Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Зайцев Алексей: " Polo Или Зеленые Оковы " - читать онлайн

Сохранить .
Polo или ЗЕЛЕНЫЕ ОКОВЫ Владимир А. Федоров
        Алексей В. Зайцев
        Главный герой - студент ВУЗа по прозвищу Отец, дожидается в студенческом общежитии своего родного брата, который должен приехать навестить своего близнеца. От своего однокурсника Отец узнает, что по дороге брат разбился, столкнувшись с одинокой сосной, стоящей неподалеку от дороги. С его слов на месте аварии не было обнаружено ни тела брата, ни крови, ни следов его присутствия. Отец решает посетить злосчастное место и узнать подробности происшествия. Он отправляется со своим однокурсником в Кичигинский бор, где разбился брат, на место аварии. Осмотрев останки машины, разбитой от столкновения с сосной, Отец решает осмотреть бор в надежде найти там брата, который по его предположению мог в состоянии аффекта выйти из машины и углубиться в лес. Убедившись, что в прилегающем лесном массиве брата нет, Отец решает осмотреть и чащу. Зайдя далеко в бор, Отец теряет направление и пытается выйти из леса, но… оказывается в далеком будущем. Он знакомится с виртуальным обитателем будущего, которого зовут Басмач. Басмач поясняет, что Отца похитили из тихого двадцать первого века, потому что неведомая цивилизация
Инвизов посылает код его ДНК из параллельного мира через некую точку прохода, которая находится в глубоком космосе. Ученые будущего решают, что Отец сможет пояснить свою причастность к неведомым Инвизам и поможет им в установлении контакта с ними.
        Владимир А. Федоров
        Алексей В. Зайцев
        POLO или ЗЕЛЁНЫЕ ОКОВЫ
        Пролог
        Он родился в воскресенье утром. Мама очень сильно волновалась. Это был ее первенец.
        Он впервые в жизни вздохнул полной грудью и закричал. Он еще не видел свою маму, которая только что подарила ему жизнь, но чувствовал, что она рядом. Двумя минутами позже появился и второй мальчишка, который как две капли воды был похож на первого. Он тоже сделал вздох, насколько позволяли маленькие легкие, и задорно закричал.
        Он бесконечно полюбил свою маму, которая дала ему с братом путевку в жизнь. Он полюбил своего брата с самой первой минуты его появления. Он смотрел на этот неведомый огромный мир своими голубыми глазками и искал взглядом любимую маму. Она всегда была рядом, готовая жертвовать собой. Мальчишка чувствовал это и своей искренней любовью платил матери за ее доброту и ласку.
        Прошло несколько лет и два мальчугана, взявшись за руки и прихватив свои портфели, отправились в школу. Это был их день рождения. В этот день они познакомились со своей учительницей, которая открыла им первые тайны этого мира. Она научила братьев писать и читать. Она рассказала, что камень - мертвый, а дерево - живое. Она поведала, откуда берутся облака и куда они уходят. Она им ставила их первые двойки за поведение и вызывала маму в школу.
        Он рос и не ведал, что где-то в синеве неба, куда не падает взгляд, крутится Марс, вокруг которого бегают два спутника Фобос и Деймос. Он не знал, что есть гигантская газовая планета с огромным кольцом, которую назвали однажды именем старого бога Юпитера. Ему было неведомо, что вокруг Юпитера навсегда поселился спутник Ганимед с его розовыми аммиачными льдами, на котором так легко и приятно кататься на коньках.
        Он много позже узнает, что где-то на задворках Солнечной системы есть маленькая мертвая планета Плутон с его вечным спутником, проводником в царство теней, Хароном. Что за ними крутится вокруг Солнышка маленький Кваоар в поясе Койпера. Однажды он узнает, что есть система Альфы Центавра, которая состоит из двух похожих звезд - близнецов Альфы А и Альфы В, и маленькой звездочки Проксимы Центавра, которая вальсирует вокруг близнецов. Пройдет еще много лет, и станет известно, что у Альфы есть планета, окруженная азотом и покрытая льдом. Однажды ее назовут Изольдой.
        Когда-нибудь мальчишка узнает, что на небосводе есть яркая звезда, имя которой - Вега. У нее есть планета, которой эта блистательная звезда подарила жизнь. Позже эту планету станут величать Адло. На ней живут странные существа - рептилии, обладающие телепатией. Они ходят на четырех лапах и садятся на свой хвост, как кенгуру.
        И в один прекрасный день он узнает, что на другом конце галактики светит небольшая звездочка, на которой обитают разумные птицы - цватпахи, но скоро об этом забудет
        Мальчишка будет смотреть на звездное небо и мечтать о космических кораблях и звездных войнах, о могущественных пришельцах и прекрасных принцессах с Магеллановых облаков, которых заключили в заточение злобные пришельцы из других миров. Он даже построит свою межзвездную ракету, которой не будет суждено подняться в воздух.
        А потом мальчики вырастут и станут мужчинами. Один из них уедет в другой город, постигать науки. Другой останется в родном городе и станет инженером.
        Они встретятся. Они обязательно встретятся, и их свидание потрясет саму вселенную до самых ее отдаленных уголков.
        Часть 1
        Будущее
        
        Глава 1
        - Басмач, а где Танька то твоя, эта бессмысленная несуразица? - Весело засмеялся Отец.
        Он любил лежать так вот на своей узкой металлической кровати, едва перетянутой старыми железными пружинами, без задней спинки с давно продавившимся от времени матрацем, и донимать своего соседа. Гурик осторожно перевернулся на другой бок. Предчувствие предстоящей перепалки соседей доставляло ему наслаждение. Где-то внутри него что-то начинало легонько клокотать, это еще не родившийся смех несмело ерзал в эпигастрии.
        - Пошел ты… - Басмач был недоволен.
        Такая сокровенная и трогательная тема была опорочена в одночасье. Это могло означать, что два его соседа будут весь вечер склонять его пассию на все лады с изложением всех фактов в самой непристойной форме. В итоге настроение будет на весь вечер испорчено.
        - Нет, правда, неужели она не придет? Гурик, - Отец пихнул соседа в бок, - походу нам помирать от скуки сегодня. Басма, выручай, дуй скорее за своей курицей, я пока народ соберу, представление устроим.
        - Отец, что у тебя за манеры? Отстань. Не то, я тебе шею начищу. - Басмач как раз закончил втирать себе в щеки, какой - то весьма пахучий лосьон, от которого запах затхлой листвы разнесся по всей комнате.
        - Гурик, слышишь, я что придумал: мы с тобой этих двух бездельников будем по ярмаркам водить, представления давать. Они на людях ругаться будут, а мы - ходить, деньги собирать. Разбогатеем! - Отец не унимался.
        Гурик уже окончательно проснулся, и стал тихонько хихикать. Басмач с некоторым остервенением достал из-под кровати гладильную доску и стал бережно укладывать на нее брюки.
        - Наймем подстрекал… - Продолжал Отец.
        Басмач бросил гневный взгляд на Отца, подошел к зеркалу и, пока грелся утюг, стал брызгаться одеколоном.
        - Под хвостом еще… - Заговорил Гурик.
        - Что? - Не понял Басмач.
        - Я говорю, под хвостом надуши, а то, как ты пойдешь, если от тебя плохо пахнуть будет? Что люди подумают? - Засмеялся Гурик.
        - Ты-то, что проснулся? Спал бы еще. А то еще есть запросишь, прорва твоя. - Огрызнулся Басмач.
        Такой оборот дел его не устраивал. Еще с одним Отцом можно было потягаться, но сразу два охочих до зрелищ соседа - это было уже слишком.
        - Басма, Гурик дело говорит, сам знаешь, случаи бывают разные. Вот встретишь какого-нибудь земляка, конфуз выйдет, понюхает он тебя и загрустит. - Засмеялись все втроем.
        - Вот-вот, подумает, плохие хозяева земляку достались, плохо кормят, на прогулку редко выводят, так что одумайся, пока есть время… - Конвульсии сковали Гурика. Он держался за живот, словно боясь, что вылезет грыжа, да скулил.
        - Мои земляки чистоплотней вас, двоих дураков вместе взятых будут. - Басмач взялся утюжить брюки.
        - Да уж куда там, ты хочешь сказать, что они теперь иногда умываются? - С участием спросил Гурик.
        - Вам поговорить больше не о чем? Шли бы вы оба… - Басмач спрыснул на брюки.
        - Гурик, знаешь, как Басмач попал к нам? - Отец повернулся к соседу. - Смотри он какой черный, видимо старик Дарвин был прав, что басмачи вывелись из австралийских обезьян. Басмач в свою раннюю молодость жил на пальме и его оттуда спугнул зверь какой-то, а потом он вместе с крысами пробрался на корабль и грыз всю дорогу бананы. - Отец был доволен своими домыслами.
        - Неувязочка, Отец, здесь то моря нет. - Басмача самого заинтересовала перепалка.
        - А так тебя не сюда завезли, а в Грузию, вот ты и решил, что ты - грузин. Тебя там за своего приняли. А потом, когда ты с гор спустился за солью, тебя поймали, хвост отрубили, мочиться стоя научили и депортировали к черту оттуда, сказали: будешь человеком. Но ты, Басмач, не обольщайся, ты и человек - это также различно, как канал и канализация. - Отец засмеялся.
        Гурик вторил ему.
        - А Танька его прибрала. С рук есть научила. Она любит плюшевых медведей. - Сказал Гурик.
        - Ой, а твои то подружки - страшилища, одна красивее другой. Мимо всякой уродины пройти не умеешь, хоть бы очки носил, коли не видишь. - Басмач взорвался гневом.
        - Ну да, Танька твоя - дочь Клавы Шифер и Гарри Каспарова, такая - же умная как папа и красивая как мама. - Вступился Отец.
        - И ты, скотоложец, молчи. Твои бабы - тоже коровы, одна к одной. Жуть да и только. Жмурку то ты давно не навещал? А? Что, сдулся? - Спросил Басмач.
        - Не, Басма, я тебе ее подарил. Как-то она сказала, что тебя любит. - Отец нежно оскалился.
        - Слушай, Отец, иди ты …, достал ты меня.
        - Ладно, Басмач, не злись. - Отец посмотрел на Гурика, тот ехидно улыбался.
        - Гурик, займи червонец на недельку. - Долетело из клубов пара. Басмач пытался перевести тему, хотя сам слабо рассчитывал на успех.
        - Басмач, в магазине мозги не купишь, на кой черт тебе червонец? Ты просто не открывай рот на людях, и ты не будешь выглядеть полным дебилом. Так проще, и деньги целее будут. - Гурик сел на край койки и закурил.
        - Дай, что как скряга-то. Отец, или ты дай. Хотя откуда у тебя, голодранца деньги?
        Доска поскрипывала. Басмачу на самом деле и не нужны были деньги, просто он знал, что у Отца их нет, а тот терпеть не может, когда его величают голодранцем.
        - А - а, хомячок, отправлю я тебя опять в Австралию, договоришься. Будешь там снова с кенгуру путаться, сифилис по саванне разносить. Понарожают уродов. - Отец сам начинал злиться.
        - Отец, тебе, наверное, на свете интересно жить? - Спросил Басмач, отрываясь от брюк.
        - Еще как, - огрызнулся Отец.
        - Я так и думал. Глупым людям всегда интересно жить - они еще умеют удивляться. - Басмач остался доволен.
        - Боже ты мой, Эйнштейн заговорил, какое счастье! И откуда он такой умный выискался? И надолго ли к нам? - Отец заерзал, чувствуя, как полегоньку к нему пробирается позор. - Гурик, смотри, Чита разговорилась, эта обезьянка еще недавно из мамы выпала, а уже Отца учит.
        Басмач злился. Сравнение его с обезьяной никоим образом не льстило его самолюбию. Родственные отношения с хомячком тоже не добавляли ему вес в собственных глазах. А друзья распалялись. Басмачом его стали называть здесь, в институте, когда выяснилось, что он вырос на Кавказе. Еще малышом его родители, порядочные и интеллигентные люди, отвезли в Грузию из маленького русского городка, где жили прежде, там и осели. Так он и рос вместе со своим старшим братом на шашлыках, хинкали и хачапури вместе с чумазыми грузинскими детишками. Позже стал попивать Ахашени, Кинзмараули и Ркацители, когда первые мягкие волоски стали пробиваться на его щеках. Он купался в бурных водах Куры, да прогуливался по Шота Руставели, когда всей семьей выезжали из Рустави в Тбилиси, навестить дальнюю родню.
        Наконец брюки были выглажены, Басмач принялся утюжить рубашку.
        - Басмач, ты же все равно к Таньке идешь, мог бы и трекушку надеть, она все равно не заметит. - Пришел на помощь Гурик.
        - Я не хотел тебе это говорить, Басма, но вчера Танька мне на ушко шепнула, что она меня любит, и тебе с ней ловить нечего. Я точно тебе говорю, так и сказала.
        - Она с тобой даже по нужде на одном гектаре не сядет, не то, что на ухо шептать.
        - Одумайся, Басмач, ты встал на порочный путь. Твоя похоть тебя погубит однажды. Попомни мои слова. - Сказал Гурик.
        В комнату постучали.
        - Да, - заревел Басмач.
        В дверях показался маленького роста белобрысый паренек, от которого разило алкогольными парами, словно от пивной бочки. Одет был он просто: дырявые старые тапки на босу ногу, залатанные во многих местах домашние широкие шаровары, желтого цвета растянутая майка на голом теле и добродушная улыбка под носом.
        - О-о, Боц, каким ветром тебя? - Спросил Басмач и немного ругнулся по-грузински. - Тьфу, а пьяный-то, ты где так набрался?
        - Имею право? - Икнул Боцман. - А ты никак к Таньке собрался, что-то ее давненько не было видно? Ох, Басмач, Басмач!
        - Здорово, Боцик. - Протянул руку Отец.
        Гурик с кровати махнул пареньку.
        - Привет, орлы, я пропил ваши деньги, - Боцмана немного пошатывало, однако он героически сносил удары судьбы. - Тпру, Басмач, Танька меня любит.
        - Отец ему уже говорил это, - сказал Гурик.
        - Когда успел? - Развел руками Боцман.
        - Ну-ка фу, оба. - Крикнул Басмач.
        - А что это он такой злой у вас, вы что, его еще не кормили? Басмач, чего ревешь как медведь в жару?
        - Боц, ты чего здесь нарисовался? Говори и проваливай. - Спросил Басмач и начал облачаться в одежды.
        - Эта-а-а… - Боцман пытался уловить мысль. - У вас соль есть? А зачем мне соль, а Басма?.. Не, соль нужна…, есть?
        - Бери и пшшел вон отсюда, - сквозь зубы прошипел Басмач, указывая на солонку.
        - Понял, - Боцман схватил солонку и испарился.
        - Чего-то раненько он сегодня, - пропыхтел сигаретой Гурик.
        - У Бочи сегодня праздник, он зачет сдал. Ну, правда с шишнадцатого раза, но это-то никого не тревожит. - Сказал Отец.
        Он знал, что в соседней комнате сегодня вечером будет фестиваль с песнями и плясками. Этим всегда заканчивались попытки Бочкарева сдать зачет, причем от результата исход вечера не менялся.
        И Боцман, и Бочкарев жили в соседних комнатах, учились на курс старше. Боцман был на своем курсе, тогда как Бочкарев лет уже как пять должен был окончить институт, но он так прикипел к студенчеству, что особого рвения к учебе не испытывал, да и года уже были не те. Зато имел страсть нетерпимую к этанолу. Ее-то он нежил и лелеял, а возлияния его с каждым разом становились безудержнее.
        Есть люди которых любят, есть - которых терпят, есть - которых ненавидят. Боцмана же, как и пельмени, любили все от мала до велика. У него никогда не было денег и если нечаянно они появлялись, то тут же исчезали, как девственница в выпускную ночь. С ним постоянно случались вещи, которые никогда не могли случиться с другими обитателями общаги.
        Однажды в день великой биохимической травмы, после какого-то малозначимого для мировой культуры, но великого для русского менталитета праздника, Боцман лежал у себя в комнате и болел сам с собой. Внимание привлек стук. Кто-то сильным кулаком сотрясал дверной проем. Боцман открыл дверь, и, решив, что это плод больного воображения, разыгравшаяся больная фантазия, не поверил своим глазам: на пороге стоял поп. Священник был одет в длинную рясу, черного цвета пышная борода не давала сомнениям разгуляться, что ее обладатель не меньше чем архимандрит. Тяжелый золотой крест висел на шее прикрепленный огромным золотым кольцом к толстой цепи, которая могла вынести тяжесть небольшого буксировочного катера. Боцман махнул перед собой рукой, мол, изыди, нечистый. Подумал, что померещилось: на второй день всякое привидеться может, он знал это на своем горьком опыте. Стал, было, закрывать дверь, да поп ногу в щель сунул, и говорит, мол, Боц, не больше не меньше, не ваше величество, ни ваше вашество, я, говорит, знаю у тебя переночевать можно. А Боцман ему в ответ, ты, говорит, батюшка ничего не попутал? Поп ему:
«Мне мужики, вон те, сказали, что ты приютить можешь. Пусти, Боцман, я тебе двести долларов заплачу, проживу только три дня. Ничего мне не надо, ни есть, ни курить, дай только три ночки полежать на кровати. Принесешь мне телевизор, да кружку с водой рядом поставишь». Волшебное слово - «заплачу», Боцман ему и телевизор старенький принес, и кровать показал. Прожил поп у Боцмана, правда ничего не стащил, но и обещанных долларов не оставил. Прошло три дня, попа Митькой звали.
        Басмач, наконец, собрался, накинул на себя пальто, обулся, и кинул:
        - Ладно, давайте. Приду рано, еще трамваи ходить не будут. Чтобы к приходу было убрано, еда приготовлена. В противном случае будут жертвы. Кто будет лениться, тот получит по хитрой толстой морде. - Он недвусмысленно намекал на Гурика, поскольку он был из них, пожалуй, самый крепкий.
        - Давай, давай, пошевеливайся, рейнджер. - Присвистнул Гурик.
        Хлопнула дверь, и Отец с Гуриком остались вдвоем.
        - Отец, пошли к Бочкареву, на поживу и известь - творог. - Сказал лениво Гурик.
        - Не, я поучиться хотел, а к Боче я послезавтра пойду. Я думаю, они до пятницы не остановятся. - Отец поправил подушку и закинул руки за голову. - Сходи, они же тебя звали, Боцик за солью неспроста приходил - еду готовят.
        - Ну, ладушки, где меня искать знаешь, приду вероятнее всего не очень свежим.
        Гурик ушел. Учиться не очень хотелось. Отец лежал. За стеной слышна была музыка, приглушенные голоса праздных студентов, шум посуды, хлопанье дверей и девичьи трели. Сейчас ему было хорошо. Он подумал, что, наверное, это и есть счастье: это веселье за стеной, несколько грубоватый Гурик, этот чистюля Басмач, эта маленькая комнатка, с тремя панцирными кроватями, постоянный едва уловимый студенческий запах учебы с привкусом табака.… Все это было очень дорого Отцу. Он знал, что то же самое чувствуют и его друзья, оставаясь одни в комнате.
        Он вспомнил свою подругу. Вдруг стало так неожиданно легко. Он улыбнулся и раскинул пошире свои конечности. Ее звали Мать. Была она несколько застенчива и угловата. Маленькое по-детски доброе личико, большие глаза и длинные волосы особенно подчеркивали ее, казалось, юный возраст. Как будто природа чего-то ждала, не давая ей, наконец, распуститься всею своей красой. Вспомнил и Таньку, подругу Басмача, красивую и заносчивую девицу. Отец ее недолюбливал, считая ее слишком эгоцентричной и импульсивной, за то, что из Басмача делала теленка, за то, что в салат «под шубой» клала слишком мало майонеза. Вспомнил он, как однажды ее отец попал в конфуз, сам того не подозревая.
        Подруга Басмача была профессорской дочкой. Ее отец - профессор и заведующий кафедрой истории читал лекции о прошлом великой страны. Он занятно рассказывал на своих лекциях про то, как Россия была беременна революцией, и про то, как произошел выкидыш революционной ситуации. Он поведал студентам историю Государства Российского в том свете, в котором видел ее сам. Его взгляд на историческую правду был, по меньшей мере, предвзятым, если принять на веру такую фразу, которую любил повторять: «Вы думаете, что революцию сделал народ? Бред! Революцию сделала кучка пьяной матросни!!!».
        Некоторая фривольность, которую себе позволял профессор на занятиях, стяжала ему славу отца всех студентов и их лучшего друга. Заведя себе несколько друзей с каждого курса, в конце рабочей недели профессор, заперевшись в своем кабинете, распивал с ними горькую и вел панибратские беседы на предмет студенческой жизни, лошадей, вина, карт и женщин. Ему без труда удавалось быть в курсе новых течений и настроений студенчества. Интерес профессора носил меркантильный оттенок, поскольку его красавица дочь посещала его лекции. Он знал всех жеребцов, для которых женщина - лишь очередная спортивная ступень и старался уберечь свою дочку от них, знал кляузников и зубрил, на которых обращал ее внимание.
        В один из тех прекрасных дней, когда заканчивается трудная учебная неделя лекцией по истории, профессор, пребывая в отличном настроении, поинтересовался у Басмача его новыми успехами на любовном фронте.
        - Ты скажи мне, дорогой, - спросил он Басмача, стараясь перекричать огромную шумную аудиторию. - Не всех ли ты девиц испортил на курсе?
        Вопрос неформального историка поднял бурю ухмылок и хохота в лекционном зале. Профессор счел свою шутку удачной, поскольку сам себя причислял к великим острякам текущего столетия. Увидев смущение и пунцовый окрас на щеках Басмача, он утвердился во мнении, что очень тонко поддел красавца с Кавказа. Лишь несколько лет спустя он понял, что студенты смеялись вовсе не над Басмачом. Вся комичность ситуации принадлежа ему и только ему, поскольку, к этому моменту его дочка и Басмач уже успели до тонкостей познать друг друга.
        Отец достал из-под кровати толстую книжку, открыл ее, заставляя себя верить, что вот-вот начнет постигать науки, но вскоре, потеряв всякую надежду, бросил ее назад, закрыл глаза и уснул…
        - Открывай, жаба… - громыхала дверь. - Открывай лежебока, жаба… Ох, нехристь нечистый. Открывай, жаба… Да ты же жаба…
        - Боц, ты чего там кудахчешь? - Не открывая глаз, спросил Отец. - Набрался, веди себя пристойно.
        - Открывай, жаба, слышать ничего не желаю, жаба… Открой… - Не унимался Боцман.
        Отец нехотя соскользнул с кровати и повернул ключ. К нему на руки упало нетронутое трезвостью тело Боцмана.
        - Отец родной, ты мне скажи, почему такая вопиющая несправедливость, ну почему, Отец? Скажи как на духу, родной…
        - Боц, ты меня разбудил, а я в гневе страшен. Говори чего надо и убирайся, пока бока целы. - Отец вовсе не собирался калечить друга, однако, спросонья в голову приходят гениальные мысли, за которые позже становится стыдно.
        - Ты меня испугал, - Боцман выпрямился. - Дай соль, я посолить хочу…
        - Ты уже брал ее, - теперь Отцу стало понятно, что Боцман пришел за общением, которого сейчас он дать не мог.
        - Что, я уже посолил? - Удивление не было убедительным и искренним, и это утвердило Отца во мнении, что его другу нечем заняться.
        В конце темного коридора показался Басмач. Отец посмотрел на часы - он проспал от силы минут сорок, это означало что на этот раз его сосед с Танькой что-то рано разругались, хотя прецеденты уже были.
        - Смотри, Басмач, какое тело к нашему борту прибило! - Отец кивнул на шатающееся тело.
        Боцман воровато скосил глаза за спину и попытался что-то сказать.
        - Сейчас я его прибью, если этот Гаврош - попрошайка в секунду не исчезнет! - Басмач был не на шутку зол.
        - Ухожу, но скоро вернусь, - Боцмана качнуло по направлению к кухне.
        Морской шаркающей походкой паренек удалялся по коридору, мурлыча глупую песенку:
        Никто мэнэ не любэ, никто нэ уважае,
        Пойду скория в лис я, наимся червечкив,
        Вонэ ж такия зкусныя, вонэ ж таки соленыя…
        - Что, Басмач, совсем бабы заели? - Сочувствуя горю, спросил Отец. Он прекрасно понимал, что Басмача сейчас трогать нужно край, как аккуратно.
        - Не говори, - Басмач раздевался. От былого педантизма не осталось и следа, - бабы еще хуже комаров. Те, хоть, когда кровь пьют - не жужжат. - Он сделал вид что сплюнул. - Ну не куры ли, ты подумай. Голову бы отвернул.
        - Так оторви, за нее больше пятнадцати суток тебе не дадут. - Отец тихонько хохотнул.
        - Где еда? - Басмач выругался.
        - А какого мяса ты к ней пожаловал? Знал же, что ругаться будете.
        - Она ж как собака, ее не выгуливай, так она дома пакостить начнет.
        - Тебе надо будет ружьишко справить, да гонять ее, как Сидорову козу, как мой дед.
        Басмач улыбнулся. Он вспомнил, как Отец рассказывал ему про своего деда, который чуть не застрелил свою бабку за то, что она съела его помидоры, которые он определил, как семенные.
        - Да… дед у тебя грамотный. Я с удовольствием Таньку тоже бы погонял, до паралича сфинктеров, чтобы, как корова, бежала и за собой дорогу делала. - Басмач мечтал.
        - Она и так у тебя как корова, ума и красоты столько же. - Отец подыгрывал Басмачу. Сейчас ему нужна поддержка.
        - Ладно, полегче…
        - Что, Басмач, теперь тебе нужно будет свой кальций сберегать, он скоро пригодится.
        - Это ей нужно мел с рыбьим жиром пить, чтоб рога гуще росли. - Басмач оскалился, представив какие будут у Таньки рога.
        - Ну и тебе и ей. - Поддакнул Отец.
        - Пошел ты… А этот лоботряс где? - Басмач кивнул на кровать Гурика.
        - У Бочи, где ж еще?
        - Его Юлька тоже ему рожки делает, так что мел втроем поедать будем. Вот Валет, слепой - слепой, а рога делает, как зрячий. Пока Гурик со змием зеленым борется, подружка его озорничает. - Басмач злорадствовал.
        - На передок все бабы слабы. Это точно. - Кивнул Отец.
        - Ты-то что ухмыляешься? Мы и с тобой мелом поделимся, думаешь ты один, такой герой?
        - Не, Басма, тебе мел нужнее, оставь его, вот мне он ни к чему. - Парировал Отец.
        - Еще посмотрим, на чей хвост муха сядет. Боцману, вот кому точно кальция в организме хватает. Рога ему не грозят.
        Оба друга засмеялись.
        - Отец, пошли к Боче. Что-то в моем животе пусто, как в голове у Боцмана. У Таньки не получилось поесть…
        - Поздно, там уже Гурик. Уже все съедено давно. - Отец хмыкнул.
        - Пошли, хоть выпьем.
        - А мне-то что пить? Я свою зазнобу уже как три дни не видел, так что нервы мне кроме тебя с Гуриком никто не мотает, я счастлив и доволен, как дохлый лев.
        - Ладно, пойду я, схожу к ним. - Сказал Басмач.
        - Не ходи, на смех с твоей Танькой поднимут, не оберешься.
        - Да я только съем кого-нибудь и назад.
        - Как знаешь. - Басмач ушел, Отец снова остался один. На этот раз совсем ненадолго.
        В коридоре послышался звук шаркающих шагов, затем стук в дверь. Через секунду за стеной прозвучало едва слышное слово, которое, скорее всего, заканчивалось на мягкий знак. Гулкий смех - это Басмач вошел в комнату Бочкарева, и затем уже нам знакомое:
        - Открывай, жаба, ленивец гималайский, ты же жаба… - Боцман выпрашивал разрешение войти.
        - Боцик, как ты меня достал уже, иди над Басмой посмейся, - открыл дверь Отец.
        - Пошли вместе, один не пойду.
        В комнате Бочкарева дым висел коромыслом. В сизом сумраке виднелся огромный живот хозяина комнаты. Косматые и неровно остриженные волосы его торчали в разные стороны. Такая же старая, времен Очаковских и покорения Крыма, желтая майка облегала далеко не тщедушное тело. Он курил. Сигарету Бочкарев держал в одной руке, другой обнимал какую то растрепанную захмелевшую девицу и что-то шептал ей на ухо. Девчонка очень нескромно громко похмыкивала. Чуть в стороне сидел Гурик, что-то доедая в своей тарелке прямо руками. Перед ним стояла рюмка, как живое свидетельство невоздержания оного. Подле Гурика сидела вторая, и не более трезвая девица, которую в общаге звали Белкой. Боцман был к ней неравнодушен. С края сидел Басмач. Он уже успел закурить, и накладывал что-то из кастрюли, которая стояла тут же на столе. В дыму и сизом сумраке было не видно, чем питаются в этой берлоге.
        - Здорово, Отец, заходи, гостем будешь, а ты где этого зверя поймал? Мы же его попастись выпустили. - Бочкарев оторвался от своей подруги и кивнул на Боцмана.
        - Здорово, да в коридоре приблудился, плакал, домой просился. - Ответил Отец. - Слушай, Боча, ты мне скажи, почему это у тебя такой огромный живот, никак от пива?
        - Не от пива, а для пива, заходи, садись, что делать дальше - знаешь.
        - А-а, Ромео, и ты тут уже, выпиваешь? - Отец похлопал по плечу Басмача. - Дездемона твоя осерчает, как узнает, что к Бочкареву приходил. Только ты не кручинься, пошли ее ко всем чертям.
        - Отстань, леший.
        - Не ласков, собака. Мужики, посмеяться хотите? Басмач сегодня три часа наглаживался, нализывался для Таньки, а та ему чертей за две минуты дала и выгнала. Она даже и не заметила, что Басмач в костюме был. - В комнате раздался смех.
        - Это чтобы ты не расслаблялся, Басмач, тебя бьют, а ты крепчаешь. - Хмыкнул Бочкарев.
        - Иди, я тебя приласкаю. - Протянула к нему руки Белка.
        - Цыц, баба… Когда говорят мужчины, даже горы молчат. - Сверкнул глазами Басмач. - А ты, Отец, еще пожалеешь об этом.
        - Гурик, он меня обижает. - Пожаловался Отец.
        - Я ем. - Промычал Гурик.
        - Ешь, ешь, Гурик. Хоть в это время ты разговаривать не умеешь. Знаете, когда Гурик меньше всего говорит? - спросил Басмач.
        - Ну???
        - В Феврале. А в Феврале двадцать восемь дней всего. - Продолжил Басмач.
        - Зато ты у нас молчун. В институте бы так отвечал, а то на занятиях ты очень напоминаешь овцу. Столько же мысли как в этом скромном животном. - Прожевался Гурик.
        - Дайте Гурику чего-нибудь в тарелку. - Под общий хохот попросил Басмач. - Проще всего не открывать рот, чтоб не обнаружить свое невежество.
        - Что молчишь, Боцик? - Спросил Отец.
        - Да ты что, ладно еще сам стоит и на том спасибо, он так наелся, что, наверное, ничего уже не понимает. - Ответил за Боцмана Бочкарев.
        - Я вот стою и думаю, кто мне даст сигарету, тому ничего не будет. - Икнул Боцман.
        - Черти, дайте боевику сигарету, Басмач, дай ему, пока бока целы. Разойдется - так и не усмиришь потом. - Сказал Гурик.
        - А ты кушай, кушай, Гурик, а то ты такой худенький да бледненький. - Басмач протянул Боцману свою сигарету, сам достал из пачки новую, прикурил.
        - Смотри, Белка, Боцмана шатает, как собаку бешеную. - Шепнула подруга Бочкарева, да так шепнула, что все услышали.
        Боцман сидел на стуле, слегка покачивался, руками обхватив голову. Между пальцев торчала дымящаяся сигарета.
        - Боцик, ты чего носом клюешь? - Спросил Бочкарев. - Не надо было тебе курить, дуралей. Давайте его на кроватку кинем, пусть поспит малыш.
        Бочкарев встал из-за стола. Басмач, сидевший рядом, обнял Боцмана за плечи и повел в угол комнаты, где стояли рядом три койки. Бочкарев помог ему уложить тело, сверху кинули покрывало. Боцман делал слабые попытки очнуться, и был очень недоволен, что его игнорируют.
        Все расселись по местам, Отец занял место Боцмана. Праздник продолжился.
        - Басмач, насыпай, - кивнул на бутылку Бочкарев, - ты у нас сегодня центрфорвард.
        Басмач аккуратно налил по рюмкам, получилось достаточно ровно.
        - Глаз, как алмаз. - Похвастался он.
        - Ну, да… Тебе глаз еще набить надо, тогда ровнее наливать будешь. - Огрызнулся Гурик.
        - Ага, и зубы тоже, - подхватил Отец. - Ну, за что выпьем?
        - Чтоб мне таких соседей больше никогда не видеть, - выпалил Басмач, - как Отец и Гурик.
        - Нет, я сегодня зачет сдал. Давайте выпьем, чтобы у моей мучительницы рога на лбу выросли. Собака бешенная, двенадцать раз я к ней ходил за зачетом. - Выдохнул Бочкарев и выпил.
        К такому тосту присоединились все, ведь каждый из них бывал в такой ситуации, когда приходилось за преподавателем много раз бегать чтобы получить заветную роспись в зачетке. Тем более Бочкарев пожелал рога на голову своей жертвы. Какой студент не желает своему преподавателю каждую весну сбрасывать их? Все выпили.
        - Как ее татары пьют, - поморщился Гурик.
        - Боча, так она к тебе просто неровно дышит, хотела видеть тебя почаще, быть может, сына родить? - Спросил повеселевший Басмач.
        - Ты чего, дурак что-ли? Думай что говоришь! Там такая скотина… - Бочкарев надулся. - В гроб краше кладут. Чудовище, одно слово. Щеки во, - Бочкарев показал какие щеки. - Семь быков не обойдут.
        - Басмач, давай, работай. Между первой и второй - перерывчик небольшой. - Отец пихнул соседа. Басмач разлил.
        - Отец, там тебя чего-то на вахте искали, натворил что-то? - Спросил Бочкарев.
        - А чего искали-то?
        - Откуда я знаю. Иду я сегодня с института, с тарой уже, на вахте Матвеевна стоит, про тебя спрашивает. Говорит, пусть мол, на вахту зайдет.
        - Да пошел ты, у меня с ней давно уже заноз не было. Чего я ей понадобился вдруг? Надо будет, сама найдет. - Отец думал, что это шутка. С комендантом у них была давняя любовь…
        Когда Отец два года назад пришел устраиваться в общежитие, у него состоялся очень неприятный разговор с комендантом. Говорит, мол, Нина Матвеевна, пусти меня в свою общагу. Она ему: знаю я вашего брата. Будишь со своими дружками водку пьянствовать, да безобразия учинять. Рядились, они рядились, так и не пустила она Отца. Он тоже, чтоб в долгу не остаться, послал ее, куда редкая птица долетит даже до середины. На том и расстались. Потом через деканат, через знакомых, правдами и неправдами устроился Отец в общагу, а злопамятная Нина Матвеевна нет-нет да припомнит, куда ее в свое время Отец рекомендовал.
        - Не вру я тебе. Не веришь - спроси у меня. - Убедил Бочкарев.
        - Ладно, пойду, проверю. - Отец встал из-за стола. - Но если ты наврал мне, я тебе тогда полные штаны горчицы насыплю. - Хлопнула дверь.
        - Давай тяпнем, пока Отца нет. Лишний рот хуже пьяного немца в танке. - Бочкарев поднял рюмку, все чокнулись и выпили.
        - За что пили то? - Спросил Гурик.
        - Не груби. - Прорычал Бочкарев.
        Отец спустился на вахту. За столом вахтерши не было. Постучав кулаком по столу, Отец произнес:
        - Hallo, anybody home?
        Откуда-то из закуточка показалась вороватое лицо старушки.
        - Я тебе постучу, я тебе постучу, по лбу себе постучи, чего тебе надо, опять пьете. - Затараторила вахтерша.
        - Уймись, старая, чего меня видеть хотели? - Отец не был любителем любезничать с вахтершами. И старухи не очень чаяли Отца.
        - На вот, телеграммка тебе… - Сказала старушка и нырнула под стол.
        Не наврал, подумал Отец.
        «Позвони домой срочно Дэн», прочитал Отец. Дэн был его родной однояйцевый близнец. Народ зубоскалил, предполагая, что у Отца и Дэна одно яйцо на двоих. Эта шутка была настолько избитая, что достаточно сильно злила Отца.
        Мелкими шажочками по спине побежал страх, царапая кожу своими мелкими коготками. Больше всего на свете его беспокоила семья: мать и брат. Ничто так не могло его встревожить, как неудачи брата или огорчения матери.
        Предчувствие беды заставило его пулей влететь в комнату, собраться, захватить междугородные жетоны и выскочить из общежития.
        Он очень торопился. Волнение путалось в ногах, мешая идти. Почтовое отделение, междугородные кабинки. Отец остался наедине с бездушным автоматом. Телефон сыто чавкнул, глотая жетон.
        Длинные гудки, и он слышит голос:
        - Чиво? - Вызывающую интонацию брата не спутаешь ни с чьей.
        - Что случилось? - Выдохнул Отец.
        - А, это ты, бродяга, здорово, как твое ничего? - Дэн был весел. Это несколько успокоило Отца.
        - Нормально, как у тебя? Здорово.
        - Чего звонишь? - Спросил брат. - Деньги кончились?
        - Иди, ты… Что хотел сказать? Говори быстрее, у меня жетонов мало. - Отец торопился.
        - Ладно, не кипятись. Что хотел сказать - скажу. Это… я к тебе на выходных приеду с подругой. Водки попьем, да и я там дела еще свои поделаю. В субботу будем, сиди дома и жди. Еды вам, голодранцам, привезу.
        - О`кеу, буду ждать. С матерью все в порядке?
        - Маман весела, как стрекоза, шлет тебе привет…
        - Ей тоже. Она дома? Дай ей трубку. - Попросил Отец.
        - Нет, ушла куда-то, что ей передать?
        - Передай, что мой брат - имбицил, и еще сто рублей. - Захохотал Отец.
        - Я тоже соскучился по тебе. - Сказал Дэн.
        - Я то думал, что случилось что-то, бежал, как лошадь раненая. Ну, ладно, пока, до встречи…
        - Давай, ариведерчи. - Дэн положил трубку.
        Короткие гудки, и вскоре Отец снова сидел за столом у Бочкарева.
        - Да, братец звонил, - Отдышавшись, объяснил Отец свое долгое отсутствие.
        - Родной? - Спросил Бочкарев.
        - А какой же?
        - Отец, поведай, у кого из вас яйцо, у тебя или у братца? - Засмеялся Гурик.
        - Вот он приедет - покажет.
        - Когда приедет? - спросил Басмач.
        - В субботу.
        Глава 2
        Гулким эхом в голове отозвался звон будильника. Как ненавидел в этот момент Отец это треклятый будильник, этот бесконечно долгий институт, этого Бочкарева с его ненавистным зачетом и его неизменным финалом. Он ненавидел всех преподавателей, ненавидел соседей, ненавидел кота, который сейчас станет орать.
        - Басмач, я тебя ненавижу. - Прошипел он.
        Соседи его зашевелились на соседних койках. Они тихо постанывали и проклинали друг друга, а больше всего Бочкарева. Не остались без внимания и преподаватели, институт и конечно это неприветливое раннее утро, которое гнало их из теплых кроватей на осеннюю стужу.
        - Отец, закрой рот, меня и так тошнит, ты такой ароматный в это чудесное утро. - Заскрипел Басмач.
        - Что-то во рту у меня сегодня не свежо, будто кот наследил. Мойша, хулиган, у тебя же есть чашка. - Проскрипел Отец, едва ворочая сухим, как щетка, языком.
        Кот услышал, что его зовут и замяукал. Ему очень хотелось есть.
        - Если бы Мойша… - Сказал Басмач. - Мне не было бы так обидно. Это все Гурик.
        - То в традициях твоего народа нетрадиционными способами показывать свое расположение. Ты бы не болтал. Кстати, Басмач, я тебе говорил, что я тоже тебя ненавижу. - Гурик поднялся с кровати и закурил.
        - Да, Гурик, это очень кстати… - Басмач поднялся. - Давай в институт не пойдем.
        Кот уже не мяукал. Он рычал. Черный, как смоль кот ходил, подняв хвост, и терся о ноги, не давая прохода. Мойша считал, что трехразовое питание (понедельник-среда-пятница) слишком мало для кота, однако, даже если он и был прав, то над этим никто не задумывался всерьез и надолго. Дело все было в том, что обитатели сорок шестой комнаты сами ели не чаще.
        На ту пору друзья могли похвастаться достаточным изобилием, которое, конечно, не шло ни в какое сравнение с достатком Креза, однако и они обладали некоторыми богатствами, как то - хлеб, сахар и чай. Этого было вполне достаточно, чтобы прожить несколько дней без рези в желудке и снов, полных цыганских страстей.
        Случилось пару лет назад студентам оказаться в великом затруднении, когда все продовольственные запасы закончились. Деньги, которыми их исправно снабжали родители, были оставлены в кабачках. Из съестного оставалась только мука, населенная от долгого хранения мучными червями, соль, да скользкий коричневый кусок дрожжей. Во времена благополучия с помощью этого чудодейственного вещества, сахара и подкисшего варенья, друзья добывали себе досуг и хорошее настроение.
        Взаймы друзьям уже не давали, поскольку терпение кредиторов имеет странную тенденцию заканчиваться. На иждивение взять троих здоровых парней не решался никто. Оставалось только выживать самим. Кота отпустили на вольные хлеба в свободную охоту по общаге, где мышей было больше чем китайцев. Самим приходилось довольствоваться малым. Мука размешивалась на воде, и приобретала вид мутный и невыразительный. Червей, которые всплывали, удаляли ложкой, остальные, закисшие в муке, шли в пищу. Следующим шагом приготовления еды - были дрожжи. Когда опара начинала бродить, она становилась серой, как старый асфальт, пенилась и пахла так кисло, что так же кисло становилось и на душе. Ввиду отсутствия жира, друзьям приходилось накалять докрасна сковородку, затем прокисшее жидкое тесто плескать на раскаленный блин. Дальше нужно было к приготовлению пищи присовокупить всю свою реакцию и ловкость рук, поскольку месиво, оказавшееся на горячей сковороде нужно было размешать так быстро, чтобы оно не подгорело в центре и равномерно прожарилось по краям. Иногда друзьям казалось, что в эти секунды они слышат жалобный писк
маленьких и несчастных мучных червей, гибнущих в кислом тесте на жару. Затем друзьям нужно было проявить чудеса жонглирования, чтобы стряхнуть прожаренный блин со сковороды, подкинуть его, дабы он перевернулся в воздухе, и поймать сырую сторону. Гамбургер готов. Съедался он под угрюмое молчание или, напротив, под громкое стенание на судьбу, растратившую все студенческие сбережения раньше времени. Гамбургер запивался чаем, который имел свою особенность: в нем не было сахара, как, впрочем, и заварки.
        После нескольких дней изнурительного поста трое друзей решили, что дальше так продолжаться не может. Нужно найти решение, которое бы обеспечило студентов мясом. Про сахар и заварку в тот момент никто не вспомнил. Решено было отловить несколько голубей, которых на крыше общежития водилось едва ли меньше чем мышей. Дождавшись вечера, когда птицы возвращались на крышу после кормежки, друзья, вооружившись фонариком и палками, отправились на чердак. Они поднялись по дрожащей металлической лестнице к чердачному люку, и, набравшись духу, приоткрыли его. Скрежет, который издал люк, мог быть сравним только с паровозным гудком или ревом самолета. Было бы очень нескромно рассчитывать, что голуби его не услышат. Когда друзья поднялись все-таки на чердак, свидетелями их неудачной охоты были лишь перья, которые еще несколько минут кружили в воздухе, да огромные кучи голубиного помета. Утешив себя мыслью, что голубь - птица мира, друзья, низко опустив головы, вернулись в свою комнату. Голубиная охота терпела фиаско.
        Гурик предложил съесть какого-нибудь пса, которого получится поймать на улице. Решающим аргументом против будущей жертвы оказался авторитет корейской кухни. Друзьям очень хотелось мяса, поэтому было на время решено объявить мораторий многовековой дружбе человека и собаки. Выйдя на собачий лов, друзья были очень неприятно удивлены отсутствием какого-либо пса, которых было не мало в окрестностях общежития. Не было ни дворняг, ни потерявшихся породистых кобелей. Убив пару часов на поиски жертвы, друзья, не солоно хлебавши, вернулись к остывшему очагу, утешая себя тем, что дружба человека и собаки все-таки, не смотря на их усилия, оказалась незыблемой.
        А на другой день в гости к ним приехала мама. В ее сумке оказались и сыры и колбасы, окорока и копчености, разносолы и сладости. Мамино сердце чувствовало, что ее сын хочет кушать.
        - Соберись, тряпка, - лягнул Отца Гурик. - Пошли, нас ждут великие дела…
        - Сейчас, впереди планеты всей. - Проскрипел Отец, встал и побрел смыть с себя следы вчерашней удачи Бочкарева.
        Умывшись, попив чаю, друзья вышли в дождь.
        Занятия проходили на другом конце города, в недавно открытом учебном корпусе, в котором ранее был продовольственный склад времен гражданской войны, позднее был детский сад. Когда же детские жизни оказались под угрозой из-за аварийного состояния объекта, сарай отдали студентам. Городская администрация рассудила, что им все равно нечего терять. Отец посмотрел на осеннюю сырость и серое небо, в уме прикинул, что около часа ему предстоит провести в душном и потном троллейбусе, в котором все пассажиры будут потеть и пахнуть промозглой осенью. От этих мыслей на душе стало тоскливо. Fortuna non cauda, in manus non recipe. Пробормотал Отец, делать нечего, надо было идти, тем более он уже на улице.
        Промозглое осеннее утро забиралось под куртку, скреблось и ныло. В унисон ему ныл желудок, равно как и прихвостень его, имя которому - привратник. Сократившись, он подпустил к горлу вчерашние переживания и курицу, съеденную накануне. От этого на душе становилось еще печальнее. Подошел троллейбус. Не без усилий и рукоприкладства, Отец пробрался внутрь, встал в уголок и стал ожидать новой неожиданности от желудка. Этот орган - суть механизм, который постоянно напоминает о бренности нашего тела. Отец с превеликим удовольствием обошелся бы без напоминаний, достаточно было об этом лишь знать. Вегетативная нервная система тоже шалила, заставляя Отца чувствовать то жар, то холод и неизменную злобу на монахов, что открыли божественный Аль-ко-холь.
        В салоне тряслись и подпрыгивали на кочках не более доброжелательные попутчики. Настроение их было испорчено, может быть бродягой ветром, может осенью, а может такими же злобными и пахучими пассажирами. Привратник не унимался. Отца болтало из стороны в стороны, в голове ревел ураган, провоцируя желудочный рефлюкс. Отец, стиснув зубы, старался не замечать озорного настроения физиологии. Время тянулось, как реакция шахматиста, но и ему есть предел. Двери отворились, и воздух свободы и перемен ворвался Отцу в легкие. Троллейбус выплюнул его на улицу толпой пассажиров и укатился в серую даль.
        Отец, едва передвигая ноги, поплелся к серому полуразвалившемуся зданию, не разбирая дороги, прямо по лужам. Хотелось спать, а больше всего хотелось забраться с головой в прохладную синюю воду бассейна и пить и пить воду.
        - Отец, оглох что ли? - Кто-то схватил его за плечо.
        - Седуня, ты резкий, как понос, не тронь меня. - Вежливо попросил Отец.
        - Уже осень, а ты все зеленеешь. - Седой тоже любил позлословить.
        Он учился с Отцом в одной группе, и, как Отец, не был аскетом, мирские перипетии не были чужды ему.
        - У меня биохимическая травма. А ты, Седой - бездушная скотина. - Констатировал Отец. - Так меня трясти. Можно и Богу душу отдать.
        - Что за праздник? - С участием спросил Седой.
        - Первая среда на неделе.
        - Ну, правда? - Не отставал Седой.
        - Бочкарев, наконец, сдал вчера свой зачет, - вздохнул Отец. - Остальное ты знаешь.
        Седой, веселый паренек с бесцветными волосами, был продукцией местного пошива, домашний, как было принято говорить в ту пору, однако в общагу заглядывал, и занятие это очень любил. Ему было известно, кто такой Бочкарев и его извечная проблема с зачетами. Седой также знал, чем заканчиваются его попытки получить заветную роспись в зачетке, и как-то даже сам был участником одного из таких вечеров с открытыми дверями.
        - Понятно, а ты радовался его успеху? - Спросил Седой.
        - Точно. - Ответил Отец.
        Ветер завыл, пытаясь пробраться к нему в самое нутро. Отец глубже закутался в свой воротник.
        - А я вчера даже пробки не нюхал. - Завидовал Седой. - Хотя мысли были кое-какие.
        - Зато я вчера выпил больше, чем мог, но меньше чем хотелось. - Отец поморщился. - Приходи сегодня, я думаю, к вечеру будет продолжение банкета.
        - May be. - Сказал Седой. - Дожить до вечера надо. А Лёха с вами был?
