заключения, фотографии, справки, протоколы, выписки из протоколов… Подрагивающая нежным маревом жизнь живого человека, спроецированная на мертвые буквы…
        Проходит еще полтора года, и вот на дворе 2617-й.
        Иннокентий Растов отправляется в плановый отпуск — он решает воспользоваться приглашением бывшего одноклассника Влада Ножкина (на школьных фотках — толстый близорукий мальчик в свитере с финскими оленями), который теперь — заместитель директора Крымской Астрономической Обсерватории.
        В общем, Кеша снова улетает в Крым, где не был со времен своего «похищения».
        Пассажирский флуггер доставляет Кешу на Массандровский космодром, тесный и многолюдный, набитый горластыми туристами.
        Там он берет вертолет-такси до Ай-Петринской яйлы.
        На яйле он отсылает такси и идет прямиком к воротам обсерватории.
        Согласно показаниям таксиста с необычной фамилией Феллах, при нем — портфель, который не слишком спортивный Кеша несет с явным усилием, как если бы он был набит кирпичами (метафора принадлежит таксисту).
        В обсерватории Кеша и Ножкин празднуют теплую встречу, тем более что ожидается прибытие еще двух приятелей (портфель, согласно показаниям Ножкина,  — при Кеше).
        Пока трое аспиранток нарезают ветчину и вообще — раскладывают вечерний сабантуй,  — Ножкин с гордостью показывает Кеше свои владения.
        Тут тебе и двенадцатиметровый телескоп-рефлектор, и радиотелескоп, и новомодный цеппелин, с волшебной плавностью поднимающий оптические средства в стратосферу.
        А тут, как заведено на наших обсерваториях уже лет четыреста,  — мощный радиопередатчик, способный в принципе добивать далеко за орбиту Плутона, в Облако Оорта. (Такие передатчики нужны на случай войны, чтобы военно-космические силы могли разворачивать на базе обсерваторий дополнительные командные пункты.)
        Кеша, отмечает его школьный друг, радостно встречал все новинки — задавал вопросы, трогал руками маховики, фотографировал встроенной в планшет камерой.
        Особенный интерес Кеши вызвал передатчик. Что мимоходом удивило Ножкина, ведь это всего лишь обычный передатчик, пусть и мощный…
        Затем Ножкин показал Кеше его комнату.
        — В тесноте да не в обиде,  — вздохнул Ножкин, как бы извиняясь перед дорогим гостем за крохотный метраж.  — Сам в такой же живу…
        — Да это ничего… Я же ненадолго,  — со своей всегдашней извиняющейся улыбкой сказал дорогой гость.
        В тот день Кешу долго ждали к ужину. Некоторые из присутствующих за столом даже успели нахлестаться пивом до полного бесчувствия. Наконец встревоженный Ножкин поднялся в комнату Кеши и робко постучал в дверь (он был уверен: гость задремал после муторного перелета со сменой часовых поясов).
        Но дверь оказалась незаперта.
        Ножкин вошел.
        Ни вещей, ни портфеля, ни самого Кеши.
        Только на столе пустая упаковка от обезболивающего и стаканчик с яркой зеленой линзой внизу — любимый Кешин напиток «Тархун».
        Итак, Иннокентий Растов исчез вновь.
        И на этот раз — бесповоротно.
        В те дни в Крымскую Астрономическую Обсерваторию понаехало еще больше служилых людей, нежели когда-то на гору Учан-Кая.
        Да оно и понятно, ведь Кеша был уже не ясноглазым отроком, а одним из специалистов стратегически важного производства. То есть — секретоносителем.
        Как и в прошлый раз, ждали, что через сутки Кеша вернется.
        Ждали и через неделю. И через месяц.
        Но он не вернулся.
        После Кеши Растова осталось лишь загадочное устройство, которое в первые же сутки поисков обнаружил вездесущий (по крайней мере, в координатах Дела № 24) майор госбезопасности Жиль Патру.
        Устройство находилось в тракте второго усилителя того самого передатчика, который, по уверениям Ножкина, так заинтересовал Кешу.
        Устройство представляло собой почти точную копию той «неведомой зверушки», что обнаружили особисты Технограда полтора года назад, той самой, из-за которой разразился скандал.
        С той лишь разницей, что на этот раз устройство было «заряжено». Осью вращения подвижных частей служил не стальной прут, а отрезок спин-резонансного стержня Х-двигателя Д-2. Ну а четыре полости с фрактальным узором на стенках заполнял кварковый клей в инертном состоянии.
        На этот раз органы не слазили с шеи технических экспертов, пока те не добились от устройства правды: оно служило для передачи особым образом модулированных тахионных волн. (В деле заключение, подписанное шестнадцатью (!) профессорами и ведущими специалистами отечественных КБ.)
        К слову сказать, ничего подобного земная наука делать не умела и, что особенно угнетало специалистов, даже необходимости в таких устройствах не видела…
        Однако теперь, поскольку память станка «Аглая», как оказалось, сохранила введенное Кешей техзадание, наши спецы смогли изготовить пару десятков этих тахионных свистулек «на всякий случай»…


        Тут бы и конец истории, кабы мы не взяли в июне 2622 года планету Глагол.
        На Глаголе, в числе прочего, наши разведорганы, жадно шелестя трофейными клонскими документами, нашли показания одного манихея из Гнезда Камбиза. Его взяла в плен какая-то противопартизанская клонская часть, не важно какая, но для определенности скажем «Атуран».
        Показания были в основном стандартными байками полусумасшедшего инсургента, живущего жизнью, мало похожей на нашу. Но одно привлекало внимание: инсургент носил в бумажнике фотографию себя любимого… в обществе Кеши Растова! Ну или персоны, неотличимо на того похожей.
        Само собой, клонская разведка не знала «повести о мальчике, похищенном серебряным каноэ», поэтому, хотя и была удивлена дружбе экзальтированного перса с белокурым друджвантом, никаких телодвижений вокруг этой зацепки не предприняла.
        Но кто-то из наших разведчиков имел к Делу № 24 касательство, он узнал Кешу и доложил наверх.
        И… та-да-да-дам!.. в деле приказ со свежей датой: «По настоятельной просьбе матери, Марии Ивановны Растовой, и отца, Александра Павловича Растова, расследование возобновлено. Главой оперативной группы назначен майор В.Р. Дидимов-Затонский».
        Тут у меня в голове взорвалась ядерная бомба.
        Я был взволнован практически до истерики.
        Притом сразу по нескольким причинам.
        Первая причина: недоумение.
        Как мог я, третий час знакомясь с материалами дела, не понять, что речь идет не просто о каком-то обычном мальчике, а о сыне самого Председателя Растова? Ведь не может же такого быть, чтобы Иннокентия ни разу не назвали по отчеству, Александровичем? Как я мог вообще всерьез думать, что ради обычного мальчика будут поднимать по тревоге целый разведбат? Ведь взрослый же вроде человек!
        Тогда выходит, что Дидимов-Затонский и трое его коллег из Генштаба оказались здесь потому, что пытались по несвежим следам отыскать все того же Кешу?
        А значит, в конечном итоге именно из-за сына Председателя здесь оказался и я? И Цапко? И мы все?
        Эмоции и мысли, которые возникли у меня на сей счет, были, скажем так, противоречивыми.
        С одной стороны, меня радовало, что у нашего анабазиса была некая цель. И притом достаточно гуманная — найти талантливого инженера и любимого сына бесконечно ценного для страны человека, Председателя Растова.
        С другой стороны, меня печалило, что цель, которая обозначилась в конце нашего анабазиса, оказалась такой… узкогуманной. Почти частной.
        Потому что за хорошим инженером Иннокентием Растовым едва ли будут бегать по линии огня лучшие люди нашей армии.
        А вот за сыном Председателя Растова — да, будут.
        И ничего ты с этим, черт возьми, не поделаешь. Это — в человеческой природе…