        Лёхой звали их одногрупника Серегу. Он был завсегдатай всех общаг, побратимых единым сословием студенчества. Его внезапные появления в студенческих общежитиях могли быть объяснено если не чудом, то исключительным чутьем на праздники. Будь то день рождение или сдача зачета - Леха тут как тут. Он никогда не получал официальных приглашений, поскольку и без них прекрасно обходился.
        - Слушай, вот кто погоду испортил - Лёха, его не было вчера с нами. Сегодня быть ему побитым. - Кивнул головой Отец.
        Осень плевалась мелкими брызгами во все стороны. Еще совсем недавно было лето, а теперь солнце скрылось за эти вечные тучи и не стало радости в жизни.
        Отец с Седым подошли к серому зданию, спустились в подвал, где в неприглядном уголочке, едва освещенном тусклой желтой лампой, ютился студенческий гардероб. Переодевшись, друзья поднялись в свою аудиторию. Группа была уже в сборе.
        - Привет всем, - Поздоровался Отец.
        - Хай, - сказал Седой.
        - Здорово, - поздоровалась группа.
        Леха сидел на своем месте и листал толстую книгу. Гладко выбритый и аккуратно расчесанный, он производил впечатление самодостаточного и трезвомыслящего человека, полностью погруженного в самообразование и в постижение таинств трудной науки.
        - Лёха, это ты, пес, погоду испортил? - Спросил Седой.
        - Хватит! Моя печенка скоро уйдет от меня к другому. Я дал ей выходной. - Лёху было не так просто поймать впросак. К подобным шуточкам он привык и был всегда готов ответить тем же.
        - Профессора не было? - Спросил Отец.
        - Был и просил тебе передать, что спросит тебя первого. - Ответила группа.
        - Серьезно! - Попросил Отец.
        - Да нет, сейчас придет. - Ответила Катя, которая не отличалась особенным чувством юмора.
        Группа была невелика. Всего было тринадцать человек, из них пятеро - парни.
        Эта перспектива Отца не радовала. Может отпроситься, думал он. Нет, не выйдет. Лицо помятое, словно старая простыня. Профессор догадается, потом боком выйти может.
        Его подруга сидела невдалеке. Они уже четыре дня были в ссоре. Пусть продуется, думал Отец. Мать тоже Отца не замечала. Еще посмотрим, на чьем огороде свиньи толще, думал Отец, все равно прибежишь, Отец считал, что лучше день подождать, чем два просить. Эта тактика работала. И Мать тоже это знала, что, в конечном счете, она проиграет, однако женское упрямство не давало делать ей правильные поступки.
        - Сашка, фу, это от тебя такое амбрэ? - Алена Ивановна, одногрупница, помахала перед собой ладонью. - Вечер в духе а-ля фуршет?
        - Нет, вчера мы сидели, - Ответил Отец, вспомнив вчерашнее. Его чуть не стошнило. - А потом лежали… - Добавил он сухо.
        Группа встала, приветствуя преподавателя. После дежурных «доброе утро, садитесь», все приняли физиологическое положение. Профессор пустился в пространные объяснения новой темы и изредка допытывался страждущих, а такие всегда найдутся. Лёха сегодня был омерзительно трезв, Нинка, что приходила на экзамены в резиновых папиных сапогах, готова в бой в любую минуту, да и Седой сегодня был способен закрыть своей грудью Отца. Можно было надеяться, что его не спросят и его вчерашний досуг «а-ля Бочкарев & зачет» останется тайной для преподавателя. Мерный шум аудитории, прерываемый, изредка смешком, убаюкивал Отца. Он сложил на стол руки, склонил голову, прикрытый спинами своих собратьев по учебе, и задремал. Мало помалу Отец начал сползать под стол и пришел в себя, наконец, когда рука свалилась со стола. Сидевший рядом Борода толкнул своего соседа в бок локтем и прошипел:
        - Чего ты делаешь? Сиди смирно. Он и так на тебя смотрит постоянно. - Борода кивнул краешком подбородка на профессора.
        - Борода. Плохо мне. Не лезь под кожу.
        Бородой называли человека, который своим видением мира поражал все здравомыслящее студенчество. Иногда он видел летающие тарелки, которые залетали к нему в комнату, пока его не было дома. Порой он созерцал внутренним оком движение своего покровителя - Меркурия, который время от времени занимал разрушительный градус на небосклоне. Он любил беседовать с духами, давно ушедшими в мир иной. При этом он садился в позу лотоса, медитировал и попивал пиво, которым запасался заранее. С его слов духи с ним разговаривали, давали советы и руководства к действию. А когда они были в особенном расположении духа, то нет-нет рассказывали своему слушателю свеженький анекдот из потустороннего мира.
        Однажды он наяву повстречался с пришельцем из неведомой галактики, когда поздно возвращался в общежитие с какой-то хмельной пирушки. На утро след первого официального контакта с далекой цивилизацией синевой светил под глазом. Борода пояснил, что они с пришельцем не сошлись во взглядах на проблему сотворения мира, посему у пришельца очень испортилось настроение и он волею мысли поднял кровяное давление в периорбитальной области своего собеседника. Рассказывая про свою немыслимую встречу с пришельцем в темном переулке, Борода придерживал челюсть, словно она ныла зубной болью.
        Иногда Борода распевал песни, которые с его слов к нему снизошли от Кришны во время его ночного бдения в нирване. Он рассказывал, что Вишну, правая рука Кришны, очень забавный парубок, и что Борода с ним коротал время в тенистых дубравах, попивая божественный нектар и портвейн, дожидаясь аудиенции верховного бога. Борода посещал нирвану, словно работу. Раз в неделю - другую, перебрав с дешевым вином или водкой, он отправлялся в нирвану, где Вишну вел с ним беседы о прекрасных женщинах и трансцендентальных воплощениях. Иногда Вишну выходил из себя и бросался в гурий оливковыми косточками и пластиковыми бутылками. Борода благосклонно не замечал чудачеств многорукого бога, поскольку был его гостем.
        Однажды Бороду волею мысли занесло на Тибет, где он вошел в контакт с астральным телом ламы. Лама ему поведал, что скоро на него снизойдет великое блаженство. В тот же вечер Борода на улице нашел бумажную купюру, которую в бакалейном отделе променял на приготовления к хвалебной мессе в честь Вишну, чем очень обрадовал своих соседей и получил пропуск в нирвану.
        Накануне вечером в хмуром небе он увидал сияющий образ Аристотеля и решил остаток суток провести над толстыми учеными томами, потому как был убежден, что древний философ явился к нему предупредить, что завтра на занятиях профессор попросит его рассказать, как он постиг новую тему.
        Борода сидел в напряжении, ожидая своего звездного часа. Отец был не в силах наблюдать за ним и снова погрузился на стол.
        Короткий перерыв на перекур, снова занятие. К желудочному спазму присоединился тремор и гиповолемия. Можно было подумать, что сама физиология человеческая восстала против страдающего жаждой студента, стараясь низвести его в могилу. Хотелось чертовски пить. Отец для себя решил, что он, наверное, отдал бы палец на ноге, чтобы немедленно вволю напиться. Он представлял холодную прозрачную влагу, льющуюся из ржавого крана. Он даже слышал звук воды, разбивающейся об эмалированное покрытие раковины. От этого жажда становилась еще более мучительной.
        За окном бушевал день, ветер немного стих, капли стали меньше, тремор приобрел крупноволновый характер.
        - Седой, спорим, что у меня сейчас гемоглобин - двести тридцать. - Толкнул Отец своего соседа в бок, надеясь на сочувствие. - Как бы я хотел стать раковиной и вволю напиться.
        - А я готов спорить, что в твоем пиве крови нет. - Шепнул Седой.
        - Глумишься? Отставить разговорчики в строю. - Проскрипел Отец.
        Рассуждения профессора были такими кривыми и витиеватыми, как мысли у политика, это злило Отца еще пуще. Ему казалось, что преподаватель говорит сегодня слишком громко, как радио в коридоре.
        - Ох, что ж я маленький не сдох. - Прошипел Отец.
        Кто-то рядом прыснул в кулак. Шепоток пронесся дальше, там раздался смех, кто-то засмеялся громче. Вскоре вся группа падала со смеху. Было похоже на то, что Отец не слишком тихо стенал на свое бедственное положение. Профессор снял с носа свои огромные, словно телескопы, очки и аккуратно отложил их в сторону. Очи его сверкнули ослепительным гневом, брови насупились, ноздри раздулись, словно у бычка на фиесте. Он встал и подошел к нерадивому студенту, который отказывался постигать его необычайно важную науку. Он взял Отца за шиворот и развернул лицом к себе. Кара последовала незамедлительно:
        - Яшин, на выход с вещами. Придется, батенька, отработать тему. Мало того, что пришел с запахом, так мешаешь вести занятие.
        Отец взял под козырек - с профессором лучше не спорить, от двойки не отделаешься, а таким подарком судьбы, как свобода нужно пользоваться по полной программе. Обидно было лишь за половину занятия, которое пришлось отсидеть. Новых знаний за это неприветливое утро Отец не приобрел, однако он явился в институт, это ему плюс, потому что пропуск оного считался серьезным нарушением устава ВУЗа.
        Внизу в подвале на него накинулась куртка. А на улице его уже ждал дождь. Мелкими капельками он показывал, как ему дорог страждущий влаги студент. Он растекался по нему, бегал и веселился, заливался за воротник и целовал ему спину. Отец подставил небесной воде лицо и несколько мгновений наслаждался прохладой мороси и нежного прикосновения универсального растворителя к коже.
        Дождавшись своего маршрута, Отец сел на троллейбус. В это время он был полупустой и не такой веселый, как пару часов назад, пусть и бежал вприпрыжку. Запах пота и утренних злобных настроений испарился. Доехав до своей остановки, Отец вышел и остановился на тротуаре, прикидывая в уме, чем бы заняться. Унылый парк, раскинутый вдоль общежития, был хмур и сер, к тому же ветер и дождь не располагали к отдохновению и самосозерцанию, сидя на низких деревянных скамеечках. Фонтан угас, и лишь жалкие ржавые трубы мокли в осенней сырости.
        Шлоссбург - вот что поможет исправить синдром отмены и, если повезет, подарит компанию. Отец пригнулся и сошел в темное подвальное помещение, оборудованное под пивной ресторанчик.
        - Аллах услышал наши молитвы, счастье спустилось в нашу долину. - Поднял руки вверх Отец.
        В тусклом полумраке бара, освещенном лишь падающим светом от двери, за маленьким столиком, сидели два парня. Сэмэн и Малыш. Они царственно потягивали пивко из огромных кружек.
        - Хлеб да соль. - Широко улыбнулся Отец и протянул парням руку. - Здорово, кормильцы.
        - Ем свой. - Буркнул Малыш.
        - Здорово Отец, без денег? - Спросил Сэмэн.
        - У кого есть верные друзья - тому деньги ни к чему. - Кивнул Отец.
        - Возьми, - протянул Малыш бумажку, - поправься.
        - Страна будет вечно помнить своих героев, Малыш. - Поблагодарил Отец.
        - А что ты так рано здесь делаешь, а, дружище? - Спросил Малыш.
        - Тоже что и ты. Лечусь. - Ответил Отец.
        - А что, в школу не модно теперь ходить? - С участием спросил Сэмэн.
        - Был я там, ничего нового! - Пожал плечами Отец.
        - Выгнали? - Спросил Малыш, поднимай взгляд от густой пивной пены.
        - Точно! По лицу заметно?
        - Да… Вид у тебя действительно сегодня… Да ничего, третий сорт не брак. - Махнул рукой Сэмэн.
        - Спасибо, Сёма, ты меня утешил.
        Вскоре они уже втроем распекали это ненастье, которое сквозь хмурые тучи сыпало на землю мелкий дождь. Помянули институт, пожаловались на безбожных преподавателей, которые забыли, что когда-то сами были студентами. Вспомнили и дом родной.
        - Ты, Отец, давно ли на родине не был? - Поинтересовался Сэмэн.
        - Да как приехал летом еще, так и не был. Одна радость - скоро должен брат приехать. Звонил вчера. - Ответил Отец и улыбнулся, вспомнив близнеца.
        - Дэн? Это хорошо. - Кивнул головой Сэмэн. - Хороший парень. Язык у него острый, как турецкая сабля. В жизни пригодится. Малыш вон, здоровенный, как памятник Ленину, а бессловесный. Каждый его обижает.
        Сэмэн кивнул на сидящего рядом товарища. Малыш, огромный, как сивуч, склонился над столиком, мутными глазами рассматривая пену, что плескалась на дне кружки, и, соглашаясь с рассказчиком, закивал головой, словно китайский болванчик. Отец для себя однажды вывел закономерность распределения IQ, в зависимости от вегетативной массы тела и объемом черепной коробки. Большой бодибилдер, сидящий рядом, был до ста двадцати килограммов водоизмещения, при этом не мог похвастаться Сократовским лбом или Тургеневской черепной коробкой. Посему, можно себе предположить, что коэффициент IQ, даже рассчитанный приблизительно, был не в пользу Малыша. Нравом он был кроток и покладист, потому был серой лошадкой для всех, кто собирался на нем прокатиться. Однажды он битый час выпроваживал непрошенных гостей, ошибившихся номером комнаты, пока один из посетителей не ударил Малыша. Секунды через две, после надтреснутых вскриков, два тела оказались выброшенными из окна второго этажа.
        Землистый полумрак зала заставлял забыть о скоротечности жизни. В воздухе замерло мгновение, и, казалось, все на свете остановилось. Хотелось думать, что выйдя отсюда весь мир застанешь таким же, каким оставил его спускаясь в подземелье. У барной стойки слышна была песня какой-то певички, которая в слезных выражениях и детским косноязычием ведала миру, как ее непростительно бросили на произвол судьбы в этом жестоком мире. Бармен белым полотенцем протирал вымытые кружки, девочки в засаленных передних суетились меж столов, оттирая их от посетителей.
        Тусклое освещение заставило зрачки расшириться, от этого лица обрели красный оттенок. Длинные тени, протянувшиеся от двери и упиравшиеся в заднюю стенку, казались в этом душном полумраке черными кляксами, оставленными неким гигантом, учившимся писать пером.
        Скоро приедет брат, подумал Отец. Он очень соскучился по своему близнецу, с которым до поступления в институт не разлучался и на день. Это человек, который был Отцу так же дорог, как и мать, которую он любил бесконечно.
        - И что вы с ним делать будете? - Интересовался Сэмэн.
        - Сёма, фантазии мало? Что бы ты делал, если бы к тебе брат приехал? - Сказал Отец и отхлебнул пенистого пива из своей кружки.
        - Известное дело. - Широко развел в стороны руки Сэмэн.
        - Малыш, - позвал Отец атлета. - А ты что стал бы делать?
        Малыш поднял на Отца хмельные очи.
        - Вот то же самое и делал бы. - Сказал он и поднял со стола кружку, казавшуюся в его руках детской игрушкой.
        - Вопросы еще будут? - Спросил Отец, обводя взглядом своих однокурсников. - Он еды везет, так что скоро и на нашей улице будет праздник. Кот уже трое суток не ел ничего. Скоро на нас кидаться будет. Да и мы, если честно, от него не далеко ушли.
        - А что, мышей в комнате нет что ли? - Поинтересовался Сэмэн. - Кота еще кормить!
        - Сёма, мышей ведь тоже чем-то потчевать нужно, а у нас нет и крошки лишней. А остатки кот давно съел. - Махнул печально рукой Отец.
        Пиво подошло к концу, взяли еще по одной кружке. Дрожь прошла. Наконец и рассудок вернулся на то место, куда ему по штату природой быть положено. Отец с облегчением вздохнул. Как хорошо, думал он, что кто-то некогда придумал варить пиво. Этот божественный нектар приходит на выручку всегда, стоит к нему обратиться с просьбой. Лицо Сэмэна порозовело, глаза заблестели. Малыш уныло склонился над своей кружкой, ощущая свое искреннее расположение к ее содержимому.
        - А у вас что за праздник вчера был? - Поинтересовался Отец.
        - А мы так просто… - Сказал Малыш. - Скучно было, вот и расслабились. Сэмэн был, я, Рыкун, да Лёха.
        - Врешь! Лёха сегодня до безобразия свеж. - С сомнением произнес Отец.
        - Значит, у нас у всех были галлюцинации. - Согласился Малыш.
        - Ты какого Лёху имеешь в виду? - Поинтересовался Сэмен, поигрывая пеной в кружке.
        - Нашего, какого же еще? - Удивился Отец.
        - То-то и оно. Вашего! - Сэмэн многозначительно фыркнул. - Пирогов с нами был, а не ваш иждивенец.
        Пирогов учился на одном курсе с Отцом, однако поступил в институт на десять лет раньше. По его глубочайшему убеждению, институт - не школа, за десять лет не окончишь. Почему старожил - студент так долго учился можно судить по тому факту, что в сумке, вместо книг и тетрадей, он носил отвертку и газовый пистолет.
        - Ясно. - Удовлетворенно вздохнул Отец. - Ладно, спасибо, мужики, за здоровье и иже с ним. Пошел я. Пора…
        Короткие прощания, затем серый неуютный парк с маленькими капельками дождя на скамьях и общага. Отец прошмыгнул мимо вахты, где сидела старуха самая ворчливая из всех, что работали в общежитском face-контроле. Дабы не вступать в полемику со старой вахтершей, он стиснул зубы и не стал отвечать на реплики, сыпавшиеся из беззубого рта злобной ведьмы.
        На этаже слонялся Аша, наглый рыжий сорванец, родом из маленького городка Аши, отсюда и прозвище.
        - Аша, дай Мойше чего-нибудь съесть, а то он уже три дня не ел ничего. Как бы не околел. - Попросил Отец.
        - Пошли у меня яйцо есть. - Ответил рыжий мальчишка.
        Зашли к нему в комнату. Рыжий парень залез в холодильник и достал оттуда огромное куриное яйцо.
        - Хватит?
        - Пойдет. - Согласился Отец.
        В комнате Отец разбил яйцо в Мойшину чашку. Кот посмотрел на желтую сырость, блестевшую в немытой посудине, макнул в нее усы и брезгливо отошел. То ли яйцо ему не понравилось, то ли сильно грязная чашка была, в общем, есть он не стал.
        - У, сила нечистая! - Зашипел на него Отец. - Совести у тебя нет. Сам бы съел, да тебе даю.
        Делать нечего, пришлось идти на кухню и пожарить яйцо на голой сковороде. После термической обработки, когда куриный белок обрел приятную белизну, кот нехотя съел его.
        - Приедет Дэн, он тебе покажет Кузькину мать.
        Еще два дня ждать брата. А есть хочется уже сейчас.
        Общага скучала. Она вздыхала старыми дверьми, плакала от скуки незакрытыми кранами, всхлипывала старыми скрипучими половицами. У нее был свой характер, свои симпатии, свои страхи. Кого-то она любила, а кого-то гнала с порога. Она страдала бессонницей, и ночами шаркала ножками мышей по старым деревянным коридорам, обтянутым коричневым рваным линолеумом. Ее беззубые окна смотрели на мир, и когда улыбались, а когда и смеялись вместе с прохожими. Она видела много чудаков, но бережно хранила память лишь о некоторых из них. Она любила новых постояльцев и страшно грустила, ломаясь, когда приходилось расставаться с выпускниками. К некоторым из них она очень прикипела. Не любила она чужих, которые приходили к ней искать приключения - приключениями она их и провожала. А кто уж любил ее, того она обожала беззаветно. Ее нельзя было обмануть, у старости своя правда жизни. А где слова - там и правда.
        Глава 3.
        Суббота, как суббота, ничего особенного. Точно такая же суббота была неделю назад. Сегодня не нужно было идти в институт - профессор сжалился: старший курс все-таки.
        Кто придумал учиться в субботу? Видимо это был старый выживший из ума бывший студент, который к своим девяноста годам нажил себе маразм, несварение желудка и бессонницу, не дающую ему покой ни днем, ни ночью. Учиться в субботу равносильно быть счастливым в понедельник. Суббота и учеба - две несовместимые категории, как аппетит и студенческая столовая. В субботу никто не научился ничему, хоть сколько-нибудь значимому, и это не случится никогда. Однако суббота и учеба, несмотря на всю диаметральность своей сущности, добавляет в жизнь студента некую фееричность и предпраздничное настроение, словно ожидание Нового Года после посещения деканата. В субботу, вдруг, посещают новые идеи, завязываются новые знакомства, рождаются планы, которых еще вчера, в пятницу, не было. Сознание того, что скоро, после занятия, начнется настоящая суббота с музыкой, девчонками и лесом, и продлится она до самого понедельника, заставляет сердца биться с особым трепетом. Субботу, одну от другой, можно отличить лишь тем учился студент или нет. Если нет - счастье великое. Если да - что ж, бывает горе и хуже.
        Удивительно устроен студент. Он поступает в институт для того, чтобы учиться, и бывает безмерно счастлив, когда он лишен этого удовольствия. В субботу, когда великая страна страдает похмельем, студент, насмехаясь над вековыми традициями, берет свою суму и бредет стопами Михайлы Ломоносова в свою Alma Mater, чтобы делать вид, будто пришел учиться.
        Человек становится студентом лишь однажды. В этот миг, почему-то, не гремят грозы и не бушуют ураганы, хотя это было бы весьма кстати. Стоит бывшему школьнику обзавестись зачетной книжкой и старым продавленным матрацем, населенным бесчисленными стадами клопов, в общежитии, как жизнь его меняется кардинально. Он обретает привычки, которые еще неделю назад ему казались порочащими высокое звание студента. Его перестают понимать родные и близкие, от него отворачиваются старые подруги, его начинают опекать, будто больного щенка. Студента это забавляет, и он старается вынести из этой ситуации максимальную для себя выгоду.
        Стоит нормальному человеку стать студентом, он меняет интерьер в своей комнате, он начинает клеить на стенах плакаты и изречения великих мира сего с двусмысленным содержанием. Он начинает виртуозно лгать, особенно это наглядно в сессию. Студент всегда голоден, сколько его ни корми. Через день он пьян. Его можно встретить в окружении девиц, не отличающихся особыми добродетелями, которые сами недавно стали студентками.
        Мозг недавнего школьника, а ныне студента, начинает работать в плоскости, которая не укладывается в описание Евклидовой теории пространства. Его умозаключения и выводы не всегда шокируют окружающих, поскольку полет его мысли гораздо дальше, чем может в себя вместить мозг обычного нормального человека. Студента очень трудно понять, это осложняется и тем фактом, что студент не всегда хочет быть понятым, поэтому он, сам того не ведая, вносит сумятицу в головы его родственников и ближайшего окружения. Он приобретает себе друзей, таких же студентов, которые оказались вычеркнутыми из обычного течения жизни. Когда студентов много, это место называют институтом. Там нечего делать обычному нормальному человеку, чтобы не осознать себя ничтожеством, не понявшим жизнь. Однажды студент перестанет быть студентом. Он окончит институт и превратится в обычного человека, не способного понять своего бывшего собрата - студента.
        Басмач варил что-то на кухне. Гурик еще лежал в постели. Отец тыкал кота мордой в лужу. Тот уже начал привыкать к этой нехитрой процедуре. Примерно раз в два-три дня он подвергался подобной экзекуции. У Мойши были другие представления об эстетике: он не видел особого резона, справлять физиологические отправления в чашку. Быть может, ему не нравилась сама чашка, а может, не нравилось облегчаться лежа под шкафом.
        Чашка, к которой Мойша был приписан, находилась под старым платяным шкафом, чудом уцелевшим со времен Великого Потопа, который его хозяева величали «шифоньером». Когда кот был маленький, он без особого труда пробирался в нее, но злое время и закон природы заставили Мойшу вырасти, и в добавок ко всему к былым неприятностям добавилась проблема несоответствия габаритов животного и свободного пространства под шифоньером. Несчастному коту приходилось, напрягая все свои мускулы, прибегать к природной гибкости и влезать в чашку, ограниченную сверху бездушным шкафом, чтобы не быть битым. Иногда, во дни смятения и плохого настроения, кот выказывал свое небрежение к правилам, установленным для него обитателями сорок шестой комнаты: он повадился присаживаться под кроватью Басмача, чем вводил его в дикое исступление. Басмач пытался менять свое положение в кровати, чтобы запах, исходящий из-под его ложа, не был столь мучительным, однако Мойша игнорировал попытки своего соседа остаться непричастным к ферромонам, которые кот так щедро высвобождал из своих недр.
        Выходец из Кавказа, дабы не остаться в накладе, оскорблял кота поминанием его матери, как очень непристойной и похотливой кошки, доступной всем окрестным котам. В силу своей молчаливости и кротости нравов, кот не отвечал на оскорбления, однако не забывал посещать то место, где Басмач клал голову на подушку.
        Крайним оставался лишь Отец, который выступал и посредником в этом великом противостоянии двух биологических видов; и миротворцем, примиряя две противоборствующие стороны; и судилищем, когда тыкал кота в свежую лужу. Басмач не касался Мойши, стараясь не усугублять конфликт, зреющий между ними. Роль исповедника он великодушно предоставил Отцу, который после исповеди и немногословной проповеди отпускал коту грехи. После причащения, кот ненадолго удалялся под кровать, чтобы вылизаться и придумать план отмщения.
        Кот пыхтел, упирался лапами, фыркал, бил хвостом, однако эти доводы не казались Отцу убедительными. Изваляв кота в желтой луже, оскорбив его, Отец выпустил животное с не многозначными рекомендациями и предупреждениями. Мойша помнил, как его наказывали раньше, когда он был еще котенком и без особого труда помещался между оконными стеклами. Ему стало много легче. В самом начале времен, после унизительных погружений морды в лужу, Мойшу купали полностью под краном в раковине на кухне. Банные процедуры хозяевам скоро надоели, и они стали ограничиваться только погружениями в лужу и бранью. Мойшу это устраивало.
        - У, чума черная, будешь дома бедокурить? - Отец погрозил кулаком под кровать. - Получишь у меня вдоль хвоста.
        Кот недовольно прищурился.
        Какая у кошек судьба? Кто ответит, счастливы ли они, или напротив, обездолены? Некоторым из них посчастливится и они попадают в хорошие и заботливые руки. Другие, менее удачливые, оказываются на улице, обитая в городских мусорных баках и поедая то, что до них не доели люди. Другие бегают по подворотням и подвалам, в надежде поймать раненого голубя или нерасторопную старую мышь. Третьи живут в общежитиях вместе со студентами. Счастлив ли был Мойша? Об этом его никто не спрашивал, поскольку тот был скотиной подневольной и молчаливой. Он вместе со своими симбионтами недоедал, он бывал бит за лужи, которые оставлял в знак протеста режиму. Он бывал запертым в комнате, когда его хозяева надолго покидали его во времена праздников и веселья.
        Случалось и такое, что у него болел живот от пресыщения, когда кто-нибудь из обитателей сорок шестой комнаты возвращался с побывки на родину. Иногда он попадал под горячую руку во времена сессии, когда даже отбойному молотку могло бы достаться от раздосадованного студента. Иногда он был крашен гуашью, когда хозяев посещало игривое настроение. Порой его выстригали налысо, оставляя ворс лишь вдоль хребта, чтобы повеселиться всласть.
        Однажды в конце лета он появился на свет. Его черную шерстку заботливая кошка-мать вылизывала до блеска. А когда он выучился есть из миски вареную картошку, его отдали Отцу. Немедленно нашлось глупое имя - Мойша, которым наградил его Басмач. С тех пор он стал полноправным членом студенческого сообщества на правах брата меньшего. Меньшего не по значению, но по размерам.
        - Отец, пошел бы ты посуду помыл, - крикнул, забегая в комнату, Басмач. - Уже почти все готово.
        - У нас морской закон, - ответил Отец.
        - По-любому тебе мыть - ты же последний питался. - Ответил Басмач.
        - Я не в этом смысле, - ответил Отец. Он понимал, что посуду ему все равно мыть. Если готовит Басмач, значит ему, Отцу, мыть посуду. После трапезы дежурным будет Гурик. - Всю посуду за борт. - Засмеялся он.
        - Давай - давай, сегодня же Дэн приедет, надо хоть перед его приездом убраться, да накормить его.
        - Чего его кормить? - Спросил Гурик с кровати. - Он же из дому едет. Сытый, поди. Лишний рот хуже пулемета. Перебьется.
        - Особенно рад будит ему Мойша. Да, кот? - Спросил Басмач. - Ты же любишь Дэна?
        Кот недолюбливал Дэна. Когда тот приезжал погостить к Отцу, Мойша слонялся по комнате сам не свой. Он бросал презрительные взгляды на брата своего хозяина и нет-нет выгибал при его виде спину. Дэн жутко шипел на кота, стоило голодному животному оказаться рядом. Кот опрометью бросался под кровать и не показывал оттуда даже носа в течение многих часов. Это очень забавляло Дэна, а кот, гордое независимое животное, в этой жизни ненавидел больше всего когда над ним смеются, шипят и плохим словом вспоминают его мать. Он так же ненавидел вареную картошку и спать в ногах у Дэна, когда он на несколько дней поселялся в комнате. Однажды кот решил оцарапать своего конкурента, когда он впервые приехал в гости. Этот урок коту не забыть никогда. В тот день он услышал о себе очень много непристойностей, которые касались не только его самого, но и всю его кошачью родню. После на него нашипели, загнали под кровать и облили холодной водой. В тот самый вечер кот решил стать непримиримым врагом Дэна и это чувство пронести через всю недолгую кошачью жизнь.
        Когда приезжал гость, ставший камнем преткновения для кота, он поселялся на полу, который Мойша считал своим ареалом. Все что находится ниже кроватей, кот видел своим имуществом и делиться им ни с кем не собирался, пусть это будет даже сам черт или стая диких котов. Предъявив однажды свои права на пол Дэну, кот оказался униженным и решил с этим огромным и лютым зверем больше не спорить.
        - Басмач, а чего ты нам сварил? - Интересовался Отец.
        - Щей из семи прыщей, два покрошены, остальные так брошены. Иди, мой, тебе говорят.
        Понурив голову и захватив с собой огромную гору немытой со вчерашней трапезы посуды, Отец направился на кухню, где предстояло провести несколько неприятных минут в обществе тусклой и облупившейся кухни, да грязных тарелок. Мыть в холодной воде засохшие пятна вчерашней еды было занятием не из приятных. Электрический ток - был платой за пользование горячей водой. Никто не знал, как это происходит, а, главное, зачем это нужно, однако факт оставался фактом: при включенной горячей воды студентов било током. С кухни нет-нет доносились яростные вскрики жаждущих теплой воды студентов. Возгласы, раздававшиеся окрест, не отличались правильностью построения фраз, да и слова, летевшие оттуда, невозможно было назвать исконно русскими.
        На кухне слонялся рыжий Аша из одноименного города.
        - Диски шлифуешь, Отец? - Язвил он. - Благородное занятие для сановника. Хочешь, я тебе свои принесу? Очень полезно. Труд сделал из обезьяны человека.
        - Аша, тебе Мойша просил передать, что твое яйцо было невкусным, куриные, говорит, гораздо мягче, но все равно спасибо. - Парировал Отец.
        - А чего вы ели из этих тарелок, сушеные галоши? - Засмеялся Аша и быстро исчез с кухни - в него летела мокрая тряпка.
        - Твою бабушку, - крикнул Отец вслед удаляющемуся хвостатому куску рыжего огня.
        Вскоре чистые тарелки украсили стол, вокруг которого собрались обитатели сорок шестой комнаты. В центре стола дымилась кастрюля со свежим варевом. Решили суп съесть, не дожидаясь Дэна. Если захочет, ему можно будет разогреть отдельно.
        Мойша, чувствуя запах еды, с остервенением присущим только голодному общажному коту, терся о ноги своих покровителей. Ему в чашку Гурик налил немного супа, от которого еще валил пар. Кот, не оставляя шансов неведомым похитителям украсть его миску, сел возле нее, дожидаясь, пока варево не остынет.
        Вскоре был съеден обед, переиграны все пасьянсы, упомянута Танька, подруга Басмача. В этот момент все женщины мира должны были изойтись в икоте. Вспомнили родословную Басмача, не забыли помянуть Маугли. Был пристыжен Мойша. Выражений никто не выбирал, поэтому кот спрятался от стыда под кровать.
        Дэна все не было. В комнату заглядывал Боцман, в надежде найти легкую поживу, и был самым нескромным образом изгнан. Перевернулись в гробу все покойники, Гиппократ вертелся волчком.
        Дэн не приезжал. Были выкурены все сигареты, помянули Бочкарева, его родной город и земляков. Вспомнили коменданта общежития, Нину Матвеевну, которая на время летней сессии берет отпуск и уезжает к своей матери в деревню. Эту традицию она завела, когда после выпускных экзаменов, несколько лет назад, ее чуть не сбросили выпускники из ее вотчины. Общежитие было четырехэтажным, однако высоким. Помянули и тех, кто не смог скинуть несчастную женщину, ввиду состояния крайне неустойчивого.
        Брата не было.
        Суббота проходила мимо, помахивая зажатым в руке весельем и серым шарфом. Где-то на улице были слышны ее шаги, они оставляли свои мокрые следы на душах у студентов и растекались по мозгу тиканьем часов. Держа под руки Осень, Суббота тихонько напевала кабацкие песенки не всегда пристойные, однако всегда разные. Ее дыхание освежало души прохожих, пусть от нее и пахло пивом да красными винами. Это не казалось пошлым. Она курила осенние промокшие листья, и это ей дарило какой-то мистический восторг. Суббота - очень легкомысленная женщина. Она не знает привязанности, она себе на уме. Никто не знает, чего она хочет, однако, каждый готов ей подыграть. С кем-то она заискивает, кого-то обливает осенней грязью, которую берет тут же. Однако никого она не воспринимает всерьез. С ней бывает весело, но, когда приходит время уйти, Суббота оставляет после себя головную боль и какие-то чужие мысли.
        Дэна не было.
        - Где братец твой? - Ерзал Басмач. Снова захотелось есть.
        - А я почем знаю. Должен быть. Он говорил утром приедет. - Отец сам беспокоился.
        - Время уже не детское, может не приедет? - Интересовался Гурик.
        - Да нет, обещался. Сказал: в субботу приеду, ждите. Еще сказал: пусть Басмач за шнапсом слетает, пока я ехать буду.
        - Шнапса ему… А сена свежего не нужно быку твоему? - Спросил Басмач.
        В дверь постучали. Ожидание несколько утомило наших друзей, появление Дэна было бы очень кстати. Отец бросился открывать дверь:
        - Пшшел вон, голодранец, держите меня люди, сейчас будет смерть. - Заревел он на Боцмана.
        - Неожиданный теплый прием. Это всегда подкупает. - Закрылась перед Боцманом дверь. - Я просто хотел узнать, не приехал ли твой братик. - Пропел за дверью Боцман.
        - Убью!!! - Неслось следом.
        Прохладный вечер охватил Отца. Тоже предчувствие беды, которое он ощутил, читая телеграмму, сверлило ему мозг. Мозолистое тело немного сопротивлялось.
        Та же кабинка, тот же закормленный за день телефон - автомат, такое же чавканье, как несколько дней назад, гудки.
        - Привет, мам, как дела, узнала?
        - Привет, узнала, ничего себе, как твои? - Голос матери ободрил Отца. - Уже гуляете?
        - С чего ты взяла, мы вообще не потребляем ничего. Никогда!
        - Ладно, сказки сочинять, то я студенткой не была никогда. Как Димка доехал?
        - Нет его. Когда он уехал из города?
        - Утром, часов в восемь. - Голос матери задрожал.
        Отец прикинул в уме: уехал он в восемь, четыре часа ходу на машине. Пусть с остановками еще час, значит, у меня он должен быть где-нибудь около часа дня. Даже если он прокатился перед дорогой по друзьям, даже если немного поплутал по незнакомому городу, все равно он должен быть здесь около пяти часов назад.
        - Что же случилось?.. - Запричитала мать.
        - Ма, ты главное не переживай, может еще приедет, по друзьям позвони, может, загулял где. А лучше Аленке позвони, точно он у нее.
        - Ну, как же, я денег тебе передала, записку, куда он мог уехать?
        - Ты Аленке позвони. Он говорил, что вместе с ней ко мне приедет.
        Не помня себя, Отец вернулся в общагу. На пороге комнаты он услышал голоса, но сразу не узнал их. Толкнул дверь:
        - Здорово, Лелик, как домой съездил. - Спросил Отец мимоходом.
        Лелик жил с Отцом в одном городе, однако в особых друзьях не ходил ни на родине, ни в институте. Погруженный в свои мысли и переживания, Отец даже не удивился, что Лелик заглянул к ним. Такое случалось редко. Лелик пожал Отцу руку.
        - Отец, к тебе Димка должен был приехать? - Спросил он. Отец кивнул. - А машина же у него - Форд старый, да? - Продолжал допрос Лелик. Он несколько раз видел Дэна.
        - 528 ВАМ номер у него, а что? - Тревога росла.
        - Слушай, Отец, мне неприятно говорить тебе это, но, кажется, это Димкина машина разбилась там. - Лелик замолчал, теперь Отца черед говорить.
        - Где? - Отец широко раскрыл глаза.
        Отец все видел как в тумане. В голове полыхнул пожар. Они всю свою жизнь были вместе, и ни разу им не приходила в голову мысль, что с братом может что-то случиться. Казалось, что брат и мать - вот две самые постоянные категории. Может разрушиться мир, но с ними ничего не может произойти.
        - В Кичигинском бору. Там небольшой мосток на повороте есть. Он или заснул или дорога скользкая, одним словом он с моста вылетел, и в сосну…
        - Лелик, скажи, дорогой, что ты пошутил. Это очень скверная шутка. Скажи, что шутка. Я тебя прощу. - Отец схватился за голову руками, и медленно сползал на пол, прислонясь спиной к двери.
        - Не шутка. Отец, только Димки там не было, ни крови, вообще ничего, будто в машине никого и не было. Машина вся всмятку, стекла… Двигатель в салон вошел, а тел нет. Гаишников куча, они сами удивляются, что в машине нет никого.
        - А Аленки, подружки его, не было? Может, ты просто не заметил?
        - Да никого там не было, я же говорю: ни крови, ни тел, вообще там нет ничего, кроме тачки и стекол.
        - Лелик, слушай, ты на колесах? - Вскочил Отец.
        - Отец, я знаю, о чем ты подумал, только, послушай, сейчас уже темно, дорога скользкая, отсюда двести верст, мы сами разбиться можем. Я, если честно, уже устал, за рулем заснуть могу, погублю я тебя.
        - Лелик, кормилец, выручай, я сейчас помру, давай съездим, я тебя заправлю, будь другом. Лелик…
        - Отец, слушай, сейчас один черт ты ничего не увидишь, а завтра на рассвете поедем. Обещаю. А то и сами богу души отдадим.
        - Говори про себя, Лелик, - сказал Отец, - я собираюсь жить вечно.
        - Значит договорились? - Спросил земляк.
        - Только не подкачай, во сколько приедешь, ждать тебя?
        - Часов в восемь утра, я за тобой зайду…
        - Давай пять, Лелик, ты точно приедешь?
        - Мужик не баба, мужик сказал - мужик сделал! - Хлопнул себя в грудь Лелик.
        Скрипнула дверь, провожая Лелика. Дверной замок всем сообщил, что никого не пустит. Говорить не хотелось, молча соседи разбрелись по койкам, одежда заняла свои позиции на стульях. Все знали, в такой момент хороших слов не найти, молчание будет лучшей поддержкой, тем более Отец знал, что его соседи переживают смерть брата, только по-своему. Кто-то сказал, что смерть-это не самое худшее в жизни, хуже может быть только разочарование. Когда теряешь веру - теряешь самого себя, весь мир, всю вселенную. Но брат… В чем его вина? Говорят, что самые лучшие люди уходят от нас в молодости. Может быть это так, но это - плохое утешение.
        Отец лежал в темноте. Слезы катились из глаз, а он лежал и думал, что не гоже мужчине реветь, как корове. А предательская вода катилась ручьями по щеке.
        Брат. Димка. Дэн. Сколько себя помнил Отец, его брат Дэн всегда был рядом. Они вместе дрались за пригорком в овраге с мальчишками из других дворов. Они вместе с братом резали из кустов сирени рогатки и вечером, когда стемнеет, приходили к школе навестить директорский кабинет с огромными черными блестящими стеклами. Они вместе катались на санках с горки, что была насыпана во дворе, играли в «Царя Горы», сбрасывая своих друзей с заснеженной вершины насыпи. Они вместе, взявшись за руки, ходили в школу, даже синяки, что не сходили с них годами, имели определенную симметрию.
        Перед глазами промелькнула вся жизнь. Отцу вспомнилось, как он с Дэном ходил под окна к девочке, в которую с братом были влюблены. У них никогда не было ревности или соперничества. Он вспомнил пионерские лагеря, в которые они ездили с братом каждое лето. Как-то раз они встретили в лесу медвежонка, и, испугавшись, бросились от него наутек. Им было неведомо, что испуганный молодой мишка тоже пустился назад в лес от прямоходящих обезьян. Отцу вспомнилась та самая вишня, от которой до сих пор, по прошествии больше пятнадцати лет, нет-нет на погоду болят седалища. Еще маленьким мальчиком он с братом пробрался в дедов сад, чтобы наесться неспелой ягоды. Была ночь. Дед, не признав в похитителях своих внуков, вышел в огород с топором. На резкие окрики и угрозы дед не получил никакого ответа, не найдя более убедительного аргумента, он метнул топор в кусты, дрожащие от страха. Когда же он понял, что грозные похитители вишни - всего-навсего его маленькие внуки, он нарвал свежих хворостин и отходил сорванцов вдоль рубца. Бил больше от ужаса, представив, что было бы, если бы он не промахнулся.
        Отец вспомнил и зуб, который ему выбил Дэн. Сейчас он был согласен расстаться со всеми своими зубами, да еще отдал бы в придачу зубы Мойши, Гурика и Басмача, только бы вернуть к жизни брата. Странно. Два неугомонных парня в доме, думал Отец, и никогда не дрались. Даже тогда, когда Дэн выбил ему зуб, они не стали выяснять отношения. Отец уже и не помнил, за что брат его ударил, это было не важно, но он помнил тот единственный раз, когда брат на него поднял руку. Дэн, позже, очень сожалел об этой своей слабости.
        Как не хочется верить, что брата больше нет в живых. Может, он успел выпрыгнуть из машины, думалось ему, ведь тела в машине не было. Так не хочется верить в смерть брата. Может его машину угнали, значит логично предположить, что в машине брата не было. Тогда почему тела вообще отсутствовали? Может, брат вышел на обочину, а машина скатилась без него вниз? Тогда машина не была бы сильно помята, думал Отец. Черт его знает, может, может, это бесконечное «может» кружило голову до одурения.
        Отец заснул. Он видел себя, как он кормит немецких собак тестом. Огромные псы опасливо скалились на него. Затем приснилась искореженная машина. Отец присмотрелся - не такая уж она помятая: загнуто крыло, и сломан аварийный треугольник.
        Отцу снилось, как по стене побежали зайцы. Они были разные: глиняные, рисованные, серые, пушистые. Видел и их рычащие морды. Они клацали зубами, пытаясь кого-нибудь съесть. Появлялись они тоже отовсюду: из телевизора, что стоял напротив, из печки (в основном это были глиняные зайцы, но были и такие у которых прятались крылья под хитиновым панцирем). Они падали со стен и все равно забирались на них, продолжая свой вечный моцион к смерти. Они даже брали с собой детей, суля им сладости, заводили в подвалы, пугая пауками, оставляли их там одних. Некоторые зайцы, вернувшись из морского путешествия, теряя голову от одного запаха какао, присоединялись к своим собратьям в их вечном движении. Они пожирали цветы, которые росли тут же на стене, и всюду раздавался хруст, стоны и скрежет ломающихся кариозных зубов о пластиковые листья только что распустившихся фиалок. Некоторые зайцы были на электрическом приводе. Хлопая палкой по барабану, они обгоняли обессилевших, нагло смеясь, некоторых из них они били плетью и были довольны, что первыми дойдут до долгожданного финиша, успев умереть раньше остальных.
Зайцев было очень много и Отец неожиданно для себя вдруг понял, что зайцы захватили нашу планету, они были всюду, на руководящих местах, притворяясь людьми, другие бегали в лесах, видимо не найдя для себя нужного пристанища. Ему стало ясно - зайцев нужно остановить!!!
        Отец обернулся, посмотрел назад и понял, что он в Интернете. Глобальная паутина схватила его, унося в глубины электронного мира. Она, видимо, была ставленником зайцев. Было обидно, что его, Отца, так просто захватить. На лице вдруг появились отеки, стало труднее моргать. Веки не давали смотреть на проносящиеся мимо сайты. Отец понял, что выбраться из Интернета будет нелегко. В голове стоял шум. Мало понимая, о чем его спрашивали сайты, он отвечал односложно, надеясь, что такие умные ответы удовлетворят говорливые ячейки. Их злобный ропот заставлял быть в напряжении, однако почки, которые его подвели, отдав его уремии, мешали думать. Стало ясно, что машины не могут разбиваться, они же не из Интернета. Машина - всего лишь фикция, способная порадовать человека всего несколько минут. Отца возмущало, почему люди до сих пор не поняли этого, почему они живут в каких-то нелепых мечтах. Их нужно было остановить.
        Где-то в вышине пролетела птица, обливаясь потом. Она столкнулась с каким-то маленьким сайтом и, негромко побранясь, улетела прочь. Отец подумал, что у нее там гнездо, оставалась невыясненным, как птица проникла сюда. Быть может, помогли родственники, а может просто она очень хорошо летает, и даже Днепр для нее не проблема.
        Откуда-то взялся выхухоль. Отец точно помнил, что его здесь не было. Тот осторожным шепотом доложил, как несправедливо его оболгал заяц, прикрываясь своим нетрезвым состояниям, каким обидам натерпелся это маленький зверек, какими словами называл его пьяный заяц. Отца поражало, с каким хладнокровием унижали этого назойливого зверька. Отец указал на проползавшую мимо норку и выхухоль скрылся. Он будет мстить, думал Отец. Почему нет Басмача? Куда подевался этот одиозный тип?
        Отец приподнял голову. Туманный сон растекся по комнате. Басмач спал невдалеке. Тут же рядом посапывал Гурик. Зайцы куда-то исчезли. Спал, подумал Отец. Он вдруг снова вспомнил брата. Не верилось, что его нет на свете, казалось это очень плохой анекдот, только не понятно, почему он так хорошо запомнился. Это очень плохой и грустный анекдот, а кто его рассказал? попытался вспомнить Отец. Уж не Мойша ли? Гад, а я его яйцом кормил. Отца злило, почему мир такой несправедливый, ведь он кормил Мойшу яйцом, а он, облезлый кот, рассказал такой грустный анекдот. Ему вспомнилось, что Мойша ухмылялся, когда рассказывал. Его усища в такт движениям челюсти издевались над Отцом. Он уже не помнил про что анекдот, ему не нравилось, что кот рассказывает всякие пошлости про Отца и ухмыляется. Накажу, подумал Отец. Кот, шаркая ногами, ушел в осеннюю дымку берез. Листья под его ногами хрустели. И пес с тобой, подумал Отец, кушать захочешь, вернешься.
        Грусть навалилась как-то внезапно. Она обрушилась серой свинцовой тяжестью на корень языка. Появилась тошнота, сил не было даже крикнуть в спину коту какую-нибудь гадость. А я хотел его забрать с собой на родину после института, подумал Отец. Серая куртка, которую носил кот, еще изредка появлялась среди берез. Заблудится, подумал Отец, а потом вспомнил какой хороший нюх у кота.
        Рядом, в стороне слышен был шум проносящихся машин по автостраде. Нужно было встретить Дэна, он сегодня приедет. Отец повернулся к дороге, асфальт несколько пружинил под ногами. Как бы машину не разбил, подумал Отец, хоть и старая, а все равно бегает. Вдали, на желтом пригорке показалась машина брата, было далеко, однако Отец видел, как брат машет ему рукой. Солнце вышло из-за серых туч и, мешая смотреть на брата, играло лучами на мокрых камнях. Почему так долго? Отец успокоился. Можно не переживать, брат его из леса вывезет, а то, как он без денег уедет из леса? Кот сам добежит потом. Машина все ехала и ехала и была так же далеко от Отца. Кто-то стучался в дверь, однако было недосуг отвлекаться по мелочам, ведь машина брата уже видна, что может быть важнее? Казалось, этот стук мешает брату ехать быстрее и каждый шорох и стук отбрасывал брата назад.
        - Пошли все к лешему! - Крикнул Отец в сторону двери, поднимая голову с подушки. - Лелик, это ты?
        Сон пустился наутек. Теперь стало все на свои места. Отец вскочил и стремглав бросился к двери, мимоходом бросив взгляд на злобный будильник (семь!!!)
        - Заходи, дорогой, я сейчас. - Отец быстро набросил на себя одежду.
        Лелик стоял в дверях, поигрывая в руке ключами от машины.
        - Отец, ты всем так рад, как мне? - Полюбопытствовал он. Так рано его еще никто не посылал к лешему. - А эти барсуки еще спят? Басмач, жаба, вставай.
        - Лелик, ты еще здесь? Тебе же Отец сказал, где ты должен быть. - Заскрипел из-под подушки Басмач.
        - Лелик, закрой рот. В такую рань честных людей поднял. - Зашевелился Гурик.
        - Ну, я поехал? - Спросил Лелик, неубедительно делая вид, что обиделся.
        - Давай иди быстрее отсюда. Деньги будут - зайдешь, а пока нечего тебе здесь делать. Забирай этого бездельника и марш отсюда оба. - Дополняя друг друга, заговорили Гурик с Басмачом.
        - Пошли Лелик. Не то я этих честных людей разорву на тысячу маленьких, честных кусочков. - Отец уже оделся и обувался в прихожей.
        - Разрывальщик какой, смотри, Гурик, как мне страшно, как я боюсь… - Гурик хихикнул, видимо Басмач показал ему, как он боится.
        - Ты только Лелика не порви, как ваучер, не то… - Отец так и не услышал, что будет, если он порвет Лелика, потому как дверь грубо оборвала соседа.
        Глава 4.
        Дороги… Однажды старый, помешанный на чертях малоросс, сказал, что у России не так много бед, но самая большая из них - дороги. Дороги бывают разные, есть, как пьяная колхозная девка, испачканная навозом и грязью, такой наплевать на происходящее, ей чужды высокие мысли, она по-своему думает о прекрасном. Походка ее неровна, она спотыкается, оставляя за собой лужи и тяжелый запах. Иногда она приходит к реке и остается там ночевать, разложив вокруг себя черные пятна кострищ. Ее никто не любит, на нее смотрят с пренебрежением, и лишь нужда заставляет прокатиться по ее несвежему телу. Она тоже мало кого терпит, поливая попутчиков матерком и грязными слезами. На нее с вожделением и похотью смотрят лишь комбайны и трактора, и она тем же платит им, когда машины надолго остаются у нее.
        Есть дороги, словно рябая старуха. Особой мудрости от нее не добьешься, однако она много повидала. От этого на ее челе так много морщин, от которых так сильно несет старостью. Она медленно вьется среди деревьев и кустов, иногда заходит в деревни повидать своих товарок. Ее поступь неровна, она шаркает черными резиновыми калошами, опирается на плывущие мимо березы, словно на посох, края ее подола запылены, за них цепляется такой же старый репейник. Его выцветшие коричневые пятна, качаясь в такт шагов, навевают вселенскую грусть, напоминая о бренности мироздания.
        Есть дороги, словно грузные тетки. Они очень увлечены собой. Такие не замечают, что их сильно разнесло вширь. Они усыпаны камнями, и лишь видимость былой резвости заставляет их скакать по холмикам. Края их сорочки - сельские бордюры. Они поблекли и местами обтрепались, а кое-где и порвались. Такие дороги внимательн6о наблюдают за сельскими детишками, катающимися на велосипедах и за подхмелевшими подростками, которые мчатся на мотоциклах. Они плачут дождями, грибными и проливными, слепыми и косыми, и от этого становятся развязанными и еще более рыхлыми. А ночами им снится молодость.
        Есть дороги - веселые украинские девки с вплетенными в волосы цветными лентами. Они редкие гости сел и деревень, они любят жить в городе. Такие хохочут, пляшут и смеются, они молоды их тело гладкое и гибкое, такое пахнет свежим битумом и новенькими шинами, оно пряное и подвижное. Не хочется думать о старости, ведь они так молоды. Завораживает их лихой, безумный головокружительный танец с мельканьем лент, рекламных щитов и горящих глаз неоновых огней, от них так трудно оторвать свой взгляд.
        Другие дороги - это старые кабацкие шлюхи. Они редко освещены внимательными фонарями, которые так же стары. Их тела серые и грязные. Они покрыты оспинами дорожных ухабов. На платье очень много заплат, однако, местами просматривается изначальный рисунок асфальтного тряпья. Такие дороги сами устали от такой жизни, однако уже поздно что-то менять. И лишь сквозь алкогольный туман к их воспаленным очам всплывают картинки, которые они толи видели сами, толи придумали. И только угрюмые встречи таких же подруг как-то скрашивает их ночной променад. Они неразговорчивы и молчаливы, их гложет стыд, что они - женщины.
        Есть дороги - простушки. Эти девчонки маленькие и верткие, которые всего лишь неприхотливо следят за собой, такие нам не интересны.
        Существуют дороги - красивые серьезные респектабельные девицы с длинными ногами, одетые в обтягивающие брюки с лампасами. Такие всегда в полном порядке и дорогом убранстве. У этих дам всегда глубокая и далекая перспектива, они красивы и дородны, тело их, словно дорогой камень, обрамлено в красивые наряды и зелень берез. Они с шиком пролетают на огромных Мерседесах. Их охраняют несметные стаи голодных хищников в серой амуниции, полосатые черно-белые пальцы которых забирают последнее. На них с восхищением смотрят остальные. Не у каждой есть такое богатство, поклонники, наряды и секьюрити.
        Дороги знают все обо всех, они открывают для проезжающих их самые сокровенные мысли и мечты. Дороги заглядывают в душу. Где они улыбаются, где смеются, но ни одна из них не поведает другому чужую тайну.
        - Видимо врут люди. - Задумчиво произнес Отец. - Они говорят, что все дороги ведут в Рим. Уж сколько я не ездил, а в Риме не был.
        - Такая же история. - Кивну Лелик.
        Дорога укачивала друзей. Они ехали по Троицкому тракту. Впереди еще час езды.
        - Лелик, а ты как машину заметил? - Спросил Отец.
        - Что ты имеешь в виду? - Не понял вопроса Лелик.
        - Дэна машину?
        - Так там народа было… - Лелик ухнул. - Гаишники, зеваки. Там, понимаешь, ее не заметить трудно. Сам увидишь. Пригорок, с него спуск, поворот небольшой. С пригорка, когда сюда едешь, все как на ладони видно. И вот она сосна.
        - Странно. - Задумчиво сказал Отец. - Почему не было тела?
        - Не знаю. Видит Бог, не знаю. Когда такая авария, там не должно ни одного живого человека остаться. Двигатель в салоне, от машины ничего не осталось. Одно месиво. Он видимо шел на хорошей скорости. Не понятно только почему. Там поворот. Я все бы понял, если бы он, скажем, заснул, но он же вошел в поворот, значит, не спал. Если бы спал, он с трассы раньше слетел бы.
        - Может, ты просто не заметил его? Народу, говоришь, много? - С надеждой в голосе проговорил Отец.
        - Если я не заметил, значит, там все тоже слепые. Гаишники удивляются. Тел нет. Нет ни крови, ни обрывков одежды. Вообще ничего, будто машина на автопилоте шла. - Покачал головой Лелик. - Да сам сейчас все увидишь.
        - Ну, может, и не прямо сейчас. - Проворчал Отец.
        - Через час. Вот доедем. Я думаю, машину еще не уволокут оттуда. Вроде как хозяина нет. Без него нельзя. - Сказал Лелик.
        - Дружище, сделай так, чтобы время быстрее летело. - Попросил Отец.
        - Легко. Вот только лыжи сниму. - Улыбнулся уголком рта водитель.
        - А в лесу смотрели? - Спросил Отец.
        - Что смотрели?
        - Брата. - Пожал плечами Отец.
        Вопрос был риторический. Кто станет искать в лесу тела, если в машине, разломанной и разбитой, не было даже капли крови. Как такое могло случиться?
        - Отец. - Сурово произнес Лелик. - Как ты думаешь, если машина только чудом не разлетелась в щепки, останутся в ней живые или нет? Как его могло выбросить так далеко в лес, что даже капли крови не было в салоне?
        - А если он просто ударился головой, да в состоянии аффекта ушел? - Отец умоляюще посмотрел на Лелика, будто стараясь у него выпросить жизнь брата.
        - Отец, ты себя послушай. Что ты несешь. Сейчас сам приедем - посмотришь. Там если бы он головой ударился, мозги разлетелись бы по всей округе.
        - Но бывают же счастливые аварии. - С сомнением в голосе произнес Отец.
        - Не такие. - Покачал головой Лелик.
        - А почему тогда машина не взорвалась?
        - Ты, я погляжу, насмотрелся американских фильмов. Кто его знает, почему она не взорвалась? Не судьба, значит. - Усмехнулся Лелик.
        - Значит, в лесу не искали? - Переспросил Отец.
        - Не знаю. Может и искали. Но мне думается, что нет. Когда ищешь яблоко, ты ходишь под яблоней, а не в лесу. Я так все это вижу.
        Мимо мелькали маленькие деревушки с шатающимися по дворам бездомными тощими собаками. Проплывали мимо мостки, дорожные развязки, покрытые серостью осеннего промозглого утра. У дороги торговали местные старухи пирожками, грибами и картошкой. Проплыла мимо придорожная харчевня, от которой курился голубой дымок от мангала.
        - Может по пиву? - Спросил Отец.
        - Я же за рулем. - Ответил Лелик.
        - Так безалкогольного?
        - Нет, безалкогольное пиво - это первый шаг к резиновой женщине, - буркнул Лелик. - Хочешь - пей, я не буду.
        - Тогда я тоже не стану. - Повернулся Отец к Лелику
        Мимо пролетали машины. Они были разные: серые, белые, синие, старые, новые, Жигули, Волги, Мерседесы. В каждый старенький серый Форд Отец внимательно всматривался, ища глазами своего брата. Но нет, видимо, в самом деле, чудес на свете не бывает, думал он.
        За лобовым стеклом машины был виден то мохнатый обросший мужик, насупившийся из-под своих очков, то старик, то подросток с веселыми подружками на заднем сиденье. А брата не было. Вспомнился ночной кошмар, когда он потерял Мойшу в лесу. Почему-то в грезах Мойша принял вид огромного мужика в серой куртке. Вел он тоже себя как-то оскорбительно, хотя на самом деле кот был очень покладистым животным.
        - Может, съедим что-нибудь? - Спросил Отец.
        - Я утром ел, мне Катька пельменей наварила. - Похвастался Лелик.
        - Вон, видишь, шашлычная? - Спросил Отец.
        - Ну, - кивнул Лелик.
        - Давай по шашлычку. Я утром не успел поесть, сам видел. - Попросил Отец.
        Лелик свернул к шашлычной, оборудованной из старого фургончика, откуда показалось лукавое небритое лицо басурманина. С угодливым оскалом он подбежал к путникам:
        - Шашлык бери, дорогой. Свинина, баранина. Какой хочешь? - Спросил он, нагибаясь в поклоне.
        - Вкусный. - Бросил сквозь зубы Отец.
        - У меня весь вкусный. - Басурманин угодливо закачал головой.
        - Только из собаки не давай. - Попросил его Отец.
        - Какой собачатина, что ты, дорогой, - удивленно затрещал нехристь и рукой предложил проследовать к мангалу, от которого вился аромат свежежареного мяса и томных углей. - Мы собачатину не делаем. Это к корейцам. Я не такой, что ты!
        Лес, обступивший дорожную походную шашлычную, лениво ждал, когда путников станут кормить лошадиным мясом, нанизанным на железные палки. Облака, застывшие от осенней стужи повисли над высокими верхушками деревьев, и, казалось, им было не безразлично, поддадутся два честных путника уговорам нечестивца, украсившего свое лицо жесткой, как сапожная щетка, щетиной.
        Отец спорить не стал, взял шампур с румяными кусочками мяса и полез в машину.
        - Катька хорошо готовит? - Спросил Отец, набив рот ароматным шашлыком.
        - Ум отъешь. - Сказал Лелик. - Она только Луну не жарит. Что ты! Она дорожный камень так сготовит, всем не удивленье.
        Лелик тронулся. Машина, весело урча, побежала по широкой трассе.
        - Это хорошо. Женщина должна хорошо готовить. - Согласился Отец. - А моя подружка только чай из пакетиков заваривает неплохо. Однажды она решила себе сварить яиц. Так что ты думаешь? Не смогла.
        - Это еще почему? - Удивился Лелик.
        - Она сама очень удивилась, когда стала в кастрюлю с водой бросать яйца. Разбились. Уж не знаю, как она их бросала. В общем, с тех пор она никогда больше не пробовала варить.
        - Так и на кой тебе такая подруга? Сам готовить что-ли будешь? - Спросил Лелик.
        - Такая у меня судьба. - Махнул печально рукой Отец.
        - Какая твоя судьба? Брось ее. Не пара она тебе, Отец. Все это видят. Голова у нее как-то не так работает, будто ей горючего не хватает. Не так как-то.
        - Знаю. - Кивнул Отец. - Многие так говорят.
        - Что, такая любовь что-ли? Никогда не поверю. Найдешь себе девчонку еще лучше. - Усмехнулся Лелик. - Рыжую какую-нибудь.
        Отец усмехнулся:
        - Рыжую? - Спросил он. Лелик кивнул. - Да мне, в общем, рыжие не особенно нравятся. У тебя Катька рыжая?
        - Если бы. Я ее, может, и крепче любить бы стал. - Вздохнул Лелик. - Сивая, как мерин. Волосешки жиденькие. Но зато как она готовит!!!
        - Тебе что, так сильно рыжие девчонки нравятся? - Улыбнулся Отец.
        - Я как рыжую девчонку вижу, так у меня жилки трястись начинают. Ух! - Лелик передернул плечами.
        - Почему? - Не унимался Отец.
        - А я почем знаю? Нравятся, и все тут. Я иной раз думаю на Катьку нечаянно банку с хной опрокинуть. Так, чтобы веселее было. А потом думаю, что это не надолго. А ты свою подругу брось.
        - Как я ее брошу? - Спросил Отец. - Я за ней месяц целый ухаживал. Добивался. Как я ей объясню?
        - А никак. Скажи: так мол и так, иди ты куда трава расти не ходит. И дело с концом. Месяц! - Фыркнул Лелик. - Свет клином что-ли сошелся! Вот и Басмач такой же. Танька, я погляжу, все кишки ему на кулак уже намотала.
        - Ой, не говори, Лелик. - Засмеялся Отец. - Что правда, то правда. Она ему житья не дает. Я ее однажды попросил за пивом до ларька сбегать. Так она, представь себе, целый месяц на Басмача губешки свои дула.
        - На Басмача? - Лелик от удивления отвернулся на миг от дороги.
        - Ну! - Заверил его Отец.
        - А на него то зачем?
        - А я знаю? Сначала она на меня стала желчью плеваться, а потом и Басмач под горячую руку попался. А ему так, для кучи. Ох, и смеху было. Мы с Гуриком валялись, когда она Басмача распекала. Мне смешно, вроде это я ее послал за пивом, а Танька у этого несчастного по волоску из макушки выдергивает.
        - Больная. - Бросил Лелик.
        - Не то слово. Однажды я ей сказал, что она майонеза пожалела в «под шубой». У Гурика день рождения был, Танька решила салат принести на праздник. Салат, вроде туда-сюда, а майонеза мало, сухой, как ее душонка. Что ты думаешь? Кому она стала потом плешь выгрызать на затылке?
        - Мне думается, не тебе. - Пожал плечами Лелик.
        - Точно. Басмач, как ужаленный боец, сидел за столом. Все мне кулаки показывал исподтишка, да под столом ногой молотил. А я, и смех и грех, ну ее распекать за салат. Она пунцовая, как эритроцит сидит. Надулась, как мышь на крупу, а сама все Басмача щиплет, чтобы он мне потом чертей дал.
        - А он что?
        - Да ничего. Подходит на перекуре, говорит, мол, Саня, отстань ты от нее, не даст она мне жизни. А я уже под хмельком, давай ее чистить, что перья в разные стороны летят. Мне она боится что-нибудь сказать. Так, в легкую зубы скалит, а сказать - страшно.
        Отец достал из пачки сигарету и прикурил. Сизый дымок лениво подался к форточке.
        - Дай мне в зубы, чтоб дым пошел. - Попросил Лелик.
        Отец поджег еще одну сигарету и сунул Лелику под нос.
        - Дэн курит? - Спросил Лелик, попыхивая ароматным табачком.
        - Пробовал. Говорит, что у него во рту очень неприятно после сигарет. - Покачал головой Отец.
        - Вот дает. - Усмехнулся Лелик.
        - Что ты! Он даже газированную воду не пьет. Она, видишь, ему язык щиплет. Он одно время мяса не ел. Говорил, не хочу, мол, из себя кладбище домашних животных делать. Я у него спрашиваю: не хочешь ли ты, дорогой, сказать, что силосная яма, которую ты у себя в желудке устроил, лучше?
        - А он что?
        - Начал есть мясо. Он очень удивительный человек. Однажды, что-то на него нашло, решил Большую Советскую Энциклопедию прочесть. Взялся, сел, читать что-то начал. Дошел до слова «абсурд» и бросил это дело. - Рассказывал Отец, развалясь в кресле.
        - Отец, правду говорят, будто вы - близнецы без слов друг друга понимаете? - Спросил Лелик, глубоко затягиваясь сигаретой.
        - Угу. - Кивнул Отец.
        - Расскажи. - Требовал Лелик.
        - Даже не знаю, как рассказать. Понимаешь, это вроде как одна рука знает, что делает другая. Я даже не знаю, как это происходит, только знаю, о чем он думает. - Отец неопределенно пожал плечами. - Словами и не передать. И он точно так же. Однажды сижу, думаю, как дверь починить в комнате. Так или эдак. Шарнир, может, поменять, или вообще дверь снять. Думал молча. Дэн рядом лежал на кровати, книжку читал. Он и говорит ни с того ни с сего, ты, говорит, голову себе чепухой не забивай, смажь ее маслом и дело с концом. Вот так.
        - А что он сейчас думает? - Спросил Лелик. - Можешь сказать?
        - Нет. Нужно рядом быть. - Покачал головой Отец.
        Как много он сейчас отдал бы, чтобы Дэн в эту минуту оказался рядом. Если он погиб? Ужас охватил его. Этого быть не может. Не должно. Брат должен быть жив. Отец тешил себя надеждами, что все что-то не досмотрели, что Дэн, возможно, лежит в лесу под кустом и дожидается, чтобы брат его отыскал. Брат - это его вторая половинка, без которой и жизни не будет. Что же будет с мамой? Она этого не перенесет. Мама всегда жила только своими детьми. После смерти мужа, она всецело посвятила себя своим сыновьям. Как будет себя чувствовать она, когда узнает, что ее сына больше нет в живых? Был бы жив отец, он бы ее утешил, но он сам много лет назад ушел из жизни.
        - Лелик, надави на педаль. Сил уже нет ждать. - Попросил Отец.
        - Сам к праотцам собрался? Жизнь не дорога? Я и так под сто пятьдесят иду. Не видишь что-ли? - Рявкнул Лелик.
        - Мне очень хочется поскорее добраться. Не ругайся, друг сердечный. - С грустью в голосе сказал Отец.
        - Понимаю… - Кивнул Лелик. - Мне самому интересно, как там все случилось. В ум не возьму.
        - А гаишники что говорят? - Спросил Отец.
        - Ты когда-нибудь видел, чтобы гаишник что-нибудь умное сказал? У них мозг так построен, чтобы только штрафные талоны выписывать. Больше ни на что.
        Однажды брат написал стих, который приурочил к очередному штрафу за превышение скорости. Написанный сгоряча, он обошел всех знакомых и близких и пользовался немалой популярностью в окружении брата. Гаишники, интеллект которых брат ставил не выше интеллекта военных, в его глазах были людьми, которых волею судеб жизнь прогнала из числа достойных сынов своих и заставила нести крест паразита на теле тружеников и работников умственного труда. Человек, в понимании брата, ничего не производящий и не оказывающий услуг, не должен пользоваться уважением у людей, приносящих блага Родине.
        Гаишник как-то раз, домой придя под вечер,
        Немного отдохнуть от службы собрался.
        Но лишь через порог, к нему жена на встречу:
        «Что делать, милый, фен сломался у меня…»
        Помочь твоей беде я без сомненья должен,
        Ведь я в ГИБДД блестящий офицер,
        Служить своей семье, долг на меня возложен,
        Коллегам молодым я подаю пример!
        И вечер напролет промучился служивый,
        Пытаясь починить загадочный прибор,
        Свистел, бежал навстречу с феном что есть силы,
        Но так заветных цифр не выдал монитор…
        Мораль сей басни: мир разнообразный,
        У каждой вещи назначение свое,
        Чем волосы сушить, чем осушать карманы,
        В нем каждый выбирает, вот и все!
        (Константин А. Федоров)
        Отец вспомнил пасквиль и улыбнулся. У брата с чувством юмора всегда было все в порядке. И вот теперь его не стало. Лишь надежда осталась в сердце. Она подсказывала, что, может быть, все образуется, что брат сыщется, что он жив и скоро обретет новую жизнь. Пусть так будет.
        Дорога протянулась по степи, словно струна, и была ровная, будто праздничная скатерть на именинах. Серое небо исподлобья смотрело на путников, покачивая седой бородой. Казалось, оно было недовольно, что кто-то нарушает его тусклую тишину урчанием мотора. На челе оного отражалось недовольство грязными немытыми облаками, и редкой испариной.
        Через дорогу, в перелеске, пробежал испуганный, непрошенными гостями, заяц. Везде одни зайцы, подумал Отец, вспоминая свой ночной кошмар.
        - Лелик, знаешь, что я ненавижу больше всего на свете? - спросил Отец.
        - Однозначно или Боцмана или Басмача?
        - Этих тоже, но больше всего - зайцев. - Сказал Отец. - Они у меня вызывают какой-то священный ужас.
        - За их зубы, или нет, за их хвост? - поинтересовался Лелик.
        - Нет, за то. Они нашу планету захватили!!! - Заявил Отец.
        - Это шутка какая-то, да? - Лелик повернулся к Отцу.
        - Да… Ладно, потом расскажу. - Отец тогда еще не знал, что эту шутку он так никогда и не поведает своему любопытному собеседнику.
        - Все, последний пригорок, там поворот, и мы приехали. - Сказал Лелик.
        Надпочечники сработали четко, выбросив в периферию несколько миллиграммов адреналина. Задрожали руки, на лбу выступил противный холодный пот и, спрятавшись за воротник, выгнал наружу дрожь.
        Через несколько мгновений за небольшим холмом показалось злосчастное место, где нашел свое дерево брат. Лелик подвел машину к сосне, одиноко стоящей возле дороги, где собралось много зевак. Сосна, будто нарочно росшая одиноко, дождалась своей машины, для аварии с которой она укрепилась на придорожных камнях много лет назад. Серая старая машина всем своим корпусом обнимала ствол дерева, завалясь набок. Колеса вывернуло кнаружи. Вокруг места аварии на металлических прутьях, обнесенных вокруг сосны, была развешена желтая лента гаишников с настоятельной просьбой не приближаться к роковому месту. В салоне не было живого места, всюду лежала стеклянная крошка, будто специально, для такого случая, раскиданная неведомым вандалом, изуродованные кресла, двигатель. Руля не было вовсе. Сзади был виден номер авто. Сомнений быть не могло 528 ВАМ - это машина брата.
        Горло сдавил слепой ужас, было тяжело дышать, на глаза наворачивались слезы. Отец пригляделся: действительно, тела и следов крови не было. Не было и обрывков одежды, которые при такой аварии должны были остаться. Тогда он прошел по следам колес, которые еще были видны на земле, как слепые свидетели накануне развернувшейся драмы. Следы вывели на дорогу. Полос торможения не было, небольшой поворот до мостка говорил о том, что машина была управляема до последнего момента. Тогда где же тело? Но может, он все-таки успел выпрыгнуть в момент аварии? Отец окинул взглядом злосчастную сосну и свернул в бор. Попытка - не пытка. Пришла мысль поискать брата между сосен. Воображение рисовало ужасные картины, как брат с поломанными ногами лежит под сосной, истекая кровью. Отец шел быстро, он хотел оторваться от Лелика, в эти минуты ему не хотелось никого видеть, и тем более выслушивать соболезнования или глупые утешительные речи. Под ногами скрипела опавшая желтая хвоя, сзади стихли речи зевак и охранников дорожного порядка.
        Лелик, оставшись один, еще немного покружил между деревьев и вернулся к машине.
        Прошел час, другой. Лелик жал на клаксон, сколько позволяли барабанные перепонки, бродил по бору и все больше распалялся на предмет Отца. Помянул недобрым словом его предков и соседей. Почему-то даже кот Отца вызывал у Лелика жуткое негодование.
        Лес темнел, не было слышно уже ничего кроме шелеста хвои под ногами, давно уже стихли гудки и шорох шин мчавшихся по трассе автомобилей. Отец искал брата, прислушиваясь к дыханию осеннего леса, в надежде услышать стоны покалеченного родственника. Иногда казалось, что кто-то зовет его на помощь, тогда Отец без оглядки бежал в сторону, откуда доносились стоны. Брата не было, лишь осенний бродяга ветер нехотя играл в вершинах угрюмых сосен.
        Отец забрел в какое-то болотце, выбрался из него и вдруг понял, что зашел уже слишком далеко. Даже если брат и выпрыгнул из машины, так далеко заползти он не мог. Нужно было возвращаться, Отец огляделся: одни высокие черные сосны, выстроившиеся в ряд, как на присяге. Стало немного жутко, не хватало только заблудиться. Отец повернул назад, перешел ручеек вброд. Кажется, ручей я не переходил, подумал Отец. Поплутав еще немного, он вышел на небольшой пригорок, огляделся: окрест одни только черные стволы сосен, да чернеющие кусты шиповника с красными ягодами на самых кончиках колючих веток. Взобрался на дерево в надежде увидеть дорогу. Вдалеке лишь несмело блеснуло стекло, может хижины, может автомобиля. Выбора не было, идти необходимо было именно туда.
        Пробираясь через строй местной фауны, Отец заметил какого-то мужика, тот петлял, словно запутывая следы, оборачивался, опасаясь погони. Увидев Отца, он бросился бежать, и, некоторое время спустя, скрылся совсем из виду. Это же Дэн, подумал Отец.
        - Дэн, сучий хвост, стой, гад. - Отец бросился догонять мужика.
        Бродяга действительно был похож на Дэна. Только сутулая спина да несколько усталый взгляд были против этого сходства, да и возрастом был немного старше.
        Побегав еще по лесу, Отец решил, что если это - Дэн, то он все-таки рано или поздно выберется к дороге и доедет до общаги.
        Ну и Бог с тобой, попутного ветра в горбатую спину, подумал Отец.
        Солнце было уже в зените. Красный глаз несмело моргал из-за пелены серых облаков. Взяв предполагаемое направление, Отец направил стопы свои к неясному блику, что видел с дерева. Опять его окружили, насмехаясь над его нахальством, сосны. Казалось он стоит на месте, всюду одни и те же прямые ряды строгих черных стволов. Немного погодя Отец вышел на небольшую полянку, испачканный смолой и мелкими веточками, которые облепили его когда он пробирался сквозь чащу. Нужно это дело перекурить, подумал он.
        Из леса выглянул тот самый мужик, который как две капли воды был похож на брата. Он был одет не по-осеннему: в этот угрюмый полдень на нем тряпкой висела грубая рубашка из какого-то бесцветного материала, широкие шорты. Незнакомец был бос. Не жарко ему, в душе посочувствовал Отец. Мужик зябко ежился, потирал бока руками, тихонько под нос матерился. Босые ноги, опутанные мокрой лесной травой, были изодраны до крови и были синими, словно у несчастной курицы на прилавке. Ноги - это последнее что увидел Отец.
        Его закружило в диком лихом танце. Тело стало гибкое, как осенний туман. Отец пошел разводами, его начало кружить и засасывать в нелепую воронку, ведущую в никуда. Он просачивался в неведомый мир, в котором были чужды земные законы. Он, вдруг, стал длинным и плоским, словно полотно. Отец свернулся в спираль, подражая родной галактике. Он заискрился серебряным светом и стал мерцать, словно светлячок в майскую ночь. Ощутив себя всесильным, он широко раскинул руки в стороны и закричал, что было сил. Рев, вырывавшийся из его груди, потряс всю вселенную до самых ее отдаленных границ. Магелланово облако, словно утренняя несмелая дымка, затрепетало от могучего рева Отца и растаяло в черноте космоса, будто и не бывало.
        Откуда-то мимо пролетел воздушный шар, одинокий и бессмысленный, как будто его ветром сорвало с шеста, украшавшего первомайский день. Потом еще один, еще, еще… вскоре все вокруг было заполнено разноцветными шарами, которые кружили и плясали вокруг. Дикое разноцветье резало глаза. Внезапно все исчезло.
        Появилась та самая птица из Интернета. Вскоре она исчезла, не успев выругаться. Между пальцев путались галактики. Отец понял, что он может повелевать вселенной. Стоит махнуть рукой, и сектора космоса как не бывало. Маленькие кометы впивались в кожу, от этого хотелось чесаться. Отец стряхнул с себя космическую пыль. В носу засвербело, он чихнул и маленькая, крошечная всеми забытая Земля упала на Солнце. А, дьявол, подумал Отец, и космос не спас и с Землей как-то неловко получилось. Сбоку подул тихонько бриз и тело его, словно табачный дымок заколыхалось. Что же со мной такое происходит, думал Отец, что это за место? Где я?
        Вырос хвост, его тело покрылось жесткой чешуей зеленого цвета, глаза вытянулись из черепной коробки на длинных тонких стебельках зрительных нервов. Рот обратился в широкую пасть с двумя рядами острых и тонких зубов, словно у крокодила. Уши спрятались за роговую чешую, чтобы они не страдали во время брачных игрищ. Отец осмотрелся вокруг. Черно. Четырехпалые когтистые лапы царапали темноту холодного вакуума. Куда лететь он не знал, да и крыльев, которые были когда-то, не было. Он их где-то оставил.
        Он почесал за ухом хвостом. Нежная щетина немного успокоила зуд. Что-то хвост не выглядит длинным, подумал Отец. Самкам нравятся длинные хвосты. Нужно что-то сделать, чтобы хвост стал длинным и грубым, как булава. Отец удивился, почему вокруг никого нет. Он посмотрел вниз, под собой. Рядом в космосе плыли такие же крокодилы. Они шелестели купированными ушами и играли с розовыми пружинками, которые перекатывались у них из лапы в лапу. Некоторые дрались, царапая кожу четырехпалыми лапами, другие показывали соседям крылья, выказывая свое чрезмерное неуважение. Летели с Отцом и влюбленные пары, которые прямо на людях терлись хвостами. Такое бесстыдное поведение вам даром не пройдет, думал Отец.
        Потом все кончилось. Остался только ослепительный свет, который болью отдавался в усталом мозге.
        Глава 5.
        В голове стоял тяжелый шум. Глаза слепило яркое освещение, все члены Отца налились свинцовой тяжестью, веки слипались, слезы катились по щекам. Неприятный осадок на душе оставил последний кошмар, когда он в шкуре летающего космического крокодила бороздил еще не езженые просторы вселенной. Глаза постепенно привыкали к яркому свету. Чуть приподнявшись на локте, он увидел, что лежит на блестящей белой круглой платформе. Скрестив руки в паху, он стал озираться. Его нагота несколько смущала его. Было непонятно, толи это продолжение недавнего кошмара, толи какая-то новая, пугающая реальность, которую он постичь был пока не в состоянии. Комната, вопреки устоявшимся традициям, была круглой. Отовсюду лился свет. Казалось, что он пронизывает все насквозь, не оставляя ничего неразгаданного на своем пути. Необходимо было найти дверь. Отец соскочил с платформы и побрел к стене, все также бережно пряча свой секрет в нехитром сплетении рук.
        Отец, озираясь, обошел небольшую белую комнату, в которой только что очутился. Двери не было. Как он сюда попал? Только что он брел по лесу в поисках брата. Вокруг были сосны, мужик, так похожий на брата, болотце, ручеек… и тут комната. Все очень подозрительно и странно.
        В помещении было свежо. Не было жарко, не было холодно. Пахло йодом. Отец не понимал, как он мог здесь очутиться. Думалось, что он оказался в какой-нибудь больнице, однако он не мог вспомнить ни одну больницу, которая хоть отдаленно напоминала это место. Обойдя комнатку, в которой кроме белой платформы, стоящей строго в центре, не было ничего. Лишь комната, платформа и свет.
        Пол мерно подрагивал.
        - Тихо, без глупостей. - Услышал Отец голос за спиной.
        В комнате стоял незнакомый паренек в обтягивающем блестящем комбинезоне.
        - Здорово, ты откуда тут взялся? - Спросил Отец, оглядываясь.
        Как здесь он мог очутиться? подумал Отец и еще раз провел глазами по стене в поисках двери, которая оказалось незамеченной при первом осмотре. Средних лет юноша с добродушным лицом стоял и настороженно смотрел на Отца. Был он высок и широк в плечах. Волос на голове не было, посему паренек походил на манекен, коих много в трикотажных отделах.
        - Да вот, пришел, - развел руками парень.
        - Саня, - представился Отец. - Но все меня зовут немного по-другому.
        - Отец. - Сказал парень.
        - Ух-ты, тезка? - Пошутил Отец.
        - Что-то в роде того, - кивнул головой парень и стал кружить вокруг Отца, пятясь.
        - Откуда ты меня знаешь? - Поинтересовался Отец, одновременно замечая все движения парня, чтобы в случае чего кулаком указать парню на его место под солнцем.
        - Тебя здесь все знают. - Паренек тоже был осторожен, словно прочел мысли Отца.
        Отец нехотя протянул руку незнакомцу. Парень осторожно пожал грубую ладонь Отца, словно боялся обжечься.
        - Гедеван. - Неловко протянул руку парень.
        - Да, - сказал Отец, - хочешь мужику испортить всю жизнь - назови пацана Гедеваном.
        - Что? - Переспросил парень.
        - Да говорю, что если бы меня назвали Гедеваном, то я всю жизнь на ушах ходил бы. Ты ходишь?
        - Не понял? - Гедеван не ожидал такого начала знакомства и укрепился в мысли, что в случае чего нужно дать деру.
        - Ладно, не бери в голову, - махнул Отец рукой. - Буду звать тебя Ваней.
        Парень стоял в нерешительности, и этому обстоятельству Отец был очень доволен. В незнакомой ситуации он старался первым перейти в нападение, обычно этот прием дает немного времени фору, правда, он не всегда бывает оправдан: порой Отец все-таки бывал бит.
        - Я тебя слушаю. - Отец застыл в ожидании, примеряясь к апперкоту.
        Парень Отцу не нравился, быть может, потому, что тот его боялся.
        - Компьютер, гардероб. - Сказал Гедеван.
        Как в сказке из ниоткуда возникла небольшая серая арка, затянутая черным блестящим зеркалом. Гедеван застыл в ожидании.
        Отец стоял и смотрел то на парня, то на зеркало. Еще его стеснял костюм Адама и глупое нелепое положение со скрещенными на лонной кости руками. Непонимание росло. Отец начинал злиться. Однако не он один был в недоумении. Гедеван стоял немного в стороне, и его мимическая мускулатура наглядно демонстрировала нервное ожидание.
        - Я чувствую, что сейчас мой ход? - Отец уже немного стал забывать о месте, в котором он очутился. Все его мысли сейчас занимала холодная война с парнем.
        Гедеван кивнул, указывая рукой на арку.
        - Туда? - спросил Отец. - Я испачкаюсь.
        Гедеван закачал головой. Отец приблизился к арке, чтобы потрогать зеркало и его рука провалилась сквозь него. Круто, подумал Отец, видимо какой-то полимер. Он отдернул руку, оглядел ее: без изменений. Тогда, решившись на отчаянный поступок, он сам нырнул в зеркало. В носу засвербело.
        - Компьютер, убрать гардероб. - Услышал Отец.
        Обернувшись, Отец очень удивился, не найдя взглядом арки с черным полимером, сквозь который он только что набрался смелости пройти. Чертовщина какая-то, подумал он. И только теперь Отец заметил, что сам одет в такой же комбинезон, который носил лысый парень.
        - Слушай, где мы? - Удивленно произнес Отец.
        - Здесь… - Развел руками парень.
        Отец его возненавидел. По его искреннему убеждению, витиевато шутить имел право лишь он один, но никак не лысый парубок, одетый как щеголь в белоснежный комбинезон.
        - Я в гневе страшен, ты лучше меня не зли. - Отец стал вращать глазами, медленно наступая на жертву.
        Для убедительности Отец заскрипел зубами и сжал кулаки.
        - Пошли за мной, - сказал Гедеван.
        Его страх вырос настолько, что уже не помещался в широкой комнате, в которой они находились, и стал почти осязаемым. Он решил дать ему еще немного пространства.
        - Компьютер, выход. - Едва не крича от страха и возбуждения, произнес Гедеван.
        Появилась знакомая арка, в черном зеркале которой, не медля ни секунды, скрылся парень. Отец еще мгновение потоптался на месте и нырнул в черную лужу зеркала вслед за Гедеваном. А он совсем не похож на Гедевана, подумал Отец.
        Оказался он в просторной комнате белого цвета, спартанское убранство которой несколько напоминало ему общагу. Не было только немного затхлого запаха, соседей, кота и шкафа, который так не любил Мойша.
        - Располагайся, - услышал Отец за спиной.
        От неожиданности Отец чуть не подпрыгнул, за спиной его стоял Гедеван, и глухой удар по зубам оповестил комнату: Отец его узнал. Парень, прикрыв лицо руками, прыгнул в сторону зеркала, растворяясь в нем. Вслед за ним исчезла и арка, будто боясь быть сломанной.
        - Шутки, шутки, а в зубах бывают промежутки. - Крикнул Отец ему вдогонку, однако что-то подсказывало, что паренек его не услышал. - Козел. - Шепнул он сквозь зубы.
        В комнате в уголке стояла тумба, по размерам и консистенции которой Отец понял, что это - кровать. Он плюхнулся на нее, расставив широко руки. Больше в комнате не было ничего. Голые белые стены навевали скуку. Отец потрогал стену, она была из какого-то пластика, надежная скользкая и белая, как совесть у праведника.
        Отец стал размышлять, как и куда он попал. В голову лезли самые бредовые идеи, которые сводились к одному: как все-таки здорово, что он, Отец, заехал этому трусу в голову. Прокрутил он в голове и это жуткое пробуждение на тумбе. Потихоньку переживания и мерная дрожь комнаты успокоили Отца. Это утро слишком рано началось для него, и было немного необычным. Усталость взяла свое, и вскоре Отец заснул.
        Ему приснилось, будто он плавает на Банном озере в своем гидрокостюме в надежде настрелять рыбы. Вот он подплывает к стайке жирных желтых линей, резвящихся в густых камышах, которые подпускают его, не боясь. Он, вдруг, понимает, что оставил на берегу свое ружье. Рыба это видит, поэтому она подплывает к нему сама и скалится, будто насмехаясь над незадачливым подводным охотником. Приходится не спеша, чтобы не спугнуть стайку, выбираться из камыша. Горю его нет границ. Он подплывает к берегу, хватает ружье, гарпун, заряжает его и опускается вновь в воду. Подплыв к тому самому месту, где он оставил рыбу, его постигает жуткое разочарование. Вместо жирных линей здесь плавает несколько мальков и тина, поднятая им самим со дна. Рыбы нет. Линь ушел.
        Затем ему снится какая-то тамбурная дверь в вагоне с конечным пунктом сообщения на Казанском вокзале в Москве. Он никогда прежде не ездил до Москвы. Он возвращается на свою полку, где оставил свои вещи. Снизу сидит какой-то грозный мужик и пристально следит за всеми его движениями, поверх газеты, которую держит раскрытой. Напротив него, на нижней полке резвятся молодожены, лобзая друг друга яростнее час от часу. На другой стороне, на боковом месте, лежит сухая старушонка и слушает трели, доносящиеся из горла бородатого мужика, спящего над ней. Отец хочет выйти из вагона, но что-то ему мешает. Толи тот мужик с пристальным взглядом, толи бородач, шумящий на весь вагон. Ему нужно выйти из вагона, но он не может, потому что какая-то тетка повезла на тележке по проходу зеленые от старости пирожки.
        Затем ему снится, что он покинул вагон, но его продолжает преследовать немигающий взгляд серьезного мужика, который оставил свою газету и наблюдает за ним из окна. На улице льет дождь, Отец хочет понять, куда его занесла нелегкая, он оборачивается и видит своего провожатого. Ему не нравится взгляд этого мужика, но он ничего не может с собой поделать. Отец вынужден следовать за и сердитым попутчиком куда-то в ночную скользкую степь, где нет и огней.
        Тьфу ты, чушь какая, подумал Отец просыпаясь. Приснится же такое. Сон прошел, только ненадолго осталось ощущение слепого послушания, когда он шел вслед за своим неведомым похитителем. Силы вернулись. Через минуту ушли и грезы.
        - Компьютер, гардероб, - крикнул Отец, вскакивая с постели.
        Он оглядел свое белоснежное одеяние и вдруг понял, что эта непривычная для него одежда навеяла этот скоротечный и неприятный сон. Ему ужасно не нравился этот комбинезон, хоть он и был удобный, просторный и чистый. Отец чувствовал себя в нем, как на собственных похоронах. Появилась уже знакомая арка. Как ей управлять Отец не имел ни малейшего представления. Он всего лишь хотел быть одетым как раньше, как в общежитии. Просочившись сквозь зеркало, он почувствовал некоторые изменения в костюме. Теперь на нем были его любимые тапки, его любимое трико с потертыми коленками и футболка с короткими, но широкими рукавами.
        - Это уже другой коленкор. - Воскликнул он.
        Только его одежда была все-таки не его. Она была новая. Даже потертости на коленях выглядели, как специально задуманными. Да и пес с ними, подумал Отец. Он не мог постичь, как работает эта штука, ведь насколько помнил Отец, он никогда не слышал о подобных технологиях.
        - Компьютер, убрать гардероб.
        Арка исчезла. Научить машину слушаться голоса труднее, чем научить Мойшу смириться с его унизительно низким туалетом. Догадка пришла сама.
        - Компьютер, ну-ка поставь там стол, - попросил Отец, представляя себе, где должен стоять стол и какой он должен быть формы.
        Не прошло и пяти минут, как пространство, доселе пустое, было уставлено все сплошь. Отец, чтобы чувствовать себя как дома, установил три кровати, как в своей комнате. Две рядом, одна поодаль, где спал Басмач и присаживался Мойша. Шифоньер Отец разместил возле своей кровати. Возле другой стены он поместил рабочий стол с настольной лампой, над столом повесил книжную полку, заваленную книгами и учебниками. Возле него поставил кухонный стол, где собирался принимать трапезу. Высокие стены украсил фотообоями с видом морского побережья.
        Хорошо, подумал Отец, разглядывая свое творение. Общага. Один в один. Пользуясь случаем и удачей, Отец заказал себе бейсбольную биту, чтобы еще более убедительней принимать непрошенных гостей, вроде Гедевана. Под кровать Отец бросил BRD - плеер. Шифоньер Отец наполнил фруктами и копченой колбасой. Там где должны лежать тарелки, теперь лежали чистые носки и рубашки. Он заказал зачем-то свои водительские права. Над кроватью повесил женский сагиттал, чтобы несколько скрасить скупой интерьер.
        Отец попробовал сформировать еще одну комнату. Компьютер мог и это. Там естествоиспытатель установил фаянсовое кресло с дыркой в центре, душевую кабину. Затем, немного подумав, Отец душ убрал и поставил джакузи, которая могла сама тереть ему спину. Ванну Отец оборудовал пивным краном, чтобы восполнять объем, не отходя от кассы. Чуть в стороне он поставил раковину, которая не бьет током, стоит повернуть горячий кран. Красота!!!
        - Теперь покажись сам, компьютер. - Сказал Отец и чуть не рухнул на пол, когда перед ним появился Басмач.
        - Басма, черт плешивый, ты что же здесь делаешь, боров ты этакий? - Обрадовался соседу Отец.
        - Мне очень приятно, что у тебя ко мне столь теплые чувства, я надеюсь, что меня ты не будешь избивать, как Гедевана. Только я не совсем Басмач, я принял его облик, потому как надеялся, что эта форма будет менее всего тебя провоцировать на агрессию. Я - компьютер. - Сказал компьютер.
        - Басмач, не к лицу мужчине лгать, как девице. - Отец попытался обнять Басмача, но тот, словно туман, пропустил руки сквозь себя.
        - Это всего лишь голограмма, - сказал Басмач. - Если я приму более осязаемую форму, я буду чувствовать боль, как и ты.
        - Да, ты не Басмач, он никогда таким трусом не был. - Огорчился Отец и хотел голограмме пихнуть в живот, однако рука не встретила никакого препятствия.
        Попытка Отца заговорить зубы не увенчалась успехом.
        - Вот об этом я и говорил, - сказал компьютер.
        - Слушай, я буду звать тебя Басмачом, О'кеу? - Попросил его Отец.
        - О'кеу, - ответил Компьютер. - Только пообещай мне больше не выказывать своего негативизма.
        - Ладно, только ты уж давай как-нибудь материализуйся, а то у меня ни разу еще не было столь воздушного собеседника, как ты. Обещаю тебя не бить. И еще, - сказал Отец, - учись говорить, как все нормальные люди.
        - Это еще как? - Спросил Басмач.
        - Ну, мы над этим поработаем, - уверил Басмача Отец. - Саня, - протянул руку он, - но другие меня зовут несколько иначе.
        - Басмач, - пожал руку Басмач, и Отец с удовлетворением заметил, что рука Нео - Басмача стала материальной, тогда он похлопал товарища по спине. - Но тебя все зовут тебя Отцом.
        - Good. - Отец был доволен. - И я тебе буду премного благодарен, если ты меня будешь звать the same.
        - Проблем нет. - Кивнул головой Басмач.
        - Прекрасно. Продолжаем разговор. - Удовлетворился Отец. - Давай по семь капель в глаз накапаем за встречу?
        Отец решил, что в тумбочке, стоявшей напротив его кровати, на которой стоял телевизор и будильник, будет находиться бар. Он открыл створку, которая почему-то не отвалилась, как раньше, и, с удовлетворением отметил, что его желание оказалось кем-то предусмотрительно предвосхищено. На полочке дымилась запотевшая бутылка «Абсолюта» и два чистых стакана. Разлив прозрачную жидкость, Отец передал один стакан своему собеседнику, второй грел в руке.
        - Пустим карасика. - Сказал Отец и залпом опрокинул содержимое.
        Басмач следовал его примеру. Даже не поморщился, удивился в душе Отец, видимо с горячим стажем партнер. Один в один - оригинал.
        - Хороша, - крякнул Басмач.
        - Ну, давай теперь рассказывай, как по телевизору: что, где, когда? - Отец упал на кровать.
        - Даже не знаю, с чего начать… - Замялся Басмач.
        - Очень просто, - пояснил Отец. - Начни с самого начала.
        - Если бы было так легко, я непременно так и сделал. Дело все в том, что нам самим до конца не ясна вся ситуация…
        - Уточни, не-то Таньке нажалуюсь. - Отец улыбнулся.
        - Мне она не указ. - Сказал Басмач.
        - Да, не многим везет, как тебе, Басмач. - Отец ухмыльнулся. - Ладно, я уже понял, что меня куда-то занесло, куда нормальных людей не пускают.
        - Нормальных… - Басмач присел на край стула. - Ты себе льстишь, Отец. Нормальные люди не избивают андроидов при встрече. Хорошо, ты его избил еще не в реальном пространстве.
        - Подожди, - Отец поднялся на локте, - ты сказал андроида? Повтори еще раз, а то здесь ветер, я плохо слышу на сквозняке.
        Басмач оглянулся, ища вокруг себя сквозняк.
        Отец отметил про себя это движение.
        - Андроида… - Несмело повторил Басмач. Голос его дрогнул. Он боялся спровоцировать на веселье Отца. - Ты все еще не понял, - протянул Басмач, - мы тебя на время взяли для некоторых своих целей, и, если не случится ничего непредвиденного, ты скоро отправишься домой.
        Отец догадался, что это самое непредвиденное - и есть он сам.
        - Кто это, мы? Мы, Николай второй? - Спросил Отец.
        - Мы… - Не стал уточнять Басмач. - Называй нас учеными.
        - Прекрасно, вы, ученые, - Отец заходил по комнате, - какого мяса вам от меня нужно? Кстати, почему Танька тебе больше не авторитет?
        - С какого вопроса начать? - Спросил Басмач.
        - Как обычно. С начала.
        - Хорошо. С начала, так с начала. Ты нам нужен для наших некоторых целей. Для тебя это безопасно и не вредно. - Оправдывался Басмач. - Доволен?
        - Начало многообещающее, только вот ясности не прибавилось. - Закачал головой Отец, побалтывая своим стаканом.
        - Тебе трудно будет во все это поверить. - Серьезно произнес Басмач.
        - Потрудись объяснить. - Попросил Отец. - Как же я смогу тебе поверить, если ты ничего не говоришь?
        - Ты меня все время перебиваешь. - Вспыхнул Басмач.
        - Не перебиваю, а направляю. - Запротестовал Отец. - Ты все время отвлекаешься.
        - Вот видишь? - Басмач пожал плечами.
        - Все, все. Молчу. - Отец поднял руки вверх, изображая собой саму покорность.
        - Снова с начала. Мы поставим один эксперимент… - Начал, было, Басмач.
        - Со мной? - Взревел Отец.
        - С тобой. - Кивнул Басмач, - но не над тобой. Не перебивай, если не хочешь, чтобы мы об этом неделю говорили.
        - Продолжай. - Согласился Отец.
        - Мы поставим эксперимент, потом вернем тебя домой.
        - Что за эксперимент? - Поинтересовался Отец.
        - Мы тебя свозим к одним замечательным людям. И все.
        - И все? - Не поверил Отец.
        - И все. - Кивнул Басмач.