        Я насыпал уже сонным ввечеру астронотусам корма из жестяной банки — он был похож на разноцветный бисер, но рыбы, энергично бурля у поверхности, ели его охотно — и решил добить-таки материалы Дела № 24.
        Мне оставалась последняя страница.
        Докладывал Дидимов-Затонский.
        «Вверенная мне группа между 19.07.2622 и 12.08.2622 провела оперативно-разыскные мероприятия в районах населенных пунктов Гургсар, Ботвах, Ауш, в местностях Стикс-Косинус и Стикс-Синус. Опрошены девяносто семь бывших военнослужащих Конкордии, двадцать пять гражданских лиц, девять членов НВФ из так называемых «гнезд». По результатам выявлены три субъекта, предположительно контактировавшие с И.А. Растовым».
        «Наконец-то первое И.А.!»  — зачем-то обрадовался я.
        Далее Дидимов-Затонский официальным языком сообщал, что первые два субъекта не сказали ничего ценного. Зато третий, некто Амет по прозвищу Акульи Жабры из Гнезда Камбиза, сообщил, что познакомился с лицом, похожим на И.А. Растова, когда тот устраивался на ночлег вместе со своей собакой в одной из пещер у северной излучины Стикса-Косинуса. И.А. Растов, по уверениям Амета, просил звать его «Человек из тайги», а свою собаку называл Джеком (кличка собаки совпадала). И.А. Растов был уверен, что рано или поздно другим людям станет известно об их встрече с Аметом. Поэтому он попросил Амета, в случае такого развития событий, «передать привет родителям и сказать, чтобы они не волновались».
        …Я сидел на диванчике и думал вот о чем.
        Может быть, Растов-младший еще вернется к нам?
        Может быть, он вернется за Ниной, той красивой девушкой с розой из органзы на поясе?
        А еще я думал о том, как получилось, что теперь с Кешей его собака?
        Заново ворошить материалы дела было лень… Выкрал он ее, что ли? Или прямо с ней тогда в Крымскую Обсерваторию и прилетел? В таком случае, как я умудрился проворонить собаку в отчетах?..
        Эх, не быть мне особистом! Невнимательный я совсем.

        Глава 14
        Мы превращаемся в позиционный район ПКО

        Август 2622 г.
        Лиловая Башня
        Планета Глагол, система Шиватир


        — На корабле полдень!  — рявкнул Меркулов вместо «здрасьте».
        Я поприветствовал начальника и машинально поглядел на часы. И правда полдень! Две секунды первого.
        Без пятидесяти восьми секунд и пятидесяти девяти минут час дня.
        Мы стояли на плоской крыше Лиловой Башни, которая — в некотором метафорическом смысле — еще не остыла после отлета серебряного каноэ таинственных владельцев «сети Казимира». С юга дул порывистый влажный ветер.
        Меркулов в сопровождении четырех бойцов осназа и трех ученых, в одном из которых я не без сентиментальной радости узнал академика Двинского, только что сошел с борта десантно-штурмового «Гусара».
        — Здравствуйте, академик!  — Я помахал подотставшему Двинскому рукой.
        Не давая мне опомниться, Меркулов поволок меня в водоворот неотложных дел.
        — Значит, так, Саша,  — сказал он, даже не утруждая себя необходимостью оглядеться по сторонам.  — Тут есть две темы.
        Я насторожился.
        — Первая…  — медленно и нарочито внятно, как сильно пьяный, продолжал Меркулов,  — ягну вот-вот швырнут Глагол прямо в Шиватир.
        «Кто бы сомневался»,  — вздохнул я.
        — Вторая: у нас есть возможность этому безобразию помешать. Сохранить планету для будущих поколений. Это ясно?
        Я кивнул.
        — Для этого мы должны разбудить рой джипсов у нас под ногами,  — Меркулов несколько раз притопнул, будто и впрямь рассчитывал этим действием кого-то разбудить.
        Но продолжить свою мысль Меркулов не смог — у него на поясе пиликнула рация. Меркулов, не снисходя до извинений, тотчас направился в сторону заржавленных перил поговорить, попутно указывая мне на Двинского — мол, «академик объяснит, что там дальше».
        Двинский не для виду обрадовался, что ему представилась возможность всласть поумничать, пока старший представитель военных властей увлеченно орет на кого-то в серый брусок устройства связи.
        — Видите ли, Александр,  — поправляя очки на переносице, промолвил Двинский, и я польщенно поднял брови: надо же, он помнит, как меня зовут!  — Как вы, возможно, знаете, Лиловая Башня специально построена конкордианцами в том месте, где базальтовая кора планеты наиболее тонка. Соответственно, расположенный под ней слой пород, переработанный джипсианскими наноботами в заготовки астероидов-звездолетов, находится здесь ближе всего к поверхности. Именно в этом месте экономные конкордианцы и пробурили шахту, обслуживание которой, по сути, и было основной задачей ученых, прописанных в Лиловой Башне…
        Все то время, пока профессор говорил, я энергично кивал, изображая глубокую вовлеченность в проблематику Лиловой Башни. Дождавшись, пока Двинский остановится, чтобы перевести дух, я сказал:
        — Я кое-что знаю об этом от Дофинова. Видел и саму шахту… Насколько мне известно, сейчас она закрыта несколькими люками-диафрагмами.
        — Раз закрыта, значит, можно и открыть,  — с оживлением заметил Двинский.  — Наш план заключается в том, чтобы перебросить сюда, в шахту, тоннелепроходчики со строительства синхротрона, которое ведется фирмой-банкротом «Френдшип Интерстеллар Девелопмент». Мы пройдем три боковых штольни на глубинах семь, девять и двенадцать километров таким образом, чтобы с трех сторон окаймить ближайший к поверхности астероид джипсов, который обнаружен нашими СР-сканерами. После чего мы спугнем этот астероид как утку из камышей! Представляете, Александр? Как уточку!  — Двинский сиял, точно грудь бронзового изваяния Джульетты в Вероне.
        — Представляю. Хотя и с трудом.
        В отличие от академика Двинского я наблюдал астероиды джипсов в бою. Я даже имел неудовольствие патрулировать над одним из них, севшим прямо на поверхность планеты Наотар. И, должен вам сказать, если бы ценой каких-либо хорошо весомых жертв или неких несметных сокровищ можно было отказаться, откупиться от этой части моей биографии, я бы, клянусь, это без колебаний сделал!
        Но вот, похоже, судьба уготовила нам выступление дуэтом — астероид джипсов и я, Саша Пушкин. Ваши аплодисменты, ипать ту люсю…


        В этот момент над нашими головами с бодрящим рокотом пронеслись две эскадрильи сверхтяжелых транспортных вертолетов В-90 «Перун». Я подумал, что как-то некачественно разоряли ягну наши базы на Глаголе, если позабыли сжечь два десятка этих серебристых красавцев. В ту минуту я не знал, что вертолеты были выгружены только вчера с борта десантного авианосца «Адмирал Холостяков», после отвоевания нашим оперативным соединением Гургсара.
        А «Холостяков» этот, в свою очередь, был еще одним подарком то ли судьбы, то ли Богдана Меркулова — как посмотреть.
        Авианосец прибыл в систему Шиватир буквально за секунду до того, как ягну установили Х-блокаду. Он не успел ни сесть на Глагол, ни даже выйти на опорную орбиту планеты, когда началось…
        Поскольку десантный авианосец, в отличие от ударного, практически беззащитен перед массированным налетом флуггеров (из истребителей на «Холостякове» было всего-то шесть «Горынычей»), его командир немедленно увел корабль подальше от Глагола. После ряда военных приключений и злоключений «Холостяков» наконец-то встретился с «Эрваном Махерзадом» и под защитой истребителей, выделенных Меркуловым, смог отстояться в течение восьми дней на орбите планеты Бук.
        Ну а вчера пришло его время: техника и десантники, размещенные на «Холостякове», очень пригодились при штурме Гургсара!
        Продолжили они пригождаться и сегодня. Рокочущие левиафаны В-90 тащили на внешней подвеске разнокалиберные игрушки для больших мальчиков. Желтые и оранжевые махины, оснащенные многометровыми коническими бурами для проходки твердых пород, пусковые установки стратегического комплекса ПКО Х-45, десантные платформы с зенитками «Кистень» и сверхтяжелыми танками прорыва Т-14! Что у вертолетов внутри, в их вместительных транспортных отсеках, я боялся и подумать.
        К нам подбежал повеселевший — еще бы, облегчил рабочий резервуар с черной желчью!  — Меркулов.
        — Вон, видал?  — Он указал пальцем на винтокрылых силачей.  — Позиционный район ПКО разворачиваем. Ясное дело, ягну нам просто так норы рыть не позволят… Почует Кащей Бессмертный, что ищем мы его смерть, и примчится к нам!
        — Позиционный район — это здорово,  — сказал я.  — А как насчет пары эскадрилий «Хагенов»?
        Меркулов плотоядно улыбнулся и рявкнул:
        — «Хагенов»! Пара эскадрилий! Да Лиловую Башню будет прикрывать половина всех наличных сил! А на орбиту выставим «Эрван Махерзад»! «Белоруссию»! Фрегаты!
        — Ого,  — только и смог сказать я.
        — И всей ратью мы таких звездянок накидаем этим ягну!  — Меркулов поднес к губам щепоть и поцеловал ее.  — М-м… Изюм, белый хлеб! Красотища!
        Я кивнул. Мол, согласный.
        — А для нас какой приказ?  — спросил я, втайне, конечно, мечтая услышать: «А вы бы лучше поспали пока, без вас управимся».
        — Для вас?  — Меркулов вздернул брови.  — Вы назначаетесь местным крепостным полком ПКО. Конечно, полк у вас из одной полуэскадрильи получается… Зато развернем сейчас передовой пункт базирования, немного исправной матчасти подкинем, так что будет у вас собственный космодром… А там, как говорится, поглядим.
        Меркулов уже приплясывал на месте от нетерпения (бежать дальше! орать! давить!), и я почел за лучшее не стоять на пути урагана, которому теперь предстояло обрушиться на головы двух спасенных нами офицеров отдела «Периэксон».
        Я оказался прав: Меркулов тут же потребовал проводить его к раненым (там как раз дежурил над капельницами новоиспеченный медбрат Лобановский), а пока мы шли, дважды спросил, не глядел ли я материалы «того самого» дела.
        Я дважды соврал, что, мол, ни полраза. Только просканировал твердотельный накопитель — на предмет, нет ли в нем ядерного фугаса. Шутка, товарищ капитан.