        - Ох, не лги, царю лжешь. - Отец допил стакан.
        - Не умею. - Сказал Басмач и вскочил со стула. - Не приучен. В отличие от тебя.
        - Кстати, почему я? - Спросил Отец.
        - Ты нам больше всего подходишь.
        - Почему?
        - Да ты не поймешь. - Ответил Басмач.
        - Да где уж нам уж выйти замуж. Ты, Грузия-фильм, говори как есть. Мне уже надоели твои загадки.
        - Понимаешь, нам нужен твой генотип, до конца и нам неясно зачем.
        - Снова лжешь, бесславный потомок славной царицы Тамары. Будешь еще водки? - Тон Отца давал ясное представление Басмачу, что отказ равносилен мучительной смерти.
        Басмач пожал плечами, довольно жалко демонстрируя свою уверенность, будто у него есть выбор. Отец прогулялся к тумбочке, которая все больше с каждым глотком ему нравилась.
        - Я надеюсь, что вы меня на органы не собираетесь продать?
        - Не говори глупостей, что за нездоровый цинизм? Если бы нам была нужна твоя печенка, мы бы ее клонировали. Одни… - Басмач замялся, - люди… заинтересованы в тебе.
        - Я тебя правильно понял? Эксперимент состоит в том, чтобы меня кому-то показать? - Удивился Отец.
        - Ты очень проницательный. - Удовлетворенно сказал Басмач.
        - Что-то на эксперимент не очень сильно похоже. - С сомнением произнес Отец.
        - Если бы ты знал всю подоплеку, ты бы так не говорил.
        - Так расскажи. - Уже требовал Отец.
        - Мы… - Басмач ухмыльнулся себе в нос, - ученые, собственно даже не знаем, кто в тебе заинтересован.
        - Так вы хотите меня свозить туда, не зная куда, показать тому, не зная кому? - Развеселился Отец.
        - Близко к истине. Мы их называем Инвизами. Они связались с нами и потребовали, в крайнем случае, мы так думаем, твой генотип…
        - Инвизами? Невидимками? - Отец покатился со смеху. - Вы, никак, с военными работаете? У них всегда такие вычурные названия. «Буря в пустыне», «песчаный паук»…
        - Да. Невидимками. Они с нами связались и передали код твоей ДНК. Мы склонировали тебя. У нас очень хорошие генные инженеры. Свозили твоего двойника в условленное место. Они на него никак не прореагировали. Мы решили, что они намекают на некое конкретное лицо, которое, возможно, их связной у нас. Так мы вышли на тебя. - Басмач пристально смотрел Отцу в глаза, стараясь уловить в его взоре возмущение или сопротивление.
        - Склонировали? - Удивился Отец и отправил в себя еще несколько граммов водки. - Как Долли?
        - Склонировали, - кивнул Басмач. - Только, видишь ли, мы не можем склонировать твои мысли. Нам так кажется, что им нужен оригинал. Ты им нужен.
        - Зачем? - Отец не верил своим ушам.
        Услышанное сильно походило на розыгрыш, однако нелепый вид собеседника указывал на обратное. Верилось с трудом, что какой-то рядовой студент, ни чем не обозначивший себя в мировом масштабе, мог заинтересовать неких неведомых невидимок, которых ученые в лице Басмача ни разу не видели.
        - Это мы и собираемся выяснить. - Поднял брови для пущей убедительности Басмач.
        - Ну, так поехали к ним и дело с концом. - Отец начал приплясывать от нетерпения.
        - Куда? - Поинтересовался Басмач.
        - Как куда? К вашим Инвизам.
        - Они сами с нами связываются. Ждем от них весточки. - Покачал головой Басмач.
        - Так вы что, меня украли, не договорившись с ними? - Удивился Отец.
        - Не украли. - Возмутился Басмач. - Не украли! Пригласили.
        - Ты это называешь «пригласили»? Похитили, самым натуральным образом похитили из леса. Кстати, как вы это сделали?
        - Тебе лучше пока не знать об этом. - Проворчал Басмач.
        - Это еще почему?
        - Тогда мне придется тебя убить. - Усмехнулся Басмач.
        - Так начинай. - Отец показал кулак своему собеседнику.
        - Это, конечно, шутка. Никто тебя не станет умерщвлять. Только тебе об этом лучше не знать. Спать крепче будешь.
        - А я на сон и не жалуюсь. - Сказал Отец.
        - Вот и прекрасно. Пока отдыхай, набирайся сил. Инвизы с нами свяжутся, мы все выясним. Вот тогда и поедешь домой.
        - Нет, дружище, так дела не делаются. У меня учеба…
        - Учеба подождет. - Резко оборвал Отца Басмач.
        - Я на твоем месте так бы не стал говорить. У меня могут из-за прогулов возникнуть большие проблемы в институте. - Констатировал Отец.
        - Мы это уладим. Я тебе обещаю. Никаких проблем с учебой у тебя не возникнет. У нас большие связи. - Сказал Басмач.
        - Так, может, вы мне сразу диплом дадите, тогда я с вами еще покатаюсь. И вы можете мне привить и лихорадку Эбола, если захотите, конечно. Я, как нос Васин, на все согласен. - Засмеялся Отец.
        - Дудки. Учиться будешь сам. А проблем у тебя не будет. На этом точка. Я тебе уже пообещал. - Хлопнул себя по коленке Басмач.
        - Тогда пошли, покажешь мне ваш научный городок. - Отец указал куда-то в сторону.
        - Вот это, братец, и не проси. - Покачал головой Басмач.
        - Так что мне теперь здесь всю дорогу сидеть? Я же с ума сойду в четырех стенах. Кто его знает, когда ваши невидимки с вами свяжутся. Вы, кстати, на ФСБ работаете?
        - На какой вопрос…
        - По порядку. - Рявкнул Отец.
        - Да, да, нет. - Развел руки Басмач.
        - Объяснись, пожалуйста. - Отец раскрыл глаза от удивления.
        - По порядку? Сидеть всю дорогу - да. Пока Инвизы не свяжутся, сидеть - да. На ФСБ работаем - нет. - Сказал Басмач.
        - Ох, не лги. - Отец пригрозил Басмачу пальцем.
        Грозить пальцем Отец приобрел привычку давно. Он где-то прочитал, что слабый грозит кулаком, сильный же грозит пальцем. Изредка он грозил средним для пущей убедительности, при этом жест приобретал несколько иной смысл.
        - А как они на вас вышли, чтобы меня попросить? Инвизы ваши?
        Басмач нахмурил лоб, обдумывая ответ.
        - Как тебе сказать то… по радио. Вышли в эфире на связь. Так мол и так. Нужен такой тип с таким набором генов. Вот и все. - Басмач пожал плечами.
        - Просто по радио? - Не поверил Отец.
        - Точно. - Утвердительно кивнул Басмач.
        - Мне бы по радио кто-то попросил найти такого-то, такого-то с таким-то набором ДНК. Я бы его к чертовой матери рекомендовал и дело с концом. Ты лжешь мне, Басмач. Я точно знаю - лжешь. Скажи правду. Так всем будет легче. - Вежливо погрозил пальцем Отец.
        - Понимаешь. Это не совсем обычная радиоволна. Вроде кода. По всему ясно, что мы имеем дело с важными персонами. Их к чертовой матери рекомендовать нам не к лицу.
        - Тогда, если не хочешь говорить правду, выпусти меня отсюда. Мне нужен воздух. - Попросил Отец.
        Басмач скупо покачал головой.
        - Хорошо. - Проворчал Отец. - Сам не выпустишь, я сам уйду.
        - Сделай одолжение. - Усмехнулся Басмач.
        - Компьютер, выход. - Закричал Отец.
        - Hello, компьютер - это я, помнишь? - Басмач покрутил перед виском пальцем.
        - Да, - крякнул с досады Отец. - Забылся.
        Он взял стул, подошел к стене и наотмашь хватил его об угол. Стул в мелкие щепки разлетелся по всей комнате. На угле не осталось и следа. Не было ни царапинки, ни потертости. Отец подошел к стене и пальцем провел по углу. Стул не оставил даже маленькой зазубринки, которая свидетельствовала бы о силе удара.
        Немцы делали, решил Отец, все-таки мы мягко с ними обошлись в сорок пятом…
        - Маймуна гежешвили, - вскричал Отец. - Выпусти меня.
        Басмач исчез так же внезапно, как и появился.
        - Ты своему соратнику, Гедевану, скажи, чтобы его здесь тоже духа не было. - Крикнул Отец в воздух.
        - Не переживай. В ближайшие семь тысяч лет он сам не захочет тебя увидеть. - Сказал Басмач.
        Голос, обезоруживший сомнения Отца, казалось, исходил из-за стены.
        Оставшись наедине сам с собой, Отец начал кружить по комнате. Еще сегодня утром, казалось, он выехал с Леликом на поиски брата и, вдруг, нежданно-негаданно, оказался в этом самом месте, в социальном статусе которого не был до конца убежденным. Что это за место? Научный городок? Как утверждал Басмач. Конкурирующая держава? Не укладывалось в голове объяснение неосязаемого Басмача, что в нем заинтересованы некто, коих в глаза никто не видел. Какая-то чушь. Они связались по радиосвязи, чтобы заполучить Отца. Почему на его месте не оказался Гурик или Боцман? Отец, пусть и не всегда послушный студенческому уставу, студент не мог оказаться на виду неких неизвестных Инвизов. Почему Инвизы? Почему невидимки? Неизвестных посягателей на суверенитет государства, случись им оказаться таковыми, никто не стал бы называть невидимками. Радиопиратов тоже никто не додумается величать Инвизами. Странно все это. Зачем похитили Отца? Что это за эксперимент, суть которого состоит лишь во встрече с неведомыми Инвизами, которые связываются с коллегами Басмача по радио, когда им это удобно? Отец так видел эксперимент:
белые кафельные стены забрызганы вишневого цвета кровью, на полу разбросаны окровавленные останки жертвы эксперимента. Ученые, покрытые защитными костюмами, выходят из помещения, о халаты отирая огромные ампутационные ножи и пот. Вот это - эксперимент, так эксперимент. Как у Басмача поворачивается язык встречу с невидимыми Инвизами называть экспериментом? Тут что-то не так, решил для себя Отец. Становилось немного жутко от мысли, что его готовят к эксперименту, суть коего не собирается перед ним раскрыть никто. Наверное, зря Отец угостил Гедевана кулаком. Можно было попытаться у него выведать тайну его появления в этом месте. Еще вопрос. Как его смогли похитить? Он точно помнил все, что с ним происходило в Кичигинском бору, когда Отец шел мимо стройных рядов сосен в поисках искалеченного брата. Он вышел на поляну, встретил мужика, очень похожего на Дэна, собрался перекурить это дело. В этот самый момент его куда-то понесло. Что это могло быть? Снотворный газ? Вероятно, нет. Поскольку в лесу кроме него никого не было. Заранее устройство с газом заложить было невозможно, поскольку Отец и сам не знал
куда он пойдет. Снотворная пуля? Тоже нет. Он ее почувствовал бы. Отец для уверенности ощупал шею, куда обычно стреляют снотворными зарядами, если верить американским фильмам. Шея, как шея. Тогда что же это было? Брат. Он шел за братом. Они с братом однояйцевые близнецы. У них с братом одинаковая ДНК. У них абсолютно идентичный набор генов. Быть может, эти неведомые Инвизы искали брата, а его, Отца, Басмач & К схватили не разобравшись? Быть может, это именно Дэн имеет с ними какие-то дела? Но брат был пусть и импульсивным и резким, как диарея, но он всегда был законопослушным гражданином и честным человеком. Если предположить его связь с враждебной державой, то с равной долей вероятности можно обнаружить в Отце крокодила. Отец был уверен в патриотической верности брата, как в самом себе. Тут что-то другое. Брат. Если это не Отец, значит, это может быть только брат. С другой стороны, люди, похитившие Отца, должны были быть уверенным в том, что объект их преследования - именно Отец, а вовсе не Дэн. Неужели они могли сделать такую непростительную ошибку? Кто скажет, быть может, они искали брата, а
поймали Отца? Нет, это исключено. Поскольку в этом самом месте, в котором оказался Отец после своего стремительного пробуждения, его знают как Отца, Яшина Александра. Если бы стала возможна ошибка, его не преминули бы назвать Дмитрием.
        Отец налил себе еще стакан водки из бутылки, что в тумбочке под телевизором, и залпом его выпил. Мозг растворялся в этаноле. Стало легко и свободно. Притупились былые страхи. На задний план отступили все проблемы, остался лишь он сам со своими мыслями. На просьбы появиться, Басмач не реагировал, бросая в Отца односложные фразы.
        - Почему ты не хочешь меня выпустить. Хоть прогуляться. Уже все бока отлежал. - Скулил Отец, слоняясь по комнате.
        - Не время. Вот свяжемся с Инвизами, тогда будет тебе и лисица рыжая и тетка бесстыжая. - Вещал откуда-то из-за стены Басмач.
        - Рыжая? - Спросил Отец.
        - Обязательно рыжая. - Отец почувствовал, что Басмач утвердительно кивнул.
        - Басмач, хоть одним глазком посмотреть, куда вы меня затащили. - Просил Отец.
        - Ты же умный, сам что-нибудь придумай.
        Дни полетели. Отец исходил все углы, он часами пропадал в джакузи, он перелистал все книги, которые себе заказывал. Пересмотрел все старые фильмы, которые транслировали по ТВ. Не покидало ощущение тайны, в которую его не посвящают по неведомым причинам. Свежа было в памяти и авария брата. Так не хотелось верить в смерть. По глубокому убеждению Отца ничто не может быть постояннее смерти, и с этим ничто нельзя поделать.
        За все время пребывания в комнате, выхода из которой не было, Басмач появлялся лишь несколько раз по настоятельному требованию Отца, но, посидев минуту-другую, исчезал, и лишь глухой голос, казалось из-за стены, скрашивал одиночество узника.
        Отец пробовал делать насечки на стенах, в память его заточения, чтобы хоть как-то вести счет дням. Но отметины исчезали немедля ни секунды. Несчастный обитатель комнаты без выхода отсчитывал дни лишь по мусору, множившемуся в углах комнаты день ото дня, да по пустым бутылкам, коих скопилось немало.
        Утро начиналось с головной боли и желудочных спазмов. Эти минуты Отец коротал в джакузи, стараясь расслабиться и привести себя и мысли в порядок.
        - Басмач. - Позвал Отец своего тюремщика.
        - Ну. - Промычал где-то Басмач.
        - На волю хочу. - Прошипел Отец, нежась в теплых пузырьках джакузи, потягивая какой-то сладкий коктейль.
        - Чего тебе здесь не сидится?
        - Я как посмотрю, ты - домосед. Знай, дружок, что не все такие. - Проворчал Отец.
        - Ну, а куда бы ты хотел? - Спросил Басмач, не выказывая желания появиться.
        - Хоть куда. Лишь бы уже отсюда куда-нибудь. Все надоело.
        - Так куда?
        Отец представил себе заводь, в которой он на паука с лодки ловил карасей с судаком.
        Дальняя стена растворилась, открывая за собой чудесный вид. Высокий тополь нахально размахивал ветвями, ива послушно мочила свои рукава в реке, протягивая время от времени их к перекату, где речка, блестя на солнце, как потная тетка, скакала по камням, местами поросшим тиной. На другом берегу стоял мужик с удочкой и нет-нет потягивал из зеленой воды рыбку. Отец махнул ему рукой, мужик, плюнув с зуба сигарету, ответил ему тем же, приложив ладонь к предплечью.
        - Ух, ты… - Выдохнул Отец. - Давно бы так.
        - Be my guest. - Сказал Басмач. - Не стоит благодарности.
        - Что ж ты раньше меня терзал так? - Сказал Отец. - А благодарностей не будет.
        В ванную комнату залетела шальная муха.
        - Басмач, что за шутки то? Мух отставить. - Крикнул Отец, и муха с недовольным видом улетела прочь. - Почто жить мешаешь?
        По реке проплыла надувная лодочка с двумя хмельными рыбаками. Те весело, с матерком, обходили водные камни с лопухами. Мужики привязали сеть к ивовой ветке, и так же шутя, с шутками-прибаутками укатили вниз. Грусть охватила Отца. Басмач показал ему позднюю весну, хотя на дворе уже спала старуха-осень.
        - Басмач, дай чего-нибудь менее живописное, а то что-то сердечко защемило от ностальгии. - Захныкал Отец, и знакомая заводь превратилась в унылый пейзаж.
        Песчаные барханы нехотя наползали друг на друга, серое небо печально дуло на них промозглым ветерком. Резкий порыв ветра плюнул в Отца горстью песка.
        - Нет, ну ты совсем не понимаешь ничего, что ли? Чего делаешь, я тебе уши оторву, вот только пить брошу. Драть тебя некому и мне некогда. - Проскрипел Отец.
        Он встал с ванной и прошелся по теплому пружинящему песку пустыни. Дверь, ведущая в ванную комнату, осталась далеко позади. Отец улегся на бархан. К мокрому телу пристал песок, и Отец стал похожим на панировочный сухарь.
        Да что же это за технологии такие? Удивлялся Отец. Гипноз? Может статься. Только, уж больно долго длится этот гипноз. Быть может это сон? Тоже не похоже на правду. За один сон не успеешь так сильно утомиться от одиночества.
        - Басмач. - Позвал Отец своего единственного собеседника. - Это не сон?
        - Если и сон, то для меня. Он очень плохой, смею тебя в этом уверить.
        - Негодяй. - Бросил в воздух из бархана Отец.
        - Почему у тебя такое злое лицо? - Осведомился голос из ниоткуда.
        - …
        - Это, к великому сожалению для нас обоих не сон. - С грустью произнес Басмач, которого по-прежнему не было видно.
        - А почему у тебя нет никакого лица?
        - …
        - Вот тогда и не говори глупости. Я от твоего оригинала-двойника уже натерпелся. - Отец вскинул кулак в воздух.
        На Отца внезапно налетел порыв ветра и бросил горсть песка в лицо.
        Скука. Скука. Скука. Очень удачно предки назвали скуку - скукой. Скука, словно старая облезлая собака, такая же ворчливая и беспокойная, скулила и скреблась по углам, фыркала и злилась. Она не давала покоя. Она много повидала на своем веку. Она была бита батогами и крепким словцом. На нее лили кипяток из чайника, вставляли в ноздри пылающие угольки, палили усы спичками, зарывали в снег, ставили на нее мышиные капканы с колбасой. Ей все нипочем. Пробовали травить, вставляя в хлеб фенол. Ее желудок оказался крепче. Скуку морили голодом, терли битое стекло в кашу - она жила. Ее сыновей топили в пруду, давили тракторами. Она улыбалась. Лишь старость понемногу одолевает ее и то ненадолго. Скука. Ее бока проела моль, шкура потерлась до кожи и лоснилась терпким мускусным салом. Походка ее была шаткой и нетвердой. Над ней смеялись все и ничто не могли сделать. Она переживет всех. Скука. Она неторопливо поедает человеческие души, оставляя за собой пожелтевшие от мочи листья старых газет и обрывки книжных корок. Она, старая дура, любит подолгу рыться в грязном белье, переворачивая все с ног на голову. После
нее все приходит в негодность. Мозг сверлят нелепые чужие мысли, свои же не приносят облегчения. Где прошла скука, там надолго остаются липкие, холодные следы ее былого разгула, которые очень тяжело отмыть. Она разбрасывает по углам любимые книги, диски и кассеты. После нее остаются немытыми чашки и тарелки. Порой она забрасывает их под кровать или оставляет на тумбочках. Она крошит сухим хлебом в постели. От нее летят окурки и черные угольки истлевших спичек, стены пахнут ее мускусом и табачным дымом не всегда хороших сигарет. Постель ее - потертая серая тряпка, мокрая и затхлая. Иногда скука особенно серчает, пригласив к себе дворнягу - одиночество. От них иногда тяжело избавиться. Нужно лишь время, которое скука и ее лучшая подруга боятся больше всего.
        Глава 6.
        Отец перевернулся на другой бок и поправил подушку. Он уже битый час как не спал. Затылок ломило от постоянной горизонтальной позы. Пахло жасмином до умопомрачения. Ажурные розовые шторки колыхались на вольном ветерке. Где-то недалеко запела птаха. Начинался рассвет, и первые лучики уже знакомого Отцу солнышка щурились сквозь призрачную пелену утренней дымки. Тут же невдалеке просыпался маленький водопад, весело журча и переливаясь в первых лучах аквамарином, напоминая цветение синяка. Ленивые брызги омывали небольшую заводь с одной стороны поросшую камышом. Там водилась щука, и на ночь Отец расставлял здесь сеть. Он заказал у Басмача, чтобы улов был не меньше двух щук, не считая мелюзги. На ночь Басмач старательно выключал звук падающей воды, поскольку праздный обыватель в резкой форме высказывал свое неодобрение по поводу громких звуков во время сна. Насекомые были тоже исключены из экосистемы. Отец недолюбливал инсектов, потому как считал, что на их век кровопивцев в виде ФОМСа, ГИБДД и налоговых инспекторов хватит и без того. Не было слышно и лягушек, которые своим визгом напоминали милую
будущую тещу. На берегу стоял прозрачный стеклянный маленький столик в окружении гнутых стульчиков. Рядом сушилась резиновая лодка. Отец не допускал мысли, что губить рыбу можно с деревянной лодки, или еще хуже - с катера. Между небольшими деревцами была натянута веревка, и вяленые рыбы глупо скалились со своего нелепого насеста. Чуть в стороне под скалой стояла нам уже знакомая джакузи, этот великолепный инструмент, исцеляющий душевные раны, Отец не решился исключить из своего бивуака, как и бар, который переместился в ствол растущего тут же дуба. С подветренной стороны Отец приспособил маленький зеленый домик для раздумий с вакуумным эвакуатором. В скале он соорудил маленькую дверцу, ведущую в потайную комнату. Изначально здесь планировалась бетаку, но со времени своего невольного заточения он не встретил ни одного разумного человека, не говоря уже про женщину. Басмач, как наделенное разумом существо, в счет не шел. Он появлялся лишь по настоянию неуемного обитателя этого оазиса для поддержания компании.
        Попытки найти выход как всегда не приносили результатов. Порой громогласное рычание возвещало окрестности о новой неудачной попытке бегства Отца. Басмач в своих объяснениях дальше научного городка не шел. Обещанные Инвизы тоже не появлялись. Отца это очень раздражало и печалило. В округе Отец старался поддерживать порядок, потому что первая попытка извести Басмача Авгиевой конюшней не увенчалась успехом.
        Узрев некоторые возможности компьютера, Отец сменил свою крошечную уютную комнатку на прелестный оазис с водопадом и рыбой. Рыбнадзор он по известным причинам тоже не пустил в свой эдем. Пейзаж был некоей квинтэссенцией его немногочисленных познаний южной флоры и рядом с дубом росли баобабы, рододендроны, пихты и даже карликовая березка. Ее он заказал чтобы разнообразить летний южный сад представителем северной флоры. Ему всегда хотелось посмотреть на нее, да все было недосуг. О рододендронах он тоже ничего не знал, вот только название внушало ему священный ужас. Растение с таким величественным названием оказалось невзрачным кустиком, а, может быть, Басмач, не лишенный юмора, выдал кленовую поросль за рододендрон.
        В заводи рыба была тоже разношерстная от красноперки и форели, до пираньи и летучих рыб. Поедать друг друга они, понятно, не имели права. Чем же они питались, для Отца навсегда осталось тайной за семью печатями, да он и не сильно ломал над этим себе голову.
        Из-за листвы показалась ушастая глупая голова коалы. Несчастное животное страдало от недавно пережитой биохимической травмы. Тот слез с эвкалипта, подошел к столику и замотал головой. Отец его сформировал не в аскетических традициях, но в обычаях средней русской полосы и очень любил напаивать до бесчувствия. Он заказал у Басмача на блюдце джин с тоником, его в дни физиологического дисбаланса больше всего любил Пиначет (так звали коалу). Глупый медведь с благодарностью стал слизывать искрящуюся жидкость, постепенно приводя в порядок свой гомеостаз. Насытившись, Пиначет развалился на травке, подставив свое ненасытное брюхо солнцу. Накануне Отец с Пиначетом засиделись допоздна, распивая коньяки и пиво. Когда, наконец, пришло чувство удовлетворения, полного желудка и тумана перед глазами, Отец смог добрести до своей широкой кровати, заправленной мягкой периной. Пиначет же залез на эвкалипт, который считал своим домом, и еще долго мотал в ветвях своей глупой головой, стараясь немного придти в чувство и сориентироваться.
        - Отец, вставай, - забормотал Басмач.
        - Чего надо? - Спросил недовольный Отец, не поднимая головы с подушки.
        - Дело есть. - Ответил Басмач.
        - Какое? - Отец не торопился. Он ожидал какую-нибудь очередную колкость.
        - Говорю, дело. Или ты оглох на старости лет. - Крикнул Басмач.
        - Басмач, твои крики мне уже надоели, как козлу гармонь. - Так же, не отрываясь от подушки, сказал Отец.
        - Пошли на прогулку, планы изменились. Приведи себя в порядок. - Сказал Басмач. В его голосе слышались нотки сарказма.
        - Опять твои глупые розыгрыши? - Отец сел в кровати.
        - Клянусь. На этот раз ты не пожалеешь. - Поклялся Басмач.
        - Серьезно? - Переспросил Отец, не веря своему счастью.
        - Обижаешь, - заверил его Басмач.
        - Ладно, - Отец нехотя встал с кровати. - Приберись пока.
        Кровать уже была заправлена, будто на ней никто и не спал. Отец прихватил с собой полотенце. Оно висело на ветке эвкалипта, росшего на берегу, и направился к водопаду. Его воды разбивались о бетонную площадку, к которой направил стопы свои страждущий. Теплые потоки охватили Отца, вымывая прилипший к коже уксусный альдегид. Крупные капли молотили по макушке, вбивая в темя полезные советы. Приняв естественный природный душ, Отец нырнул в заводь с приступка, испугав стайку робких пираний. Несколько летающих рыбок вспорхнули к берегу, чем несказанно удивили Пиначета. Отец проплыл под водой к сетке. Две Щуки, подумал Отец, вот скряга.
        Выбравшись на берег, Отец почувствовал прилив сил. Он вытерся махровым полотенцем и оделся. Одежда претерпела те же изменения, что и интерьер. Теперь на нем были легкие пляжные сандалии, широкие шорты и свободная рубаха с коротким рукавом. Отец причесался.
        - Готов. - Констатировал Отец, как если бы констатировал смерть мозга.
        - Ну, добро пожаловать в кроличью нору, Алиса, сейчас пойдем в реальное пространство. - Запел Басмач откуда-то из ветвей.
        Меж деревьев появилась арка с черным зеркалом. Отец скользнул внутрь. Запахло йодом. Отец осмотрел комнатку, в которой оказался. Она была такая же, как та, в которой он устроил себе общежитие: белые стены и потолок, только на ощупь она не казалась такой же эфемерной. Ее стены мягко пружинили, мягкий шепот эха отзывался в ответ на прикосновения Отца. Хоть какое-то разнообразие. Одет он был снова в тот же комбинезон, от которого в первый день своего появления избавился очень быстро. Он отметил, что от вчерашнего похмелья не осталось и следа, не было даже дрожи в конечностях. Непривычно молчала вегетативная нервная система, будто Отец над ней и не измывался столь долгое время. Рядом появился Басмач.
        - Съешь чего-нибудь, а то ты уже месяц ничем не питался. - Сказал он.
        Отец протянул к нему руку, тот оказался неосязаемым.
        - Ты чего, боишься меня что ли? - Спросил Отец. - Чего испарился?
        - Потом объясню, в реальном пространстве моя материализация очень энергоемка, так гораздо выгоднее. - Ответил Басмач, указывая на выросший из пола стол с двумя стульями. - Это всего лишь голография.
        Отец почувствовал, что на самом деле очень голоден, сейчас он съел бы даже ежа, и жалобное повизгивание коего не родило бы чувство сострадания.
        - Что за место? - Спросил Отец, присаживаясь за столик.
        - Столовая. Можешь так ее величать. - Махнул рукой голографический Басмач.
        На столе были горячие пельмени с майонезом, небольшой кусочек хлеба и огромная кружка крепкого чая, словом самая любимая еда Отца. Да, подумал Отец, они меня хорошо знают. Отец всегда ел пельмени с хлебом и майонезом, по ено утверждениям, он с майонезом ест даже яблочный пирог.
        - Что за реальное пространство? - Спросил Отец, уплетая пельмени.
        Басмач сел на стульчик напротив.
        - Ну, слушай, лягушка путешественница. Правда тебе, быть может, это придется не по вкусу. Есть три типа пространства: первое - реальное, как сейчас, как у тебя в общаге, как дома. Второе-гиперпространство. Про него ты, наверное, читал…
        - Угу. - Кивнул Отец.
        - В гиперпространство мы пока проникнуть не можем, не те технологии. - Продолжал Басмач. - Мы о нем знаем только теоретически. Знаем и все тут. Его еще называют параллельным пространством.
        Басмач развалился на стульчике.
        - Понятно. Ничего не понятно. К чему эта демагогия? - Отец уменьшил темп пережевывания, поэтому у него появилась возможность вставлять словечко - другое.
        - Уймись ты… Сейчас вообще ничего не буду рассказывать. - Обиделся Басмач.
        - Продолжай. - Новый пельмень отправился в темную даль по пищеводу.
        - Третье пространство-это конвертерное. Это что-то среднее между реальным и гиперпространством. Представь себе аквариум. Его содержимое - это гиперпространство. Конвертерное - это стенка аквариума, а все что снаружи - это реальное пространство. Понял? - спросил Басмач, не надеясь на понимание.
        - Все это очень интересно. Я многое от тебя услышал, теперь послушай меня ты. У нас таких технологий нет. Это - раз. Пространство, о котором ты мне так красиво поешь, не описано ни Евклидом, ни Лобачевским. Это - два. Теория, не подкрепленная практикой, не стоит и выеденного яйца. Это - три. Из этого я делаю следующие выводы: первый - ты чего-то боишься, и стараешься за словоблудием спрятать свои страхи, второй - стараешься мне заговорить зубы, чтобы отвлечь меня от проблем насущных и моего похищения, и третий, самый наиболее вероятный вывод - ты просто лжешь. - Отец развалился на спинке стульчика.
        - Какой ты, батенька, умный. Кто бы знал! Так вот, гений, слушай, я тебе не вру. Не веришь не надо. Сейчас поешь, я тебе покажу кое-чего. Смотри только язык не проглоти. Хотя я в душе буду очень надеяться, что это случится. - Басмач выдвинул средний палец из кулака, демонстрируя Отцу его тыльную сторону.
        - Что, бунт на корабле, хорошо… - Отец продолжал поглощать пельмени, их число заметно убывало, пропорционально майонезу. Приятная тяжесть на желудке рождало прекрасное настроение, которое пытался испортить блуждающий нерв, закрывая глаза.
        - Ты не далек от правды. Жуй скорее. - Средний палец Басмача вернулся в кулак.
        - А ты чего не ешь, с осени закормленный? Или здесь не дают бананы? - Спросил Отец.
        - Спасибо. Не хочется. Я смотрю, как это делаешь ты - мне этого достаточно. У любого испортится аппетит, глядя на тебя.
        - Куда поведешь? - спросил Отец.
        - Кое-куда. - Поведал Басмач.
        - Исчерпывающе. - Отец приготовился к неожиданностям.
        Отец насытился. Появилась арка, с которой Отец начал понемногу свыкаться. Басмач исчез. Эти его несколько неожиданные появления - исчезновения немного смущали Отца. В голове не вязалось, что уже появились подобные технологии. И в скором времени он решил выяснить это. Он понял, что то, что хочет показать ему Басмач несколько отличается от того к чему привык Отец, однако все его ожидания превзошли его даже самые смелые предположения. Он увидел женщину! С момента его немного необычного похищения он не встречал ни одну особь женского пола, а эта была особенно хороша.
        - Хай, - махнул рукой Отец. Девушка ему улыбнулась. - Ну и как тебе после меня твой муж? - спросил Отец.
        Девушка остановилась, в ее глазах кричало недоумение.
        - Не сходи с ума, - заворчал из-за спины Басмач. - Одному андроиду ты уже испортил настроение.
        - Так она… - Удивился Отец.
        - Точно. - Кивнул Басмач.
        - Какой я проницательный. - Отец огляделся.
        Он остолбенел, точно ему дали молотком по физиономии. Перед ним был огромный иллюминатор, в котором блестели, словно огромные испуганные зрачки, звезды. Они были огромные, мерцающие и такие разные, как женщины. Они медленно проплывали мимо. В зале, котором появился Отец, было множество неведомой аппаратуры расставленной в ряды на стеллажах и встроенных в стену нишах с множеством мониторов и клавиатур. В центре зала болтался какой-то мужик в шлеме, от которого тянулся толстый кабель. К рукам его были прикреплены датчики. И этот чудо - человек размахивал руками, словно ему случилась нужда собирать паутину. В зале кроме Отца, Басмача, чудо человека-кабеля были две девушки - андроиды и еще пара - тройка рослых парней. Они исподлобья украдкой смотрели на Отца и суетились вокруг своих приборов. Отец отметил, что в их числе не было Гедевана.
        Отец подошел к иллюминатору, пытаясь заглянуть вниз. Там была такая же непроницаемая чернота и звезды.
        - Объяснись. - Потребовал Отец.
        - Сам что-нибудь придумай, ты так хорошо рассказывал про Евклида, я думаю, и здесь тебя не покинет твое чувство меры, - съязвил Басмач.
        - Кроме шуток, Басмач.
        - Шутки, шутки, а в зубах бывают промежутки. Ладно. Ты в … веке, на космическом корабле.
        Будущее… Невероятно!!! БУДУЩЕЕ!!! Отец остолбенел. Не верилось. Как же все теории, объясняющие невозможность темпоральных перемещений? Отец вспомнил, что однажды ученые девятнадцатого века доказали, что нельзя развить скорость наземного транспорта выше тридцати двух километров в час, не рискуя оказаться в безвоздушном пространстве. Время показало, насколько сильно они ошиблись в своих вычислениях. Это означало и несостоятельность современных теорий относительно течения времени. Теперь Отцу стало ясно, откуда могли взяться черные арки, которые Басмач называл «выходами». Почему, вдруг, появились андроиды, почему столь живая голография в виде Басмача могла ввести в заблуждение неискушенного Отца. Будущее. Космос. Вот дела… Значит, старик Лобачевский тоже стал выглядеть не в лучшем виде, как пережиток прошлого. Реальное, конвертерное, псевдореальное пространство. Если это - будущее, тогда это все объяснят.
        - Ух, ты… вот уж где я не был… - Удивился Отец. - Почему не на Земле?
        - Видишь ли, чтобы тебя забрать из прошлого, необходимо быть на том самом месте, где ты был сам. Земля же не стоит на месте. Мы рассчитали, где ты находился на Земле в своем времени, подошли на корабле к этой точке пространства, реального, разумеется… - Болтал Басмач.
        - Ну разумеется… - Съязвил Отец.
        - … и забрали тебя. - Закончил Басмач.
        - Почему из космоса?
        - Ну, Земля то ушла. Опять же, потом мы полетели на встречу к Инвизам. Подождали их. Ты в это время портил мне настроение. - Ответил Басмач.
        - А они?
        - А они не явились, и не ответили. - Ответил Басмач.
        - Дай-ка закурить, - попросил Отец. - Я схожу с ума, дорогая редакция. А сейчас мы куда?
        - Домой, на Землю. - Сказал Басмач, указывая на кресло, которое стояло невдалеке. Сигарету он так и не дал.
        - Почему Инвизы не прилетели? - Спросил Отец, усаживаясь в кресло.
        - Они с нами связываются, когда захотят. На наши вопросы не отвечают. Я же тебе говорил, что мы их вообще никогда не видели, причем здесь ты, мы тоже не знаем. Это было что-то вроде эксперимента, как они отреагируют на твое присутствие. - Басмач ходил вокруг кресла.
        - Дай сигарету. - Отец поднял свои глаза на Басмача.
        - Нельзя, здесь и так мало кислорода. Андроиды не дышат, а весь запас кислорода тебе хватит минут на сорок. - Ответил Басмач.
        - Почему тогда я курил у себя? - Удивился Отец.
        - У тебя - это конверторное пространство. Там можно делать все что хочешь. - Ответил Басмач.
        - Тогда пошли ко мне. - Предложил Отец. - Эту девочку тоже захвати.
        - На кой черт она тебе нужна, она же андроид.
        - Все равно захвати.
        Развалясь в креслицах на берегу чудесной заводи, Отец продолжал беседу с Басмачом. В натянутом между деревьев гамаке билась девушка. Отец нет-нет посылал ей воздушные поцелуи. На ощупь она была не менее живая, чем Мать, которая к этому времени давно умерла. Девушка заметно смущалась. Она то становилась красная, то бледнела, словно трепонема.
        - Видишь ли, на корабле реального пространства очень мало, поэтому кораблик весит немного, потребляет топлива мало. Он очень быстрый и маневренный. Чем меньше масса, тем меньше расход энергии. - Вещал Басмач.
        - А это тогда все? - Отец махнул рукой вдаль.
        - На самом деле этого ничего нет. Это всего лишь проекция в твоем мозге. Сейчас ты реально представляешь собой тонкий-тонкий лист органической материи с массой стремящейся к нулю. На корабле установлено несколько пространственных конвертеров, они трансформируют реальное пространство в конвертерное. Это заметно снижает массу корабля, в месте с тем повышается пространственная емкость последнего. Понял? - спросил Басмач.
        Отец кивнул, представляя себе, на что он похож со стороны.
        - Конверторное пространство-это искусственное пространство. На самом деле его нет. Однако оно является переходным к гиперпространству. И пока ты находишься в конверте, компьютер, то есть я, проецирую в твой мозг различные картинки, они для тебя не менее реальны, чем те которые ты видел раньше, твой мозг не может их отличить от настоящих событий. Пока ты находишься в конверте, твое тело потребляет минимальное количество энергии. Анабиоз. Такая вот штука. Однако время от времени необходимо возвращаться в реальное пространство из конверта, чтобы пополнить энергоресурс организма. Поэтому ты был голодный, когда вышел отсюда.
        Отец вспомнил, что после душа он действительно не был голоден. Голод пришел позже, в столовой. Видимо по этой же причине не было похмелья, хотя они с Пиначетом накануне очень были пресыщены алкоголем.
        - Скажи тогда, пожалуйста, какого дьявола ты меня заставляешь мучиться с похмелья каждое утро? - Обиделся Отец.
        - А чтобы жизнь малиной не казалась. - Басмач потягивал коктейль из стакана.
        Солнышко приятно припекало. Сейчас оно припекало. Солнце - желтый назойливый фонарь. Что, казалось бы, может быть постояннее его? Ан нет. Оно всегда разное. Иногда оно весело светит, волнуя кровь и даря прекрасное настроение. Случается, оно отдыхает, обмахиваясь нежным веером из облаков и отгоняя от себя назойливых комаров. Порой само, словно бешеная муха лезет в глаза, ворчливо и ехидно похмыкивая. Когда оно не в настроении - оно плюется холодным липким дождем, заставляя его залезать под кожу, или уходит, громко ругаясь. Солнце, когда простужено, чихает шквальными ветрами, неся с собой неприятности и разрушения. Оно любит надевать на нос серые тоскливые очки, сквозь которые все кажется гротескным и ненастоящим. Временами оно играет в салочки, пряча свое яркое тело за проститутку - Луну. Все знают, куда девалось солнце, однако делают вид, что восхищаются его изобретательностью и тонким юмором, хотя все видят его края. Солнце же тоже веселится оттого, что так лихо всех обмануло, однако этот прием стар, как мир. Иногда солнце прячется не так изощренно. Один раз, совсем по-стариковски, оно с тоской
оборачивается из-за гор, когда уходит спать. Просыпаясь, оно совсем по-детски щурится и потягивается. Оно зевает, когда не выспится, топает грозами. Оно любит играть с кошками, вводя их в слепую ярость, изводя своими лучами. Несчастные крутятся и бегают до изнеможения, а солнце улыбается, смотря, как кошки убивают свои нервные клетки.
        Некоторые в нем видят источник вдохновения, хотя солнцу на это наплевать. Другие к нему относятся прохладно, встречаясь с ним лишь несколько дней в году, третьих беспокоит его утомительное постоянство. Тогда они убегают от него в сырые пивные подвалы. Солнцу наплевать и на этих. Еще у него есть другая шутка - оно вовсе не выходит. Оно отпускает вместо себя лишь скуку и серую ненависть. На север оно отправляет своего подлыгалу - сияние. Смешно, однако, некоторые довольны и готовы мириться и с этим. Они в нем видят нечто феерическое и божественное, хотя в душе признают, что это - подделка. Когда солнцу тоскливо, оно распускает нюни и хнычет несколько дней кряду. Пользы от этого мало, однако от этого растут грибы. Говорят, оно дарит жизнь. Иногда это так. Оно выжигает последнюю растительность, засыпая песком следы своего бесчинства, гонит зверье из леса, поджигая иссушенные стволы. Или студит жилы морозом бедным тюленям и эскимосам. Может оно и дарит жизнь, только каким-то своим, никому непонятным способом. И только Басмач нашел на него управу, заставляя солнце петь по его дудку.
        - Видишь ли, конверт - это очень удобная штука. Это вроде как ты тащишь за собой огромную телегу, нагруженную всяким хламом, а на самом деле за тобой плетется усталый негр и тащит за тебя твою повозку, - продолжал Басмач.
        - Хламом ты не меня называешь, надеюсь? - Осведомился Отец, стараясь умерить свое негодование.
        - А то. Как не тебя. - Басмач искоса глянул на собеседника. - С одной стороны ты везешь с собой очень много, с другой - ничего не везешь, понял?
        - Да вы тут тоже все лентяи. Дай-ка пивка. - Попросил Отец.
        На столике появился стакан с пенистым пивом. Отец испил с края.
        - Теперь забели его немного. - В стакан плюхнулось немного водки.
        - Может уже остановишься? Скоро начнутся великие дела, - сказал недовольно Басмач.
        - Не твое дело. Слушай, Басма, ты, наверное, про Дэна знаешь, братца моего? - Спросил с надеждой Отец.
        - Нет. В твоем времени не было глобальной базы данных. Мы тебя-то с трудом нашли, так, по чистой случайности. А ты, я вижу большой шутник. - Оскалился Басмач.
        - Ты про что? - Не понял его Отец.
        - Сам, наверное, догадываешься? - Воровато спросил Басмач.
        Отец призадумался. В его жизни, конечно, много найдется моментов, за которые стыдно во время их совершения, но которые с течением лет превращаются в подвиги. Однако ничего кардинального или постыдного он не успел свершить. То же самое можно было сказать и про его брата, Дэна.
        - Шутник, понятно. Только чего ты смеешься, дурачок? - Спросил Отец.
        - Вот и я вижу, что шутник. Не знай, много ли нет, по свету твоих потомков бегает? - Ухмыльнулся Басмач.
        - Пока, насколько я помню, ни одного не сделал, хотя помню временами плохо. А здесь еще не успел. Видишь ли, если к этой проблеме подходит в одиночку - встретишь немалые трудности. Женщин ты же ко мне не пускаешь. - С надеждой в голосе проворчал Отец.
        - Облезешь.
        - А чего это ты про потомков заговорил? - Отец повернул голову к Басмачу.
        - Так мы тебя как вычислили-то? Чисто случайно. Инвизы, с которыми мы хотим установить контакт, послали нам код твоей ДНК. Мы думали, что только с тобой они и станут разговаривать. Мы ДНК твою смоделировали, потом склонировали. Твои копии им чего-то не понравились. Мы пытались объяснить им, что вот, мол, готов ваш пациент. Они молчат. Мы и так и эдак крутились - ни слуху, ни духу. Потом решили отыскать реального человека с этим генотипом. Думали, что ты - их связной. В нашем времени такого генотипа не оказалось. Тогда стали искать в банке данных, только тут-то и обнаружили твою ДНК в банке спермы, которую ты сдал. А потом пришлось тебя пригласить к нам. - Басмач крутил в руках стакан.
        - Пригласить, - хмыкнул Отец, - похитить - вот правильное слово. Только, Басмач, неточность небольшая, к нам вкралась очепятка. Спермы-то я никакой не сдавал. Я предпочитаю естественный процесс размножения. Хорошие люди должны размножаться. - Отец показал Басмачу ладони. - Что ты видишь?
        - Руки. - Не понял Басмач, хотя и ожидал подвоха.
        - Мозоли здесь видишь? - Переспросил Отец.
        Басмач покачал головой.
        - А чего тогда всякую чушь несешь? На мой век женщин хватит. Секс без дивчины - признак дурачины. Понял?
        - Тебе документы, что-ли показать, росписи твои за получение денег? Отпечатки пальцев твои? - Басмач прищурился.
        - А за это еще и деньги платят? - Засмеялся Отец.
        - Я тебя заинтересовал?
        - Пошел ты… Только я сперму все равно не сдавал. Внимательнее посмотри свои бумажки.
        В руках Басмача появились квитанции.
        - На, посмотри, если не веришь. Это копии. - Протянул бумаги Басмач.
        Отец взял. Росписи действительно были его. В документах лежали показатели волшебной жидкости о количестве, фертильности носителей хромосом, их скорости. Прилагались анализы на гепатиты и групповую принадлежность крови. Отец не верил своим глазам.
        - Басмач, зная тебя, я не удивлюсь, если узнаю, что ты эти бумажки подделал. Тем более ты говоришь, что все картинки мне прямо в мозг проецируешь. Это все - полная чушь. Я так все это вижу: если бы я сдавал сперму, в первую очередь я сам бы об этом узнал первым.
        - Слова твои все - ложь. - Пропел Басмач. - Ладно, чего ты завелся, тебе же было приятно.
        - Иди ты … говорю, не сдавал и все тут.
        - Да ладно, ладно, не сдавал. Повеселился только чуть и все тут. Говорить не о чем. - Засмеялся Басмач.
        - Я тебе же сказал, иди ты… - Обиделся Отец.
        Чушь какая то, Отец сам осмотрел свои ладони. Все в порядке.
        - Только на кой черт ты им сдался, Инвизам этим? Пес его знает. - Заговорил Басмач.
        - Пиначет, ну-ка иди сюда, малыш, - Отец похлопал ладонью по колену. Коала медленно спустился с ветвей и подошел к Отцу, обнюхивая его в поисках выпивки. - Дай блюдце. - Повернулся Отец к Басмачу.
        На столике появилось блюдце. Отец налил в него пива, сорвал со связки вяленую щуку и стал чистить. Пиначет взобрался к Отцу на колени, затем на стол и стал слизывать алкоголь. Отец сунул ему под нос кусок балычка. Коала недовольно фыркнул.
        - Не глупи, он же травоядный, - сказал Басмач.
        - Пиначет, малыш мой, - Отец поглаживал по спинке ласковое животное. - Ты, может, тоже сперму сдавал, только не помнишь ничего. Басмач знает.
        Коала повернул к Отцу свою физиономию, будто что-то понимая. В глазах, затуманенных алкоголем, не было даже намека хоть на единую мысль.
        - Ну, ничего, подумаешь, сдал. Ведь сам не сможешь размножиться. Уж больно ты ленив. - Продолжал причитать Отец.
        Пиначет сполз на колени и развалился, почесывая лапой свое брюхо.
        - Слушай Басмач, может, это Дэн сдавал сперму, мы же с ним однояйцевые близнецы, - подумал Отец, потом добавил, - хотя нет, почерк мой.
        - Я тебе же говорю, мы про твоего братца не знаем ничего, кроме того, что он - твой брат и что закончил горный институт. - Ответил Басмач.
        - Черте что. Брат пропал, я сам черти где. Слушай, а может кто-нибудь из ваших тоже Дэна украл. Куда он мог пропасть? - С надеждой произнес Отец.
        - Нет, у нас же единая база данных, единый совет. К тому же на Земле и ближайшем космосе - один институт временных аномалий. - Заверил Басмач.
        - Ты меня успокоил. Я думал у вас здесь все такие - же как ты и Гедеван недоумки. Кстати, что ты знаешь обо мне? Ну, я имею в виду, что со мной будет, когда я вернусь к себе? - Спросил Отец. Коала заерзал на коленях, выпрашивая чего-нибудь выпить.
        - Вернешься, куда ты денешься с подводной лодки, у нас, как ты уже заметил, своих голодранцев хватает. А станешь ты полным болваном. - Ответил Басмач.
        - Я тоже тебя люблю. - Сказал Отец, подливая ненасытному Пиначету в блюдце пива. - Поешь рыбки, вкусная, говорю. Басмач, убеди его, пусть он рыбу съест.
        - Да он же только листьями эвкалипта питается.
        - Ну и рыбой пусть тоже. - Убедил Отец.
        Коала жадно схватил обеими лапами кусок вяленой щуки, и, распустив слюни, стал ее быстро уплетать, временами запивая пивом.
        - Слушай, - догадка осенила Отца. - Мы с Дэном - однояйцевые близнецы. У нас один набор хромосом. Быть может, ваши невидимки его требуют? Может это он с ними имеет дела какие-то? Если вы о брате моем ничего не знаете, тогда почему вы уверены, что они хотят не его?
        Басмач пожал плечами.
        - Может и не тебя вовсе они требуют. Я на их месте тоже не заинтересовался бы тобой. Быть может, им нужен твой брат. Только загвоздка вся в том, что мы о твоем брате ничего не знаем. Быть может, вы просто близнецы, к примеру, разнояйцевые, или еще как-нибудь. О том, что вы однояйцевые, мы знаем только из твоих уст. Сам понимаешь, сведения не достоверные. Я, к примеру, тебе вовсе не верю.
        - Дело твое, но твои начальники-то куда смотрят? Если у них есть сведения, что существует еще один субъект с идентичным набором генов, тогда почему они не проверят это? Куда проще?
        - Эта версия тоже разрабатывается. Ты думаешь, что ты один умный такой? Смею тебя огорчить. Не один. Есть люди и умнее тебя. Есть и не гуманоиды, до которых тебе, как до луны ползком.
        - Ты меня утешил. Только вот еще один вопрос. Если вы не были уверены, что Инвизы требуют меня, тогда почему вы меня похитили? Ведь что они ищут не Дэна - версия не доказанная.
        - Я тебе сказал, что сведений о твоем брате нет. И на данный момент существует лишь единственный объект с заказанным набором генов. Еще раз повторить или ты, наконец, понял? - Рявкнул Басмач.
        - Я так все это вижу: вы все здесь недоумки. Если бы в мое время подобным образом ко всему относились, мы до сих пор вели бы ядерные войны. - Пожал плечами Отец.
        Басмач вскочил и стал расхаживать по берегу заводи, заложив руки за спину.
        - Кстати, мы к Земле подходим, хочешь полюбопытствовать? - Спросил Басмач.
        - Только, чур, без этих ваших комбинезонов. Они меня полнят. О'кеу?
        - Как хочешь.
        Скользнув в арку, Отец очутился в командном модуле, где суета не прекратилась. Тот же мужик в проводах продолжал работать руками. Здесь же была та самая девчонка, которая прыгала у него в эдеме в гамаке. Значит, Басмач послал ко мне ее копию, подумал Отец.
        В иллюминаторе сбоку проплывала плешивая Луна местами заиндевелая. Видны были ее грязные пятна морей и кратеров. Чего в ней красивого? Отец не мог понять. Видимо у поэтов дикое воображение, решил Отец, или они просто идиоты.
        - Зачем так близко к Луне подходить? - Спросил Отец.
        - Она своим притяжением нас тормозит. Это уменьшает расход энергии. - Буркнул пробегавший мимо парень.
        - Тормоза придумали трусы. - Проворчал Отец.
        Из-за Луны показался синий глаз родной планеты. Будущей планеты. Ничто Отцу не выдавало, что на Земле теперь совсем все по-другому. Ее знакомые по снимкам из космоса еще с детства очертания родили какое-то приятное томление в груди. Перистые облака нежно окутывали ее бескрайние (в известных пределах) просторы океанов и континентов. Только на околоземной орбите видно было, что космического мусора в виде орбитальных станций значительно прибавилось. Меж них сновали, словно блохи, маленькие летательные аппараты. Земля стремительно бросилась на корабль. Отца удивило, что не было даже легкой тряски, тем более никто не пристегивался ремнями безопасности. Было лишь мерное дрожание пола. Видимо корабль обладал автономным тяготением и был защищен полем от внешней гравитации. Тогда почему его останавливала вечная спутница Земли? Вдруг маленькую посудину заволокло туманом. Этот каприз атмосферы Отец понял - облака. Затем такая же бесшумная посадка на бетонные плиты космодрома. Он показался бесконечным. Сколько хватало глаз, всюду стояли маленькие кораблики, почтовые катера, околоземные носители, было и
несколько крупных кораблей, стремительных, сильных, возле которых кружили тележки - носильщики и люди. Все они казались муравьями рядом с этими колоссами. Пейзаж будущей Земли завораживал.
        - Впечатляет? - Спросил из-за спины эфемерный Басмач. - Толи еще будет.
        - Я чувствую себя питекантропом здесь. - Вымолвил Отец.
        - Не строй иллюзий насчет себя, - хихикнул Басмач.
        Отец сверкнул глазами в сторону Басмача. В этом взгляде Отец надеялся передать все, что он думал о своем собеседнике.
        - Басмач, ущипни меня, - попросил Отец.
        - Хочешь, я тебе в глаз плюну? - Осведомился Басмач.
        - Один такой на прошлой неделе плюнул, несчастный… - Ответил Отец.
        - Ну и что? - Полюбопытствовал Басмач.
        - Как живой перед глазами. Понял что? Не доводи до греха. Я в гневе страшен. - Процедил сквозь зубы Отец.
        - Ой, боюсь, боюсь, - почесался Басмач.
        - Теперь-то можно покурить, мы же уже на Земле? - Спросил Отец.
        - Ты очень беспокойный клиент. Подожди, будет еще с тебя. - Проскрипел Басмач.
        - Долго ждать я не намерен. Знай это и помни всегда. - Пропел Отец.
        - Бросил бы. Месяц уже не курил. - Ответил Басмач, хитро щурясь.
        - Поучайте лучше ваших паучат. Не лезь мне под кожу, сделай одолжение.
        - Это вредно.
        - Знаешь, что, умник, жить тоже вредно, есть вредно, дышать вредно, с женщинами спать - вредно, все вредно. Зачем тогда вообще жить? А?
        - Я знаком с этой доктриной. - Пожал плечами Басмач.
        - Ну, так вот…
        - В конверте накуришься. А пока потерпи. Тебе предстоит карантин. - Сказал Басмач, указывая на серую арку.
        - Зачем мне карантин, я здоров, как бык, сам же знаешь. - Протест Отца был неубедительным, тем более он и не рассчитывал на отмену изоляции. Нужно было лишь сохранять свой имидж хулиганствующего ортодокса.
        - Dura lex, sed lex. - Констатировал Басмач.
        Глава 7.
        Моросил мягкий, теплый дождик. Он нежно напевал Отцу на ухо свои, никому непонятные грустные песенки, гладил волосы на голове и неторопливо убегал за шиворот. Было немного грустно. Где-то вдали за холмами гремел несмело гром, вечный спутник дождя. Серые тугие струнки дождика, казалось, трогали самые заветные мысли и несбывшиеся желания, заставляя их петь в унисон с дождем. Рождались воспоминания. Они почему-то тоже были серыми, полными грусти и тихой тоски. Хотелось писать стихи от безысходности, какие ни будь про любовь, или про что-то вечное и нетленное. Хотелось в стихах воспеть эту тихую заводь, шорох листьев, омываемых водою небесной, это вечернее небо, затянутое серой пеленой, написать какие-нибудь красивые стихи про его давно умершую подругу - Мать, про их первую встречу. Но в голове было лишь: Мать, дай поспать. Любил он ее или нет, Отец не знал. Хотелось верить, что любил. Ведь дружил же он с ней, пусть она не могла сварить даже яйцо вкрутую. Это любовь. Чертова погода, чертово настроение. Почему в дождь душу выворачивает наизнанку? Хочется выть или дать кому-нибудь в зубы. Ну, или по
физиономии, или про любовь думать. Или быть может с нами не все в порядке, такие противоречивые желания и настроения в ответ на один и тот же внешний стимул. Черте - что.
        Отец глубже надвинул на нос солнцезащитные очки и поднял глаза к небу. Мелкие капли барабанили по серому стеклу. Маленькие кружочки расходились по водной ряби. В камышах ходила рыба, нет-нет показывая Отцу свои хвосты. Едва уловимый ветерок гнул траву к земле и поднимал рябь в заводи, что разлеглась перед ним. Сердитый коала угрюмо бродил меж деревьев, что-то вынюхивая и высматривая. Невозможно было понять, что в этой голове происходит. Отец научил Пиначета (не без помощи Басмача) прыгать на одной лапе. Таким образом, он давал своему наставнику - Отцу понять, что хочет чего-нибудь выпить. И когда напивался, что не мог стоять даже на четырех лапах, его настроение заметно портилось, потому что острой становилась проблема понимания видов. Тогда он начинал злобно рычать и шататься вокруг Отца, заискивающе вглядываясь в глаза. Но видимо и в этой глупой голове изредка рождаются гениальные мысли: он ложился на спину и демонстративно начинал дрыгать лапой. Сразу же всем становилось понятно, что просит это несчастное животное.
        Пиначет подошел к заводи и стал глупо наблюдать за брызгами водопада, нет-нет пытаясь их поймать лапой. Однажды плохо рассчитав свои движения, он рухнул прямо в воду. Немного удивившись и недовольно фыркая, Пиначет начал потихонечку выбираться из воды. Ему мешал алкоголь, путаясь в нервных стволах мозжечка, поэтому движения его были размашисты и неловки. Это несказанно рассмешило Отца. Посочувствовав ему, последний налил в блюдце джина, чем очень обрадовал своего мохнатого друга и тот сразу позабыл о своем позорном омовении.
        На коленях у Отца сидела та самая девушка. Она представилась Отцу Анной, однако он недолго мирился с этим скучным именем и нарек ее Нюрой. Все попытки протеста Анны против нового имени Отец упрямо игнорировал.
        - Какая я тебе Нюра, я Анна, как Анна - австрийская. - Обижалась девушка.
        - Цыц, баба. - Отец нежно гладил ее прелестные волнистые локоны. Целовал в сахарные уста. Ему нравилось, что о его романе с Нюрой его подруга Мать ничего не узнает, если конечно он сам не сболтнет.
        Отец к супружеской измене относился достаточно спокойно, только если речь шла о мужской измене. По его разумению нельзя всю жизнь чистить зубы одной щеткой. Отец понимал, что психологии мужской и женской измены кардинально противоположны. Мужчина изменяет своей жене, чтобы самому же себе в лишний раз доказать, что его возлюбленная самая лучшая на свете. Не лишенным смысла оказывается и следующий мотив: мужчина утверждает себя в мысли что он - самый неотразимый и его жена достойна такого героя. Женщина же изменяет своему суженому по-другому. Она лежит в постели и думает: «А здесь мы поставим шкаф, там трюмо, обои будут синими». Она устраивает свою жизнь.
        - Тогда я тебя буду звать Сашка - растеряшка. - Захихикала девица, пряча свои пальчики в шевелюре Отца.
        - Зови меня просто - хозяин, если не хочешь звать Отцом. Не-то я скажу Пиначету - он тебя за нос укусит. Будет очень некрасиво, если ты будешь ходить с красным носом. - Отец небрежно клюнул ее в ухо. Девица поморщилась.
        - Да, конечно, твой Пиначет едва ноги передвигает, он даже «Му» сказать не умеет, не то, что укусить кого-то. - Улыбнулась Нюра.
        - Напрасно ты его недооцениваешь, он соображает быстрее, чем любой шахматист. А уж как кусает… Лучше просто умереть под трактором.
        Пиначет, услышав, что разговор идет о нем, медленно подкатился к ноге Отца и пытался сосредоточить на нем свой взгляд.
        - Что, малыш, иди сюда, маленький, - Отец похлопал ладонью по Нюриной коленке. Пиначет пытался собраться с мыслями и встать, однако тяготение, которое всегда трудно обмануть, сыграло с ним злую шутку, и маленький медвежонок повалился на бок. - Ладно, отставить, - махнул рукой на него Отец и коала с облегчением вздохнул.
        Отец гладил мокрые от дождя волосы Анны, покусывал мочку уха, от этого девушка прятала свои уши на плече Отца. Это его забавляло.
        - Нюра, пошли, искупаемся, - предложил Отец, - водичка просто от винта.
        - Ну да, не хочу я купаться, там у тебя рыба страшная. - Сказала Нюра.
        - Плюнь на нее? - Отец показал, как правильно это сделать.
        - Все равно боюсь. - Замотала головой Анна, точно коала.
        - Все что не убивает - закаляет, пошли.
        Отец поставил Нюру на планету. Хоть она и была всего лишь проекцией в его мозге, старался обращаться он с ней по возможности корректно.
        - Дура баба. - Отец разделся и прыгнул в воду.
        Проплыв немного под водой, он вынырнул и, фыркая, стал резвиться в прозрачных водах.
        Карантин его протекал по-прежнему однообразно с единственным исключением. Заказав себе Еву в виде смазливой девчонки - Нюры, Отец не без удовольствия коротал свои ночи с ней. Таким образом, его бетаку стала востребована. Переместившись в палату карантина с корабля, Отец первым делом убедился, что Басмач остался с ним, поскольку тот был частью глобальной базы данных. Отец тут же восстановил в новом жилище уже нам знакомый пейзаж.
        Над водой появился Басмач, медленно прогуливаясь по глади.
        - Эй ты, апостол Андрей, прыгай сюда. - Фыркал от удовольствия Отец. - Нюра вон не хочет свою репутацию подмочить, а тебе-то на свою наплевать.
        - Ладно, Кусто, вылезай, дело есть. - Улыбнулся Басмач.
        - Чего тебе из-под меня нужно? - Отец кувыркнулся через голову.
        - Пошли, карантин закончился.
        - Мне и здесь хорошо. - Отец окатил Басмача водой.
        - Отец, у тебя никогда не было мозгов, - сказал Басмач, отряхивая со своей тоги воду. - Ну, как знаешь. Я пошел.
        - Семь футов под килем тебе. - Сказал Отец. Басмач повернулся и пошел вниз по течению. - Да, Басмач, сделай мне одолжение. В ближайшие сорок тысяч лет я не хочу тебя видеть. - Отец поплыл к берегу.
        - Ну что, жена декабриста? - Отец обнял Нюру.
        - Фу, уйди, ты мокрый, - сказала Нюра и добавила, - и лысый, и холодный. Ты ужасно мокрый, ты отвратительно мокрый.
        - А у тебя ноги кривые, у тебя ужасно кривые ноги, у тебя отвратительно кривые ноги. - Сказал Отец вытираясь. - А я сейчас буду сухим.
        Нюра оглядела свои ножки и непонимающе посмотрела на Отца.
        - Ни чего они не кривые. - Надула она губки.
        - Ладно, не бухти, - поцеловал ее Отец, - и не говори больше глупостей.
        - Компьютер, выход. - Сказал Отец. Появилась арка с черным зеркалом. - Пойдешь со мной? - кивнул он Анне.
        Нюра покачала головой.
        - Тогда свари пока чего-нибудь поесть. - И Отец скользнул внутрь.
        Оказался он снаружи веселенького строения - десятиметровой башенки периметр которой был сплошь уставлен серыми арками. Снаружи его уже дожидался Басмач.
        - Ты же говорил, что твоя материализация энергоемка? - Спросил Отец. Басмач кивнул. - А какого мяса тогда сейчас ты материализовался?
        - Я не материализовался. Эта оболочка - всего лишь андроид. На некоторое время мы выключили его сознание, смонтировали внешность, это дело десяти минут, и вот, я перед тобой. - Развел руками Басмач.
        - Везде одна халтура, - возмутился Отец. - Ну, давай, показывай чего-нибудь.
        - Это твоя общага. - Сказал Басмач, указывая на башенку. - Там много входов, ты можешь выбирать любой. Это на случай, если входы все востребованы. Попадешь все равно к себе, не волнуйся.
        - Почему в общаге, ты, жаба?
        - А не сильно ли много ты о себе думаешь, питекантроп несчастный? - Сказал Басмач и пошел прочь.
        - Басмач, я с тобой не пойду. - Сказал Отец.
        - Это еще почему? - удивился Басмач.
        - Ты без намордника. Покусаешь кого-нибудь, а мне будет стыдно.
        - …
        Дорога шла по перелеску, и казалось, что общежитие находилось в лесу. Веселое солнце щурилось сквозь немую зелень берез.
        - Поживешь пока здесь, пока мы с Инвизами не свяжемся. Потом отправим тебя домой, и хорошо вымоемся после.
        - Басмач, я делаю тебе честь, что иду с тобой. Ведь все теперь видят, что ты идешь с белым человеком, что ты вроде как при деле, а не сбежал.
        Дорога вела через полянку и выходила на пригорок, с которого виден был город. Большие многоэтажные высотные дома сверлили небо, протыкали облака и продолжали свой путь в поднебесье. Широкие улицы меж домов сплошь были усажены газонами. Город утопал в зелени. Всюду мелькали маленькие верткие летающие машинки, в которых проносилась веселая молодежь. Некоторые люди парили над землей самостоятельно, на антигравитаторах. Третьи летели на собственных крыльях. В воздухе видны были воздушные трассы, по которым мчались машины. Трасс в небе было, сколько хватало глаз. Вдали, в синеве, простирались домики чуть меньше. Вокруг некоторых из них были уютные палисадники с ровненькими квадратами зеленой стриженой травки.
        - Красота. - Выдохнул Отец.
        К ним подлетела небольшая машинка, плоская как блюдце, спереди закрытая лишь носовым иллюминатором. Внутри было несколько сидений.
        - Присядь, упадешь. - Басмач жестом приглашал внутрь.
        Вскоре машина, Басмач называл ее каром, поднялась в воздух, унося с собой Отца и Басмача.
        - Куда едем? - Спросил Отец. Басмач махнул рукой вдаль. - У тебя язык есть? А то ты болтлив лишь там, где нужно молчать.
        - Город тебе показать. Наверное, интересно увидеть Землю? - Процедил Басмач сквозь зубы.
        Отец вытянул руку в сторону, пытаясь поймать воздух.
        - Машина окружена защитным полем, - ответил Басмач на немой вопрос. - Это чтобы такой дурачок как ты не вывалился.
        - Ты дорогу-то назад сможешь найти?
        - С любого выхода можно вернуться домой. - Ответил Басмач невесело.
        - Тогда почему мы не выходом следуем?
        Басмач молча пожал плечами, оставляя вопрос без ответа.
        - Ты мне не ответил, почему я в общаге жить буду? Может, у вас какие ни будь есть апартаменты лучше?
        - Слушай, Отец, ты сегодня болтлив как никогда, Смотри по сторонам. - Ответил Басмач.
        - А по сусалам? - Отец дал понюхать Басмачу кулак.
        - Ты вот думаешь, что у нас проблем нет с перенаселенностью? Твоя общага вмещает около тысячи жильцов. Это всё - проходимцы вроде тебя. Они вскоре покинут наш уютный уголок.
        Басмач объяснил, что псевдореальное пространство - это пространство, которое подчинено всем законам нормального не измененного континуума в рамках самого конвертерного пространства. Технологические изменения затрагивают все его стороны и характеристики, как размер, масса и плотность. Со стороны оно выглядит как пространство, искаженное кривым зеркалом, где все кажется тонким, маленьким, гротескным и неудобным. Но находясь в нем, обитатель не испытывает никаких неудобств, поскольку сам трансформирован, как и его окружение. Емкость псевдореального пространства зависит от пространственной емкости самого конвертера. И в один и тот же объем реального пространства можно вместить и Ленинскую библиотеку, в случае мощного конвертера, и собачью конуру, при небольшой мощности аппарата. В нем сохраняются и остаются неизмененными все физические законы, имеющие эксклюзивные права в реальном пространстве. Те же законы сохранения энергии, третий закон Ньютона, правило буравчика и константа Стефана - Больцмана имеют свою узаконенную Создателем силу.
        - Если бы все люди существовали в конверте, как бы они продуцировали себе подобных? Для этого и существует псевдореаль. - Объяснял Басмач. - В конвертерном пространстве каждый человек занимает лишь одну определенную ячейку, а в псевдореальном ячейку занимает целая семья. Возникают некоторые сложности в псевдореале - вместимость ячейки, зато не приходится питаться или справлять нужду лишь в отведенных для этого местах. В конверте же свои удобства: можно создать все, что нужно, любой ландшафт, любую обстановку и убранство квартиры. В путешествие не нужно брать огромную кучу одежды и разных вещей. Все есть уже на месте. Зато из конверта необходимо время от времени выходить, чтобы поесть или справить физиологические отправления.
        С внедрением в практику конверторного пространства решилась проблема преступности. Любой одержимый в своем мире конвертерного пространства может создать любые богатства и власть. В нем можно создать и свое государство, в котором он будет бог и царь, будет вершить правосудие, в котором все будет подчинено только его эго.
        Возникли и некоторые проблемы с рождаемостью. Часть не особенно уверенных в себе людей создают себе семьи в конверте. Там они счастливы. У них есть хорошая жена или муж, здоровые крепкие дети, достаток и досуг. А что еще в жизни надо? Какая разница в том, проведешь ты свою жизнь в конвертерном или реальном пространстве? Для мозга картинки неотличимы, зато жизнь полна яркими событиями и впечатлениями. Таких интровертов не интересует жизнь в реале. У них своя, ничем не омрачаемая свобода, они по-своему счастливы.
        В реальном пространстве же существуют лишь производства, да некоторые официальные организации и состоятельные лица. Даже космопорт существует в псевдореальном пространстве. Только емкость этого пространства намного выше, чем в жилом помещении.
        Под машиной пробегала вдаль река. Она петляла и изгибалась, словно змея и прятала свой хвост далеко в сиреневой дымке на горизонте.
        - Как тебе Урал? - Спросил Басмач.
        - Это Урал??? Класс, не видел в своей жизни ничего красивее. - Знаешь, Басмач, какая на свете самая широкая река? - Лукаво спросил Отец.
        - Я больше чем уверен, что ты скажешь, что это - Урал, вот только не знаю почему. - Ответил Басмач.
        - Точно, Урал. А через него двенадцать лет мост строили. - Захохотал Отец.
        - Казачью переправу-то? - Спросил Басмач.
        - Ага, там мой дядька прорабом был. - Кивнул Отец. - Дай закурить.
        Басмач из кармана достал пачку сигарет.
        - Ты что, закурил что ли? - Спросил Отец, закусывая сигарету.
        - Нет, просто знал, что ты от меня не отстанешь.
        - Слушай, Басмач, а почему это я полей у вас не вижу. - Попыхивая табачком, спросил Отец.
        - Они нам ни к чему, мы пищу синтезируем. - Ответил Басмач.
        - Тьфу, синтетику есть. Нет, увольте. Я лучше с голода сам помру.
        - Что бы понимал. Только ты почему-то все пельмени до единого кончал там, на корабле, и ничего. - Басмач взялся за маленький штурвал и повел машину на посадку.
        - Так те же были…
        - Синтетические. - Закончил Басмач. - Так-то. Синтетическая, не значит бесцветная и безвкусная. Там создается та же клеточная структура, что и в натуральных продуктах.
        Басмач подвел машину к невысокому строению и мягко опустил на землю.
        - Выметайся. - Сказал он и сам вышел из машины.
        Здание напоминало водонапорную башню с небольшой покатой крышей, выложенной черепицей небесного цвета. С боков башенка была уставлена черными выходами. Басмач прошел внутрь, Отец последовал за ним. Очутились они в просторном холле, обставленном мягкими диванчиками, креслицами и журнальными столиками. Из кресел поднялись два рослых мужика и пошли навстречу Отцу.
        - Познакомься, это твое начальство. Сотрудники института временных аномалий и ксенологи. Сергей Захаров и Евгений Ефимов. - Представил их Басмач.
        Захаров выглядел щеголевато. Бежевый легкий спортивный костюм, легкие кроссовки, по всей видимости, дорогие часы на руке и золотая цепь указывали на его респектабельность и высокое самомнение. Был он коротко подстрижен и гладко выбрит. Ефимов производил менее интригующее впечатление, хоть и был чуточку старше Захарова. Одет он тоже был неплохо, только его манеры и растрепанные волосы указывали на некоторую небрежность. Золота на нем было меньше: небольшое кольцо на пальце да запонки в рубашке.
        - Отец, э-э… - Смутился Отец, пожимая мужикам руки. - То есть Саня, Александр.
        - Да ты не суетись, мы знаем кто ты. - Утешил его Захаров.
        Тут Отец отпрыгнул в сторону. К нему приближалась какая-то тварь на четырех лапах. Длинный крокодилий хвост волочился вслед за ним. Зеленая чешуйчатая кожа отливала серебром. Морда, если то, что спереди было мордой, напоминала крокодилью пасть. На стебельках на Отца смотрели подвижные немигающие глаза. Отец вспомнил, что в одном из кошмаров он себя видел точно таким же чудовищем, летящем в космосе с парой - тройкой таких же монстров. Только в кошмаре у него были еще и крылья, а над этим чудом природа пошутила не так сильно.
        - Ну-ка фу, лежать. Уберите собаку, - Отец припустился наутек от животного, стремительно несшегося к нему. Отец указал на стену зала. - Апорт.
        - Извините его, - сказал Басмач, - он раньше не видел веганцев.
        Рептилия встала на задние перепончатые лапы, опираясь на хвост, точно кенгуру и протянула Отцу свою переднюю конечность с четырьмя когтистыми пальцами.
        - Дексаметазон. - Представился крокодил.
        Отец не решался подойти ближе и топтался в нескольких шагах от рептилии.
        - Ты его обижаешь, познакомься, это великий ксенолог. - Сказал Ефимов.
        - Вы мне льстите, уважаемый коллега, не такой уж я великий. По меньшей мере, так не думает этот молодой человек. - Заговорило чудище с несколько гортанным прононсом.
        Отец несмело протянул Дексаметазону руку:
        - Саня. - Приветствовал рептилию Отец.
        Крокодил пожал своей чешуйчатой четырехпалой лапой руку Отца.
        - Будем знакомы. - Сказал Дексаметазон.
        - Откуда вы? - Спросил опешивший Отец.
        - Системы Веги. Моя родная планета называется Адло. Красивейшая планета. Чудесные Адлеанские пейзажи. Если будете рядом, зайдите, не пожалеете. - Сказал Дексаметазон, помахивая хвостом.
        Удивительно точно они свою планету назвали, подумал Отец, представляя себе ядовитые зеленые болота со зловонными испарениями. Огромные пузыри лопаются в грязных лужах, удушливый бордо туман колышется над чудесными Адлеанскими пейзажами.
        - Ну, если рядом буду… - Отец посмотрел на Басмача.
        - Нет, на самом деле все гораздо красивее, молодой человек. - Ответило чудище.
        - Дексаметазон - телепат, - сказал Басмач, уловив некоторое замешательство Отца.
        Это уже Отцу не нравилось. Хватало ему одного соседа, который лез к нему в душу по поводу и без.
        Декс, укуси его за ногу, а то он слишком поднялся, подумал Отец.
        В горле у крокодила что-то заскрипело.
        - А вы шутник, молодой человек. - Декс продолжал скрипеть. Мужики тоже улыбнулись. Видимо таким образом крокодил смеялся. - Но давайте перейдем прямо к делу. Может Александр даст нам какие-нибудь разъяснения по поводу наших таинственных незнакомцев.
        Все с видимым ожиданием посмотрели на Отца.
        - Ничего я не знаю про них. - Ответил Отец на немой вопрос, читавшийся во взоре мужиков, окруживших его. - Для меня самого это сюрприз. Я ваших Инвизов и в глаза-то ни разу не видел. Что я могу про них знать? Я даже не знаю где они.
        - Это не удивительно, молодой человек. - Кивнул головой Дексаметазон. - Никто не знает, где они.
        Дальше последовали глупые вопросы, типа: «Не заметили ли вы что-нибудь необычного …», или: «чем вы занимались перед тем, как…»
        - Необычное… - Помедлил с ответом Отец. - Пожалуй, было. Басмач мыл руки после туалета.
        - Мы не это имели в виду. - Цыкнул зубом Захаров.
        - Ну, еще Бочкарев сдал свой идиотский зачет. - Продолжал Отец.
        - Не ломай комедию. - Басмач шлепнул Отца по спине.
        - Так какого лешего вы ко мне пристаете с вашими дурацкими вопросами? Я же вам сказал, что ни чего не знаю про ваших знакомых, я сидел спокойно дома. Узнал, что мой брат разбился на машине. Поехал за ним, и вот этот бегемот, - Отец кивнул в сторону Басмача, - украл меня. Чего вы от меня ждете? Что я решу ваши проблемы с перенаселенностью, или приведу этих Инвизов к вам на блюдечке, или еще что-нибудь, вы говорите, не стесняйтесь, я записываю.
        - Чего ты кипятишься. - Сказал Ефимов. - Угомонись.
        - Ребята, шли бы вы лесом со своими проблемами, меня дома ждет подруга, у меня скоро сессия. - Отец завелся, и уже было проблемой для него остановиться. - Вернули бы вы меня домой и не морочили мне и себе голову.
        - Что ты врешь, у тебя семестр только начался. - Сказал Басмач.
        - Тебя-то кто спрашивает. Здесь разговаривают мужчины. Детям сюда вход заказан. - Сказал Отец и направился к ближайшему выходу.
        Домой, подумал он и скользнул внутрь.
        Очутился он на своей полянке. Отец сразу заказал проливной ливень. Из зарослей бамбука, повизгивая, выбежала Нюра.
        - Брысь, - сказал Отец, указывая пальцем на бетаку.
        Нюра недовольно что-то пискнула и скрылась за заветной дверцей. Еще немного постояв под дождем, Отец последовал за ней. Минуту спустя он растворялся в белоснежных простынях и в Нюре. Однако судьба распорядилось по иному. Хорошее не может длиться долго, а тем более вечно. В дверь постучали. Нюра притихла.
        - Дома нет никто, - заорал на дверь Отец.
        Он изобрел новый закон диалектики. По его мнению закон отрицания отрицания или закон перехода количества в качество, или прочая муть - ничто в сравнении с его новым законом. Новоизобретенный постулат гласит: «Никогда не может быть все время хорошо». По мнению Отца - этот закон ставит точку в познании мира, и при любой возможности цитировал его. Но в известных кругах этот закон не признали. Может быть, состояние алкогольного опьянения мешало понять всю глобальность этого закона, а может быть эта глобальность пугала слушателей своей всеобъемлющей категоричностью. Сейчас трудно об этом судить, хотя все в душе признавали его место в философии мироздания.
        - Отец, можно тебя на секунду. - Проскрипел сквозь дверь гортанный голос Дексаметазона.
        - Декс, я занят. Спроси у Басмача нужное направление. - Закричал Отец.
        Сейчас был не самый подходящий момент общаться с рептилией, однако почему-то это понимал только Отец.
        - У меня есть небольшое предположение, касаемо твоего брата. - Сказал Декс.
        - Слушай, раптор, там у меня на веревке рыба сушеная, пока погрызи, сейчас выйду. - Встал с Нюры Отец.
        Выйдя из бетаку, Отец для себя отметил пренеприятнейшее зрелище. Возле заводи в мягких креслах сидели его знакомые Захаров и Ефимов. Возле них крутился на одной лапе Пиначет, от которого разило алкоголем за два километра. Он обнюхивал непрошенных гостей и нескромно порыкивал. В кустах прятался Басмач.
        - Неплохо тут у тебя. Надо и мне что-нибудь подобное у себя придумать. - Сказал Ефимов, разводя руками.
        - Басмач, какого дьявола они тут делают. - Заговорил Отец, смотря в сторону кустов, где не очень прилежно прятал свое тело бесславный потомок царицы Тамары.
        - Ты же не заблокировал выход, вот мы и пришли. - Сказал Басмач, вылезая из кустов. Вид его был очень даже сконфуженный.
        - А я был должен? - Разозлился вконец Отец.
        Басмач пожал плечами:
        - Дело твое.
        - Давайте быстро, чего у вас там, а то я собирался устроить здесь ядерную войну. У вас две минуты. - Играл желваками Отец.
        - Ты только, пожалуйста, не буянь, - заскрипел на Отца Дексаметазон. - Пока мы там болтали, я порылся в твоем мозге, прошу покорно прощения, и в лишний раз убедились, что ты о них ничего не знаешь. Одно дело, когда копаются в мозге машины, другое дело я.
        - В другой раз спрашивай разрешения. - Отец прыгнул в кресло напротив них.
        - Я уже извинился. И мне пришло на ум такое предположение, что они заказывали вовсе не тебя, а твоего братца. - Сказал Декс.
        - Предположение не новое. - Сказал Отец. - Я уже думал об этом. Продолжай.
        - Я все сказал. Что ты думаешь по этому поводу? - Декс щелкнул ушами. Видимо так он привык показывать свое нетерпение.
        - Я не знаю, о чем с ними договаривался мой брат, если вообще он с ними имел дело. Я не знаю что с ним случилось, я не знаю куда он пропал, Басмач, куда ты дел дождь? - Спросил Отец, заметив, что метеоусловия изменились и по небу поплыли куцые облака вместо заказанного шторма и грозовых туч.
        - Ну, гости же… - Развел руками Басмач.
        - Вот в том-то и дело, что гости. Это мой дом. - Сказал злобно Отец. Ливень заколотил по макушкам с прежней силой.
        - Компьютер, зонты, - сказал Захаров, и незваные мужики были укрыты от непогоды цветными полосатыми пляжными зонтами. - Я вижу ты нахальный через меру. Ничего, спесь пройдет.
        Пошел ты, подумал про себя Отец. Декс скрипнул.
        - Пока мы будем прорабатывать эту версию, ты поживешь немного у нас. - Сказал Ефимов.
        - У вас? - Не понял Отец.
        - Я имею в виду здесь. - Продолжал Ефимов, давая Отцу понять, что жить тот будет не у него дома. - А пока мы дадим тебе работу, чтобы ты не помер со скуки.
        - Убирать территорию? - Осклабился Отец.
        - Не совсем. - Закончил мысль Захаров. - Тебе же интересно пообщаться с умными людьми. Познакомишься с нашими технологиями. Будешь при деньгах, у нас заработки неплохие.
        - А девчонки у вас есть?
        - У тебя же есть подруга. - Сказал Ефимов, указывая на Нюру. Та выходила из заветной комнатки, поправляя на себе мягкий белый махровый халат.
        - Эта, что ли? Она же дура. Ну ее к лешему. - Прошептал Отец, чтобы Нюра, не дай Бог, услышала.
        - Есть, есть, не переживай. - Утешил его Захаров.
        - Что за работа? Не пыльная? - Спросил Отец.
        Он вспомнил одного своего знакомого, конченого поклонника великого Бахуса. Звали его Антоша. А фамилия его удивляла всех, даже самых искушенных - Зонов. На курсе его все звали - Граммофон, или покороче - Грам. Откуда это прозвище не помнит никто. Есть предположение, что прозвали его за громогласный бас, однако за достоверность поручиться никто не мог. Однажды Отец встретил Грама на лекции. Это был последний ряд, а, как всем известно, самые выдающиеся личности водятся именно там. Грам был с дикого похмелья и забрел на лекцию, как впрочем и Отец, только из-за того, что на лекции проверяли присутствующих. Делать было нечего, и Отец решил завести с Грамом разговор. «Антон, кем ты будешь после института?», спросил его Отец. «Наркологом», ответил тот. Отец чуть не порвался по швам от смеха, затыкая себе рот кулаком. «Чего ты несешь, дуралей, какой из тебя нарколог, ты же сам от бутылки дальше двух шагов отойти не можешь, как ты их будешь лечить? Тебя же самого спасать нужно». Антон обиделся. «Зато работа не пыльная, продолжал он, вот представь: ко мне приходит какой-нибудь пьяница, а я ему говорю: ты,
козел, твою мать, ты какого лешего сюда пришел, пошел на … отсюда, чего тебе здесь нужно? Классно?» Отца разрывало от смеха: «Да уж, на самом деле классно». Грам работать не любил.
        Отец хотел, чтобы ему дали такую же работу.
        - Нет, будет много интереснее, - заскрипел Дексаметазон. Видимо он снова залез в голову к Отцу.
        - Ну, ладно, ребятки, пора нам собираться в путь далекий, край родимый. - Сказал Отец и мысленно дал понять Басмачу, что терпеть своих гостей стало уже невыносимо. Появилась серая арка. - Мне нужно закончить одно великое дельце. - Сказал он и подмигнул Нюре. Девушка покраснела и убежала обратно в бетаку.
        - Ну, ладно, бывай, - Сказал Ефимов. - Скучно будет - заходи.
        - Завтра ждем тебя на работе. Только не сильно опаздывай. Мы это терпеть не будем. - Сказал Захаров, поднимаясь с кресла.
        Отец пожал руки мужикам и те ушли.
        - Декс, а ты кого ждешь? - Спросил Отец, заметив, что тот не собирается уходить.
        - Ты же хотел, чтоб я остался. - Сказал тот.
        - Ладно, пес с тобой, посиди тут пока. Я быстро. - Сказал Отец и зашел в кусты.
        Журчание маленького водопада выдало Отца. Однако в его планы не входило потерять лицо перед этой жабой.
        - Хороший диурез - хорошее настроение, - сказал тот, реабилитируя свое глупое положение и скрылся в бетаку.
        Отец вошел в будуар к своей наложнице. Та сидела на краю кровати. Уголки ее губ свисали к подбородку, словно слюни. Это значило, что Отца ждет нелицеприятный разговор. Решив сразу перейти в наступление, он сказал:
        - Что-то я ничего не понял, Нюра, у тебя плохая интуиция?
        - Что ты заставляешь меня краснеть перед незнакомыми людьми? Они же не дураки. Эти твои прозрачные намеки… - Девчонка была готова заплакать.
        - Ну ладно, малыш, не бухти. - Отец поцеловал ее в шею. Нюра недовольно повела плечом. - Ну не дуйся. Будешь дуться - я тебя на месяц ласки лишу.
        - Ну и лишай, больно мне нужно. - Сквозь сопли залепетала Анна.
        - Не хнычь, малыш, обещаю, больше не буду.
        Отец принялся ластиться к девушке, которая секунда за секундой таяла. Отец провел пальцами по ее красной кайме губ. Нюра жадно схватила пальцы губами.
        Руки. Объятия. В руках вся сила мира. Весь мир на кончиках пальцев. Блаженство. Отец ощущал себя героем. Он непобедим, он вечен. Для него ничего не было невозможного. Упругая кожа пахнет особенно. Жаркое дыхание. Отец обладал целым миром. Ничто не было сейчас важно для него. Прикосновение. Так много в жизни зависит от прикосновения, Отец это понимал. Центр удовольствия замкнулся в круг. Нервные импульсы колесили по мозгу, не находя выхода. Все ушло в небытие. Имел смысл лишь шепот. Полудрема. Блаженство. Этот мир, который он оставил за дверьми, ожидал его. Отец был занят. Этот мир, эта вселенная подождет. Он занят. Нет ничего важней этого шепота и кожи, такой упругой и шелковистой. Позже, все будет позже. Волна. Нет, пока не время. Сердце так безудержно колотит по грудной стенке. Пусть. Не время. Солнце, Земля, галактика. Чушь. Это бессмысленно. Время остановилось, ожидая Отца. Жди. Отец занят. Есть дела важнее. Пусть все идет к черту. Солнце, не слепи глаза. Я тебя не слышу. Уже ничто не важно. Волосы. Как это на самом деле красиво. Что может быть прекраснее этих волос. Раствориться. Хочется
раствориться, скрыться навеки в этих волосах. Нет. Пусть это будет вечно. Пусть это никогда не кончится. Пусть кончится вечность, но эти волосы - никогда. Я так хочу. Во власти Отца повелевать вселенными. Кому это надо? Наплевать на вселенные. Прикосновение. Ради этого стоит жить. Больше ничего не надо. Глубокий вздох. Аромат чистой кожи. Она пряная и молодая. Ты и только. Синее - синее море. Укутаюсь твоей синевой, запутаюсь твоими волосами. Прикосновение. Жизнь, ты прекрасна. Прекрасна и настолько же бессмысленна. Ради волос, кожи, прикосновения. Жарко. Немного жарко. Пусть. Немного жарко и чуть больно. Пусть. Немножко боли - это хорошо. Я немножко прикрою болью спину. Я так хочу. Волна. Я погружаюсь. Все бессмысленно. Уже глубоко. Еще волна. Еще. Бег. Безудержный бег, безумная скачка, галоп. Прыгнул. Все. Свободный полет. Волна захватывает тело, несет его вдаль. Буря. Вселенная, к черту тебя, умри. Мне некогда. Агония. Ты меня погубишь. Все. Жаркий поцелуй. Губы. Все великолепно. Все… Все. Давай успокоимся. Все уже позади. Уже все кончилось. Чуточку жаль. Последний раз. Кожа, как хорошо ты пахнешь.
Всюду волосы. Больно. Уже нестерпимо больно. К черту все это. Уже все закончилось. Куда делась буря. Мир, ты ждешь меня. Погоди, я сейчас выйду. Глоток воздуха. Жарко. Время, заводи мотор, поехали дальше. Я свободен.
        - Куда ты? - Спросила Нюра.
        - Там Декс, эта ящерица. - Одевался Отец.
        - Так не все ушли что ли? - В глазах Нюры сверкнула молния. - Ты же обещал.
        - Он - же животное. - Улыбнулся Отец.
        - Он умнее тебя во сто раз. Они, веганцы - телепаты. Ну, как ты мог. - На глаза Нюры навернулись слезы.
        - Ну не обижайся, все, теперь точно в последний раз. - Сказал Отец и поцеловал ее в щеку.
        - Уйди, - сказала Нюра и заплакала в ладони.
        - Не реви, я люблю тебя. - Сказал Отец. Он всегда так говорил, когда нужно быстро и эффективно успокоить девчонку.
        - Правда? - Удивилась Нюра. Глазки ее просветлели.
        - Ну конечно, глупенькая. - Отец снова ее поцеловал. На сей раз негативизм куда-то ушел. - Очень люблю, не реви.
        - Не буду. - Девчонка улыбнулась. - Ты всегда меня будешь любить?
        Отец кивнул, собрался и вышел. Дверь тихонько скрипнула. Он пробрался тоненькой тропинкой к заводи, где оставил рептилию.
        То, что он увидел, превзошло все его ожидания. Рептилия парила в воздухе на стульчике, который она позаимствовала у столика, стоящего на берегу заводи. Вокруг бушевал хаос. Проносились обломки космических кораблей, взрывы, феерия звуков и красок. Появлялись новые корабли, они палили неведомыми лучами. Порой открывался вид изнутри разных кораблей, где у управления сидели земляки Декса, такие же страшные крокодилы. Они ругались, скрипели, хлопали ушами, стреляли по чужим кораблям. Кусок какого-то корабля упал к ногам обезумевшего Отца, пошипел и также быстро испарился. Вид из космоса изменился, показывая поверхность какой-то планеты. Туда падал корабль малинового цвета, освещенный яркими всполохами взрывов и пожара. Еще раскаты ударов неведомого оружия. Ящер выполз из корабля. Раздался чудовищной силы взрыв, Отец упал на землю. Пиначет, казалось, взбесился. Он метался по веткам, как мартышка. Всюду шипело и пенилось пламя, обдавая жаром все вокруг. И вдруг, все закончилось. Декс повернулся к потерявшему дар речи Отцу и спустился на стульчике наземь.
        - Я тут без тебя фильм начал новый смотреть, ты не против? - Спросил он.
        Отец помотал головой, так и не приходя в себя.
        - Так это был фильм? - Спросил Отец, еще не отошедший от былого зрелища.
        - Потрясающие эффекты. Столько шума было вокруг этого фильма, да все недосуг. Времени посмотреть нет. Ты, я гляжу, живешь в спартанских условиях. Похвально.
        - Круто. У вас все фильмы такие? - Спросил Отец, поднимаясь с земли.
        Декс его понял правильно.
        - Ты имеешь в виду эффект присутствия? Все. - Ящерица кивнула своей ужасной головой. - На твое усмотрение. Можешь смотреть в плоском виде, в объемном, с эффектом присутствия. Можешь выбрать эффект участия. Будет выглядеть, как если ты сам летаешь на корабле, стреляешь в этих гадов. Можешь сам играть за любую сторону. Если хочешь, можешь изменить сюжет. Только я люблю лишь присутствовать. Тогда становится понятной актерская игра, замысел сценариста и режиссерская работа. Ты со мной согласен? - Спросил Дексаметазон.
        Отец глупо кивнул.
        - А эта сволочь - Басмач мне ничего не показывает. - Обиженно произнес Отец.
        - Так ты, наверное, не просил его. Видишь ли, домашний компьютер ограничен в действиях желанием обитателя. Он может тебе лишь советовать что-то, да и то если ты сам этого захочешь.
        - Слушай, Декс, а как эти мужики, начальнички мои, сюда попали, да и ты тоже? - Спросил Отец.
        - Нет ничего проще, - ответил Дексаметазон, - они даже, впрочем, как и я, не покидали тот холл, в котором мы с тобой познакомились. Просто компьютер проецирует наш образ тебе в мозг, твоя обстановка - в наш. Понял?
        - Ага, - кивнул Отец. - Это выходит, что и тебя со мной нет?
        - Я по-прежнему физически в холле. Холл псевдореален, однако это не имеет никакого значения. Я же для тебя фактически объективен?
        - Больше чем. - Ответил Отец, потрогав шершавый хвост Декса.
        - Басмач, ну-ка, иди сюда прохвост ты этакий. - Крикнул в ветви Отец. - И успокой этого медведя.
        Отец имел в виду Пиначета, который не заметил, что фильм закончился и продолжал неистовать в листве.
        Басмач присел за столик около Декса.
        - Что кричишь как потерпевший? - Спросил тот.
        - Рассказывай, что еще я пропустил. - Потребовал Отец.
        - Много чего. Полжизни, а другую половину ты проспал. - Ответил Басмач.
        - Вот видишь, и с этим человеком мне приходится жить в этом раю. - Укоризненно произнес Отец.
        - Весело вы тут, как я посмотрю, живете. - Сказал Декс, а потом добавил. - Если тебя он не устраивает, ты можешь его сформировать ну, к примеру, молчаливой застенчивой лягушкой, или золотой рыбкой. Вон, я погляжу, сети у тебя есть. Выловить сможешь.
        - Застенчивой лягушкой, - промолвил задумчиво Отец, - это заманчиво. Нет. Басмач, сделай-ка вон там, под кедром конуру. Нет, не такую просторную, поменьше. Вот так, в самый раз. Теперь ты будешь жить там.
        - Пошел ты, - сказал Басмач. - Сам там живи. Полурослик.
        - Ты же его сам запрограммировал на непослушание. Так чего же жалуешься. - Заскрипел Дексаметазон.
        - Да я так, шутки ради. Хотя в конуре он смотрелся бы больше к месту. Да шут с ним. Пусть живет. Нам татарам одна черт. Убери конуру, дурак, весь пейзаж испортил.
        - Не обращайте на него внимания, - обратился к Дексаметазону Басмач. - У него всего лишь один надглоточный ганглий, и тот вегетативный.
        - Книжку по анатомии прочитал? - Съязвил Отец. - Я тебе дам промеж ушей. Надглоточный…
        - Да ты же мне как родной. - Парировал Басмач.
        - Этот дурачок шутит. Мы с ним даже не одного вида. Он раньше по ветвям скакал. - Засмеялся Отец.
        - Так он же твой друг. - Начал было Дексаметазон.
        - Его друзья в канаве кобылу доедают. Он у меня всю кровь выпил уже. У меня гемоглобин - шестьдесят.
        Декс заскрипел. Видимо перепалка друзей насмешила его.
        - Басмач, ну-ка, испарись отсюда, как ты это делаешь обычно, ты мне наскучил. - Махнул на него рукой Отец. Басмач ушел за холм, недовольно ворча.
        - А эти мужики, Захаров с Ефимовым, чем они занимаются? - Спросил Отец.
        - Захаров, то? Временные аномалии, ксенология. Ефимов тоже. Хорошие спецы, я тебе докладываю. - Сказал Дексаметазон, похлопывая ушами.
        Из зарослей появилась Нюра. Была она в маленьком синем декольте. Волосы расчесаны и уложены. Девушка была ослепительна. Улыбка на ее лице расплылась от уха до уха. Она подошла к Отцу и встала чуть за его спиной, будто не доверяя Дексаметазону.
        - Познакомься, Декс, это Нюра. - Сказал Отец, привлекая девушку к себе на колени.
        - Анна, - сказала девушка, усаживаясь на коленки к Отцу.
        - Дексаметазон, - представилась рептилия, - однако с недавних пор меня стали звать Декс. - Заскрипел он. - Просто Декс.
        - Очень приятно. - Улыбалась Нюра. - Хотите чего-нибудь?
        - Если можно Джеф, - попросил Декс.
        - А мне, - задумался Отец, - ну ты в курсе…
        Нюра поднялась с колен, не успев сесть и убежала к дубу, в котором Отец поместил свою драгоценную выпивку.
        - У тебя тоже с ней проблемы? - Спросил с участием Декс.
        - Ага, - кивнул Отец, - где баба есть, там черт не нужен. Мозгов ни на грош, а заводится по пустякам, как открытая книга. А твоя баба как?
        - Нам проще, во-первых у нас самки - глупые. - Сказал Дексаметазон.
        - Так у нас тоже…
        - Ты не понял, они не разумные. У нас только особи мужского пола разумные. Во-вторых, у нас брачный сезон раз в году. Это, по-вашему, восемнадцать месяцев. Браков в вашем понимании у нас нет.
        Отец гулко захохотал.
        - Так они у вас мычат, как коровы и пасутся в болотах что-ли?
        - Ну не совсем так здорово. Они хоть и неразумные, держим мы их в своих владениях. Кормим, убираем за ними.
        - А где вы их берете, жен то? - Не унимался Отец.
        - Покупаем. Если родится, не дай бог, девочка, выращиваем и продаем в хорошие руки. Так-то.
        - Класс. Декс, ты мою тещу не купишь? По дешевке продам. С приданным. Половичок дам в нагрузку.
        - А что я с ней делать буду? - Принял за чистую монету Декс.
        - Да что, на цепь посадишь, гавкать будет.