        На войне главное — здоровый сон.
        В который уже раз нам с моими орлами повезло: весь вечер и всю ночь ревун боевой тревоги блаженно безмолвствовал.
        Мы радостно оставили несколько безумные заотарские покои Лиловой Башни и с впечатляющим комфортом разместились в куда более скромных, но все же родных и домашних кубриках «Андромеды», принадлежащей дивизиону передового базирования.
        Там и впрямь оказалось и привычней, и веселей. Не говоря уже о горячем борще и котлетах из индейки, поджаренных с правильной, чуть хрустящей, корочкой…
        «Андромеда» мирно почивала на алюминиевых плитах оперативно развернутой посадочной полосы.
        Вместе с ней прилетели еще три ее товарки: одна — танкер, другая — склад боеприпасов, третья — мастерская.
        Я до последнего мгновения надеялся, что на наш свежеиспеченный космодром подбросят еще хотя бы эскадрилью истребителей. Уж больно это утомительно — вершить судьбы планеты вшестером.
        Но, похоже, осмотрительный Трифонов или, скорей, осторожные операционисты из его штаба побоялись диверсионного рейда бишопов. Ведь они понимали, что десяток этих быстрых бестий мог за пару минут искалечить на земле хоть полный авиаполк…
        Так что кроме «Андромед» мы получили только один исправный «Орлан» для Цапко — взамен того, который погиб на стройплощадке.
        А все силы отцы-командиры решили придерживать на борту авианесущих кораблей.
        Мы же фактически выполняли роль живых приманок…
        Мои подозрения начали блестяще подтверждаться за час до рассвета, когда окрестности Лиловой Башни огласились громким шипением.
        Сам себе скомандовав боевую тревогу, я выскочил из «Андромеды», выхватив из пилотского НАЗ автомат «Алтай» в придачу к своему «Тульскому Шандыбина», с которым я теперь был неразлучен даже в душевой.
        И что же я увидел на улице?
        Слева, справа, спереди, сзади шустро вздымались серебристые бугры.
        Это персонал дивизиона передового базирования запустил надуваться ложные цели — бутафорские «Дюрандали» и «Орланы».
        Мне уже доводилось видеть эти смешные штуки вблизи. Сделаны они были тщательно — с километра надувной «Дюрандаль» уже было невозможно отличить от настоящего. Тепло в пространство он тоже излучал как надо. И, по-моему, даже шумогенератор у него имелся для имитации работы ВСУ{ВСУ — вспомогательная силовая установка.} на стоянке.
        Получилось, что у нас на быстросборном алюминиевом космодроме действительно развернули авиаполк. Только авиаполк игрушечный.
        За завтраком только и говорили, что про надувные флуггеры. Шутили про надувных пилотов. И про их боевых подруг, пилотесс с надувными попками, конечно, тоже.
        Наверное, потому, что говорить про ягну было слишком нервотрепно.
        — Может, никто вообще еще и не появится,  — оптимистично предположил Лобановский.  — Они ж непредсказуемые. Что у них на уме — непонятно. Может, посовещались между собой и решили, что овчинка не стоит выделки…
        — …Или товарищ Иванов,  — подхватил Княжин,  — виртуоз галактической дипломатии, выцыганил перемирие…
        — А еще было б лучше — мир. Честно говоря, так воевать задолбало…
        — А что не задолбало?  — спросил Лобановский удивленно, сам-то он воевал совсем недавно.
        — У меня целый список есть того, что меня не задолбало,  — выделяя «не», сказал Цапко; я обратил внимание, что в то утро мой друг был подозрительно разговорчив.  — Первым в списке стоит плавание на яхте. Вторым — знакомства с девчонками. Хоть у меня знакомиться и не получается, если говорить о результате, сам процесс представляется мне увлекательным… Потом мне из глины нравится лепить на гончарном круге. Хоть я и не умею. Вчера смотрел шоу «Ты — скульптор» в записи, со столичной этой знаменитостью… Андреем Эндрю Величаевым. Так оно мне таким офигенным показалось, что я себе зарок дал: когда война кончится, научусь лепить… Ну хотя бы горшки… А потом стану ваять фигурки животных… И женские фигурки, конечно, тоже…
        — Будешь, стало быть, знакомиться с девчонками и лепить их фигурки,  — ехидно хмыкнул Княжин.


        При последних словах Княжина кофейные чашки на столике легонько подпрыгнули, словно некто наподдал коленом снизу по столешнице. Вслед за тем, звеня и подрагивая, поползли к краю столовые приборы.
        — Землетрясение?
        — Скорее уж джипсотрясение,  — ухмыльнулся проницательный Дофинов.
        — Похоже,  — сказал я,  — Данкан Тес со своими умельцами дорылся-таки до астероида… Астероиды у джипсов,  — я обращался к Паку, Лобановскому и Княжину,  — оснащаются огромными двигателями и заселяются сотнями боевых особей. После чего служат неубиваемыми авианосцами.
        — Да знаем мы!  — обиженно воскликнул Пак.  — На политзанятия ходим!
        — А не накидают джипсы там, под землей, в туннелях, братьям нашим меньшим?  — спросил Лобановский.
        — В принципе могут,  — пожал плечами Дофинов. (Я лично так не считал; у меня джипсы ассоциировались только со смертельной опасностью в воздушно-космическом бою, а в подземном царстве, как мне казалось, джипс человеку не страшен.)
        — Парни ведь неплохие эти американцы,  — продолжал сердобольный Лобановский.  — Согласились на такую опасную миссию… А ведь не обязаны были!
        — Они там в Америке вообще безрассудны, как демоны. И жизнью, считай, не дорожат,  — сказал Княжин.  — Плюс эта их нездоровая набожность.
        — Не знаю,  — поспешил закрыть скользкую дискуссию я.  — Лично мне в Америке бывать не доводилось. Судить мне трудно… Зато точно могу сказать, что ягну уже засекли эти сейсмические волны и всполошились. Поэтому если мы сейчас же не разойдемся по машинам, к нам на утренний кофе наверняка завернет пара голодных комтуров.
        — Чур меня!  — Пак широко перекрестился.
        Впервые за трое суток мы поднимались на борт своих истребителей штатно, без спешки.
        Техники возложили на нас наши доспехи — новейшие скафандры «Гранит-3».
        Едва слышно жужжащие сервоприводы вознесли нас в кабины.
        Что-то бормоча под нос про страшный сон, который наяву, старшина Переплетов заменил нам на левом внутреннем подкрыльевом держателе контейнер активных помех «Мелодия» лишним блоком ракет средней дальности «Гюрза-УТТХ».
        Мысленно я похвалил его за прозорливость.
        Идя на бой с ягну, можешь быть уверен, что даже сотня ракет на борту — это не перебор.
        С радара позиционного района ПКО передали, что замечена групповая цель по азимуту 280.
        Выражаясь русским языком, враг коварно приближался с запада.
        Почему коварно? Потому что приближался.
        Мы взлетели.


        Воздушную обстановку на Глаголе никогда не назовешь простой. Но здесь, вблизи от аномального Котла, да еще и над циклопической шахтой, уходящей в недра планеты (каковую шахту вместе с разлитым по поверхности эсмеральдитом-4 можно считать еще одной аномалией!), обстановка обещала быть головоломно сложной.
        — Эскадрилья, внимание!  — скомандовал я.  — Везде ходим вместе, плотным строем! Ни при каких условиях не выкатываемся за дивизион «Кистеней», развернутый на западном фасе оборонительного района! После залпового пуска ракет «Гюрза» рассыпаемся и индивидуально отходим в точку 5 км юго-юго-восточней Лиловой Башни. Там пересобираемся в строй фронта. Ждем моих приказов.
        — А если эфир забьют?  — спросил Княжин.
        — Тогда ориентируйтесь на меня визуально. Машу крыльями — значит, снова готовим залповый пуск ракет. Делаю бочку — значит, снова рассыпаемся. Если на горку пойду — собираемся строем.
        — А «Хагены» будут?  — спросил Пак, опасливо озираясь по сторонам.
        — Комкрыла обещал. И не только «Хагены». Но увязывать свои действия с другими эскадрильями мы сейчас не будем. Перед нами четко поставленная боевая задача: не допустить поражения Лиловой Башни СВКН{СВКН — средства воздушно-космического нападения.} противника.
        Неожиданно попросил слова Цапко, мой друг бесценный и к пустой болтовне не склонный.
        — Саша, а можно откровенный вопрос не для протокола?  — спросил он.
        — Можно. Насчет протокола это ты, конечно, загнул… Потому что протокол у нас, как ты знаешь, автоматом ведется… В общем, спрашивай.
        — Скажи, Саша, а на кой ляд нам вообще этот Глагол? Вот ты там, возле аквариума, что-то важное читал-читал… О чем-то думал, сопел… И что вычитал? Что понял?
        Я не спешил отвечать, хотел дать Цапко выговориться. Он продолжал:
        — …Вот, казалось бы, хотят ягну Глагол взорвать — так и флаг им в руки! Зачем всю эту кашу заваривать? Зачем отправлять американцев в шахте ковыряться? Зачем джипсов будить, когда они нам так сильно спящими нравятся? Зачем устраивать такие сложные игры? Мало, что ли, планет в нашей Галактике? Одним Глаголом больше, одним меньше… И не говори мне, что у него такое расположение стратегически распрекрасное! Обычное расположение, я же не слепой. В таком случае, ради чего все это? Скажи мне, что тут месторождения люксогена, что здесь алмазы россыпями… Что здесь люди мирные живут целыми городами… Ну хотя бы что-нибудь скажи, Саня!
        — Сережа, так не в том дело, что мы Глагол спасаем,  — ответил я, сделав ударение на слове «Глагол».  — Просто здесь в точности повторяется та же коллизия, что и в системе Макран. Ягну хотят при помощи Глагола поджечь звезду Шиватир, чтобы она вспыхнула сверхновой. Если это случится — все мы погибнем.
        — Не верю,  — с убежденностью сказал Цапко.  — То есть верю, что хотят поджечь. Не верю, что для нас выхода нет. Мы можем войти в контакт с ягну и попросить выхода из системы. Они отключают Х-блокаду буквально на полчаса, мы улетаем — и конец войне. Но нет! Наши держатся за Глагол всеми конечностями…
        С минуту я думал, что сказать другу Сереге, взволнованному до чрезвычайности.
        Смекал.
        Разные варианты перебирал. Про аномалии. Про Кешу Растова. Про «точки Казимира». Про пользу для науки.
        А в итоге сказал что-то совсем неброское:
        — Серега, не знаю я, зачем России Глагол… Но он, черт возьми, России нужен! Наверное, будет наша Россия этим глаголом жечь, извини за каламбур… В общем, ответа у меня нет, но чувствую я: командование все решило верно.
        — Понятненько,  — холодно процедил Серега.
        Наверное, неправильные это были слова — ведь все-таки в бой идем. Получалось, идем в бой непонятно за что, непонятно зачем.
        Я понимал, надо как-то по-другому сказать — чтобы каждое слово сияло и звало. Чтобы мотивация была. Но разглашать материалы дела Кеши Растова я не мог, да и не успел бы их толком разгласить, тут время на объяснения требовалось.
        А врать своим орлам в такие моменты считал невыразимым скотством. И я надеялся, что они это оценят.


        Первыми, как и положено, открыли огонь ЗРК Х-45.
        Это была длинная рука позиционного района. Их смертоносные снаряды, разгоняясь до десяти чисел Маха, несли неотвратимую смерть любому супостату в конусе длиной девятьсот метров вперед по курсу от точки подрыва тонной боевой части.
        Как мы и ожидали, потоки гиперзвуковых осколков проредили строй паладинов, заставив часть из них уйти вниз, на предельно малые. Но там их уже поджидал засадный полк лазерно-пушечных ЗСУ!
        Взревев турбонаддувом, огневой взвод за огневым взводом выскакивали они из рвов, прикрытых маскировочными сетями, и в упор били инопланетную нечисть.
        Увидев звездный час наших доблестных зенитчиков, я понял, что мой предыдущий оперативный приказ был слишком осторожным.
        Преступлением было бы не использовать выпавшую возможность!
        Мы дали «тягу двести». Мгновенно перевалив через рубеж западного дивизиона «Кистеней», мы разом захватили нашими радарами «Параллакс» по десятку целей.
        Растерянность паладинов надо было использовать на полную катушку, и мы выпустили за считаные секунды по двенадцать ракет каждый!
        Ввинчиваясь в сухой воздух Глагола по велению газодинамических рулей и змеясь непрерывным маневром уклонения, «Гюрзы» помчались к своре паладинов.
        Ну а мы все-таки поспешили убраться восвояси на малых высотах.
        Подскочить к врагу на дистанцию пистолетного выстрела и завалить снарядами «Настурций» соблазн был очень велик. Но получить в ответ порцию позитронов в молярных количествах — ну уж нет!
        Молодежь ликовала.
        — Я завалил троих!  — орал Пак.
        — А я пятерых!  — торжествовал Лобановский.
        А Княжин напевал что-то победительное из оперы про древнеегипетскую жизнь под названием «Аида». (Если бы не мой папа Ричард, многолетний любовник примадонны Симферопольского оперного, я едва ли узнал бы эту мелодию, а так школьником я ходил на «Аиду» добрый десяток раз.)

        Глава 15
        Пляска смерти

        Август, 2622 г.
        Окрестности Лиловой Башни
        Планета Глагол, система Шиватир