        - На кого? - Не понял Декс.
        - А на кого натравишь, на того и будет. Временами поесть ей кинешь, чтоб не околела, и нехай себе, пусть лает. - Сказал серьезно Отец. - А то знаешь, как цыган свою лошадь есть отучал? Практически отучил, только она пала.
        - А сколько ты за нее просишь? - Спросил Дексаметазон.
        - Сколько? Да ни сколько. Грязный носок, да мяса кусок. - Ответил Отец.
        - По рукам. - Сказал Дексаметазон. - Тащи ее ко мне. Адрес мой возьми.
        - Давай. - Сказал Отец.
        - Что давай? - Не понял Декс.
        - Адрес.
        - Да это просто так говорится.
        - Ты что, отказываешься? - Спросил Отец.
        - Нет, ты у компьютера запрашиваешь мой адрес, тот свяжется с моим, и если я дома - придешь ко мне. Воспользуешься выходом.
        - А на кой черт она тебе нужна? - Спросил Отец.
        - На цепь посажу, гавкать будет. - Ответил Дексаметазон.
        - На кого? - Спросил Отец, не понимая.
        - А на кого натравлю на того и будет. - Оба засмеялись.
        Подошла Нюра с подносом, поставила его на столик.
        Дексаметазон схватил свой длинный бокал с соломинкой и отхлебнул:
        - Божественный напиток.
        - А что это - Джеф? - спросил Отец.
        - Аланин. Эта аминокислота у нас незаменимая. Мы ее получаем только нутритивно. Какое блаженство. - Причмокивая, попивал аланин Декс.
        - Дай попробовать. - Отец отхлебнул с края. - Фу, какая гадость. Вкус у тебя не из лучших.
        - Не будем спорить, Кесарю - кесарево.
        - Слушай, Декс. Если ты сейчас не здесь, а где-то, каким образом ты удовольствие получаешь от этого? - Спросил Отец, потягивая из своего бокала коньячок.
        - Нет, в этом что-то есть. Пусть хоть Джеф виртуальный, зато удовольствие настоящее.
        - Дывись Нюра, у Декса жинка - животное. - Сказал Отец.
        - Грубо, но верно. - Сказал Дексаметазон.
        - Я знаю. - Улыбнулась Нюра. - У них женщины неразумные.
        - Так ты знала??? А что ты мне ничего не сказала? - Удивился Отец. Нюра кивнула. - Везет им. - Сказал Отец и тут же получил подзатыльник.
        - Они очень несчастны. - Вздохнула Анна.
        - Напротив. У нас, не бывает семейных скандалов и разводов. - Убедительно вещал Дексаметазон.
        - Декс, слушай, расскажи мне что-нибудь про этих Инвизов, которые меня хотят видеть. Мне Басмач вовсе ничего не рассказывает.
        - Да и мне - то, впрочем, рассказывать нечего. Мы о них мало что знаем.
        - Ну, все-таки. - Умоляюще произнес Отец. - Все-таки интересно из-за кого я попал в такую переделку.
        - Вся эта история началась около десяти лет назад. Как-то в гиперпространстве мы заметили какие-то возмущения. Думали резонанс на наше проникновение в конвертерное пространство и всякое такое. Потом заметили, что эти возмущения носят какую-то систему. Стали думать. И так и эдак вертели проблему. Не получается. Потом постепенно разгадали. С трудом, правда. Сначала шел какой-то непонятный поток информации. Затем односложные сигналы. Вроде азбуки Морзе. Точка, потом еще точка, потом сразу две точки. Это вроде как они передавали нам, что один плюс один - будет два. Затем пошли сложнее задачки. Позже снова простые. Передали, таким образом, формулу водорода, гелия, затем всю систему Менделеева, вплоть до тяжелых изотопов, затем формулу воды и так далее. Понимаешь, их сообщения не носили никакой системы. Задачка не из легких. Затем перешли на космические темы. Некоторые сообщения мы до сих пор не понимаем. Такое впечатление, что они что-то хотят нам сообщить. Года четыре назад они нам выдали твой генетический код ДНК. Вот тут то мы и подумали, что ты - ключ к разгадке этой тайны. Мы пытались сами с ними
связаться. Такие возмущения в гиперпространстве мы пока не можем создать, передавали точно тем - же кодом, что и они. Точка, точка, две точки, только гравитационными полями, радиационным излучением. Они еще ни разу не ответили нам. Или они нас не слышат или еще черт знает что. Только выяснилось, что на некоторые наши вопросы они уже ответили. Просто мы не сразу их ответ расшифровали. Получается, что они предвосхищают наши вопросы. Или они нас хорошо знают, или у них сильная интуиция. Как они выглядят, мы не знаем. Мы их спрашивали, они не отвечают. Где они - тоже молчат.
        - Да, задача. Так, может, они вовсе не материальны? - Спросил Отец.
        - Да в том то и дело, что материальны. Поле ведь - это материальная категория.
        - Логично. А много вы расшифровали их сообщений? - От удивления у Отца побежали по спине мурашки.
        - Совсем нет. Около процента. - Дексаметазон потягивал свой Джеф.
        - Декс, здесь ветер, я не расслышал. Около одного процента? - Переспросил Отец.
        - И ветер здесь ни причем. Действительно около одного процента.
        Отец присвистнул:
        - И вы из-за них перестали спокойно спать, понятно?
        - Еще как. На данный момент это - величайшая загадка вселенной. Все силы, все ученые брошены на разгадку этой тайны. А ты, мальчик мой в центре всех событий.
        - Да вы, значит, тоже не цените научный потенциал, коль вы своими учеными разбрасываетесь.
        - Шутишь? - Спросил Декс.
        - Еще как. А куда меня тогда возили?
        - Мы примерно рассчитали, откуда идут сигналы. Думали, твоя близость к ним поможет нам. Но они на твое присутствие никак не прореагировали.
        - Да, не весело. - Согласился Отец. - И что вы сейчас намерены делать?
        - Пока ничего. Мы прорабатываем версию, что, может, не тебя они просят на встречу, а твоего братца. Тогда мы тебя обратно домой отправим.
        - А как же я? - Спросила Нюра.
        - Не бойся, милая, я тебя с собой возьму. - Сказал Отец, и довольная девушка укусила его за мочку уха.
        Глава 8.
        Утро. Не верьте утру. Оно точно наврет, насулит с три короба и все равно наврет. Утро всегда все делает по-своему. Оно каждый раз обещает, что сегодня все состоится. Все будет пучком, все будет в лучшем виде. И каждый раз нагло врет. Не верьте утру. Оно будет вам улыбаться, шептать на ухо ласковые слова, петь сладкие песни, будет говорить вам, что лучше вас нет на целом свете. Оно будет доверчиво заглядывать к вам в глаза, будто выворачивая свою душу наизнанку. Это очень убедительно, этот приятный, ласкающий волос около уха, шепот, лжет вам, так льстиво, так нежно. Так хочется ему верить. Не верьте. Оно привыкло лгать, может это его истинное назначение, чтобы каждый мог убедиться в своей слабости.
        Утро живет в одиноком маленьком доме со старым ветхим садом. Окна в этом доме выкрашены в ветреный зеленый цвет, однако краска местами отлетела, и видно, что утро не заботится о своем жилище. Под окнами растет старый дуб, с которым утро всякий раз заговаривает, пытаясь найти в нем собеседника. Однако дуб намного мудрее, чем может себе предположить утро. Он лишь устало отмахивается от назойливого говоруна. Он еще в молодости понял скверную ворчливую натуру утра. Когда тот был молод, он тоже прислушивался к лживым обещаниям, однако вскоре ему утро надоело, и дуб замолчал.
        Просыпаясь, утро несет старому дубу маленькую леечку теплой воды, сметает с его усталых ног пожухлую листву дубовым веником из его же ветвей и желает ему доброго утра. Оно садится под невысокий кленовый стол, который стоит под дубом, поет веселенький водевиль, раскрывает газету и с упоением читает некрологи. Дуб ухмыляется нахальству своего хозяина, однако сделать ничего не может, ведь он сам пленник. Утро в свое время обещало дать дубу свободу, да каждый раз переносило обещанное на утро. Так он и стоит. Давно, очень давно. Даже усталая вечность стала сочувствовать обманутому гиганту.
        Хоть дуб и молчалив и неприветлив к утру, оно все-таки очень привязалось к нему. Оно понимает, что ему не верят, однако поздно уже что-то менять. Сколько утро себя помнит - оно лжет. Оно лжет даже себе, упиваясь собственной правдивостью, оно лжет, когда поднимается с кровати, говорит самому себе, что этот день будет другим, не таким, как остальные. Оно себя уверяет, что у него мягкая перина, хотя знает, что постель его - могила. Лжет, когда сажает на светленькие грядки чистые помыслы, а позже вечер, который живет чуть поодаль, срывает и хоронит их.
        У создателя испортилось настроение, когда он создал черепаху, и делал утро он уже в скверном расположении духа. Потому они так похожи друг на друга - черепаха и утро. Но вскоре создатель, на забаву, отобрал у Адама ребро, сделал из него бабу и возрадовался, а утро навсегда осталось пробным камнем в чудесах природы. И в память об этом неудачном эксперименте утро готовит всякого к несправедливости.
        - Басмач, - крикнул Отец, чуть привстав на локте с постели. - Сбоку зашевелилась недовольная сонная Нюра. - Басмач, обезьяна, ты куда делся?
        - Кого ты обезьяной назвал? - Сбоку появился Басмач, помахивая огромной сучкастой дубиной.
        - Да ты не кручинься, дуралей. Человек - это звучит гордо, а обезьяна - перспективно. У тебя все впереди, я тебе даю шанс. - Отцу пришлось резко перепрыгнуть через Нюру, потому как дубина Басмача полетела в Отца. Немного не рассчитав движения, а, может, и нарочно Нюре слегка перепало дубьем по ноге.
        Нюра взвизгнула и соскочила, потирая заспанные глаза:
        - Сашка, чего ты дурак, бесишь его? Он же дикий. В другой раз точно подкрадется, пока ты спишь и хмызнет тебя по башке этой палкой. - Отец с Басмачом в который раз убедились в глупости Нюры, переглянулись и хмыкнули.
        - Не хмызнет. Я ему тогда снова хвост пришью к тому месту, откуда у него ноги растут. - Сказал Отец, медленно натягивая на себя рубашку.
        Басмач бросился на Отца, громко матерясь и махая над головой дубиной.
        - Убью, гад. Держите меня люди, сейчас будет много крови. - Криком кричал Басмач, бегая за Отцом меж деревьев.
        Отец едва мог бежать, задыхаясь от смеха. Вскоре Басмач настиг свою бездыханную жертву, повалил на землю, пару раз треснув Отца дубиной. Еще несколько минут они как малые дети катались в пыли, мутузили друг друга, щекотали, а потом как по команде кинулись в заводь, громко смеясь. Друзья плавали, фыркали, ныряли и матерились, хватали друг друга за ноги, залезали под ребра пальцами. Выкупавшись, довольные обитатели конверта выбрались на берег, отдавая последние капельки утренней прохлады солнцу.
        - Отец, Дексаметазон звонил, просил тебя ему перезвонить. - Сказал, отдышавшись, Басмач.
        - Давай его сюда. Я голоден. - Ухмыльнулся Отец. - Нюра, обедать будешь?
        Нюра недовольно заерзала в кровати, и, смущаясь и прикрывая свою наготу от Басмача одеялом, поднялась.
        - А что есть? - Спросила она.
        - Ладно, спи давай. Я пошутил. - Махнул на нее Отец. - Где он?
        - Ты чего, не оденешься даже? - Возмутился Басмач.
        - А что, он - сексуальный маниак, что-ли? - Спросил Отец, указывая на то место, из-за которого, по мнению Отца, у маниаков все неприятности.
        - У них спермоциты созревают на хвосте, и коитус в твоем понимании у них, это когда они трутся с самкой хвостами.
        - Не весело. - Сказал Отец, выковыривая из уха затекшую воду.
        - Им нравится. Так ты не будешь одеваться? - Настаивал Басмач.
        - У меня дикция плохая что-ли? - С участием спросил Отец.
        - Смотри сам! Мне то все равно, только ты перед ним будешь, как клоун тряпочный выглядеть.
        - Это он то - красавец? Басмач, у тебя очень плохой вкус. Да и выражение лица у тебя тоже не доброе.
        - Я не это имел в виду. - Сказал Басмач.
        - Вот и молчи. - Лягнул ногой Басмача Отец.
        Меж деревьев засветился огромный экран.
        - Здорово, Декс. Как спалось? - Спросил Отец. С экрана на Отца смотрела свирепая морда веганской рептилии.
        Подвижные на стебельках глаза его свело судорогой, так сильно он хотел посмотреть за спину Отцу. Сзади визгнула Нюра, с головой уйдя под одеяло. Девчонка сгорала со стыда.
        - Hi, - махнул лапой на него Декс. - Потихонечку. Как твое ничего?
        - Ничего, - ответил Отец. - А ты чего это на земных баб засматриваешься, неж-то нравится?
        Декс заскрипел. За спиной нервничала под одеялом Нюра. Отец понимал даже корнями волос, как его в эту минуту называет девчонка. Нечего ползать, где стреляют, думал Отец.
        - Нельзя так, - сказал Дексаметазон, кивнув невзначай на злую протоплазму, не находящую себе места от стыда под одеялом. - У тебя, Отец, как всегда экстравагантный вид. Тебя не назовешь скучным. - Декс снова заскрипел.
        - Кто меня пытался так назвать уже давно стоят в очереди к Аллаху за документами, - улыбнулся Отец. - Ты чего меня видеть хотел? Или ты у себя весь аланин выпил?
        - Весь, да не весь. Ты не собираешься к нам?
        - А что у вас делать? Мне и здесь весело.
        - А у тебя что делать? - Он кивнул на кровать, - небось, надоело уже?
        - Вот тут ты прав. И с ними нельзя и пристрелить жалко.
        - Так собирайся, я уже Басмачу передал наши координаты, подходи.
        - Ты никак по мне соскучился! - Приятно отметил для себя Отец.
        - С тобой не соскучишься. Ну так давай к нам. - Скосил глаза Декс.
        - Ладно, Дороти, пристегни ремни. Следующая запинка - Канзас. - Сказал Отец. Скоро буду.
        Дексаметазон исчез в ветвях. Нюра осторожно показала из-под одеяла свою остренькую курносую мордочку. Басмач скрестил на груди руки, довольно улыбаясь:
        - Лови чертей, - кивнул он на Нюру.
        Отец подошел к кровати:
        - Молчи, я все знаю. Басмач, гардероб? - Спросил Отец и скользнул внутрь появившейся арки, представив себя в цветастой гавайке, в широченных шортах до колен и скошенных кроссовках.
        - Сашка, ты же мне обещал… - На глаза Нюры навернулись слезы.
        - Милая, если ты меня любишь, ты должна простить мне некоторые мои шалости. - С некоторым озорством произнес Отец, по дороге любуясь собой и своей гавайкой.
        - Не люблю я тебя, противный. Что обо мне подумают твои знакомые?
        - А чего это ты на меня все несешь, что не на Басмача? Это же он прямо напротив тебя Декса разместил. - Отец указательным пальцем ткнул в живот Басмачу.
        - Э, ты чего на меня скандал переводишь? Ты со своей бабой сам разбирайся, нечего меня к этому приплетать. - Басмач даже не ожидал такого поворота событий.
        - Он же глупый, сам ведь говорил. - Оправдывалась Нюра.
        - Ты кого глупым назвала? - Басмач схватил свою дубину.
        - Знаю, знаю, когда говорят мужчины - даже горы молчат. - Нюра осторожно бочком скользнула с кровати, собрала свои нехитрые пожитки и пустилась наутек в бетаку. Лишь там она могла себя чувствовать в относительной безопасности - там не было видно Басмача.
        Друзья переглянулись и засмеялись. Было очень мило наблюдать, как виртуальная баба с не виртуальным страхом боялась не менее виртуального злодея в обличии Басмача. Однако Отец был благодарен Басмачу за дубину, которая избавила его, Отца, от новой порции нытья и стенаний.
        - Слушай, Отец, ты так что-ли пойдешь? - Спросил Басмач, осматривая своего подопечного с головы до ног оценивающим взглядом.
        - А то… - Заверил его Отец.
        - Когда ты перед видным ученым появляешься в одних трусах, это я еще могу уразуметь, коль скоро ваша встреча приватна и вы вроде как с ним сдружились, но когда идешь на работу в таком виде - это уже перебор.
        - Если нельзя, но очень хочется, значит можно. Понял? И не приставай ко мне с глупыми вопросами, от этого ты в моих глазах не растешь. - Отец для убедительности свирепо повращал глазами.
        - Ты очень экстремальный тип, Отец. - Прошипел Басмач.
        - Спасибо. - Ответил тот. - Пойдешь со мной? Или тебе нравится на эту трусиху страх нагонять?
        - Пойду, как нет-то. Ты по дороге можешь на кого-нибудь напасть. Тебя вообще было приказано даже в туалет на поводке выводить, а уж в город и подавно. - Басмач хищно осклабился. - Я вообще не понимаю, зачем тебя здесь держат. У нас своих клоунов хватает. Отправили бы тебя домой и дело с концом.
        - Вот и я про то же. Не путали бы мне и себе мозги. Но ты все равно договорился. Вечером тебя ожидает секирбашка. Ну, ладушки, поехали.
        Басмач сформировал выход. Уже выходя, Отец для себя заметил перекошенное от страха лицо Нюры, которая несмело выглядывала из бетаку. Вот глупая, подумал Отец. Надо будет от нее избавиться.
        Отец перенесся в какой-то холл громадных размеров. Это не походило на работу, по крайней мере, на ту, которую себе представлял Отец. Здесь в небольших кадушках росли причудливые растения. Некоторые из них цвели, некоторые устало выбросили свои корни из кадки, развалясь, как пьяный мужик после парной. Вокруг в воздухе кружили какие-то непонятные маленькие аппараты, подстригающие листву и поливающие дерн в кадках. Компания, собравшаяся в холле, напоминала изысканный шизофренический бред. Здесь были, конечно же и люди, но они на фоне этой фантасмагории смотрелись, словно негры в синагоге. Мимо пробегали и пролетали летающие бегемото-крокодилы, были ползающие, прыгающие, мохнатые и лысые уроды. Были и такие существа, которые за собой оставляли зеленый след от слюней, старательно вымываемый бегущими за ними роботами. Некоторые были окружены сизым, видимо защитным полем, другие были в скафандрах. Таким была не по вкусу агрессивная кислородная атмосфера, а может они за своими оболочками прятали свое небрежение перед слюнявыми негодяями. Существа, наполнявшие холл, одеты были тоже по-всякому. Представьте
себе лысого цветастого страуса, одетого в лохмотья листьев какого-то растения, пахнущего, словно общественный туалет на народном гулянии, и попробуйте ему объяснить, что с ним что-то не так. Похоже, что в холле вентиляторы работали достаточно эффективно, поскольку зловоние, идущее от проползающих, пролетающих, прыгающих, земноводных, гладкошерстных, не успевало больно ударить по нервам.
        - Чур меня, - отмахнулся Отец.
        - В общаге такое не увидишь, - заверил его Басмач.
        - В общаге можно увидеть разное. - Парировал Отец. - Слушай, Басмач, это ведь тоже конверт? - Вдруг до Отца дошло, что здесь что-то не так. Басмач послушно кивнул. - Так почему тогда некоторые чудаки ползают в скафандрах?
        - Ты кого имеешь в виду? - Не сразу понял Басмач.
        - Да хотя бы вот эта лягушка, - Отец ткнул пальцем в проползающую мимо него синюю жабу, на которой были пластиковые доспехи и шлем, наполовину скрывающий от Отца всю природную красоту рептилии.
        - Это его национальный костюм. - Ответил Басмач.
        Ему доставляло немалое удовольствие наблюдать за тем, как Отец реагировал на столь волнующую компанию.
        - Не лги! - Не поверил Отец.
        - Вот те крест, - перекрестился Басмач.
        - А вот этот индюк? - Отец кивнул на пролетевшую мимо птицу с фиолетовой аурой вокруг головы, у которой вместо привычного клюва был хобот.
        Увидев нескромный жест Отца, птица громко каркнула и улетела, унося свои перья прочь.
        - У них такая мода, - кивнул Басмач, - и постарайся не так громко их костерить, они все прекрасно тебя слышат и понимают.
        - Ну, это меня не сильно волнует. - Сказал Отец.
        В самом дальнем углу Отец разглядел милую сердцу стойку бара. За стульчиком напротив робота-бармена сидел Дексаметазон.
        - Hi, Декс, - помахал знакомому Отец рукой.
        - Уймись, негодный. Это же видный ученый. К нему многие обращаются с дрожью в голосе и при полусогнутых коленях.
        Декс тоже увидел Отца и поскакал на четырех лапах к нему.
        - Здорово, Отец, как дела? - Прорычал он.
        - Твоими молитвами, жив-здоров. - Отец схватил за лапу Дексаметазона, похлопывая его по спине.
        - Ты что, проспал? - С участием спросил Дексаметазон.
        - С чего ты взял?
        - А зачем ты в пижаме? - Дексаметазон заскрипел.
        - Декс, открой глаза шире, посмотри вокруг, в сравнении с этой компанией мой костюм выглядит как строгий френч. Как тебе вон тот тип с фиговой веточкой на бедрах? - Отец кивнул в сторону цветастого страуса.
        - Ладно, не будем спорить, готов? - Дексаметазон щелкнул хвостом.
        - Смотря к чему. Я был бы неприятно удивлен, увидев здесь Нюру.
        - Обещаю, ее ты здесь не увидишь, таким сюда вход заказан. - Утешил Дексаметазон и поскакал к стойке бара. Там невдалеке стояли его недавние знакомые Захаров и Ефимов.
        - Гомарджоба, - протянул мужикам руку Отец. Он удивился, как он мог их не заметить.
        - Привет, - сказали они, пожимая руку Отцу.
        - Ну, что вам здесь нужно подмести? - Вызывающе осведомился Отец.
        - Для начала прикрой рот и слушай. - Сказал Захаров. - Сейчас мы тебя познакомим с твоей группой. С ними ты будешь заниматься. Постарайся никого не обижать своим нахальством. Это люди очень культурные и образованные. Понял? А если будешь наглеть, запрем тебя на карантин, пока домой не отправим.
        - Договорились. - Согласился Отец.
        - В операторную, - сказал Захаров, растворяясь в черном зеркале выхода. Отец последовал за ним.
        Аудитория эта казалась тоже просторной. В мягких креслах сидели около двадцати парней и девушек. Девушки были особенно привлекательны, поэтому Отец отметил для себя, что работы ему здесь, как минимум, на три месяца. По-видимому, обсуждалась какая - то проблема, потому что при появлении Отца разговоры моментально прекратились. И что-то ему подсказывало, что эта проблема - он сам.
        - День добрый, - поздоровался Захаров.
        Группа кивнула ему, однако все взгляды были прикованы к Отцу. По всему было ясно, что люди были в курсе: кто он такой и чего от него можно ожидать. Захаров кратко представил Отца группе, однако последнему не очень понравилось, когда его называли субчиком и нахалом. А в остальном с таким представлением можно было мириться.
        - Андрей, - позвал Захаров невысокого паренька с очень добродушным лицом, - поди сюда. Познакомь его с остальными. А ты, - обратился Захаров к Отцу, - если будут какие-нибудь проблемы, обращайся сразу ко мне, твой домашний компьютер знает, где меня найти, я оставил ему свои реквизиты. Адью.
        И Захаров скрылся.
        - Андрей, - протянул Отцу руку парень, при этом приятно улыбаясь.
        - Отец, - пожал ему руку Отец, - остальное ты знаешь.
        Андрей кивнул в сторону выхода:
        - Не обращай на него внимания, когда он был молод, он пытался изменить мир, а когда повзрослел - изменился сам, вот так на Земле одним подлецом стало больше. А, в общем, он неплохой, просто к нему нужно привыкнуть. - Сказал он.
        - Ничего, я уже привык. Правда, я его недолюбливаю. Не люблю, кто больше меня врет.
        - Я тоже, - сказал Андрей. - Пошли, я тебя с остальными познакомлю.
        Группа была невелика, около пятнадцати человек, остальные пришли поглазеть на реликт.
        Отец терпеливо пожимал руки мужикам, для себя отмечая, что хватка у них не рабочая. Девчонкам он моргал глазами, всем видом показывая немногозначность своих притязаний. Он подумал, какая же все-таки сволочь эта Клара Цеткин. В эту минуту он ее ненавидел больше, чем вареный лук и демократов. Ненавидел за то, что она придумала эмансипацию, а сейчас все человечество пожинает плоды ее неуместного каприза. По великому убеждению Отца эмансипация - это такая штука, когда соблюдены два непременных условия. Первое: все бабы - стервы, второе - глобальная феминизация мужского населения планеты. А эта аудитория достаточно ясно показывала, насколько родная планета продвинулась на пути остервенения баб и обабления мужиков. Ладно, думал Отец, я вам покажу Кузькину мать, хлюпики. И на нашей улице будет асфальт.
        Обойдя своих будущих однополчан, Отец понял, что настроение на этот день безвозвратно испорчено.
        - Ты чего такой пасмурный? - Спросил Андрей.
        - Кто в армии служил, тот в цирке не смеется. - Бросил Отец, осматривая группу. - Слушай, Андрюха, пошли сегодня в бубен ударим, чтоб перья полетели в разные стороны.
        - Это как? - спросил Андрей.
        Отец тыльной стороной ладони щелкнул по шее.
        - Это великолепная идея. - Сказал он, отводя Отца в сторонку. - Давай после всей этой канители ко мне переберемся, а то у меня острая алкогольная недостаточность. Я уже неделю мытарствую, а не с кем.
        - Good, только давай ко мне, у меня все схвачено. Все будет пучком.
        Из ниоткуда появился выход и в аудиторию зашла ОНА.
        Она была чертовски хороша: высока, стройна, длинные каштановые волосы маленькими ручейками сползали на плечи. Огромные глаза приковали Отца к себе навеки. В них было видно, сколько в ее крови растворено эстрогенов. Маленький чуть курносый носик, сплошь засеянный веснушками. У Отца даже пересохло все в глотке. Отец всматривался в маленький ротик с пухленькими губками. Вот бы с ней в партере побороться, подумал Отец. Непослушная рыжая прядь упрямо падала ей на лицо. Как хороша!!!
        - Андрюха, кто эта дива? - Отец кивнул головой в сторону таинственной незнакомки.
        - Не знаю, она с параллельной группы. - Пожал плечами Андрей. - Она к своей подруге ходит, вон к той, у которой ураган на голове.
        Отец увидел по правую руку от каштановой красавицы девчушку верткую, словно вошь на гребешке. И если бы у нее была резинка слабее, она выпрыгивала бы из собственных трусов. На ее макушке выстроенная высокая прическа буквально кричала, что еще немного и вся эта конструкция из волос и шпилек развалится на куски. Девчонка обладала невероятно выразительным лицом, от этого выражение менялось чаще, чем она дышала. Она вертелась на стуле, как если бы сидела на раскаленной сковородке. Девушка и подпрыгивала, и подскакивала, и хохотала, и корчила недовольные гримасы.
        - А, - заметил Отец, - это у которой кое что кое где?
        - И не говори. Но в принципе она баба неплохая, можем и ее с собой взять. Водку потребляет, будто у нее глотка луженая. - Кивнул Андрей.
        - А подружку ее сможем захватить? - В надежде на чудо спросил Отец.
        - Не знаю, сам с ней поговори.
        - Потом. - Кивнул Отец. Все его мысли уже были заняты ЕЙ.
        Вполуха он слушал рассказ Андрюхи о его новой работе. Работой эту скуку было трудно назвать. Заключалась она в том, что полдня лежать в кресле, пока на тебе был надет шлем, в роде того, который надеваешь после бани, чтобы высушить голову. Это как будто давало обладателю необычного головного убора возможность оперировать огромными базами данных, вычислять огромное множество всякой информации, при этом, по мнению Андрюхи, получать огромное удовольствие.
        - Попробуй, - предложил он, - тебе понравится.
        - У меня голова сухая, - сказал Отец, представляя на кого он будет похож в этом нелепом шлеме.
        - У меня тоже, - сказал Андрей, усаживая Отца в кресло. Затем он надел на голову шлем, который казалось, появился у него в руках сам собой.
        - А что мне делать дальше? - Спросил Отец.
        - Ты сам поймешь. - Сказал Андрей, но Отец уже его не слышал.
        Он куда-то проваливался. Отец себя чувствовал, словно Алиса, попавшая в кроличью нору. Долгое-долгое падение, ломота в ушах, неприятный привкус во рту горелой человечины. И вдруг все закончилось. Мозги разрывало от огромного объема информации. Казалось, он знал все. Не было ничего, что было бы скрыто пеленой тайны и неведения. Осторожно Отец приоткрыл историю государства Российского, улыбался, когда читал указ Петра первого от 1709 года, про то, что «Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать оного». Посочувствовал овечке Долли, которую закатали в банку с оливковым соусом, когда прошел ажиотаж с клонированием. Посмеялся над Буддой, который, как оказалось, был реальным лицом, правда он не отправился в нирвану, как считают его ученики, а просто помер с голода, сидя под дубом. Знал он и математику, поняв, почему жена Нобеля убежала со служителем царицы всех наук. Знал и физику, согласившись с Нобелем, который не включил математику в список премиантов.
        Очень интересно, подумал Отец. Это его развеселило не на шутку. Он попробовал оперировать базой данных. Узнав, что у поселенцев на Марсе возникли небольшие проблемы со здоровьем, он сравнил химический состав атмосферы, пищевых продуктов с таковыми на Земле. Оказалось, что солей лития на красной планете больше. Понял, что антидепрессивный элемент - всему виной.
        - Не плохо, - сказал Андрей, который наблюдал за Отцом со стороны, - видно ты начал понимать смысл нашей работы.
        - A little bit, - сказал Отец, снимая шлем с головы.
        Позже его догадки нашли свое подтверждение. Оперируя огромными базами данных, подключаясь к компьютеру, человек получал способность к синтезу, казалось невероятных, теорий. Синтетическая функция человеческого мозга в который раз оказалась на высоте. Отец почувствовал гордость за свое, пусть даже бренное, тело, которое не понравилось невидимкам из параллельного мира, которое ставило его все-таки выше самой разумной машины.
        Это еще один повод разозлить моего электронного Басмача, думал Отец.
        Затем дикая догадка заставила его в спешке натянуть шлем на голову. Брат! Нужно все узнать о нем, пока такая возможность существует. Он поднял все сведения о тихом двадцать первом веке, который он так спешно оставил, пусть даже не по собственной вине. Про Дэна не было практически ничего известно, кроме того, что уже Отцу поведал Басмач. Брат провалился как сквозь землю. Последняя запись о нем была, когда он окончил свой институт. Отец посмотрел копии диплома и дипломного проекта. Брат окончит свой институт. Тогда он, оперируя глобальной базой данных, сопоставил несколько ему известных фактов о прошлом брата, о его подруге, о матери и ее словах. Синтез результатов не дал. Получилось только одно, что в свое время он все-таки выехал из дома на своей машине рано утром, как и говорила ему мама. Дальше ничего путного он не смог смоделировать. Туда же в свою логическую цепочку он добавил возможное развитие событий. Отец предположил, что брат, находясь в состоянии аффекта выбрался из машины и углубился в лес. Однако, рассчитав силу столкновения машины с сосной, стало ясно, что при такой аварии выживших
быть не должно. Даже находясь в машине пристегнутым с известными мерами противоаварийной безопасности, при такой силе столкновения у водителя должна была отвалиться голова и разлететься селезенка в клочья. В машине крови не было. Отец рассчитал траекторию движения машины, которую он себе представил, рассматривая следы колес на месте аварии. При такой траектории машина должна быть управляемой до последнего момента. Если предположить, что машина была пуста, она должна была съехать с дороги за двести метров до злополучной сосны. Как такое могло быть? Машина до последнего момента была управляема, а на месте катастрофы не оказалось следов человеческого присутствия. Машина не была оборудована автопилотом, следовательно, в ней кто-то должен был быть. Куда этот кто-то подевался? Глобальная база данных не могла предоставить ответы на эти вопросы.
        - К чертовой матери вашу машину, - ругался Отец, снимая с головы тяжелый шлем, - пойдем, выпьем.
        - Да поди…, ты же только пришел, - сказал Андрюха. - Да и нам поставлена небольшая задача. Вот решим ее и тогда пойдем.
        - Это долго? - Спросил Отец, поглядывая на свою рыжую незнакомку.
        - Как решим.
        Андрей объяснил Отцу, что им ставится групповая задача. На сей раз необходимо было рассчитать оптимальную траекторию запуска и полета к туманности Андромеды маршевого спутника - генератора конверторного пространства, для получения эффекта нуль транспортировки грузовым контейнерам.
        - У меня в голове мусор, не путай меня. - С участием попросил Андрюху Отец.
        - Пошли в сеть, там все поймешь. - Ответил он, погружаясь в свой возлюбленный виртуальный мир.
        Отец про себя отметил, что несколько парней и девчонок надвинули себе на маковки шлемы, прощаясь ненадолго с реальным миром.
        - Ну что ж, бродяги, пошли, - Отец снова надвинул шлем.
        Задача оказалась не из легких. Путь спутника пролегал через всю солнечную систему, путался в поясах астероидов и космической пыли, в магнитных волосах близ лежащих звезд и планет, освещался жестким лучами неприветливых светил. Далее шел через космические трассы пассажирских внутрисистемных трасс, где запрещено использовать нуль транспортировку, через орбиты комет, малых планет и других спутников, и прочей космической путаницы. Когда спутник прибудет на место, он свернет часть пространства в конверторное. Тогда можно будет осуществлять транспортные грузовые перевозки с минимальным расходом энергии.
        Отец представил траекторию через ближайшие точки либрации, с использованием максимальных угловых ускорений планет и звезд и решение его оказалось не очень громоздким. Проверив путь еще раз, он понял, что ничего не понял. Использование точек либрации - идея не новая, равно как и неэффективная, тем более давным-давно доказано, что нельзя максимально ускорить спутник используя и притяжение планет и мертвых точек одновременно. Плюнув на задачу, Отец попытался побольше узнать о своей таинственной рыжей незнакомке. Однако в базе данных хранились лишь общие сведения о ней. Была она не многим старше Отца, работала в параллельной оперативной группе с Отцом, и была не замужем. Вот и все. Хотя ее одиночество Отец расценил, как подарок судьбы. Одной разбитой физиономией в этом мире может оказаться меньше в борьбе за прекрасную незнакомку.
        Находясь в системе, Отец видел работу его одногрупников, которые со своей стороны с не меньшим интересом наблюдали за его действиями. Отец видел, как совместными усилиями они парсек за парсеком прокладывали путь к этой чертовой Андромеде. Наблюдая за ними, Отец понял их некоторые прихваты и алгоритмы и попытался сам немного додуматься до несложного участка пути, однако получил довольно ощутимый пинок по мозгам от какого-то неизвестного своего однополчанина. Отец не понял от кого он получил такую не двусмысленную просьбу не мешать, но решил это позже выяснить.
        Бунт на корабле, хорошо…, думал Отец. Затем сделал для себя неприятный вывод, что для одногрупников не осталась незамеченной его попытка справиться о НЕЙ. А потом решив, что лишь он - Д`Артаньян, а все остальные - негодяи, ему стало легче.
        Сняв с головы шлем, он с превеликим неудовольствием для себя заметил, что его прекрасная рыжая незнакомка исчезла, словно сон, в неизвестном направлении.
        Время тянулось медленно, как военная служба. Отец, позевывая, наблюдал за вялым построением алгоритма траектории, но помогать на этот раз не стал. Чертова работа. У Захарова не все дома. Так и всю жизнь можно проспать на этих утлых диванчиках. Ах эта рыжая незнакомка. В душе все переворачивалось. Как же Отцу хотелось ближе познакомиться с этой красавицей.
        - Андрюха, - мысленно позвал своего нового приятеля Отец.
        Ему пришла в голову идея прихватить с собой Дексаметазона. Хотелось произвести впечатление на новых знакомых, как он ловко приручил этакого ужасного зверя.
        - Отстань. - Андрюха был занят. - Потом поговорим.
        Потом, так потом, подумал Отец. А было бы забавно посмотреть, как эта рептилия будет шуметь с аланина. Было бы совсем недурно захватить и предмет его воздыханий, однако, Отец понял, что придется отложить рандеву с незнакомкой до другого раза.
        Но все имеет своё начало, и часть этого самого всего имеет вдобавок еще и конец. Эта аксиома несколько взбодрила уже потухшего Отца, когда группа начала снимать свои шлемы с голов.
        Аллах услышал наши молитвы, счастье спустилось в нашу долину, подумал измученный бездельем мозг Отца.
        - Ну, как дела? - Спросил Андрюха, подходя к Отцу.
        - Как у пуговицы… - Был ответ.
        - А это еще как? - Удивился новый знакомый Отца.
        - А как утро - так в петлю. Пошли. Бери свою вертихвостку и пошли. Уже клаксоны пищат. - Вздохнул Отец.
        Андрей кивнул девчонке с ураганом на том месте, куда в этом мире надевают шапку. Девчонка, выхватив его взгляд из толпы, ответила ему тем же и через сотую долю секунды уже напрягала своей болтовней обоих.
        - Это Суся, - представил девчонку Андрей.
        - Настя, - сделала ленивый реверанс Суся. - Хотя все меня зовут Сусей. Один мой знакомый хакер залез в мою базу и узнал, что так меня в детстве называли родители.
        Суся кивнула на Андрея:
        - Я не буду говорить кто это, хотя это был Мормон.
        - Никто же не пострадал. - Уверил всех Андрей.
        - Андрюха, это ты что-ли Мормон? - Удивился Отец.
        - У нас есть руководитель один, у него забавная фамилия - Яйцев. Вот он-то его и назвал Мормоном. Ты, говорит, Андрей Николаевич, бабник, каких на свете поискать нужно, прямо как мормон. Так вот и прилепилось к нему. - Объяснила Суся.
        - А я Отец, - сказал Отец, - хотя некоторые меня зовут Саней, но это только те, которым зубы жмут.
        - И много таких? - Спросил Мормон.
        - Много, но все они в мире ином. - Ответил Отец. - Суся, а кто подружка твоя? Сегодня к тебе приходила.
        - Понравилась? - скорчила рожу Суся.
        Отец кивнул.
        - Хочешь, познакомлю? - Спросила Суся.
        - Он только об этом и мечтает. Даже пытался ее базу открыть. Отец, в другой раз надумаешь что-нибудь взломать, не делай это так грубо. Обратись лучше к профессионалу. - Мормон похлопал себя по груди. - Рад буду помочь.
        - Понял, - ответил Отец. - Суся, нам бы с тобой это дельце быстрее спроворить.
        - Вот за бутылочкой и поговорим.
        Черная пасть выхода проглотила Отца и его новых знакомых, отправив прямиком на улицу, в объятия столь знакомого и нового лета, лета далекого будущего. Несмелый ветерок пробежался по волосам друзей, зазывая поскорее в мир грез. Он был очень знаком Отцу, знаком и так же приветлив, как много столетий назад, когда он с друзьями, сидя в зелёном ресторане возле общежития, в окружении кустов сирени, распивал пенное пиво. Лето, которое раскинуло свои приветливые объятия перед Отцом, не отличалось от того, которое он помнил. Оно было точно такое. Зеленые кружева берез послушно качались на ладонях летнего дуновения. Короткие тени, усталые от летнего зноя, болтались между ног. Парило. Чуть поодаль блеснула синяя спина реки. Она морщилась и упиралась в берега, обрамленные мать и мачехой в изумрудные зеленые оковы.
        - Черти дерут этого Захарова. Как на улице здорово. Когда меня похитили из дому, у нас была уже глубокая осень. - С тоской посмотрел на зелень Отец.
        - Не горюй, Отче, сейчас примешь на грудь и забудешь про все, - сказал весело Мормон и поманил пальцем мимо пролетающий кар.
        - Да я не горюю, я осень люблю, как свинья апельсины. - Уверил всех Отец.
        Машина бесшумно приблизилась к друзьям, остановив свой бесшумный бег невдалеке от них, словно боясь расправы Отца.
        - Может выходом пойдем? - Спросила Суся.
        - Да давай прокатимся, торопиться-то некуда. Да и Отец посмотрит на город. Он его давненько не видел. - Подмигнул всем лицом Мормон.
        - А пес с тобой. - Суся прыгнула в кабинку воздушного кабриолета. За ней последовали остальные. - Что пьем сегодня? Я хочу текилу. Холодную. С солью.
        - Текилу, дак текилу. Нам татарам всё равна: что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило. - Улыбнулся Мормон.
        - Девчонки у вас в группе уж больно красивые. Давайте возьмем какую-нибудь еще? - С надеждой в голосе попросил Отец.
        - А если твоя подружка Мать узнает? - Суся похлопала по плечу Отца.
        - Вот, черт, ты то откуда про нее знаешь? - Отец удивился по настоящему. Он ведь это не обсуждал даже с Басмачом.
        - Вот, ведь перед тобой хакер сидит. Он любую базу взломает, даже запрещенную. - Кивнула Суся на Мормона.
        Отец понял, что когда находился в конверте, компьютер полностью овладел его мозгом. Это необходимо для создания картинок, не отличимых от реальных.
        - Суся, расскажи мне про твою подругу, - попросил Отец.
        - Да сам у нее спроси, - ответила Суся. - Но если тебе интересно, у нее был какой - то друг, но вроде они сейчас не встречаются, - скороговоркой проговорила Суся.
        - А что за друг? - Поинтересовался Отец, не замечая, как руки сами сжались в кулак.
        - Да…Тюхтя, одним словом. Ни духом, ни слухом. Так, плесень. - Махнула вдаль рукой Суся.
        Машина плавно подняла в воздух три страждущих алкоголя тела, унося и медленно покачивая. Мормон повел машину меж облаков, дабы насладиться видом и дневными испарениями Земли. Вид зачаровывал. Вдали виднелись острые, как иглы, носы космических спейсеров. Время от времени в небе были видны, уходящие бороздить просторы вселенной, корабли. Стремглав, нахально, будто издеваясь над открытием сэра Исаака Ньютона, покидали они родную планету. Машинка путалась в седых волосах облаков. Было хорошо. Душу не томили никакие мысли.
        Удобно расположившись на мягком креслице кара, Отец наблюдал за проносящимся городом. Там, вдали, в сиреневой дымке, жили, рождались и умирали люди. Они казались крохотными и бестелесными. У них били маленькие головки, ручки и ножки. С такой высоты казалось, что и мыслишки у них какие-то маленькие и низменные. Неужели и я такой, подумал Отец. Как странно устроен человек. Стоит немного подняться в поднебесье и он уже чувствует себя повелителем вселенной и ради него крутится Земля. Но стоит опуститься на Землю, и уже кто-то парит над его головой, испытывая к нему странную жалость.
        - Мормон, ты знаешь, куда лететь надо, а то я здесь, сам понимаешь, недавно? - Спросил Отец, удивляясь, как на высоте звучит его голос.
        - Знает, он в твоей общаге завсегдатай, - ответила за Мормона Суся.
        - Сколько я в твоей общаге нервных клеток загубил этанолом, один Бог знает, но никому не рассказывает. - Ответил Мормон, улыбаясь.
        - А что ты там делаешь? - Спросил Отец.
        - А что наливают - то и делаю. - Развел руками Мормон.
        - Ко мне в другой раз заходи, вместе делать будем. У меня есть с кем… Мой комп - он такой ненормальный. - Отец покрутил пальцем у виска. - Сейчас сам увидишь.
        Машина круто развернулась и осторожно присела на травку перед общагой. Друзья вышли из кара, потягиваясь и прищуриваясь от солнца. Чертовски здорово, подумал Отец. Было бы куда лучше, если бы с ним была его новая beloved. Ладно, время еще есть.
        - Давайте, пойдем искупаемся? - Спросил Мормон, несмело надеясь на понимание будущих собутыльников.
        - У меня. - Сказал Отец. - Там тебе еще и спинку потрут, и приголубят.
        Друзья вошли в выход, растворив свои тела в конверторном пространстве. В носу привычно засвербило йодом.
        - Ух ты… - Только и успели произнести Мормон с Сусей, обозревая нам уже знакомую полянку на берегу небольшой заводи с водопадом.
        На кровати сидел Басмач, раскрашивая масляной краской хмельного в дугу Пиначета. Тот бесстыдно расползся по коленям Басмача, предавая свое ненасытное брюхо неумелой кисти художника. Раскрашенный зверек выглядел очень экстремально: уши - зеленые, маленький кончик хвоста - синий, спинка уже была выкрашена в цвет детской неожиданности. Басмач сам был по уши вымазан всеми цветами. На щеке красовался красный след свежевыкрашенной лапы коалы. Увидев посетителей, Басмач бросил обсыхать несчастное животное прямо на белоснежное покрывало постели. Нюры не было видно. Девчонка боялась виртуального обитателя, словно мулла свинью.
        - Басмач, ты что же наделал? - Сквозь смех Отец напустился на Басмача. Мормон с Сусей уже покатывались со смеху, корчась на коленях.
        - Ты забыл поздороваться, - сказал Басмач, вытирая у себя под носом. От этого одной грязной кляксой на губе стало больше.
        - У меня дикция плохая? - Удивился Отец.
        - Я подумал, что так будет веселее, - улыбнулся Басмач. - Тем более этому зверю уже все равно. Ему уже хоть плюй в глаза, и все - божья роса.
        Новый взрыв смеха. Отец подхватил с земли утром брошенную дубину и пустился за обидчиком. Басмач, повизгивая, скрывался от огромной дубины за деревьями. Загнав последнего к заводи, Отец, постукивая по ладони дубиной, медленно стал на него наступать, для важности зловеще вращая глазами.
        - Отстань, бродяга, что люди подумают? - Стыдливо прокричал Басмач сквозь смех.
        - Справедливое возмездие! - И дубина полетела к Басмачу, но было уже поздно. Громкий всплеск воды и брызги выдали позорное бегство с поля брани черного чародея. По воде поплыла дубина и масляные разводы. - Все, пришел конец Месами Даси.
        Отец перекрестил расходящиеся по воде круги, плюнул и пошел к смеющимся друзьям.
        - Этого имбицила зовут Басмач. Он - виртуальный. Мой компьютер. - Словно извиняясь, сказал Отец.
        - Ты меня очень удивил, Отче, - сквозь слезы выдавил из себя Мормон. - Хотя у тебя здесь очень даже миленько.
        Суся, придерживая свой живот, увалилась на креслице, возле стеклянного столика. По щекам реками растекалась тушь. Еще сильнее растирая ее по лицу, булькая соплями, она стала похожа на маленького гоблина.
        - Зачем ты напоил своего медведя? - Еще задыхаясь, спросила Суся.
        - Я? - От удивления Отец раскрыл рот. - Это я то его напоил? Сейчас этот чудо вылезет из воды, мы его спросим.
        Из заводи показался мокрый Басмач. С одежды стекала вода, пятна на лице он испарил, и по - этому выглядел более или менее пристойно.
        - Ты почто его накачал ни свет, ни заря, нам еще с ним пить сегодня. - Отец кивнул на Пиначета.
        - Я? Это же ты его напоил. - Оскорбился Басмач.
        - Когда успел, я утром даже пробки не нюхал.
        - Ты же бутылку на столе оставил, он и выпил ее. - Ответил Басмач.
        - Да пошел ты… я ничего не оставлял. - У Отца в голове сверкнула мысль. - Нюра, - громко крикнул он.
        Из-за дверцы бетаку осторожно появилась перекошенная от страха мордочка девчонки. Глаза были раскрыты так широко, будто она собиралась ими есть. Она пискнула, увидев незнакомых людей, и скрылась за дверцей. Минуту спустя она вышла одетая, испуганно посматривая на Басмача. Окинула незнакомцев взглядом:
        - Здравствуйте.
        Мормон с Сусей кивнули.
        - Ну-ка, ком цу мир. - Прорычал Отец. - Ты Пиначета напоила? Отвечай, не то спущу на тебя Басмача.
        - Ты же любишь, когда он пьяный. Я подумала, что ты будешь рад… - Нюра нервно сглотнула и потупила взор. Отец понял, что Басмач тактично не стал выдавать и так на смерть перепуганную девочку.
        - Ладно, нормально все. Давай зачетку. Ты меня порадовала. Молодец. - Сказал Отец, а про себя подумал, насколько же она глупа.
        Нюра чуть не подпрыгнула от радости. Отец нехотя обнял свою глупую подругу за талию, и так чтобы никто не видел, укусил ее за мочку уха.
        - Накрой на стол, гости ведь… - шепнул Отец ей на ухо. И Нюра рысью убежала к дубу, доставая оттуда питейные принадлежности.
        На столе стали появляться водочка, пиво, коньячок. Сушеная рыба очень нехотя покидала свой засиженный насест, отправляясь на столовое стекло. Нюра все доставала и доставала из дуба всякую снедь. Отец не помнил, чтобы туда он прятал творожные сырки в глазури, красную икру и профитроли, однако все это было изъято из дуба. Потом разберусь, подумал Отец. Однако он предположил, что Нюра сама догадалась заблаговременно туда все сложить. Было немыслимо предположить, что Отец с первой своей самостоятельной прогулки по городу не приведет к себе кого-нибудь побороть зеленого змия.