        Но это было только начало.
        Ягну вообще-то почти не знакомы с такой вещью, как военная хитрость. Но в тот день они показали, что кое-чему от нас научились.
        Сразу две плотных группы, в которых мой наметанный глаз по высоте и скорости полета сразу опознал ударные, ринулись к Лиловой Башне с разных направлений.
        Одна вынырнула из облаков над Котлом.
        А вторая — показалась со стороны недостроенного синхротрона. То есть выходило, что эта вторая группа намерена прорвать нашу ПКО на узком фронте, по сути, там же, где мы только что перехватили паладинов.
        В этом был свой резон, поскольку так быстро перезарядиться пусковые установки Х-45 не успевали.
        В то же время отцы-командиры ожидали основной удар именно со стороны Котла.
        Поэтому юго-восточная ударная группа ягну была встречена огнем воистину феноменальной плотности.
        По ним работали одновременно два дивизиона зенитных ракет «Вспышка-С» и из заоблачной выси — те самые «Хагены», о которых мы столь часто вспоминали в последние горячие часы.
        В общем, за юго-восток можно было вроде бы не волноваться… А вот северо-запад по-прежнему лежал на плечах моей великолепной шестерки.
        Причем мало нам было паладинов и комтуров ягну, так оказалось, что вместе с ними идут и планетолеты чоругов — погонщики смертоносных дископтеров!
        — Эскадрилья, внимание! Работаем в прежнем секторе, в прежней манере,  — сказал я, само спокойствие.
        — Но мы уже выпустили все «Гюрзы»,  — напомнил Пак.
        — Значит, следующий залп произведем «Оводами», только и всего.
        Оно, конечно, «только и всего».
        Но дальность пуска «Оводов» была вдвое меньше, чем у «Гюрзы».
        Соответственно, я как комэск должен был принять важное, а быть может, и роковое решение: или вынести рубеж пуска за дальность эффективного поражения дивизиона «Кистеней», или держаться тылов нашего позиционного района ПКО.
        А все дело в том, что комтуры могли шандарахнуть своими пенетраторами как раз издалека…
        В общем, от интенсивной мыслительной деятельности я насквозь промок за несколько секунд…
        К моему огромному облегчению, решение приняли за меня.
        — Здесь комэск-1 Белоконь!  — послышался в наушниках мертвый, полностью синтезированный парсером голос. Стало быть, наш славный Белоконь пользовался не радиосвязью, а лазерным каналом.
        — Пушкин слушает!
        — Откатывайтесь на противоракетный рубеж объекта!  — приказал Белоконь.  — Перехват СВКН противника на дальнем рубеже произведу я.
        Проще говоря, честь первым засыпать комтуров ягну ракетами брал на себя мой старший товарищ, а в прошлом однокашник по Северной Военно-Космической Академии, долбоклюй и подхалим Андрюха. Помню, недолюбливал его, над честолюбием и пролазливостью его смеялся… Самому неловко теперь. Вот честное слово, неловко!
        — Вас понял, Андрей Андреевич.
        Меня просить два раза не надо было. Я выплюнул в эфир:
        — Эскадрилья, наша задача — перехват пенетраторов на подлете к башне.
        Мы стали на круг в ближней зоне объекта, когда обстановка резко накалилась.
        Это, знаете ли, на войне всегда так. За «плохо» есть «хуже», потом «еще хуже», а затем уже — «страшное дело», где-то там, в багровом мареве, переходящее в «полный пэ». Причем эти стадии могут разделяться секундами…
        Недобитые комтуры из юго-восточной группы разом освободились от своих пенетраторов, и мы получили десять сверхскоростных малоразмерных целей с подлетным временем в 15 секунд.
        Ни «Горыныч», считавшийся в свое время образцом маневренности, ни «Сокол», ни хваленый ниппонский «Хаябуса» не смогли бы отразить такой удар.
        Только истребители последнего поколения! Только «Орлан» с «Громобоем» были способны развернуться в воздухе на пятачке в 50 метров с переворотом через корму и, даже не выходя из полубочки, осыпать пенетраторы ракетами ближнего боя, отстреленными из катапультного устройства в центральном отсеке.
        И уж конечно, не дожидаясь результатов своего ракетного удара, все мы до упора вдавили пушечные гашетки…


        Наша великолепная шестерка в ту секунду разразилась таким огненным шквалом, что я не удивлюсь, если чоруги приняли его за фейерверк. (Таня говорила, чоруги фейерверки обожают и наделяют глубокоумным мистическим значением — впрочем, таким значением чоруги наделяют практически все!)
        Сквозь огненную стену смог прорваться лишь один пенетратор.
        Он сделал крутую горку (любопытно, что точно так же повела бы себя и отечественная управляемая авиабомба), тем самым сорвав наведение малокалиберной зенитной артиллерии, и пронзил Лиловую Башню со скоростью взбесившегося интерстелларного метеорита.
        К счастью, башня была построена из какого-то поразительно рыхлого пенобетона (и здесь пресловутая клонская экономия).
        Рассчитанный на сверхкрепкий астероид джипсов пенетратор прошил наискосок все сооружение, как если бы оно было из сахарной ваты, и взорвался только невесть на какой глубине в скальном грунте, под тревожно поблескивающим озером эсмеральдита-4.
        Сейсмический удар был такой, что на моих глазах опрокинуло будто спичечный коробок сорокатонную зенитную самоходку.
        Но Лиловая Башня в общем и целом устояла — как клонских архитекторов за их дизайны ни ругай, а с сопроматом и сейсмоустойчивостью у их произведений все в порядке.


        Таким же манером мы отразили и вторую волну пенетраторов.
        Но кое-что мы все-таки пропустили.
        Дископтеры чоругов. Дис-коп-те-ры.
        Три десятка юрких сверкающих блюдец, похожих с высоты на жуков-вертячек! Они прошли над разливом эсмеральдита-4 и, закрутившись бесенятами вокруг Лиловой Башни, ринулись к подбрюшью наших флуггеров.
        Неистовый удар вырвал обе левые плоскости из «Орлана» Лобановского.
        Другой робот-самоубийца снес маршевые дюзы машине Пака.
        Третий ринулся было ко мне. Но лазер защиты хвоста на машине Цапко поймал его и изрешетил, превратив в созвездие пылающих дырок от бублика.
        «Зачем еще нужны друзья,  — подумал я.  — Чтобы жизнь спасать, конечно… Надо будет Цапко пиво поставить… Потом… В новом мире после победы…»
        В свою очередь Дофинов, за счет того, что на его «Громобое» была установлена сферическая турель с лазером нового поколения «Гераклион», сбил разом два дископтера, вероломно атаковавших зазевавшегося Княжина.
        Еще с десяток переколошматили легкие зенитки, развернутые на вершине Лиловой Башни, а остальные проскочили вверх (маневренность маневренностью, но силы инерции действовали и на чоругскую технику!).
        В следующую секунду жахнул второй пенетратор.
        Откуда он прилетел, я вообще не понял. Но он тоже Лиловую Башню не разрушил. (Надо признать, заотары и впрямь намолили ей хорошую карму!)
        Тяжелая ракета ягну дала промах. Вместо башни она поразила наш космодром: разметала в стороны плиты покрытия и подожгла две «Андромеды».
        Обломки взлетели до небес… и один из них, будь он неладен, зацепил «Орлан» Княжина!
        — Поврежден, иду на вынужденную,  — произнес Княжин, невозмутимый, как дикторы государственных каналов визора,  — так бывает, когда ужас достигает крайних степеней, знаю по себе.
        Я машинально глянул вниз — куда это он там собрался садиться?
        И увидел, как со стороны «вытрезвителя духа» к Лиловой Башне движутся… бишопы!
        «Вот же проклятые твари! Что бы там ни говорил Дофинов насчет неприязни бишопов к эсмеральдиту-4, сейчас они явно смогли справиться со своими фобиями! Но куда, мать-перемать, смотрят наши доблестные танкисты?»
        А в следующую секунду я с ужасом заметил, что как минимум шестеро бишопов ухитрились просочиться к стоянке уцелевших «Андромед»!
        — Княжин! Послушай! Постарайся протянуть как можно дальше на восток… Слышишь?
        — Слышу… Только смысла не пойму,  — отозвался Княжин.
        — Смысла до хера!  — Случается, что от волнения я начинаю ругаться.  — Чем дальше на восток ты протянешь, тем меньше вероятность, что тебя там прикончат ягну… бишопы эти… сам их, что ли, не видишь?
        — Теперь вижу, когда вы сказали.


        Нас осталось трое — я, Цапко, Дофинов.
        Нас трое, а вражеский десант уже режет бронированные двери Лиловой Башни плазменными резаками!
        И, тысяча чертей, кто бы сомневался, еще одна ударная группа на подходе! «Мама, роди меня обратно!»
        Но в бою командир должен командовать. А не маму уговаривать.
        И я, влекомый силою героического архетипа, выпалил в эфир:
        — Атакуем наземные цели! Тип: бишопы. Координата уже совпадает с Лиловой Башней…
        — Так мы ж ее взорвем,  — вяло заметил Цапко.  — Не жалко?
        — Отставить разговорчики!  — рявкнул я.  — Бьем по бишопам, а не по башне!
        Я первым подал пример. По-цирковому зависнув вниз головой на стопятидесятитонном «Орлане», благо ревущие маневровые дюзы позволяли это, я всадил в самого жирного бишопа два снаряда из «Настурции».
        От первого попадания тот как будто вдруг сложился внутрь, а от второго превратился в облако искристых голубых брызг.
        «Будет знать, как связываться с эндоскелетными!»
        Мой дуплет был так точен, что не пострадало даже крыльцо с крылатыми быками шеду, на котором мои снаряды настигли тварь. Ну, почти не пострадало.
        — Глаз — ватерпас,  — одобрительно отозвался Цапко.
        Надо сказать, его залпы тоже были нестыдными.
        Он, правда, снес одному из крылатых быков башку. Но зато разделал сразу двоих бишопов!
        Уцелевшие спецназовцы ягну прыснули в стороны, как осьминоги на теплой отмели.
        Дофинов послал по ним очередь импульсов из своего «Гераклиона». Но, кажется, не зацепил ни одного.
        — Слушай, командир,  — неожиданно обратился он ко мне.  — У меня же на «Громобое» защитное поле и целых два блока «Оводов» еще… Вы тут, похоже, и без меня прекрасно справляетесь… А я бы лучше задержал комтуров. Разрешение даете?
        — Даю,  — коротко ответил я.
        Я знал, что такие субчики, как Дофинов, субчики, находящиеся, так сказать, «на особом счету», слушаются приказа только тогда, когда им этот приказ нравится. Вне зависимости от того, будет у него мое позволение или нет, Дофинов все равно сделает то, что посчитает нужным…
        В общем, если бы не это, я бы сказал Дофинову твердое «нет».
        Он бы «лучше задержал комтуров»! Леонид и триста спартанцев в одном флаконе!
        Но самое неожиданное было в том, что Дофинов их действительно задержал!
        Он рванул к ударной группе врага на скорости в три Маха. Да так, что облако от эффекта Прандтля-Глоерта — конденсации водяных паров на границе сверхзвуковой ударной волны — распахнулось вокруг его «Громобоя» белым щитом едва не на полнеба.
        От такого зрелища даже у меня, бывалого летуна, слегка захватило дух.
        А когда ягну вжарили по наглому «Громобою» из десятка позитронных лазеров, к белому облачному щиту прибавилась еще ослепительная радужная корона.
        И вот из сердца этих бесконечно фотогеничных оптических феноменов вылетели двадцать огненных дротов — ракеты «Овод». А еще, состязаясь с ними в прыти, вдогон помчались сотни снарядов твердотельных пушек.
        — Лихо!  — одобрил я.


        Тем бы ему и удовольствоваться!
        Тут бы и отвернуть!
        Мол, хорошего понемножку!
        Но Дофинов собирался воевать всерьез. Ему не нужен был успешный фехтовальный выпад. Ему нужно было завязать на себя в собачьей свалке как можно больше супостатов.
        Поэтому его «Громобой», сбросив скорость до одного Маха, чтобы не проскочить стаю врагов слишком уж стремительно, и едва не протаранив головного комтура, имевшего непривычный изумрудно-зеленый цвет, врубился прямо в центр вражеского ордера…
        Дофинову как могли помогали еще несколько «Хагенов» из своего стратосферного далека. Но в моих оптических визирах это выглядело так, словно наш былинный Илья Муромец зарубился с тьмой нехристей поганых в одиночку…
        Сверкающую силовую броню «Громобоя» секли десятки вражеских лазеров. А из-под нее то и дело вырывались трассирующие очереди «Ирисов» и становящиеся все более редкими импульсы «Гераклиона» (у чуда-пушки, и это было ожидаемо, от перенапряжения скисал стрельбовой накопитель).
        А потом «Громобой»… взорвался.
        Неожиданно. Невозможно!
        Однако…
        Машина взорвалась с какой-то радостной обреченностью — так гибнут в кинолентах, а не в жизни.
        «Дофинов…  — медленно, как будто сквозь опьянение подумал я.  — А ведь не производил впечатление человека, склонного к героизму…»
        — Ты видел?! Там… Дофинов… погиб!  — воскликнул Цапко.
        — Видел…
        — И что теперь?
        — Продолжаем выполнять задачу по обороне Лиловой Башни.
        — Вдвоем?
        — Вдвоем.


        Дофинов погиб не зря.
        Не успели комтуры выйти на кабрирование, чтобы разродиться своим смертоносным грузом, как, коршуном свалившись из поднебесья, на них обрушилась дюжина свеженьких, муха на них не сидела, «Дюрандалей».
        Это была эскадрилья И-03 под командованием гвардии старшего лейтенанта Андрея Румянцева, персоны однозначной в своей неоднозначности.
        Двенадцать «Дюрандалей» с исправными генераторами защитного поля, перемноженные на эффект внезапности, не оставляли шансов любому двузначному числу летательных аппаратов ягну. И я, с облегчением вздохнув, смог переключить свое внимание на многогрешную землю.
        Как же я без бишопов-то уже пять минут? Без любимок-то без моих?
        Одного взгляда мне хватило, чтобы понять: там ад и адские муки. Или, как говорят в Великой Конкордии, «то, что Ахура-Мазда видеть боится».
        Ловко оседлав чудом уцелевшую до сего момента летающую калошу манихеев, несколько особенно дерзких бишопов вознеслись на самую вершину Лиловой Башни. Причем один из них зачем-то кое-как размахивал исполинским флагом Конкордианской Академии Наук с кружевным блином персидской вязи и анонимной бородатой рожей в тюрбане. Ну прямо Егоров и Кантария! «Сюрриал!»  — как говорит в таких случаях душка Данкан Тес.
        Мы с Цапко в один вираж расстреляли калошу из пушек. Исчадие еретического инженерного гения полетело вниз.
        Но бишопы стрельнули своими штурмовыми нитями и благодаря этому все-таки сумели ворваться на самую-самую вершину (флаг, впрочем, бросили).
        Если бы расчеты зениток на Башне были укомплектованы железными бойцами Левы Осназа, тут бы бишопам и пришел ценный зверь с голубым мехом.
        Однако бойцы ПВО сухопутных войск, отважно вступающие в единоборство с ревущими стальными драконами в небесах, спасовали перед юркими цефалотевтидами (это умное слово я узнал из памятки про ксенорасу ягну и для форсу заучил).
        Три расчета попросту разбежались. Лишь бойцы одного упрямого и эпически отважного лейтенанта — он носил фамилию Скрепин — остались на местах и ловко развернули свой четырехствольный автомат против новых врагов.
        Зенитка залаяла.
        Вольфрамовые снаряды смели вместе с куском бетонного парапета одну голенастую образину. Остальные бишопы распластались по бетону, попрятавшись кто где.
        На мгновение на поле боя воцарилось неустойчивое равновесие.
        Естественно, я сразу открыл огонь, чтобы помочь нашим.
        Но меня ждало разочарование. Боезапас моих «Ирисов» запел романсы все тем же знакомым гаденьким голоском, каким пели и мои финансы накануне выдачи очередной стипендии во дни благословенной кадетской жизни.


        Пропущу-ка я кое-то неважное. А продолжу тем, что флуггер Цапко рухнул прямо в центр бетонной площадки на вершине Лиловой Башни — между нашей зениткой и бишопами. Флуггер его, однако, не взорвался и даже не загорелся. Да и площадка, рассчитанная на прием десантно-штурмовых «Лархов» и армированная крест-накрест двутавром, уцелела.
        Бишопы, конечно, охренели!
        К этому моменту спецназ ягну уже вовсю занимался монтажом некоего агрегата, который, судя по виду, являл собой гибрид кумулятивного заряда небывалой мощности с самодвижущимся термоядерным, а точнее субъядерным, позитронным, фугасом.
        Подрыв кумулятивного заряда пробивал брешь во всех горизонтальных перекрытиях башни до самой горловины шахты. А провалившаяся вслед за этим позитронная мина должна была подорваться уже далеко внизу, в шахте, покончив с бригадой Данкана Теса и, само собой, со всей техникой «Френдшип Интерстеллар Девелопмент».
        Откуда я все это знаю? Командирская интуиция.
        Собственно, Цапко потому и уронил свой флуггер на вершину башни — он попытался перерубить нижней правой плоскостью «Орлана» подрывной заряд ягну, да только малость не рассчитал…
        Возможно, другой человек на моем месте в тот миг просто швырнул бы «Орлан» отвесно вниз, на головы бишопам. И погиб смертью героя вместе с исчадиями неласковой ксеноприроды.
        Но у меня была Таня, моя единственная, моя прекрасная.
        Таня ждала меня. Я поклялся ей, что вернусь и еще много-много раз назову ее «Танюшкиным». Теперь оставалось соответствовать…
        Я ввел свой флуггер в фигуру пилотажа «кобра». Мой «Орлан» сперва застыл в воздухе, поднявшись на дыбы. А потом заскользил в этом — невероятном, неудобном для глаз и нашего интуитивного восприятия полета положении — назад и вниз! Что еще невероятней.
        Заскользил медленно. Со скоростью только что плавно тронувшегося от платформы поезда.
        Я же отключил парсер, а вместе с ним вообще всю бортовую автоматику, чтобы не докучала воплями. И главное, чтобы она не дай бог не включила блокировку какого-нибудь спорного и опасного решения…
        Я выпростался из боевого летного скафандра (какое же это все-таки облегчение!), оставшись в легком комбинезоне.
        Извлек подарок Сержанта. Те самые «перчатки крутого мужика», которые полагались мне как молоко за вредность — за мой хороший характер.
        Когда я надел их, я сразу почувствовал присутствие в моих ладонях неведомой могучей силы, ломоту в висках и нечто вроде щекотки внутри позвоночника.
        После чего я решительно щелкнул тумблером механизма покидания машины. Не экстренного покидания, а самого обычного — через нижний люк.
        Мой ложемент поехал вниз, прочь из кабины. Сквозь створки раскрывшегося люка носовой стойки шасси.
        Таким макаром пилоты сходят из «Орланов» на землю после посадки машины. Ну а мой «Орлан» не стоял на земле, он падал хвостом вперед. Мимо бишопов, копошащихся вокруг своей почти готовой мегабомбы…
        Вот я и сошел.
        Прямо бишопам на головы.
        Так и хотелось сказать: «Привет, народ! Слышал, у вас какие-то планы на нашу шахту?»