        - Классно у тебя тут, - воскликнула Суся из своего кресла. Она уже была в купальнике. На носу сверкали солнцезащитные очки. - Ты сам все это придумал?
        - Ну не тот же художник, который зверье раскрашивает. - Отец нарочито ткнул в сторону Басмача пальцем.
        - Ты, перестань там бухтеть, - заявил Басмач.
        - Ты еще два стула принеси давай. И не булькай, когда со старшими разговариваешь.
        Возле низкого столика появилось еще два стульчика с гнутыми ножками. Мормон устало бросил свои кости на один из них. Он уже успел поменять свою одежду на легкий пляжный костюм.
        - А для кого еще один стул, - спросил Мормон, заметив, что стульев шесть.
        - Ты же не хочешь обидеть самого уважаемого змееборца вашего столетия? - Спросил Отец.
        - Ты имеешь в виду Захарова? - Улыбнулась Суся.
        - Сейчас Великий Победитель Зеленого Змия просохнет, просуши его, - кинул Отец Басмачу, - и присоединится к нам.
        Раздался истошный визг. Едва живой от страха кола визжал, как потерпевший и метался по постели, оставляя свое похмелье на белоснежных простынях. Басмач иногда шутки понимал буквально и напустил на несчастное животное суховей. Горячий ветер подбрасывал Пиначета, пытался залезть к нему под шкуру, лез в уши и в нос, вырывал волосы из ноздрей и последний подшерсток. Измученный маленький медведь подпрыгивал и кувыркался на испачканном краской покрывале. Его болтало словно в дикий шторм. Наконец он свалился с огромной кровати и его стало кружить волчком. Пиначет, не помня себя, визжал. Брызги изо рта летели в разные стороны. А когда у него уже пересохло в глотке, он стал издавать жалобные трели. Глаза были настолько чисты и напуганы, что казалось, в эти секунды он навсегда отрекался от алкоголя в пользу фонда инвалидов. Он с испуга пытался шмыгнуть под куст сирени, но недремлющее око виртуального разбойника достало его и оттуда. Маленький медвежонок с хрипом пытался прикрывать лапами рот и глаза, потому что Басмач постарался, чтоб и запах алкоголя навсегда выветрился изо рта Пиначета вместе со всеми
зубами. Ветер со свистом поволок коалу к заводи, которую Пиначет любил так же сильно, как Нюра Басмача, подхватил под локти, пару раз при этом хорошенько тряхнув, и бросил в воду. Поминая всех святых от столь необычного пробуждения и стремительных водных процедур, коала, уже до конца протрезвевший, пулей выскочил на берег, поджав свой куцый синий хвост. Ветер его уже ждал. С новой силой медведя стало кружить и таскать по воздуху. Вопли перешли в ультразвуковой диапазон. И, наконец, для медведя все закончилось. Осталась только тахикардия, слепой ужас в глазах и просохшая масляная краска на шкурке.
        - Иди ко мне, маленький, - позвал обезумевшего коалу Отец. - Ты сегодня такой нарядненький у нас.
        Коала, не на шутку трезвый, озираясь, медленно и с опаской подошел к Отцу, пытаясь понять, что же это за зверь такой дул на него, что долгожданный хмель так резко покинул его. Не найдя ответа, Пиначет водрузил свое тело на стульчик, на который Отец ему указал. Испуг не проходил. Ожидая очередной шутки, коала вертелся по сторонам, чтоб во время заметить обидчика и при приближении ветрогонного зверя спрятаться в спасительных ветвях эвкалипта. Но зверь не шел.
        - Он выпить любит, как медведь бороться, - извиняясь за коалу, произнес Отец. - И к этому делу относится очень серьезно. Не любит, когда с ним не делятся.
        - Тогда нужно удовлетворить его интересы, - подтвердил Мормон, - и дело с концом.
        - Пиначета это устроит. - Сказал Отец.
        Друзья расположились возле стеклянного столика, разлили по стаканам и сделали первое возлияние. Полилась мягкая беседа про то да сё.
        - Хороша, - зашипел Мормон, потягивая водку. - Очень хороша, и калорийно и радостно.
        - Так водку Менделеев придумал. - Сказал Отец. - Он редко ненужную штуку придумывал.
        - Отец, а у тебя ребятки тоже глаз налить любили, ну, в твое время? - Спросила Суся.
        - А то… - Задумался Отец. - Ты что… Там такие кадры со мной жили, мама не горюй. Хлестали за воротник родимую, как плясали. У меня дружок был, правда, он рано от нас ушел, - Отец заметил скорбные мины на лицах друзей, - эй, он же не в мир иной ушел. Его за прогулы из института изгнали, потом он даже восстановился. Звали его Большой Синяк, если с известными коррективами перевести его имя с латыни. Так он умудрялся за вечер выпить около двух с половиной литров водки, а после гонялся за привидениями в общаге.
        - Не слабо, - ухнула Суся. - Ежели бы мне два литра засадить, то где ж меня искали бы?
        Пиначет сидел на стульчике, время от времени оглядываясь по сторонам, однако стал все чаще посматривать в стаканы к друзьям и принюхиваться. Отец по себе знал, нужно некоторое время для него, чтоб ушел испуг, а тогда не замедлит явиться неуемная страсть к алкоголю. Так и получилось. Солнышко пригревало, белые облака проплывали вдаль, беседа лилась мягко. Пиначета это успокоило. Встав на заднюю лапу, коала несмело сделал реверанс. Ошеломленный Мормон уставился на него. И без того живое лицо Суси стало меняться чаще, чем рельеф у жевательной резинки.
        - Налить просит, - махнул рукой Отец. - Нюра, ну-ка слетай за блюдцем этому тарбагану. Видишь, у него трубы горят.
        Нюра убежала к дубу, и вскоре искрящаяся жидкость полилась в блюдце коалы к его неописуемому восторгу. Краска на шерстке заметно высохла, так что стало возможным без страха испачкаться поглаживать животное.
        - Умный какой, - восхитилась Суся. - Он всегда такой понятливый?
        - Так… Выпить захочешь и не то сообразишь, - заверил всех Мормон.
        - Конечно, - подтвердил Отец, - мужик - не верблюд, ему пить надо. Сосед мой, Гурик, парень удивительный, пиво любит тоже, как конь валяться. Помнится, познакомился он с одной девчонкой, Танюхой Рукавичкиной. Девица - одно загляденье. Влюбился, как последний мальчишка. Ну и решил ее в театр сводить. У меня есть галстуки красивые, мне их будущая теща подарила…
        - Твоя будущая теща уже лет …, как в деревянном костюме лежит. - Сказал Мормон.
        - Будь оптимистом, Андрюха. Так вот, Гурик нарядился, нагладился, башмаки свои натер, как дурак нос. Ко мне подходит, мол, Отец, дай-ка мне твой галстук на вечер, отдам в целости. Я ему говорю: вон висят, выбирай. Гляжу: Гурик галстук надел, довольный, улыбается. Пошел. Там спектакль в шесть вечера начинается. Я-то дома, в общаге сижу. Думаю что там у них все пучком, чаек попиваю. Время двенадцать ночи, Гурика нет. Думаю: занят с подругой, дело молодое. Время час - Гурика нет. Суть да дело, он в пол-второго заходит. Кривой, как турецкая сабля, хуже вот этого медведя, - Отец ткнул пальцем коалу в брюхо, тот недовольно заворчал, - грязный, как трубочист, галстук мой на подтяжку похож. Гурик едва дышит. Глаза не видят уже ничего. Я его спрашивать стал, как вечер с Танькой, как премьера? А он только хрюкает, да матерится. Я, говорит, как человек выхожу из театра, а мне какая - то свинья на галстук наступила. Я его положил на койку, пусть алкогольдегидрогеназа довершит его вечер. Раздел, как смог. А у него грязь даже под штаниной, где ей даже по законам физики быть нельзя. Тут Боцман зашел что-то,
соседушка мой, рядом, в соседней комнате живет. Бегемот еще тот. Начал над Гуриком измываться. Гурик его не признал чего-то, да и послал его туда, куда редкая птица долетит даже до середины. Проспался. Наутро я ему допрос учинил. Вот он и рассказывает: Пришли мы, говорит, чуть раньше. В зал еще не пускают, так я Татьяну пригласил в бар. Сели там за столик, все прилично. Я пошел к стойке шампанское заказать. Ей фужер шампанского, себе полстакана коньяка. Пока нес все к столику, коньяк выпил для храбрости. Поставил ей на столик шампанское, думаю: чего я как не свой буду с пустым стаканом перед девушкой сидеть. Пошел опять к бармену, взял еще полстакана коньяка. Правда, говорит, я сразу половину отпил. Пока мы с ней разговор разговаривали, я уже свой коньяк допил, она тоже. Это в нем двести граммов уже сидело. Тут, говорит, звонок. Отсидели кое-как первый акт. Я его спрашиваю: про что спектакль-то был? А он только рукой отмахивается, мол, отстань, сам знать хотел бы. На антракте пошли, говорит, снова в бар. Я ей снова фужер шампанского, себе коньяк возле стойки, да еще стакан к столу принести. Захмелел,
как буренка в жару. Сижу, никого не трогаю, свой коньяк попиваю. Да так хорошо стало, прелесть просто. Гляжу, а Танька куда-то про…, ну, в общем, ушла она куда - то. Я ведь не заметил, хотел ее домой проводить. Думаю: ну пропала - пропала. Делать дальше что-то надо. Допил все, плюнул на этот театр, да пошел домой. Тут ко мне Рыкун привязался, паренек один с соседней общаги. Он понял, что я немного при деньгах. Да как привяжется ко мне, как хворостина к ослу. Вот я к нему и попал. И все как по написанному: водка пиво, а потом как дали - дали в бубен. Ох… А как к себе пришел, не помню. Видно на автопилоте.
        - А потом виделись они с этой девушкой? - Спросила Суся в ожидании продолжения любовного романа.
        - Виделись, - кивнул Отец.
        - Ну и что? - У Суси аж в зобу пересохло.
        - Да ничего, виделись и все тут.
        - Ну как они виделись? - Подпрыгивала Суся от нетерпения.
        - Да когда мимо проходили. - Сознался Отец.
        - А… - Разочарованно Суся опустила в себя добрый глоток текилы.
        - Так ты хотела, чтоб она потом ему всю жизнь была благодарна за этот вечер? Он ее привести-то привел, сам напился, до дому ее не пошел провожать. А я не уверен, что он выражался с ней по-французски. У него лексикон известный. Все чаще ухоженный среднерусский диалект. Какая девушка это стерпит. Тем более в театре. - Отец немного задумался.
        - Да… сосед твой хороший ловелас, - заговорил Мормон. - Как цватпах какой-то.
        Суся хихикнула.
        - Кто этот цватпах? - Спросил Отец.
        - Цватпахи - раса. Недавно ее нашли. На том краю галактики живут, молодая еще цивилизация, так… говорить не о чем. Перхоть. - Махнул рукой Мормон.
        - А, это значит как Басмач, я понял. - Засмеялся Отец.
        - Рот свой закрой, бродяга, - Басмач подскочил на месте.
        Нюра вздрогнула, ожидая, что Басмач кинется на нее с дубиной. Пиначет недоверчиво повел бровью.
        Друзья соскочили со своих стульчиков и принялись носиться меж деревьев, посыпая друг друга матерком да коричневой пылью тропинок. Суся с Мормоном с удивлением смотрели на дикий танец друзей. Пиначет с пьяных глаз не разобрался, кто нарушает покой, и улизнул под куст сирени, притаился, ожидая появление свирепого зверя.
        - Мормон, пошли, поплаваем, - выдохнул подбежавший Отец. - Водичка от винта.
        Отец скинул свою одежду прямо на берегу и, не дожидаясь товарища, прыгнул в воду. Мормон не стал дожидаться повторного приглашения и погрузился в объятия прохлады тихой заводи.
        Приятный ветерок бережно скользил по листьям деревьев, прыгал по ветвям, дул на воду, разгоняя стайки пузатой мелочи. Отец проплыл под водой к своей сети, в которой сидели две щуки. Басмач, собака бешеная, не может побольше в сеть накидать, подумал Отец. Рыба при приближении опасного ныряльщика забила хвостом по сети.
        Аквамариновая пелена любовно укутывала свое бесценное сокровище. Жизнь. На кой черт ты дана? Кому от этого польза? Сегодня ты бьешь хвостом по нейлоновой сетке, а завтра тебя за глаз повесят сохнуть на шелковую нить, набив твое нутро поваренной солью. Сегодня ты резвишься, забыв обо всем, а чуть позже голодные желтые от никотина зубы вопьются в твою сухую, как корка, плоть. Сегодня ты блестишь и переливаешься всеми причудливыми цветами на солнце, а завтра это солнце испепелит тебя и будет сушить на илистом берегу твои фосфорные кости. Сейчас твое тело гибкое и стройное, пройдет время, и оно станет твердым как камень. Жизнь. Ты не балуешь никого. Ты сломаешь всякого. Сломаешь даже самого умного и доброго, красивого и здорового. Никто не уйдет от твоего всевидящего ока. Только до кого-то ты доберешься чуть позже.
        Мормон, фыркая, подплыл к Отцу:
        - Ух, ты, - он ухватился за длинный рукав ивы, к которой была привязана сеть. - И много рыбы?
        - Пару щук да мелочи разной, - махнул рукой Отец. - Басмач - это очень скупая скотина. Продам я его в поликлинику для опытов…
        Друзья резвились в воде. Гонялись за пугливой маленькой пресноводной акулой, после отвязали сеть и поплыли к берегу. Коала от любопытства вылез из своего убежища и скромно пристроился рядом на берегу, наблюдая, как Отец достает бьющуюся рыбу из сетки.
        - Она, надеюсь у тебя не заразная здесь? - Спросила Суся.
        - Есть немножко, - ответил Отец, - немножко вируса Кавасаки и иммунодефицита человека, а так нормально, клевать можно.
        - Тогда все в порядке. - Кивнула Суся.
        - Знаешь ведь первые признаки ВИЧ - инфекции? - Спросил Отца Мормон. Суся хрюкнула себе под нос.
        - В роде немотивированный субфебрилитет в течение месяца? - Спросил несмело Отец.
        - Нет, - покачал головой Мормон, - раньше.
        - Да черти его знают, - Отец пожал плечами, - диарея?
        - Еще раньше.
        - Нюра, ну-ка, скажи. - Отец сверкнул глазами на Нюру.
        Девчонка сконфужено произнесла:
        - Это когда люди болеть начинают. - Друзья переглянулись.
        - Да, - махнул на нее Отец и шепотом добавил, - лучше жевать, чем говорить. Нюра ну-ка соль для рыбы тащи и нож.
        - Самые первые признаки - это чувство инородного тела в прямой кишке и жаркое дыхание в затылок. - С гордостью произнес Мормон.
        Отец покатился на земле:
        - Ой, Мормон, насмешил, - смеялся Отец. - Ты только Нюре это не говори, она меня неделю пытать расспросами будет. Что да как. Хорошо.
        Немного отдышавшись, Отец спросил:
        - А от СПИДа лекарство уже изобрели?
        - Да давно уж. Так не при тебе его нашли, что ли? - Удивилась Суся. - Сегодня это как простуда. Правда, им уже давно никто не болел. Извели его, как малярию.
        Разделав рыбу и засыпав ее солью, Отец с Мормоном пристроились к столику, где их уже поджидал подвыпивший и смотревший на мир одним глазом Пиначет.
        Алкоголь - удивительная вещь. Когда он находится в бутылке, он не радует душу. Стоит ему привязаться к компании эритроцитов, которые всегда бегают кучей, начинает сужаться поле зрения. В итоге мир видится сквозь маленькую точку и наутро просто невозможно вспомнить все детали, которые было видно сквозь нее.
        Пиначет сосредоточился на Сусе. Выждав некоторое время, он стал пытаться перелезть через стол к ней, опрокинув при этом всю рыбу на землю. Суся заботливо приняла несвежее тело и расположила его у себя на коленях.
        - Заберешь ее к себе? - Сказал Отец Мормону, кивнув на Нюру.
        - Ну ее к лешему. Скажи Басмачу, чтоб он ее к тебе не пускал, да и все.
        - Так она виртуальная. - Шепнул Отец.
        - Так еще проще. Сотри ее, чего ты на нее смотришь? Хоть и смазливая, а дура, еще поискать такую надо.
        - Басмача боится, как смерти от пиявок. - Сказал Отец и ухмыльнулся.
        - Чего ты про меня там плетешь? - Недовольно проворчал Басмач.
        - Слишком много чести о тебе говорить, ты же глупый. - Улыбнулся Отец.
        День Басмач сделал жаркий. Маленькие облака лишь на короткое время скрывали палящее солнце, да ветерок приятно обдувал разгоряченные негой тела.
        - Уф, - сказала Суся, - я вспотела, как шлюха в церкви.
        - Суся, слушай, давай ты ко мне свою подругу приводи, здесь винишка попьем, познакомишь нас. - Очнулся Отец. Незнакомка не давала ему спокойно пить пиво.
        - Какую ты подругу собрался сюда привести? - Надула губки Нюра. - Ты же меня любишь.
        - Басмач, иди-ка сюда, - Отец наклонился к другу. - Слушай, Басма, сотри ее на…, достала она меня. Тут еще одна девочка наклевывается, а Нюра здесь будет лишней.
        - Да вот тут не угадал ты. Будешь с ней всю жизнь маяться. Я вот возьму еще, да ваш брак зарегистрирую. Будет тебе тогда и девочки и пиво… Не будешь меня слушаться.
        - Басмач, Христом Богом тебя молю. - Взмолился Отец.
        - Не пожалеешь?
        - Клянусь твоим здоровьем! - Перекрестился Отец.
        - Ох, и добрый я сегодня, - потянулся Басмач. Нюра вместе со своим стульчиком исчезла. Пиначет был немного удивлен.
        - Куда она? - кивнула Суся.
        - В небытие. Ну, как насчет твоей подружки?
        - Легко.
        Глава 9.
        Прошел уже целый месяц. Чертовски приятный месяц. Удивительное дело, когда человек чему-то рад, время летит, как раненый олень. Не остановить его и даже не замедлить его бег ни на мгновение.
        - Я люблю тебя.
        - И я тебя люблю.
        - Я первый сказал.
        - Я первая подумала.
        - Мы уже не ссорились неделю… Здорово.
        Рыжая кивнула. Мягкий пушистый снег медленно ложился на ее каштановые локоны, обнимал и целовал плечи. Отец не ревновал. Он будет жить вечно, а эти глупые снежинки ровно столько, сколько их будет помнить Отец.
        Они, держась за руки, медленно прогуливались по любимому городу. На ней была длинная несуразная каракулевая шуба и не менее несуразная шапка из черно-бурой лисицы, из под которой, собственно и лились ее каштановые локоны. И похожа она была на огромную хитрую лисицу, с которой нечаянно содрали шкуру и облачили в ягнячье. Мимо них молчаливо проплывали серые многоэтажки, из окон которых лился призрачный желтый свет. Угрюмые, согбенные нелегкой жизнью, поодаль стояли гнутые фонари, бескорыстно даря прохожим тусклые пепельные лучи. С неба валил снег. Он с легким шорохом трогал их лица, и так же шурша, падал на уже наметенные сугробы. Он хрустел под ногами и, казалось, был недоволен, что вечную влагу так неуважительно попирает эта влюбленная парочка, однако он поддавался, оставляя на себе следы двух пар ног. Он исподлобья смотрел на удаляющихся людей, зная, что они к нему когда-нибудь вернутся с поклоном. Черное небо казалось еще чернее от тусклого света фонарей и желтых глаз - окон.
        - Давай с тобой не будем никогда ссориться? - Отец посмотрел на свою подругу, искренне надеясь, что так оно и будет.
        Рыжая опять кивнула. Она сегодня была молчалива. Отец знал, что в жизни каждой женщины наступает момент, когда она перестаёт разговаривать. Иногда это случается в постели, иногда в гостях, или во время разговора. Но тут, казалось бы, всё понятно. Это значит, что она подумала, что ты сморозил какую - то непростительную чушь. Но то, что кажется женщине, не всегда истина. А иногда женщина перестает говорить просто так, ни с того, ни с сего. В этом то и состоит великая и неразрешимая проблема. Здесь черед мужчины. Тут он должен сам догадаться, почему она замолчала. Но когда это случится, нельзя выходить из себя. Это не поможет, а только разозлит ее. А дальше будет весь привет и танец с саблями в исполнении Хачатуряна. И пусть не введет в заблуждение на первый взгляд невинная внешность женщины. И будет казаться, что уже все позволено, и скоро придет счастье, которое решит все проблемы. Ни чего подобного. Если не дай Боже, Великий и Милосердный, всё-таки забыть об этом, на арене не замедлит появиться сила воистину несметная. И имя этой силе теща, но об этом после.
        Они прошли мимо розового дома с обшарпанными стенами, изрисованными цветными мелками какими-то мальчишками. Венчала дом серенькая крыша, в которой навеки поселились несметные стаи голубей. Там в углу, на первом этаже светились заветных четыре окна, подернутые незнакомыми шторами и инеем. Отдавая дань моде, окна были наряжены в черного цвета нелепые стальные решетки. За стеклами мелькали незнакомые силуэты, раздавался тихий плач ребенка.
        - Тут я жил, вот здесь, - палец Отца ткнул в окна на первом этаже.
        - Так здесь здорово, тихо… - Рыжая мечтательно закатила глаза.
        Отец вспомнил те незапятнанные мирским по-детски долгие дни. Казалось, здесь кричали сами стены: время, стой, черт тебя дери, стой твою мать. Стой, не смей смеяться над нами… Над ними… Над теми…
        Отец помнил, как он мальчишкой устраивал здесь драки с местной шпаной, как выгуливал свою собачку, в которой роста было на порядок меньше чем визга. Она гавкала, словно ее терзали бесы, чем несказанно смешила мальчишек и вводила в исступление окрестных старух. Помнил, как в кустах палисадника устраивал бои на рогатках…
        Ее голос прозвучал как издалека:
        - Пошли уже, - Рыжая повела плечом.
        - В дом хочешь? - Не понял сначала Отец.
        - Да нет, домой.
        - Да ты чего? Мы же только пришли. Покажу тебе, где я рос, погуляем еще…
        - Чего-то я не в духе.
        - Да сейчас я тебе брата своего покажу, с мамой познакомлю. Здорово будет, погоди… - Отец остановился. Рассчитывая на неподдельный живой интерес от Рыжей, он не ожидал увидеть в ее глазах оленью тоску.
        - Ну потом, как-нибудь… - Рыжая захлопала глазами.
        Как много в этом мире сделано не так только потому, что на все это смотрели огромные непонимающие глаза. Бездонные омуты зрачков смотрели на пылающий Рим, на разоренную Трою, на руины Москвы… В огромных и непонимающих глазах отражались тысячи исковерканных судеб, порушенных городов, еще больше горя и насилия. Огромные и глупые глазища способны нести не только умиротворение и теплоту семейного очага, но и великую разруху, озлобленность и непонимание. Тем хуже для мира, если эти глаза украшены красным платьем. Понимание и созерцание мира сводится к красному платью и бездне черных зрачков. Несколько мгновений в обществе с огромными глазищами могут в корне разрушить устоявшиеся принципы и традиции, не говоря уже о судьбе, карьере и будущем. Почти всегда самые великие дерзости совершаются ради этих красивых глаз, дабы на себе ощутить их прикосновение, пусть не всегда понимающее или одобряющее, но лишь бы ощутить. Осознать, что тебя увидели те же самые глаза, которые видели великие подъемы и великие падения, смерть, разруху, боль и горе. Пусть эти глазищи тебя не поймут, пусть, даже, осудят, однако
понимание того, что они остановят на тебе свой взор, подвигает каждого делать все большее: спалить Рим, подтолкнуть и без того шаткий мир к пропасти небытия, заставить вертеться Землю в обратную сторону, истребить всех гадов земных, потушить солнце, разворотить вселенную, но только чтобы тебя заметили эти непонимающие, бестолковые огромные глазищи. И хочется еще большего. Больше разрухи, больше горя, больше непонимания, если тебя они не видят. Взгляните, огромные глазищи: в вашей ли воле остановить всю несправедливость, ведь вы прекрасны, хоть глупы порой, но все же прекрасны? Неужели красота не спасет мир?
        - Подожди, ты чего уперлась-то, как реслер, - Отец несколько замедлил шаг, однако продолжал держать ее за руку.
        - Ну не хочется мне тут… тихо, только скучно.
        - Ничего себе, скучно ей! Это же я! Это то, из чего я состою, чего не понять?
        - Ну Сашка, ну давай потом как-нибудь… - Рыжая отошла на расстояние вытянутой руки, немного нагнулась и сощурилась, словно лисица.
        Отец растаял. Эти прекрасные непонимающие глазищи…
        - Ну иди, я еще поброжу здесь, что-то меня на сантименты разбило не по-детски. - Разозлился Отец.
        - Компьютер, выход. - Пискнула Рыжая.
        В стене появился черный выход. Рыжая помахала рукой:
        - Ладно, как освободишься, позвони…
        Отец отмахнулся, мол, уходи быстрее, и побрел дальше двориком. Рыжая растворилась в непроглядной черноте выхода.
        Ах ты ж, я твою маму откуда-то знаю, вот гюрза, думал Отец, это надо такой бесчувственной жабой быть. Ты подумай,… давай не будем ссориться, давай с тобой вечно любить друг друга. Какого мяса я на нее запал, такую девчонку в небытие отправил. Нюра была хоть и глупой, зато мозги не крутила.
        Отец прошел дворик, в котором с друзьями рыл клады, зарывал свои богатства, где провел свое счастливое детство. Двор смотрел на Отца косо. Казалось, он хотел спросить его, как он живет - может, чем дышит и о чем думает.
        По отечески вздыхали серенькие тропки, уходящие вглубь двора, тоскливо склонились клены, путая Отца и снег своими лапами. Облезлые заборчики трогали душу, царапали ее своими острыми проржавелыми углами. Продавленные бордюры снизу посматривали уныло на Отца, будто говоря, посмотри родной: без тебя нам совсем жизни нет, втоптали нас в грязь серые шины автомобилей, без защиты твоей грызут нас ветра и дожди. Старые двери подъездов стонали, сознаваясь в своей старости, петли скрипели старушечьими голосами, жалуясь на ревматизм и ржавчину.
        Вдруг, из подъезда выскочил маленький пацаненок с санками, одетый довольно скромно, но тепло, и с гиканьем кинулся вглубь старого дворика, к горке, которая венчала детскую площадку вдали. Отец чуть не подпрыгнул, узнав себя самого. Мальчишка… как ему сейчас хорошо. Единственное, что заботило его тогда - чтобы мама всегда ждала его дома, любила его и никогда не кручинилась. Паренек с воем залетел на горку, разбросав маленьких своих друзей, и не останавливаясь, кинулся с разбегу на санках вниз. Ну удружил Басмач, подумал Отец. Не каждый раз удается на себя взглянуть со стороны.
        Паренек, скатившись с горки, побежал куда-то вдаль и скрылся из вида. Отец угрюмо продолжал идти мимо своего дома, пересек трамвайные пути. Дальше путь его пролегал через холм, где среди таких - же стареньких хрущевок стояла его школа. Туда он бегал мальцом с Дэном… Вот ведь, подумал Отец, Дэн куда-то пропал, а я здесь нюни распускаю. Настроение изрядно испортилось. Рыжая, змея ядовитая, ну насолила, зараза эдакая.
        - Басмач, выход. - Отец нырнул в проем черной пелены. В носу засвербело йодом.
        Оказавшись на берегу тихой заводи, Отец с размаху плюхнулся в гамак.
        - Басмач, где Рыжая?
        - А пес ее знает, может на Луне, а может и с любовником кувыркается… - Басмач вышел из тени разлапистого каштана, на руках его мирно посапывал ленивый Пиначет.
        - Да пошел ты. Настроения и так никакого, по добру скажи, где она. - Отец сверкнул злостью на своего виртуального компаньона, всем видом давая понять, что шутить не настроен.
        - Дома, где ж еще быть-то ей. С маман своей козни строят. Да плюнь ты на нее…
        - Инвизы эти молчат? - Спросил Отец, кивнув в сторону млечного пути. Басмач пожал плечами.
        - Слушай, какого рожна вы меня тогда здесь держите? Отправьте меня с Богом домой, а понадоблюсь я вам, так меня назад позовете, а?
        - Отец, чего ты злой как менингококк? Сиди себе, пивко потягивай, чего тебе здесь не сидится? Вон бабу себе нашел, чего тебе еще надо, хороняка? - Басмач откинулся на спинку стула, коала спал.
        - Устал я тут. Рыжая всю кровь уже выпила, сижу взаперти, не могу я так. - Отец закурил.
        - Дело то не в том устал ты, или мы устали от тебя. Тебя вернуть домой, это целую экспедицию собирать, туда да назад, а может и еще несколько кругов. Ты уж потерпи, дорогой, тут.
        - Кто такие Цватпахи? - Вспомнил Отец давний разговор.
        - Так, нечего говорить даже… - Басмач махнул рукой не оборачиваясь.
        - Конкретнее? Поподробнее расскажи.
        - Недавно ее нашли, эту расу. Еще толком ближайший космос не освоили, зато претензии на оригинальность будь здоров, как у тебя.
        - Не приставай, сказал же не до шуток. Что за оригинальности они там разводят? - Отец нервно сдувал пепел с сигареты.
        - С полями балуются, с какими не положено им еще, со сверхскоростями, да разное. Слушай, а чего ты так надулся, как Ленин на буржуазию? Тебя Рыжая что ли довела так? Али ее мамочка, бесовская надежа? - Басмач хитро заулыбался.
        - Да уж и мамочка ее, амазонка несчастная. От своего мужика убежала в свое время, чтоб Рыжую в лучших традициях воспитать. Так две змеи живут, одна другой краше. Ее смерть в туалет отпустила, а она, немощь такая, еще и мне успевает жизнь испортить. - Отец негромко выругался и сплюнул. - Представь, она как меня увидела, сразу лютой ненавистью меня возненавидела. Рыжей говорит, мол: этот (а сама в меня пальцем тычет), пить будет, от тебя налево бегать, ты с ним намаешься, расстанься с ним пока не поздно. Представляешь, при мне такое говорит. Ненавижу.
        - Одно я только не понял, где она неправа была? - Басмач изобразил недоумение на лице.
        - Басмач, не зли меня, гнида, терпеть ненавижу, когда мне под шкуру лезешь, и так у меня настроения нет. - Отец отвернулся от Басмача. - Слушай, сдается, вы меня отсюда никогда не отпустите. - Отец резко развернулся к Басмачу. Тень смутной догадки обожгла Отца.
        - Ты слишком много о себе думаешь. На кой пес нам нужен питекантроп. - Басмач на всякий случай отложил коалу рядом на траву, чтобы быть готовым к любому выпаду Отца. Однако узник тихой заводи ограничился гримасой.
        - Слушай, ты чего меня от темы увел. Цватпахи твои, чего они вам так насолили, что вы их все терпеть не можете? - Отец резко развернулся к Басмачу.
        - Сказано, что не теми игрушками балуются, не по возрасту. - Басмач разозлился или сделал вид, что разозлился.
        - А чего вам эти поля мешают жить спокойно?
        - Чего доброго натворят дел в галактике, вовек не разгребешь.
        - Каких? - Спросил отец.
        - Разных, ты чего пристал ко мне как кот к кукле. Отвали. Иди, вон, с Пиначетом развлекайся. - Рыкнул Басмач.
        - Так он уже не соображает. Чего с ним веселого? - Огрызнулся Отец.
        - Так я его живо… - Басмач даже соскочил со стула.
        - Пусть его. Выспится, глядишь - на человека станет похож. Видишь, ему лучше всех сейчас.
        Коала словно услышал, что речь о нем и лениво повернулся на бок, подставив его солнышку.
        - Басмач, дай-ка мне выход. - Отец медленно, нехотя, встал с гамака. И, медленно покачиваясь, смотрел, как появляется черная пасть выхода.
        - Куда собрался? - Спросил Басмач.
        - Не твое дело. - Рявкнул Отец. А, затем, чуть помолчав, добавил. - К Мормону.
        - Так ты ему позвони для начала, может его дома нет, может ушел куда, тот ведь еще бабник.
        - Точно. Давай его. - Кивнул Отец. Только выход оставь. У меня что-то клаустрофобия разыгралась.
        Меж деревьев развернулся огромный трехмерный экран, и засветилась огромная довольная физиономия Мормона.
        - О-о-о, здоровэнки булы, Батюшка, нехай живе Степан Бандера и жена его Параська. Каким ветром тебя? - Обрадовался Мормон.
        - Семь футов под килем и тебе, Мормон. Как поживаешь? - Отец махнул экрану рукой.
        - Твоими молитвами, жив, здоров потихонечку. Так… валяюсь, кино смотрю, делать нечего.
        - Мормон, слушай, разговор есть. Ты, я вижу, не дома. - Сзади Мормона видны были казенные стены, окрашенные белым.
        - На Луне. В Море Ясности, пойдем ко мне поговорим. Выпьем, может чего. А, здорово, Басмач, - махнул Мормон появившемуся Басмачу.
        - Hi! - Кивнул в ответ тот. - Он же весь купол разрушит, не зови его. Будь осторожнее в выборе компаньонов.
        - Басмач, я тебя ненавижу. Не приставай ко мне, не то хворостиной так перехвачу. - Отец показал кулак.
        - Ну, что, придешь, нет? - Кивнул Мормон.
        - Да ты в своем ли уме? - Пожал плечами Отец. - Триста тысяч верст до тебя, как я к тебе попаду?
        - Ну мы же платим транспортные налоги, ты нуль-транспортировкой нульни, да и дело с концом.
        - Это еще как? - Удивился Отец.
        - Ох, Мормон, смотри, устроит он там у тебя катаклизм. - Проворчал Басмач.
        - Как, как? Вон выход, я погляжу, у тебя развернут, ну и нульни ко мне. Координаты компьютер даст.
        - Понял. Басмач к Мормону меня. - Кивнул Отец и растворился в выходе.
        Басмач пожал плечами: Бог с тобой, все равно уйдешь. Свернул выход, закрыл экран, улегся в гамак, в котором недавно почивал Отец и слегка дунул суховеем на Пиначета.
        Догадка Отца была верна: выход - он же нуль-транспортный портал. Значит выходом можно попасть хоть куда, где есть единая транспортная сеть выходов. Очутившись в комнате белого цвета рядом с Мормоном, Отец осмотрелся. Помещение по казенному было белым, выложенным белым пружинящим пластиком. К стене была приклеена голорепродукция Мона Лизы, выполненная в интересной цветовой палитре. Свет заполнял комнатку, что казалось, лил отовсюду. Обстановка скупая: шлем для сети небрежно был брошен на такой же утлый диванчик, что и в оперативной группе. В углу стоял столик. Для верности Отец слегка подпрыгнул, дабы на себе ощутить низкую гравитацию вечной спутницы. Однако прыжка не получилось. Искусственное тяготение, понял Отец.
        - Привет, Отец, рад тебя видеть, - протянул Мормон руку.
        - Сам привет. - Отец пожал руку, друзья обнялись.
        - Так значит это - Луна? Я думал, что все будет как у американцев, вроде: маленький шаг одного человека, - Отец хлопнул себя ладонью в грудь, - и огромный скачок для всего человечества…
        - Луна уже давно обжита. Ты ее и не узнаешь. - Заверил его Мормон.
        - Ну, мне будет трудно ее не узнать, - съязвил Отец. - Луна - мать родная, Уран - отец родной.
        - Ну, чего там у тебя? - Спросил Мормон. - Что стряслось? Выкладывай.
        - Слушай, Мормончик, есть дело. Значит так. Надо бы в базу залезть, кое-чего про меня узнать. Там планы, насчет меня, и всякое такое. Сможешь?
        - У-у-у, ты вона чего удумал. - Потянул Мормон. - Это правительственная инфа…
        - Что? - Не понял Отец.
        - Информация. Дай-ка подумаю. - Мормон присел на свой диванчик. - Забраться туда то конечно можно. Только нужен нормальный беспарольный портал, или хотя бы коды доступа. У меня есть один человек, хакер знакомый, правда он на Плутоне работает. А что за дело такое? - Мормон ядовито посмотрел на Отца.
        - Мне кажется обмануть меня хотят…
        - Ну не тебя одного.
        - Да мне то от этого не легче. В общем, я тут уже… - Отец попытался вспомнить, сколько он уже здесь. - Да долго уже. А ничего мне не понятно. Держат тут как слона ярмарочного. Надоело.
        Отец объяснил свои опасения Мормону.
        - Мне кажется, меня уже никогда отсюда не отпустят. У меня там сессия, может, уже началась, мама беспокоится. Эти Инвизы из зазеркалья не кажутся. Чего-то меня терзают смутные сомнения. - Отец присел на диванчик. - Хочу узнать планы насчет меня.
        - Понятно… - сказал Мормон, - с Рыжей повздорил?
        - Да не то слово. Эта корова… А ну ее, - Отец махнул рукой. - Слушай, Мормон, позови ее сюда. Жить без нее не могу.
        - Полегче, Батюшка, чего совсем расклеился? Погоди, посидим за рюмочкой чая, ты мне все по порядочку раскидаешь за жили - были. Потом посидим, подумаем. Сусю звать будем?
        - Рыжую хочу. Да ладно, Сусю тоже давай. Декса можно на чашку аланина позвать. Он тоже не прочь выпить.
        - Ты с Дексом на короткой ноге, я погляжу, а ведь он с мировым именем ученый. Я его чего-то побаиваюсь. Кто его знает, какие у него связи, может порчу на нас напустить.
        - Я ему напущу, таких чертей ему напущу. Пусть попробует, я ему кислород весь перекрою, нужда будет… А так он неплохой. Да и ко мне он неплохо относится. - Отец ухмыльнулся.
        - Договорились. - Ответил Мормон, и друзья хлопнули по рукам.
        - Погоди, как на счет того хакера с Плутона?
        - Сейчас узнаю где он. - Сказал Мормон. Улегся на диванчик, надел на голову шлем и откинулся, чуть прикрыв глаза.
        - Привет Кришне. - Сказал Отец, но Мормон его уже не слышал.
        Отец оглянулся по сторонам. Больно скучно выглядела казенная обстановка. Белые стены, Мона Лиза. Слишком бесцветно.
        - Компьютер, накрой-ка нам достархан. - Сказал Отец.
        Обстановка изменилась. Комната на глазах приобрела вид зала Османской эпохи. Для важности Отец добавил к обстановке несколько мраморных колонн, выполненных лепниной у самого верха. Широкие занавески с ламбрекеном украсили стены без окон, пол покрыли пушистые белые ковры, сплошь заваленные мягкими подушками. Диванчик с Мормоном Отец поместил в центре зала под шикарным балдахином. Невдалеке поставил полуголых рабов - мавров с опахалами наперевес в широких красных шароварах с золотыми браслетами на голенях. Перед балдахином Отец установил столик на гнутых ножках, на стол поставил амфоры, наполненные красным вином и шербетом. Заказал вазу с фруктами и восточными сладостями, которые, впрочем, терпеть не мог, потому что по его глубокому убеждению там было мало мяса. Ради шутки велел компьютеру положить несколько авокадо. Вкуса этого экзотического фрукта он не знал, но представил, что сей продукт должен напоминать ананас. По кругу побежали девчонки в легких туниках и воздушных лифах, с тоненькими прозрачными вуалями. Одна из них стала вертеть животом, будто раскручивая невидимый обруч. Так Отец себе
представил танец живота. Девчонка только что не подпрыгивала и не приседала вприсядку. Вскоре у нее выступила испарина, и Отец жестом прогнал ее, велев другим носиться по кругу, потешая его. Свою голову Отец украсил огромной розовой чалмой с диадемой. Шлем тоже не избежал метаморфоз. Мормон выглядел комично в чалме, полулежа на диване и в комбинезоне стиля космического милитари. Себя же Отец нарядил шелковыми штанами с лампасами, сверху был накинут парчовый халат, на ноги Отец надел красные туфли с гнутыми носками, пальцы украсил увесистыми золотыми перстнями. И сел на подушку рядом со столиком, взял авокадо и стал дожидаться Мормона, поедая терпкий сочный фрукт.
        Мормон открыл глаза.
        - Слушай, Мормон, тебя можно ангелов писать. - Ухмыльнулся Отец.
        - Ну, ты, даешь… Отец, это же служебная комната. Я же тут так, по долгу службы, временно. Компьютер, эту обстановочку скопируй ко мне в комнату, а здесь верни все как было. - Мормон хмыкнул.
        Комната приобрела обычный, скучный казенный вид, какой придумали ее создатели. Ковры и подушки исчезли, и Отец оказался вдруг на полу, поедая свой фрукт, когда подушки отправились в странствие.
        - Компьютер, выход. Пошли ко мне, там поговорим. - Сказал Мормон и скользнул в черную пасть выхода.
        - Пошли. - Пожал плечами Отец.
        Выйдя в Османский зал, Отец узнал своих мавров, которые бросились махать огромными опахалами на друзей.
        - Ну, что хакер твой? Здоров ли? - Спросил Отец, ложась на подушки.
        - Нет его на месте. Говорят он на Харон отправился. Работа какая-то у него там. Что там, на Хароне, делать? Почти в невесомости болтаться.
        - А это еще где? - Спросил Отец.
        - Спутник Плутона. Так, кусок камня. Висит над планетой, ничего интересного.
        - А почему ему на Плутоне не сидится?
        - Да бурильную станцию там ставят. Железо добывать. На Земле-то нельзя. Он у них на технических позициях работает.
        - А нам на Плутон никак не пробраться? - Спросил Отец.
        - Ну чего ж не пробраться, у нас свободная федерация.
        - Компьютер, дай мне Рыжую, - сказал Отец.
        В центре зала развернулся огромный экран. Появилась она. Чуть запахнутый халат нисколько не умалял прелести ее чудесного тела. Каштановый локон так же, как и утром, лениво спадал на лицо. Глазищи… Она посмотрела на Мормона и потуже закуталась в халат, при этом ее изящная талия еще более стала видна. Рыжая похлопала глазами.
        - Привет, милый, ты я погляжу на Луне? - Спросила она. На заднем плане суетилась ее постылая маман возле органического синтезатора.
        - Салют, родная, я уже по тебе соскучился. Я тебя люблю… - сказал Отец.
        - Я тоже. - Рыжая застыла.
        - Пойдем ко мне, сюда, я без тебя не могу, плохо мне. Воздуха не хватает. - Вздохнул Отец.
        - Мне тоже. - Вздохнула и Рыжая, настал ее черед.
        - Придешь? - Спросил Отец.
        - Зайди за мной, а то мама… Ну, ты знаешь, она меня одну не любит отпускать.
        - Мама у тебя замечательная. - Сказал Отец. Мормон, отойдя в сторонку, прыснул в кулак настолько тихо, насколько ему позволяли голосовые связки. Рыжая скосила глаза в угол экрана, где по ее предположению должен находиться друг Отца. - Она все поймет.
        - Ну, давай, тогда, заходи. Я дома, пока переоденусь.
        Экран свернулся. Мормон засмеялся так, что девчонки перестали танцевать, раскрыв рты, а негры с метлами остановились.
        - Мама у тебя чудесная!!! Отец, ты сказочник. - Мормон вернулся к столику. - Ганс Христиан Андерсен. Как бы ты с ней расправился?
        - Горячую кочергу бы в рот засунул, - улыбнулся Отец, - И провернул бы еще.
        - Это другое дело… мама чудесная. Чудесный Басмач, чудесный день… - Продолжал склонять Отца на все лады Мормон.
        - Андрюха, давай, подожди чуть-чуть, я за ней слетаю. Одну минуточку! Сейчас вернусь, О`к? - Соскочил Отец с подушек.
        - Валяй, только давай не долго. Сделай одолжение.
        Черный выход молчаливо проглотил Отца. Мормон, полулежа на подушках, налил в бокал вина, откинулся на спинку, расставив ноги в разные стороны.
        - Компьютер, новости.
        Отец вышел в небольшую комнатку псевдореального пространства, уставленную по-женски просто. Недорогие старые книжные шкафы, уставленные печатными книгами вперемешку с хрустальными бокалами и фарфоровыми заварочными чайниками, старыми иконами ютились вдоль стен. На стенах висело несколько фотографий в простеньких деревянных рамочках. Рядом темнел черный квадрат объемного телевизора. Вдоль другой стены располагался мягкий диван из какой-то синтетики, напольный торшер, возле которого томился маленький журнальный столик из прессованного дерева. На полу лежал ковер, казалось времен Наполеона, усыпанный шерстью рыжего, как и его хозяйка, английского спаниеля. В кухонном боксе звучал голос Рыжей и скверный скрипучий визг ее пожилой маман.
        Отец направился к женщинам.
        - Здравствуйте, - поздоровался Отец, чуть склонив голову в поклоне.
        Маман Рыжей кивком ответила Отцу и повернулась к нему точкой, довольно значительной в ее жизни и важной в отношении разъяснения ее к Отцу отношений.
        - Привет, милый, - сказала Рыжая, подойдя к нему. Ее горячее дыхание буквально обожгло все естество Отца. Железы внутренней секреции отреагировали на ее встречу выбросом тестостерона в кровь. - Попробуй. Мы тут с синтезатором колдуем, так вкусно. Я в сети рецепт прочитала, потрясающе.
        Рыжая протянула Отцу миску с каким-то салатом.
        - Я сыт, Киса. Пошли, там, на Луне, если что, поедим, там здорово, ты была там?
        Рыжая кивнула.
        Она была все в том же халате, в котором появилась на экране в Османском зале, только теперь он не был достаточно затянут. Хороша, подумал Отец, черт побери, я ее хочу больше жизни.
        К Отцу подбежал рыжий спаниель по кличке Роня, и стал его обнюхивать. По настоящему звали его Рональдо или Рональдино, в зависимости от настроения и от количества шалостей, которые тот уже успел совершить на данный момент времени. Обычно, когда пса звали Рональдо, кобель, в итоге, получал тряпкой под хвост. Когда же звучало Рональдино, псу предстояла трепка или купание. Отец слегка лягнул по носу любопытное животное и тот невесело завилял хвостом, делая вид, что гость с ним просто неловко пошутил. Он отошел в сторону к белой кошке, которая лежала на полу под окном, возле органического синтезатора.
        Отец присел на табурет возле кухонного стола и кивнул Рыжей в направлении ее будуара, мол, пора отчаливать.
        - Сейчас, я пойду, переоденусь, только ты попробуй, салат называется … …
        Отец, так и не понял, как называется салат, только хватил его ложкой, чтобы пресечь пристальное внимание к нему и к этому несносному салату, который мог стать ему в горле рядом с маман Рыжей. Милая убежала в свою спальню, в которой находился ее гардероб. Отец, делая попытки остаться незамеченным, бочком направился другую комнату с книжными шкафами. За ним последовала белая кошка Лиса и Роня. Изначально кошка была Алисой, но в целях экономии времени на произнесение длинного имени кошки, кличка претерпела значимую метаморфозу до Лисы. Кошке было все равно, зато краткое имя больше устраивало Рыжую и ее маман, тем более что теперь и сама белая кошка не выглядела так претенциозно, как Алиса.
        Зная привычку Рыжей переодеваться так, как будто она хочет произвести эффект на Самого Господа Бога, по часу, Отец развалился в кресле, взял какую-то книжку, раскрыл ее. Но чтиво не шло. Тогда он, соскочив с кресла, прикрыл за собой дверь в комнату, чтобы ни один шум его не выдал. И погнался за Роней. Пес, уже привычный к подобным погоням, нырнул под диван и оскалился. Этот маневр Отец принял не просто так - он разыгрывал стратегическую комбинацию. Необходимо сначала загнать Роню под диван, тогда кошке не будет места спрятаться. Поскольку именно ей сегодня предстоит пережить серьезный стресс. Отец поднял с пола тапок и швырнул его в кошку. Лиса подпрыгнула на всех четырех лапах, округлила глаза и метнулась к закрытой двери. Отец оскалился так, что, в общем, с кошки уже стало. Несчастное животное прижало уши, пригнулось к полу, будто собираясь провалиться сквозь него. Отец расставил пальцы шире, и подпрыгнул на месте, симулируя нападении. Кошка рванулась с места, перепрыгивая через диван, влетела на подоконник, свалила вазу с сухими цветами, взлетела по шторам к потолку и, опасливо озираясь,
замерла. Отец схватил тапок, как аргумент нецелесообразности висеть на шторах, швырнул в кошку. Лиса побежала по стенам, переворачивая на своем пути мелкие безделушки, стоявшие на шкафах, газеты, книги. Далее единоборство стало терять отчетливость силуэтов. Тапок - кошка бежит. Прыжок Отца - кошка подпрыгивает на четырех лапах и бежит по стенам. Тапок - кошка побежала по потолку, свалилась, попыталась забиться под диван, где уже Роня занял оборонительную позицию. Пес гортанно зарычал, и для пущей важности оскалил зубы. Кошка выгнула спину и кинулась на окно, где ударилась о стекло и с еще большего перепуга сиганула на шкаф, где уместилась на маленьком цветочном горшке с фиалками. В коридоре послышались шаги маман. Видимо все-таки он шумел больше, чем предполагал. Маман приоткрыла дверь, окинула неприязненным взглядом Отца, уже сидевшего в кресле с раскрытой газетой. Отец натянуто улыбнулся: змея, гадина ползучая. В дверях показалась Рыжая.