        Глава 16
        Джипсы, сэр

        Август, 2622 г.
        Лиловая Башня
        Планета Глагол, система Шиватир


        Наивно думать, что сами по себе боевые манихейские перчатки — Хварэна и Аша — давали мне безусловное и абсолютное превосходство над бандой бишопов.
        Куда важнее то, что я был не один.
        Серега Цапко смог кое-как покинуть руины своего «Орлана» и, размахивая двумя «Нарвалами» из своего НАЗ (благо электромышцы скафандра «Гранит-3» позволяли автоматами именно размахивать!), поливал инопланетян по-македонски.
        Также и дельный лейтенант Скрепин, пэвэошник, чью зенитку бишопы, конечно, сожгли, не остался в стороне от зарубы. Он вел огневой бой посредством явно нештатного ручного пулемета.
        Ягну вяло огрызались, прикрываясь наскоро сплетенным щитом из своих пресловутых быстротвердеющих соплей.
        В общем, их внимание было рассеяно. Только благодаря этому меня не укокошили в ту секунду, когда моя лишенная бронезащиты «Гранита-3» тушка коснулась бетона…
        Удивляюсь вот еще чему. Подумайте, дорогие читатели, насколько же непоколебимой была моя вера в перчатки везучего Сержанта, если я ради самой возможности их надеть и тем сделать сюжет, так сказать, сказочным (сраженный моральными качествами богатыря недруг дарит ему волшебный подарок необычайной эффективности) пожертвовал реальной защитой скафандра!
        Я уже собирался обрушить вызревший в перчатках летающий огонь на ближайшего бишопа, когда лейтенант-пэвэошник метнул гранату.
        Она стукнулась о бетон под нижним краем сплетенного инопланетянами щита и, подпрыгнув, с треском взорвалась. Это переполнило чашу терпения бишопов.
        Если до того момента они чувствовали себя в безопасности и намеревались, дособирав свой подрывной заряд, все-таки взорвать шахту, а уж потом думать о людишках, то теперь они решили первым делом разделаться с надоедливыми эндоскелетными.
        То есть с нами.
        Три матерых бойца сорвались с места и, прикрываясь от пуль Цапко бетонным парапетом, по-паучьи понеслись в обход по стене башни.
        Это было как нельзя кстати!
        Как и учил меня Сержант, я свел вместе запястья рук.
        Две вшитые в перчатки гольмиевых пластины соприкоснулись, и «небесный огонь Ахура-Мазды» обрушился на храфстру вибрирующим раскаленным водопадом.
        В памяти всплыла красочная картина — проливной дождь над каньоном Стикс-Косинус, боевая техника народного кавполка и бьющий откуда-то из невидимой расселины змеящийся огненный столб… И запах — запах окалины, запах сварки… Его несло мне в лицо попутным ветром. И его я тоже, конечно, запомнил.
        Теперь я был таким же могущественным, как тогда Сержант! Таким же необоримым!
        — Велик Ахура-Мазда!  — неожиданно для самого себя взревел я.
        Ну что же! Когда учительница Анна Олеговна в младших классах рассказывала нам, мелким шкодникам, о былинных силачах, которые косили вражеские рати по методу «налево улочка, направо переулочек», я даже не подозревал, что когда-нибудь в этой былинной роли побываю… Мимоходом открою вам страшную тайну: в младшей школе я был уверен, что стану врачом-офтальмологом, как дядя Сева, положительный папин брат.
        Змеи оранжево-белого пламени оплели сетью обоих бишопов — и бишопы умерли; причем, как мне показалось, умерли мгновенно. Потому что все то время, пока огонь пожирал их, они не шевельнули ни одной конечностью.
        Даже бетон под супостатом — и тот горел.


        Я развел руки в стороны, выключив огнеизвержение, и снова сблизил ладони — будто схватил невидимый футбольный мяч.
        Аше с Хварэной — моим персональным Правде и Силе — требовалось время, чтобы вновь окрепнуть. Попросту говоря, я подзаряжал устройство, причем прямиком от магнитного поля планеты, если верить Сержанту.
        Быстрой перебежкой я достиг подрывного заряда бишопов (высотой с двухэтажный дом, между прочим) и громко крикнул:
        — Серега, здесь Пушкин! Быстро ко мне!
        Но Цапко меня не слышал.
        Прячась за сверхпрочной хризолиновой дюзой своего «Орлана», он короткими экономными очередями прикрывал ползущего к нему по-пластунски через закопченную площадку смелого лейтенанта Скрепина.
        А на том месте, где топорщила в небо обломки стволов его зенитка и валялся пулемет с расстрелянным коробом патронов, теперь группировались в какую-то необычную и оттого кажущуюся особенно опасной гимнастическую фигуру бишопы ягну.
        «Они что, прыгать будут?  — с тревогой подумал я.  — Да не-ет… Впрочем, это же спецназ! Спецназы всех народов и рас имеют слабость к эффектным трюкам…»
        В самом деле: два серпантина направляющих штурмовых нитей взлетели в зенит и, раскручиваясь, с малоаппетитным чавканьем влипли в бетон по бокам от меня. Получилось что-то вроде двух огромных согнутых штопоров — вначале вознесшихся на высоту пятиэтажного дома, а затем завернувшихся остриями вниз.
        После чего два бишопа зашвырнули своего сослуживца вверх!
        Тот уже в полете, как будто крылья, распростал щупальца и, уцепившись за обе направляющих, повис точно над головой Цапко.
        Но первый выстрел своей лазерной винтовки злопамятный гад все-таки адресовал лейтенанту Скрепину — думается, тот здорово допек бишопов, пока его зенитка была в строю.
        Увы, не попасть с такого расстояния было невозможно. Спустя доли секунды лейтенант, отважный и яростный, как пехлеваны древних персидских эпосов, принял геройскую смерть.
        Следующей жертвой бишопа-гимнаста всенепременно стал бы Цапко.
        Но я, а вместе со мной и всесильная судьба были против этого.
        Категорически.
        Я как следует примерился и щелкнул огненным бичом по броне врага. Полыхнуло на славу! Но, увы, часть смертоносного заряда зримым образом стекла по его щупальцам на посиневшие направляющие (боюсь даже гадать, из чего эта пакость была сделана)!
        В итоге мой удар не причинил твари того ошеломительного урона, на который я рассчитывал!
        Да, контуженный бишоп свалился вниз. Но, судя по агрессивному блеску какого-то нового оружия, которое появилось в его щупальцах, сдаваться он не собирался.
        К счастью, Цапко встретил падение ягну в полной боевой готовности!
        Он бил в упор. Очереди обоих «Нарвалов» впились в инопланетянина, словно нож и вилка в сочный бифштекс.
        Забрало шлема, да и весь скафандр Цапко стали синими от вражеской крови. Ягну уже издох, а Цапко все кромсал и кромсал его тушу очередями.
        «Это чисто нервное»,  — подумал я.


        Однако праздновать полную победу было рано, ведь на крыше Лиловой Башни оставались еще двое бишопов.
        Они затаились где-то там, близ покореженной зенитки, у основания спиральных штурмовых дуг. Присутствие бишопов выдавали только две черные сферы, которые они подняли щупальцами на высоту трех метров. Вели наблюдение, гады. Они явно готовились к новому раунду боя, и я, обмирая от жути, в блеске черных сфер читал готовность устроить нам с Цапко вырванные годы…
        Я бросил взгляд на свои перчатки. С ними было явно что-то не то. Аша нагрелась настолько, что уже жгла руку. А Хварэна наоборот — казалось, вообще заснула.
        «Может, из строя вышли? Сержант ведь не сказал, насколько хватает артефактов»,  — подумал я, изо всех сил стараясь не впускать в свое сердце уныние.
        И в этот момент волна оглушительного рева обрушилась на мои барабанные перепонки.
        Сизое брюхо титанирового дракона закрыло полнеба над моей головой. Струи раскаленных газов, несшие нашего избавителя сквозь громы битвы, едва не смели меня прочь с площадки.
        Я успел припасть на одно колено и схватиться рукой за прозрачный кабель, торчащий из подрывного заряда ягну.
        С тонким протяжным свистом провернулась в своем гнезде сферическая турель лазера «Гераклион»  — и сто неотразимых мегаджоулей обрушились на бишопов!
        Оба цефалотевтида исчезли в водовороте раскаленной пыли.
        После чего «Громобой»  — а это, конечно же, был он — понесся дальше. Но вдруг, точно передумав, заложил крутой вираж и лег на петлю облета вокруг башни.
        «Но кто же это? У кого бортномер «100»?»  — спросил себя я.
        И сам же себе ответил: «Сотка»  — традиционный номер комкрыла или командира авиадивизии».
        Значит, нас с Цапко спас… кто?
        Лично Богдан Сергеевич Меркулов!
        Шагом старой развалины ко мне подошел охромевший в бою Цапко.
        Он поднял забрало своего шлема и включил на громкую связь встроенную рацию. После жестом показал мне «ну-ка послушай».
        Я наклонился поближе.
        — …Стыдно мне б*** смотреть на то, что вы устроили! Два часа возитесь! Как юные б*** пионеры! Да там этих ягну на полтора удара! А вы! Потери развели! Как на Восемьсот Первом парсеке! Да с меня командование шкуру живьем спустит! Как ты, Меркулов, е*** хер, вообще такое допустил?! Послал в бой небоеготовые силы! На пенсию вас, что ли, уже всех?!
        И вот такого — минуты за минутами, без остановки. Без смены интонации. Без выхода на «мораль» или «позитив».
        Что ж, Богдан — это Богдан…
        Цапко вопросительно посмотрел на меня. Мол, сказать ему что-нибудь в наше оправдание?
        Я протестующе замахал Ашей и Хварэной. Дескать, ни за что. Пусть выговорится наш драгоценный.

* * *

        Затем события приобрели глобальный размах.
        Ягну, не добившись успеха сословиями паладинов, бишопов и комтуров, ввели в бой непобедимых и ужасных патриархов-навигаторов.
        С орбиты по Лиловой Башне ударили сверхтяжелые позитронные лазеры астрофагов.
        Конечно, чтобы сделать это, ягну пришлось крепко подставиться под главный калибр линкоров нашей эскадры. Кромсать базальты несчастного Глагола часами они бы не смогли.
        Но и полутора минут работы позитронных пушек хватило на то, чтобы вокруг Лиловой Башни выделилась энергия, эквивалентная ковровой термоядерной бомбардировке…
        К счастью, ни нас с Цапко, ни Данкана Теса с его бригадой гномов — пожирателей наггетсов, ни сотен наших танкистов, техников, зенитчиков, сбитых пилотов — там больше не было.
        Нас быстро-быстро вывезли прочь те самые «Перуны», которые давеча притащили тяжелую технику.
        И не просто «вывезли». А, залетев в Котел, предусмотрительно снизились на шесть километров. Поэтому когда пошла ударная волна от субъядерных взрывов, мы оказались существенно ниже ее фронта, в теплых объятиях Мути…
        А потом и Муть вдруг куда-то делась. Мы обнаружили себя над мертвенно-спокойными водами местного океана.
        Но спокойными они оставались совсем недолго…
        — Глядите, кит! Я таких видел в Исландии!  — воскликнул Лобановский, к слову, счастливо катапультировавшийся и благополучно спасенный.
        — Что ты там делал?
        — Я там, в Галковскограде, жил в детстве!
        — Какой нахрен кит?
        — Да вон же!
        — Вот именно: какой нахрен кит, когда это…
        «Это» было астероидом джипсов.
        Самой его макушкой.
        Черной, дымящейся и исполненной несгибаемого намерения вознестись вверх.
        Астероид был таким громадным, что скорость его движения казалась совсем небольшой. Черный остров над серой океанской равниной увеличивался вроде бы медленно. Однако наши «Перуны» еле-еле поспевали уходить вправо, прочь от бугров, кряжей, пиков, покрывающих это чуждое всему человеческому сооружение.
        Натужно выли турбины вертолета.
        Захлебывались компрессоры.
        Ревел воздух в перекошенных до края роторах.
        И поверх всего этого разрастался какой-то новый, гнетущий, невероятный звук. Будто подвыпившая банда гомеровских циклопов заиграла на раздобытых среди адского реквизита волынках.
        Я не выдержал.
        Сорвался с жесткого десантного сиденья. Бросился в кормовой блистер.
        Там, заглядывая поверх плеча бортстрелка, напряженно вцепившегося в рукоятки многоствольного пулемета «Вал», я увидел: за кормой винтокрылой машины поднялась до небес и уперлась в почерневшие облака каменная стена.
        Вниз с нее рушатся водопады грязной воды.
        А вверх проносятся… джипсы!
        Как же давно не видел я этих юрких бестий!
        То были рогатые джипсы-стражи, джипсы-повитухи, как их называли экзальтированные манихеи из свиты покойного учителя Вохура.
        И я понял, откуда взялся этот гнетущий, надрывающий барабанные перепонки звук — в астероиде открылись несколько сквозных тоннелей.
        Именно из них вылетали рогатые джипсы. И в этих-то тоннелях гудел, завывал яростный ветер.
        Вдруг между нашим вертолетом и астероидом пронеслись два огненных болида.
        — «Дюрандали»!  — ахнул я.
        И, тронув стрелка за плечо, выкрикнул ему в самое ухо:
        — Немедленно передай командиру, чтобы связался с нашими истребителями!
        — Что?!
        — С истребителями! Ни в коем случае нельзя стрелять!
        — Нельзя?!
        — Нельзя! Пусть вообще уберутся! Километров на десять!! На двадцать!! А то джипсы нас всех перебьют!! И быстро!!!
        — А если они первые?! Первые начнут?!  — Стрелок явно не понимал, что происходит.
        — Они не начнут! В том-то и дело!! Если мы не начнем, не начнут и они!!!
        — Откуда вы знаете?! Вы их что, уже видели?!
        — Я их не только видел, у меня за них клонская медаль имеется!
        — Серьезно?!
        — Серьезно! Передавай!! Быстрее!!!  — Последние слова я проорал так, что лицо мое побагровело, а руки мелко затряслись.
        В отличие от стрелка, обладателя медной копны волос и по-детски чистых глаз новичка, я уже когда-то имел сомнительное счастье наблюдать, что может случиться дальше…
        Едва рыжий успел передать мои слова командиру эскадрильи «Перунов», как «Дюрандали» исчезли из виду.
        Зато вместо них, выскочив из-за темного столпа астероида, нам в лицо ударил сноп синих искр — паладины ягну!
        Эта беззвучная, молниеносная смерть неслась прямо к нам.
        Наши пузатые, неповоротливые «Перуны», в сравнении с орлами-паладинами похожие скорее на жирных коров, нежели на что-то, чему предназначено летать, были обречены…
        «Танюша, прости… Прости меня, любимая!»
        Стреляй не стреляй из жалких бортовых пулеметов, выпускай не выпускай ловушки, толку — ноль.
        Непреодолимо захотелось опуститься на корточки, скорчиться, спрятаться…
        Но именно поэтому я выпрямился и расправил плечи, с негодованием глядя в лицо лютой смерти.
        Стрелок-оператор вдавил гашетку и послал паладинам воистину бесконечную очередь — как говорим мы, пилоты, «на все деньги»…
        И тут в стае синих хищников полыхнули взрывы.
        Один, другой, третий…
        Ниточки ионизированного воздуха подсказывали, что на них обрушились импульсы лазерных пушек.
        В поле зрения рывком появились их носители.
        Разумеется, то были джипсы.
        Заклятые враги ягну, они защищали свое потомство. Они защищали свой, так сказать, образ жизни. А заодно — так уж вышло в согласии с дьявольски изощренным планом отцов-командиров — они защищали нас…
        Еще мгновение — и на фоне черного экрана астероида разыгралась полностью чуждая нашему человеческому зрению драма.
        Очередной бой гражданской войны длиною в миллион лет.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к