        - Мам, пусти-ка. - И скользнула в комнату.
        На ней был все тот же халат. Она, можно сделать такой вывод, и не думала переодеваться, просто пилила свои ногти.… Принимая в расчет раскрытую дверь, Лиса и Роня в мгновение ока покинули спортзал. Кошка на прощание оглянулась, смерив презрительно Отца взглядом, и удалилась прочь.
        - Киса, пошли уже, ты же полчаса переодеваешься, а все еще в халате. - Сквасился Отец.
        - Ну подожди немного, я сейчас накрашусь… - Отец вплотную подошел к ней и поцеловал. Голова помутилась. Ее немного солоноватый вкус губ, ее запах нещадно сводили с ума. Нежное касание ее язычка - Бог мой. Он уже ей простил и Рим и Трою и Великую депрессию.
        - Я люблю тебя, - сказала Рыжая. - Я всегда буду тебя любить. Только дай я накрашусь.
        Отец плюхнулся назад в кресло, будто сраженный ядом кураре. Конечно он подождет, конечно он ее любит, пусть она и копуша порядочная, но он ее подождет. Рыжая скрылась.
        Жалко, что кошка убежала. Роня - пусть, но вот с Лисой мы не договорили. У Рыжей кроме обозначенных Рони и Лисы была еще одна кошка, Люська. Вот к ней-то Отец очень неровно дышал. Это была очень скверного характера полосатая бестия. Тощая, будто ее переехал каток, серая с полосками, как у гротескного кота, длинный тонкий хвост завершал жалкую картину тщедушного тела. Кошка была очень своевольная. Взять ее на руки можно было только тогда, когда это животное само пожелает. Процедура была следующая: скотина должна сама забраться на колени и улечься, после этого можно аккуратно поглаживать ее по спине. Если рука окажется в недозволенных, по мнению кошки, анатомических областях, таких как хвост или живот, кошка имела право укусить или оцарапать руку. Гладить ее было необходимо все время, пока она лежит на коленях, в противном случае, она имеет право укусить или оцарапать. Однажды Отец, не зная правил, схватил кошку, пытаясь через поглаживания, установить с ней дружеские отношения, однако Люська, по твердому убеждению Отца, повела себя очень некорректно. Когда Отец, наконец, выпустил ослабевшее
животное, у него на руке остались следы Люськиных когтей и зубов, а у кошки тяжелая душевная травма и помятые бока. С тех самых пор Люська избегала общества Отца, однако, последний делал попытки с ней уединиться, дабы утвердить ее во мнении, что он - царь зверей.
        Отец прикрыл глаза, отложив в сторону газету. Уже начал грезиться какой-то сон. Но шорох в коридоре его разбудил. Потирая глаза, Отец молвил:
        - Компьютер, дай Мормона.
        На настенном экране появился Мормон в своей чалме с кружкой вина. Возле него примостилась виртуальная девчонка в пеньюаре, облизывая губы.
        - Отец родной, ты там навеки, или еще осчастливишь нас своим появлением? Мы тут уже с Лейлой тебя заждались. - Мормон кивнул на девчонку.
        - Мормончик, ей-богу, минуту, не от меня эта канитель зависит. Сам знаешь, женщины… - Отец скорчил физиономию.
        - Боевая раскраска? - Кивнул понимающе он.
        - Точно. - Согласился Отец.
        - Как она?
        - Рыжая-то? Нормально, помирились. Полчаса уже возится, только когти свои подпилила, если еще пойдет бивни скоблить, я пойду на татар войной.
        - Ладно, я тут Сусе позвонил, она занята, не сможет придти. Да и шут с ней. Кстати, я хакеру своему сообщение оставил, когда он на Плуто вернется, чтобы мне отзвонился. Ну все, пока, давай только быстрее.
        Экран погас. Минуты тянулись долго, как кишечная слизь. Наконец ожидания Отца были вознаграждены появлением Рыжей. Она была ослепительна, пусть никто и не ослеп. На ней был надет строгий серый костюм, шею прикрывал белый шелковый шарф, каштановый локон упрямо падал ей на щеку. Отец выпрыгнул из кресла. Руки сами тянулись к ее талии. Снова жаркое дыхание, поцелуи, запах. Пахла Рыжая особенно. Она пользовалась духами, но пахла не ими. Она пахла всепоглощающей страстью, томными ночами и глубокими стонами. Она пахла яростным безумством, нежными объятиями и поцелуями. Она была любима, и от того пахла нежностью и уважением, немым томлением и… и этим чертовым салатом, который она приготовила в синтезаторе с ее черствой маман.
        - Кис, ты чего так долго одеваешься? Я чуть не заснул. - Прошептал Отец Рыжей на ухо.
        - Этот вопрос риторический, милый. - Рыжая взяла Отца под руку и прижалась к нему всем телом.
        - Нужно-то всего-навсего настроить выход на гардероб и пройти через него, и все, дело не хитрое. - Отец провел Рыжей по волосам.
        - Ну что ты понимаешь! Это же волнующая процедура. Очень важная. Для настроения. Это тебе только бы майки с трениками носить. Пошли уже.
        Выход пропустил влюбленных через себя. Выход из реального пространства много неприятнее чем из конверта. В носу несносно несло йодом.
        Войдя в Османский зал, Отец, держа Рыжую под руку, помахал Мормону.
        - Вот и мы. - Рыжая кивнула Мормону. Мормон шлепнул по ягодице Лейлу, девчонка пискнула и отскочила к своим товаркам.
        - Звездолет летел, а шасси стёрлися… - Запел уже захмелевший Мормон. - Я тут к себе пригласил твоего медведя. - Мормон кивнул на подушки возле столика. - Ты не против?
        В подушках можно было разглядеть задние лапы коалы. Пиначет спал, и спал он не оттого, что сильно устал, отнюдь.
        - Мормон, так он же виртуальный? - Удивился Отец.
        - Так и мы не в реале, поди. Я его к себе на время скачал, Басмачу сказал, что с тобой договорился.
        - Да ради Бога, все равно он у меня спал, пока я милую ожидал. - Махнул рукой Отец.
        - Ну, я же не долго, чего ты меня совсем копушей то… - Рыжая потрясла Отца за руку.
        - Да нет, конечно. Все пучком, родная, все пучком.
        - Сашка, ты что, пить сегодня собрался? Я тогда домой отправлюсь.
        - Кис, не пить, так, для свежести на грудь примем чуть-чуть. Садись.
        - Слушай, Ксюха, не бухти, а то никогда замуж не выйдешь. Мы по семь капель под язык и все. - Мормон развел руками для убедительности, но, чувствуя нутром, что даже такой убедительный аргумент, как расставленные руки, не подействует, подвинул к Рыжей стакан с вином.
        - Компьютер, выход. - Зашипела Рыжая.
        - Ну, по пятьдесят грамм. Ксюш. - Мормон двумя руками показал, сколько это в его понимании.
        - Все, все, не будем больше. Пошли по Луне погуляем. Покажешь чего-нибудь. - Засуетился Отец. У Рыжей уже губы стали похожи на резиновые сапоги. Нехороший прогностический признак.
        Отец незаметно от Рыжей пожал плечами в сторону Мормона. Мол, что я могу с этой курицей поделать.
        - Сашка, ты же знаешь, я не люблю пьяных. - Рыжая снова схватила Отца за руку. Видя, что из этого короткого поединка она вышла бесспорной победительницей, подруга Отца немного расслабилась.
        - Так я ведь тоже. - Ухмыльнулся Отец.
        - Ага, самому смешно, Андрюха, с нами пойдешь? Погуляем. - Рыжая ущипнула Отца за руку.
        - Да ну вас к лешему. Сейчас лизаться будете, я что на вас буду смотреть? Идите вы отсюда поживее. Оба. Скучно будет, догоню. Компьютер, немного оживи Пиначета. - Затем Мормон поглядел на влюбленных. - Чего ждете? Марш отсюда.
        - Пошли. - Сказали оба в один голос и улыбнулись.
        - Площадь Конфедерации. - Сказала Рыжая. И они ушли.
        Мормон вытащил из подушек спящего Пиначета, который постепенно приходил в себя. Он погладил против шкуры маленького зверька, и вскоре тот окончательно проснулся. Лейла по знаку вернулась подмышку к Мормону. Праздник продолжался.
        Лунный город. Как это удивительно находиться в трехстах тысячах верст от родной планеты, видеть ее со стороны, при этом не испытывать ни каких сложностей. Даже притяжение не выдавало себя. Влюбленные вышли на широкой площади. В центре нее, над живописным фонтаном в виде утомленной Афродиты, выходящей из пены Эгейского моря, украшенным греческими фресками и освещенным с разных сторон разноцветными огнями, в воздухе по кругу плыла голографическая надпись. Очертания букв менялись и плыли. Вспыхивали шрифты, которые нехотя переходили один в другой. На разных языках было написано «Нил Армстронг». От кириллицы шрифт уходил на латиницу, затем появлялась вязь, вспыхивали иероглифы, иногда появлялись незнакомые символы, напоминающие древнеегипетские письмена и клинопись. Одно было понятно, что здесь очень популярен первый лунопроходец. От площади, согласно гексагональной симметрии, расходились лучами ровные улочки. Невысокие, по современным представлениям, здания не были похожи одно на другое. Тротуары уставлены маленькими гнутыми скамейками. На одинаковом расстоянии были расставлены желтые пластиковые
урны, оснащенные аннигиляторами. Но больше всего поражала растительность, которая буквально захватила в плен маленький лунный город. Некоторые дома были полностью скрыты плющом, лишь небольшие изъяны в зеленых стенах были представлены окнами или балкончиками. Вдоль тротуаров росли деревья, изумляющие своими формами и разнообразием. Вокруг росли тяжелые вязы, клены, эвкалипты, растения не похожие ни на одно из ранее видимых Отцом, коротенькие, длинные, с острой кроной и разлапистые, гнутые, витые, прямые, разные… Маленькие газончики были усажены зеленой травкой, вперемешку с цветами. При первом взгляде на них складывалось впечатление, что сажали цветы пьяные пионеры, но при дальнейшем детальном рассмотрении порядка прослеживалась очень интересная симметрия. Становилось ясно, что сажали их вовсе не пионеры, а если и пионеры, то очень пьяные и очень талантливые. Дорожки были вымощены серым камнем, края которого были ровно подогнаны друг к другу. За фонтаном находилось здание в виде Пантеона с крупными часами под крышей. Лепниной под часами было аккуратно выведено: «Ратуша». На площади перед городской
ратушей на высоких флагштоках висели флаги разных стран и, видимо, других планет, а, быть может, и целых звездных систем. Ветра в Лунном городе не было, посему флаги оставались недвижимы. В воздухе, вокруг городской ратуши, кружились маленькие белые кары, которые были гораздо меньше чем на Земле. Отец посмотрел вверх. Небо его несколько смутило. Оно было непроглядным и черным. Лишь белые точки далеких звезд подсказывали, что город находится не под лунной поверхностью. Было видно, что город окружен прозрачным куполом, его полусфера удивляла своими гигантскими масштабами.
        Одна из шести улиц, отходящая от площади Конфедерации, была несколько шире других. На указателе было обозначено, что это «проспект Согласия», протянувшийся на два километра, и конец которого обозначил кусок метеорита четыре метра в поперечнике, врытый в землю, вернее в Луну. Рядом с ним лежал гнутый кусок стали, стилизованный под первый спускаемый аппарат и фигура человека, землянина, в громоздком скафандре, который несомненно только мешал при движении, изображая первый его шаг по планете. По преданию именно здесь впервые американский астронавт Нил Армстронг ступил на поверхность Селены.
        - Пошли туда. - Сказала Рыжая, махнув рукой к метеориту. - Горд называется Нил Армстронг.
        - Пошли. - Сказал Отец. Очень впечатленный увиденным, он не хотел даже выругаться и тем более язвить. - Очень красиво.
        Влюбленные пошли по проспекту Согласия, который не был транспортным. По центру проспекта были выложены клумбочки, усаженные пестрыми цветами, которым было, в общем, наплевать, где расти, на Земле, или на Луне. Проспект был вымощен тем же серым абразивным камнем. Здания, стилизованные под старину, утопали в зелени. По разным сторонам находились театр, магазин вод, гостиница, Лунный банк. Последний было можно узнать и не только по названию, которое висело над входом. Видимо и здесь банкиры не знают предела собственным амбициям. На углу многих зданий были небольшие фонтанчики, капли от которых разлетались достаточно далеко вокруг. Видимо так современные инженеры решили проблему увлажнения воздуха, а может и просто просчитались.
        Рыжая обняла Отца за руку буквально всем телом, и вполоборота смотрела на реакцию Отца.
        - Смотри-ка, так похоже на Шота Руставели… - Выдохнул Отец. Даже не верится. Вон там, видимо еще и Кура течет. Гор только не хватает, да машин вот здесь, по улице. А так… очень похоже.
        По проспекту прогуливались люди, некоторые так же взявшись за руки, как Рыжая с Отцом, некоторые в одиночку. Пробегали так же и твари, от земноводных до неописуемых. Некоторые парили на гравиподушках, другие летели на антигравитационных платформах, другие пролетали своим ходом, на крыльях. Одежды были такие же разные, как и люди, от открытых купальников, до кафтанов и шуб. Встречались строгие костюмы, спортивные футболки, кольчуги и скафандры, мохнатые и блестящие. Некоторые прохожие выгуливали на поводках свою скотину, как то: собак, кошек на шлейках или птиц. Проспект пересекали радиальные улочки, которые также утопали в зелени.
        Из толпы прохожих выскочила земноводная тварь с крокодильим хвостом и с зеленой чешуей, отливающей серебром, и кинулась к Отцу.
        - Декс, дружище, здорово, какими судьбами? - Отец протянул ящеру руку. - Уж кого не ожидал, на этой, забытой Богом, планете.
        - Здорово, - проскрипел Декс. - А ты-то чего тут делаешь?
        Земноводное встало на хвост, как кенгуру, и поклонилось Рыжей. Рыжая кивнула в ответ. Глаза на стебельках уставились на Отца.
        - Так, ходим, бродим. Милая моя решила мне Луну показать. Пошли, выпьем чего-нибудь. Тебе Джефа возьмем литр? - Отец покосился на Рыжую.
        - Сашка, - Рыжая дернула Отца за рукав. - Ну что за дела? Я сейчас домой пойду.
        - Да ладно, я же шучу. Так, по пиву немного, да и дел нет. - Сказал Отец. Рыжая как ошпаренная отскочила от Отца и направилась вспять на площадь Конфедерации.
        - Декс, слушай, потом поговорим, видишь, у нас непримиримая ненависть к алкоголю, пока. - Отец помахал рукой и, понурив голову, затрусил к Рыжей.
        Дексаметазон, шевельнул глазами и помахал обеими своими лапами вслед удаляющемуся Отцу.
        - Кис, ну ладно, я же пошутил. Хватит дуться. Лопнешь. - Догнав, Отец обнял Рыжую за талию.
        - Сашка, я уже устала от твоих шуток, надоело мне. Отстань. Я домой пошла. - Рыжая немного сопротивлялась для формы, хотя могла и дергаться посильней.
        - Ну шутка же. Перед Дексом неудобно, пошли дальше. Я ведь впервые здесь, на Луне. Ну пошли. - Отец укусил Рыжую за мочку уха. Рыжая недовольно повела плечом в сторону. Хотя по всему было понятно, что ей особенно и не хочется домой.
        Медленно Отец развернул Рыжую назад, в сторону метеорита. Так и продолжая ее вести за талию, будто боясь, что девчонка все-таки сбежит, они пошли дальше по проспекту.
        - Интересно, что здесь делал Декс? - Сказал Отец, дабы немного увести в сторону разговор. Рыжая пожала плечами. - Это очень умная лягушка. Прохвост этакий. Дела какие, может? Он сегодня на Земле был, а сейчас здесь встретился. Странно как-то.
        - Может конференция, может еще что-нибудь. Какая разница. Может просто, отдохнуть нульнул, мало ли. Хочешь есть? - Спросила Рыжая. И, не дождавшись ответа, потянула Отца в какой-то маленький закуточек, ютившийся между зданий.
        Дверь звякнула колокольчиком, прикрепленным сверху. Отец и Рыжая вошли в небольшое кафе. В дальней стене, вместо бара, стояла стойка органического синтезатора, из которого время от времени посетители доставали снедь и напитки. Возле окошек находились полуоткрытые кабинки с уютными столиками, заправленными белоснежными скатертями, и стульями. На каждом столике стояла рамка объемного телевизора, который в случае одиночества мог оказаться и собеседником.
        - Да чтобы твою мать… - Выругался Отец.
        За столиком возле стойки органического синтезатора сидели Захаров и Ефимов. Ученые, увидев Отца, помахали ему рукой. Рыжая, увидев своих начальников, улыбнулась и поздоровалась одними губами. Отец махнул им в ответ.
        - Этим-то что здесь надо? Что они, сговорились все тут. Декс, эти дьяволы, вот еще Басмача живьем увижу, и все, можно умирать. Пошли отсюда, пока они нас за стол к себе не пригласили. - Но, он опоздал.
        - Отец, привет, пошли к нам, на чашку водки. - Засмеялся Захаров, видимо, приняв свою шутку за очень остроумную.
        - Очень спасибо, но мы торопимся, - огрызнулся Отец. Он отметил, что ученые потягивают через бамбилью из колебасы ароматную матэ. - Слушайте, а что вы кальян с гашишем себе на стол не поставите? Это же лучше. Чего траву как телятам хлебать. Привет, - махнул он еще раз, и, взяв Рыжую в охапку, скрылся прочь.
        - Во, нахал, - послышалось вслед.
        - Ты смотри, демонстрацию здесь устроили. На Луне один город? - Спросил Отец, выйдя из здания.
        - Прям, много. Армстронг - столица Луны. А так городов много.
        - Вообще ничего не понимаю. - По закону больших чисел мы вообще не должны встречаться с ними, по крайней мере, лет четыреста. А тут за каких-то пять минут встретить всех твоих начальников. Это уже перебор, я так считаю.
        - Пошли на смотровую площадку, там так красиво, весь город видно, и даже соседний Леонов. - Сказала Рыжая.
        - Сейчас, еды какой возьму, будь здесь. Две секунды. - Сказал Отец и побежал в кафе на другой стороне улицы. Рыжая осталась снаружи. Через две секунды в дверях показался Отец. Тихо ругаясь в нос, он подбежал к своей подруге:
        - Пошли бегом, потом расскажу. - Кинул он на лету, хватая за руку Рыжую.
        Влюбленная пара перешла на бег трусцой, быстрее Рыжая скорость развить не могла ввиду своей половой принадлежности и роста. На бегу Отец рассказал, что в другой кафешке он встретил парня. Как его звать Отец не знает, знает только, что видел этого парня на космическом корабле, когда он подлетал к Земле.
        Несколько совпадений. Отец не верил в совпадения. Сначала Декс, затем Захаров и Ефимов, потом парень с корабля. Вывод один: за ним следили. Хотя, казалось, зачем? На Луне, как, впрочем, и на Земле, есть прекрасные и незаметные электронные средства слежения. Что-то не вязалось. Даже предположить, что его хотят схватить, абсурд. Зачем? Отправить на Землю? С какой стати? Плевать, будь что будет.
        Подойдя к гостиничному комплексу, двери бесшумно скользнули в стороны и Отец деликатно пропустил свою спутницу внутрь. Пройдя по вестибюлю, украшенному колоннами, выложенными малахитом и яшмой, Отец увидел черную арку выхода. В реальном пространстве выходы почти все стационарные. Взявшись за руки, молодые провалились сквозь черную бездну выхода. Они не заметили, что вслед за ними в вестибюль вполз Декс, он немного покрутил стеблями своих подвижных глаз, остановив свой взор на выходе, щелкнул хвостом и нехотя попятился назад, на тротуар.
        Влюбленные оказались на головокружительной высоте под самым куполом Армстронга. Широкий коридор охватывал циркулярно свод купола и крепился непостижимым способом к прозрачной полусфере. Сам коридор был изготовлен из того же материала, что и купол. Отец подошел к стенке искусственного небосвода, перед ним возникла картина, поражающая своей, отличной от Земной, красотой. Насколько хватало глаз - серые холодные лунные пески. По краю горизонта - края кратера, в котором и находился Армстронг. Сам кратер был изрыт меньшими рытвинами кратеров, между которых петляли дороги для транспортеров. Горд был окружен целой сетью дорог и песком. В небе кружили маленькие пассажирские кары, чуть покрупнее - кары службы технического обеспечения и ремонта. Где-то рядом к краем кратера виднелась посадочная и техническая позиции, где садились планетарные катера. На орбите Луны виднелась тонкая полоска орбитальной лунной станции, словно кто-то нечаянно украл у Сатурна одно его кольцо и бросил его здесь.
        - А Леонов где? - Спросил Отец.
        Рыжая пожала плечами, прижавшись к Отцу.
        - Не знаю, просто кто-то говорил, что с площадки можно его увидеть, сама я не разглядывала.
        Вид был потрясающий. В небе появилась голубая планета. Такая родная и милая. Отец второй раз смотрел на матушку Землю из космоса, если с известными коррективами Лунный купол можно назвать космосом.
        Мама Земля. Тебе больше четырех миллиардов лет, а ты так молодо выглядишь. Будь всегда такой же молодой и теплой, ласкай нас морозными утрами, утешай весенними дождями, балуй нас летней жарой, купай нас в своих синих реках, спасай нас озоном и облаками. Баюкай нас осенним листопадом, целуй нас ветрами, расти детей наших травами, согрей нас теплом недр твоих, корми нас утренним бризом, успокой нас сырой землей. Мы, сыны твои, стоим и смотрим на тебя, родную. Мы любим тебя, мы отдадим жизнь за тебя, будь всегда с нами. И ты будешь всегда в сердцах наших, даже если придет время разлететься в разные края. Мы - это ты. Мы по всей вселенной разнесем нашу любовь к тебе, мы расскажем далеким звездам, что нет роднее тебя никого. Мы - кровь твоя, мы - плоть твоя. Мы - дыхание твое, мы - горе твое. Нас много, нас будет еще больше, и расти будет наша любовь к тебе. Ты подарила нам вселенную, ты дала нам крылья и воздух, ты научила нас тебя любить, ты отпустила нас. Ты подарила нам свободу, ты обрела свободу в нас, мы дети твои. Мы защитим тебя. Люби нас всегда, и наша любовь не умрет. Живи ты и Бог даст,
будем живы и мы.
        Отец стоял и смотрел на висевшую в небе родную планету. Рыжая стояла рядом, такая тихая и покорная, что Отец на мгновение поверил, что она такой и будет всегда. Внизу, так далеко от родной планеты, прямо под ногами Отца, кипела жизнь. Там, внизу, под куполом, вопреки космической эволюции, на мертвой и лишенной атмосферы планете, жили люди, радовались, работали, смотрели кино и спектакли, строили себе дома, летали под куполом в маленьких карах. Им было глубоко наплевать, что космический разум распорядился быть Луне мертвым довеском, возмущающим атмосферу и океаны Земли, юродивой падчерицей голубой планеты. Им было наплевать, что Луна, которой тоже более четырех миллиардов лет, всегда была мертвой. Она никогда не знала мук рождения первой жизни, радости ее первых шагов, горечи первых ошибок и разочарований, умиления первыми успехами. Она это не знала, она была мертва. И людям на это было наплевать. И метастазы Земли, укрытые от коварного солнца и космоса, прозрачными прочными куполами, росли и ширились. И им было наплевать, что Луна мертва, и что она никогда не будет плодоносить. Им плевать, что
Луна - мертвый выкидыш вселенной, изрытый мириадами метеоритов. И нет и тени угрызения, что мертвое космическое тело продолжают рыть земные отпрыски. Такова воля Всевышнего, таков великий и непостижимый космос, таков закон природы. А внизу, под куполом стоял самый красивый город мертвой планеты. Он благоухал цветами и травами, он зеленел деревьями и плющом с разных далеких и близких планет. Он дышал натурализованным и естественным кислородом, омывался водой, привезенной с далекой Европы. Он освещался иногда солнцем, а порой и искусственным светом, когда солнце на две недели покидала его. И это было здорово.
        Глава 10.
        Милая, как ты прекрасна, как я мог раньше жить без тебя. Ты самая прекрасная, ты дух нетленный, ты милость Всевышнего. Раньше я был слеп, теперь я все вижу, недавно я ничего не слышал, сейчас я наслаждаюсь твоей музыкой. Ты бесценное сокровище вселенной, ты услада, ты воздух мой, без которого я не проживу и пяти минут. Теперь мы с тобой одна душа. Мы с тобой всегда будем вот так, как сейчас. Нас не разлучит никто и никогда. Нас любит сама вселенная. Тебя любит сама вселенная, тебя люблю я. Люблю всеми фибрами моей бессмертной души, люблю каждой своей клеточкой и каждой митохондрией. Тебя любит мой эндоплазматический ретикулум вместе со всеми элементами цикла Кребса. Все остеокласты и Т-лимфоциты склоняются перед тобой. Ты и я. Нам никто не нужен. Так?
        Долго, очень долго ждала тебя Земля, чтобы ты стала на нее своими босыми ногами. Долго я ждал тебя. Даже когда меня не было, я ждал тебя. Я буду всегда тебя ждать. Ты мое счастье, ты моя боль, ты надежда моя и будущее. Кто кроме тебя может меня воскресить? Ты. Никто кроме тебя. Когда я умру, я буду тебя любить. Ждать и любить. Понимаешь, твоя музыка всегда пребудет со мной в веки веков. Я пронесу через всю жизнь дыхание твое, я буду пылью на твоих ногах, я стану росой, чтобы тебе было чем напиться. Я стану ветром, чтобы обнять тебя всю. Я буду огнем в доме твоем, чтобы тебе было легко. Там где ты, там и родина. Где железо, кровь и ты, там родина. Тебя люблю, ты все что у меня есть, ты - благодать и радость. Небеса без тебя - доска могильная. Солнце без тебя - камень мертвый, вода без тебя не пьянит. Жизнь без тебя - боль нестерпимая. Само солнце любуется тобой, сама Земля плачет от счастья, что есть ты, вода поет песни, только тронь ее. Небеса озаряются пламенем красным, когда есть ты. Милая. Душа моя, боль моя, печаль моя. Мы нашли друг друга. Сердце рвется на части. Когда ты рядом даже время
останавливается посмотреть на тебя. Ураганы разбиваются у ног твоих. Смерчи и тайфуны плачут, когда приходит смирение перед тобой. Мы должны быть вместе. Пусть, моя душа, так будет вечно. Мы с тобой рождены быть единой душой. Даже пространство и время нам не помеха. Мы с тобой доживем до Великого Момента, когда свет и тьма, огонь и холод сойдутся вместе. Мы обязаны быть вдвоем. Только ты и я. Ты само совершенство, венец творения. Я чувствую твое сердце у меня на груди. Я благословляю тот воздух, которым ты дышишь. Я умоляю провидение оставить тебя мне. Навеки. Посмотри, как мы с тобой похожи. Ты и я. Мы с тобой две половинки одного механизма, без которого остынут все звезды. Все законы будут поруганы. Мы с тобой единство, к которому стремился этот мир. Посмотри сама. Я люблю тебя. Хочешь, я замолчу навеки? И будет только созерцание благодати Всевышнего. Попроси, и я перестану дышать, чтобы слышать, как бьется твое сердце. Я назову тебя женой, и тогда смерть не сможет тебя найти. Хочешь, я отдам тебе свое имя? Зачем нам два имени? Я растворюсь в тебе. Я уже растворяюсь в тебе. Я это ты. Ты это моя
душа. Чего же более. Тихий стон. Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя. Я люблю тебя. Несколько мгновений вместе, это уже вечность. Мы смотрим на мир одними глазами. Мир нас видит одною душой. Ты дышишь, я дышу. Тебе плохо, я совесть вселенская. Ты спишь, я покой твой. Ты и я, одной жизни мало. Нам нужна вся вечность. Она просит нас об одолжении. Вечность нужна нам.
        Когда-нибудь у нас будет малыш, который криком своим возвестит миру радость великую. Мы его подождем. Нас будет трое. Тогда мы будем едины и с нашим малышом. Наша крошка, ты и я. Это будет здорово. Мы построим себе храм на горе великой. Мы покроем ее туманами, чтобы никто не позавидовал нашему счастью. Мы прольем реки, чтобы и другим было весело. Втроем мы разобьем камень на врагов наших. Втроем мы будем всем миром, когда будет малыш, ты и я. Мы с тобой поведем его за руку и подарим ему долины и горы, реки и озера. Мы подарим ему утреннюю прохладу, летний зной, первую траву и падающие листья, чтобы малыш радовался вместе с нами нашему счастью. Он будет такой же как мы, такой как я и такой как ты. Потому что мы с тобой один дух и единый замысел мировой гармонии, потому что ему мы оставим в наследие все. Наш малыш будет самым лучшим, потому что ты будешь его мамой. У него будут твои глаза, потому что они самые прекрасные на свете. Пусть все великолепие мира он увидит твоими прекрасными глазами. И пусть весь мир восхищается его глазами, потому что это твои глаза. И само солнце, и все звезды ослепнут
от его глаз, потому что это будет наш малыш, твой и мой. И пусть так будет всегда.
        Еще один жаркий поцелуй, последний в это утро, последние конвульсии тел, содрогнувших планету, последний томный вздох в унисон. И снова, как и прежде из одного тела получилось два. Они лежали рядом и дышали уже каждый своим воздухом. Иллюзии еще на некоторое время остались. Что думала Рыжая, осталось навеки покрыто мраком. В ушах лишь слышался шепот, когда они давали обещания друг другу. Не впервые, но и не так страстно. Осталось небольшое разочарование, немного грусти, что все заканчивается, хоть заобещайся. Запах ее ферромонов на пальцах и немного боли.
        - Я тебя люблю, - выдохнул Отец.
        - И я тебя люблю. - Прошептала в потолок мечтательно Рыжая.
        - Я первый сказал. - На выдохе добавил Отец.
        - Я первая подумала. - Так же мечтательно отметила Рыжая.
        Влюбленные лежали на узенькой кровати, которую могли себе позволить на свои кредиты в реальном пространстве на Луне, в маленькой гостинице для влюбленных. Можно было сэкономить в деньгах, переместившись на Землю, но в этом случае молодые заметно потеряли бы в романтике. Немного отдышавшись, Отец поцеловал свою рыжую спутницу, которая в эту минуту не могла похвастаться никакой прической. Упрямый локон, который так неутомимо раскачивал нервы Отцу, покоился сейчас у нее на затылке, вместе с такими же кудрями, слипшимися от страсти и пота. Испарина на их лицах заставила влюбленных принять цвет мороженых пальцев. Но все равно это было здорово. Они лежали вдвоем, на этой бесстыжей Луне, Бог знает в скольких километрах от родины, обнаженные и довольные собой. Где-то невдалеке, на поверхности, суетился Декс, чтобы разыскать Отца. В эту минуту в маленькой кафешке, может, до сих пор сидели Захаров и Ефимов и пили ароматную матэ, мальчишка с космического корабля наблюдал за прохожими, прочая челядь стаптывала сапоги в поисках Отца. На них Отцу и Рыжей было наплевать. Они наслаждались друг другом.
        - Пошли к Мормону, киса? - Спросил Отец, немного отдышавшись.
        - Повеселился и хватит, типа, - сказала Рыжая, поворачиваясь к Отцу на локоть.
        - Кис, я же люблю тебя.
        - Сашка, тебе что, только вот это вот только и надо? - Рыжая хлопнула себя внизу живота. - Я так и знала. Все вы мужики… - она снова перевернулась на спину, злыми глазами рассматривая потолок.
        Отец подполз к ней по скрипучей кровати, обнял ее за белую шелковую талию. У нее в глазах были слезы. И это были не просто слезы, а СЛЕЗЫ величиной с гору. Он готов продать себя на опыты после смерти, он готов привить себе геморрагическую лихорадку с почечным синдромом, отрастить волосы в носу до метра, чтобы люди узнавали его по кучерявым локонам, лишь бы не видеть никогда этих слез. Когда милая плачет, пусть все идет к чертовой матери, кажется, что жизнь не удалась.
        - Кис, ну чего ты? Я просто же спросил, нет, так нет, я же спросил только. Чего ты хнычешь, я же никого в рабство не продал. Я даже в Кампучии революцию не устраивал. Не реви.
        Она ревела. Отец был в состоянии кого-нибудь убить. Женские слезы, словно река, которая смогла вычистить авгиевы конюшни, способны вычистить равно как кошелек, так и душу. Рыжая ревела. Не в голос, а так тихо, чтобы ее мог видеть и слышать только Отец. Маневр старый как мир, и такой же эффективный. Отец раскис, как сахар в дождь.
        Буквально вчера все было здорово. После непродолжительной прогулки по Армстронгу, молодые забежали в маленький отель с каким-то смешным чирикающим названием, сняли маленькую комнатку с маленькой кроваткой, с маленькой консолью компьютера и органического синтезатора. Влюбленные решили устроить маленький Валентинов день в маленьком отеле в маленькой комнатке. В центре стоял маленький столик, на который Рыжая поставила две свечи в маленьких подсвечниках по бокам. Рядом стояли два маленьких стульчика, старой работы, в которых поместились охваченные страстью тела. На стол Рыжая постаралась поставить какие-то салатики и жуткую съестную жижу из стандартных программ органического синтезатора. Так вот они и сидели, смотрели друг на друга. И им было плевать на все. Они были поглощены сами собой. И даже разговор особенно не клеился. Слышалось:
        - Слушай, милая, я тебя люблю.
        Или:
        - Как вкусно ты пахнешь. Какие у тебя красивые глаза, я тебя сейчас расцелую.
        Рыжая пожимает плечами, делая вид, что она и не против.
        - Сколько тебе было лет, когда вы с мамой переехали? Почему кошек назвали Лиса и Люся? Я тебя люблю!
        Ответ, в общем, и не требовалось. Очень удачно человечество придумало риторические вопросы, не требующие ни подтверждения, ни опровержения. Всего лишь нужно что-то говорить, выдавливая из себя вопросительную интонацию, и вроде уже получается видимость диалога.
        Для счастья немного надо. Если на тебя никто не ворчит, никто не пытается засунуть тебе пачку карандашей в каждый глаз, тогда достаточного лишь одного вида твоей половины, ее голоса, пусть даже, несущего чушь.
        - Компьютер, дай мне музыку. - Сказал Отец. И в комнате полился бравурный марш Игги Поп «Death Car».
        Отец отодвинул от себя тарелку с салатом, к которому еле притронулся, обошел вокруг стола, взял Рыжую за руки, и вывел в центр крошечной комнаты, где кроме обозначенных предметов, пары влюбленных и трех молекул кислорода не было ровным счетом ничего. Обхватив свою милую за талию, Отец достал из кармана запасенную заранее коробочку красного бархата, в которой покоилось его заветное. В медленном танце, похожем на шаркающее раскачивание в стороны под строгий марш машины смерти, Отец нежно стиснул до боли в горле свою суженую и надрывно прошептал:
        - Мила, я тебя люблю. Я очень тебя люблю. - Рыжая стала ластиться. Она своим женским восьмым чувством понимала, что сейчас произойдет то, чего, в общем, все женщины рано или поздно начинают ждать. А именно - изъяснения в любви. Но коль скоро о своих чувствах они оба уже давно поведали, что-то должно произойти по настоящему интересное. Отец продолжал. - И в знак своей бесконечной любви, верности и преданности, я хочу тебе подарить скромный подарок. Вот он.
        Отец остановился, Рыжая за ним. Казалось, что даже Игги Поп стал медленно пережевывать свою «машину смерти» от любопытства. Отец открыл коробочку красного бархата, там, в центре, едва заметное маленькое золотое колечко покоилось в подарочной щели. Незамысловатый рисунок говорил не о безвкусице, но о желании сделать приятное своей любимой. Она это оценила. Слезы (маленькие-маленькие, как и сама комнатка) скатились из ее глаз, она взяла коробочку вместе с руками Отца, поднесла ко рту и поцеловала. Отец был сентиментален, но он даже не ожидал такого поцелуя от Рыжей. В носу зашевелился золотистый стафилококк, в глазах защипало. Отец провалился куда-то, голос Рыжей слышался издалека. Она что-то шептала ему о вечной любви, что, наконец, наступило счастье, прочую чушь. Затем она, в свою очередь, подарила Отцу черную, шитую украинским стилем, шелковую рубашку. На кой черт Отцу была эта рубашка? Хотя от милой известь - творог, и крахмал - сахар. Рубашка была хороша, правда в ней было два недостатка. Первый - она была коротка. И не просто коротка, она была коротка в рукавах, по длине, в вороте, она была
ОЧЕНЬ коротка. Второй недостаток - она была узкая. Узкая она была не только в вороте, но и в плечах и в пояснице. А так… нормальная рубашка. Очень даже красивая, черная, шелковая. Но Отец виду не подал. Он любил не рубашку. Может, и Рыжая нашла несколько недостатков в маленьком колечке. И, скорее всего она это сделала, потому что позже она сказала, что ее бывший перед расставанием тоже ей подарил золотое колечко.
        Они слились в жарком поцелуе, чувствуя, как их биологические жидкости смешиваются. Нельзя сказать, что это обстоятельство их шокировало или отпугнуло. Напротив, они с жарким воодушевлением продолжали растворяться друг в друге, пока не стало совсем жарко. При свете ночных лампочек видны были лишь силуэты разгоряченных тел, но и этого им было достаточно. Только осязание. Запах и кончики пальцев, пальцы и язычки. Об остальном позаботилась мать природа. Немного отдышавшись, лежа на маленькой скрипучей кровати, Отец обнаружил слезы на лице возлюбленной.
        - Кис, ты плачешь?
        Рыжая покачала головой и уткнулась мокрым носом в плечо Отца.
        - Наверное, я просто сильно тебя люблю. Мне постоянно хочется плакать. С тобой я плачу, без тебя я плачу. Только без тебя мне еще и воздуха не хватает.
        Вроде как я - кислородная подушка, подумал Отец. Ну да ладно, сойдет за комплимент.
        Потом ночь, полная сладострастия, вздохов, поцелуев, волнительной близости. И вот оно злосчастное утро, когда на фоне полного благополучия снова слезы, только теперь уже не гипоксического характера. Теперь она лежит и воет потому, что Отец предложил прогуляться. Не факт, что Рыжая не заревела бы, если Отец предложил променад к Тихому Океану. Теперь она лежит в кровати, воет, как медведь в жару, потому, что решила, что Отцу нужно только вот ЭТО. А Отцу нужно не только вот ЭТО, но еще и Рыжая в придачу. И не как бесплатный довесок и не как необходимая в этом случае формальность. А как субъект, с которым Отец планировал провести остаток своей жизни. Пес с теми учеными, которые не пускали Отца назад в его старую общагу с пожелтевшими от времени стенами в тихом двадцать первом веке. Он нашел то, к чему стремился все это время. Рыжая. Это - она. Это та женщина, которую иногда ищешь всю свою жизнь и не можешь найти, и приходится коротать свое время с Нюрами и Матерью. Рыжая - это целый мир, это бесконечность и глубина чувств и необходимостей, это целый клубок условностей и всепрощения. И вот она, которую
удалось найти через один Бог знает сколько веков пес знает где. Вот она лежит рядом, вопреки законам больших чисел, она - единственная половинка, которая заполнит собою все пустоты, которые успела набить на душе эта чертовка жизнь. Она - всепоглощающая страсть, она - все, что было у Отца ценного. И сейчас она лежит и воет, рассматривая несуществующую трещину на потолке этого дешевого отеля для влюбленных. И Отец чувствует себя, так, как будто он продал весь мир за тридцать серебряников. Черт побери. Зачем все это? Он не сделал ничего дурного. Он всего лишь хотел прогуляться.
        Рыжая соскочила с кровати. Слезы градом катились по ее прекрасному лицу. Веснушки на носу ее вспыхнули, как маленькие искорки. Щеки блестели от слез, губы расплылись в гримасе смерти, глаза покраснели. Рыжая стала спешно одеваться. Она долго прыгала по комнате на одной ноге, пытаясь вторую ногу просунуть в узкую штанину, при этом подвывая, так, будто при каждом прыжке ее секли соленой хворостиной вдоль вертикальной борозды. Когда она надела на себя свой строгий английский пиджак, нервно застегивая пуговицы, она стала походить на рыжую фурию, готовую содрать кожу с живого Отца. В глазах читалась ненависть и скорбь за бесцельно прожитые минуты рядом с этим низким и бездушным человеком, который счел возможным для себя в эту трогательную минуту предложить прогулку. И не к кому-нибудь, а к дебоширу и разбойнику Мормону. И с этим малодушным и безжалостным неандертальцем она легла в одну постель!!! Она, чистая и нетронутая (в известных смыслах) доверилась ему. Как жесток этот мир, который может на себе носить этого грубого лжеца и охальника.
        Отец с живым интересом наблюдал за облачением своей любимой, надеясь, что она, наконец, остынет. Она не остывала, видимо работала на неизвестном Отцу топливе. Когда ее облачение уже подходило к концу, Рыжая позволила Отцу находится рядом. Усевшись на кровать, надевая свои сандалии, она продолжала то всхлипывать, то подвывать. Отец обнял ее за плечи. Она резко отстранилась в сторону, бросив желчный взгляд на Отца, как Ленин на буржуазию.
        - Компьютер, выход. - Рыжая со злости провалилась в черную дыру. Отец знал, что, сей же час ее маман проведает, какому низкому человеку доверилась Рыжая.
        Оставшись наедине с самим собой, Отец еще немного полежал на кровати, переживая последние минуты расставания, затем, встав, направился к выходу.
        - Компьютер, к Мормону. - Сказал Отец, и провалился вслед за Рыжей в черный омут выхода.
        Очутившись в белой комнате казенного назначения, Отец осмотрелся: Мормона не было. Казенный белый столик, стульчик из белого пластика. Мона Лиза куда-то делась.
        - Компьютер, где Мормон? - Спросил Отец в пустоту.
        - Море ясности, Армстронг. - Ответил приятный голос компьютера.
        - А я, черт возьми, где? В Маласач-Тепек-Момоцо что ли? - Выругался вконец расстроенный Отец.
        - Ну-ну, не ругайся, - сказал Дексаметазон, выползая из черного выхода в белую комнату.
        - Привет, Декс. Ты какими судьбами здесь? - Удивился Отец, присаживаясь на стул.
        - А, - махнул лапой Декс. - Инвизов помнишь? Из зазеркалья.
        Отец помнил. Догадка обожгла его. Дрожь пола, Декс, Мормона нет нигде. Он на корабле.
        - Заговорили снова невидимки эти. Тебя требуют. Опять твой код ДНК посылают. Чего уж им от тебя надо не пойму. Ну, вот и решили снова с тобой туда отправиться. - Декс щелкнул языком и тоже забрался на стул, облокотясь лапами о стол.
        - А меня не судьба спросить, я-то хочу или нет? - Закричал Отец на ящера.
        - Щ-щ-щ, - зашипел Декс. - Ты забыл что-ли, как ты здесь оказался и зачем?
        - За сеном, как вы все меня достали уже. Кто бы знал. - Отец соскочил со стульчика. - Компьютер, выход. К Мормону.
        Выход не заставил себя ждать. Отец скользнул сквозь черную гладь арки, и очень удивился, когда прошел выход насквозь, оказавшись с другой стороны в этой же самой комнате. За столом сидел Декс, наблюдая за попытками Отца немигающими глазами на стебельках.
        - Привет, Отец, отдохни. В ногах правды нет. - Указал ящер на стул. - Мы закрыли все перемещения по кораблю и вне его. Мы уже далеко за солнечной системой. Слишком ресурсоемки такие длинные прыжки.
        - Где мы? - Спросил Отец.
        - Полчаса назад прошли орбиту Плутона. Сейчас выйдем за системные трассы и прямым ходом пойдем к зазеркалью.
        - Мне на Плутон надо, поверни. - Сказал мрачно Отец.
        - Так мы же только его орбиту прошли. А сам Плутон далеко в стороне остался, да и зачем тебе на Плутон? Там же только научные базы.
        - Хочу на Харон посмотреть. Давно я там не был.
        Дексаметазон заскрипел, что было аналогом смеха. Если бы у него была мимическая мускулатура, он бы улыбнулся.
        - Бабы… - Кивнул он.
        Отец тоже кивнул. Так они и просидели минут пять, по очереди кивая головами.
        - Бабы. Ты видел мою зазнобу? - Спросил Отец.
        - А как же. Хорошая самочка, только, походу, дикая. С такой тяжело будет. - Сказал Декс, а потом добавил. - Наверное.
        - Да и не будет уже ничего. Странно, ведь люблю же ее, гадство такое. Только вот бесится она, чаще, чем дышит. Ей Богу. И пристрелить вроде надо, и все никак не решусь. - Отец закрыл лицо руками. - Декс, а нельзя ли ей в голову какой-нибудь чип завалящий врезать, чтоб не тявкала? А? Я бы за это свою почку отдал. Одну.
        - Да ладно, может еще одумается. Ведь молодая она. Все еще перемелется.
        - Она молодая? Она на два года меня старше, это сколько ей сейчас… - Отец стал считать в уме. - Ой.… Это не она молодая, это ее так воспитали. Маман ее, змея распоследняя. - Отец сплюнул. - Молодая… она уже лет пять, как лишних живет.
        - Зато весело… - Констатировал Дексаметазон.
        - На… видал я такое веселье. Компьютер, сделай иллюминаторы здесь, а то скучно, не видно, куда везут.
        Черные глаза окон появились в комнате, сквозь которые виднелись белые пятна звезд. Скорее всего это не были иллюминаторы в классическом смысле. Вероятно это были маленькие экраны объемного видео, с картинкой проплывающих мимо звезд. Но отличить от настоящих их было трудно.
        - Долго лететь? - Спросил Отец. Дексаметазон пожал плечами. - А кто знает?
        - Компьютер, сколько лететь нам? - Проскрипел Дексаметазон.
        - Тридцать два часа с небольшим. - Ответил бесплотный мягкий баритон.
        - Ну, что, тогда давай распрягаться. Это реальное пространство? - Спросил Отец. Декс кивнул. - Что ж, пошли в конверт. Компьютер выход в конверт нам дай. Декс со мной пойдешь, или тут куковать будешь?
        - Ты иди пока, я тут еще по делам зайду в одно место, затем сразу к тебе. Мне-то, пока мы не прилетим, делать тоже нечего.
        Отец прошел через выход в комнату, такую же, какую он смоделировал у Мормона. Плюхнулся на диван. Ситуация. Хотел к Мормону, очутился на корабле. Да хоть и так. Рыжая нос воротит. Мормон пьяный. Что меня держит в этом мире? Да ничего. Тогда полетели знакомиться с Инвизами из параллельного пространства. Отец взял авокадо со стола. Попросил шербет. Вкус его он не знал, поэтому шербет получился похожим на горячий шоколад. Не доев свой авокадо, Отец бросил его на столик. Надел на голову, валявшуюся невдалеке чалму, и откинулся на диванчике. Эффекта ждать долго не пришлось. Его мозг разрывало от информации, которую накопило человечество и другие пасынки вселенной за много веков. Отец пошел в тихий двадцать первый век. Кичигинский бор, авария, в которой таинственным образом исчез его брат. Он поднял старые протоколы гаишников, которые только и констатировали ДТП без пострадавших. Он просмотрел истории болезни всех пациентов всех близлежащих больниц. Это заняло у него не более двух секунд. Ничего подозрительного и тем более похожего на брата он не нашел. В морг поступали трупы известных. Куда делся Дэн,
никто ответить не мог. Если он никуда не девался, откуда взялась его машина в Кичигинском бору? Пошли назад, к институту. В областном городе не так много банков спермы. Отец поднял свое дело, где было детально разложено все о его маленьких копиях. Фертильность, анализ на ВИЧ, гепатиты, групповую принадлежность. И подпись владельца. Несомненно, это была его подпись. Но он, Отец, не сдавал никакой спермы. Может Дэн? Точно, это Дэн. Нет не он. Подпись другая. Он хоть и однояйцевый с Дэном брат, но почерки у них отличались, да и подпись другая. У Отца она похожа на перевернутый самолет, у Дэна похожа на очень жирную и размазанную по листу бумаги букву «S». Да и свою руку узнаешь из миллиона подделок. Это была, несомненно, его рука. Черт его знает что такое. Трудно было рыться в документах двадцать первого века. Не все документы сохранились, многих просто не было изначально, другие должны были быть, но отсутствовали. Сноски и ссылки на них были, а самих документов не было. Что ж сделаешь. Древний мир не всем бывает понятен.
        При чем здесь сперма? Он никогда в жизни даже и не задумывался над этой проблемой. Он всегда рассчитывал на естественный способ воспроизведения себе подобных. И даже для этой цели нашел себе Рыжую. Рыжая. Он полез в ее личное дело. Удивительное дело. Здесь у него не было никаких ограничений в выборе информации. Видимо, государственные проекты не обременены паролями и лимитом информации. И это правильно. Он посмотрел некоторые файлы, касаемо Рыжей. Некоторые письма, которые та получала от своих подруг. Ничего интересного. Только охи и вздохи, да упоминание о предшественнике, о наличие которого Отец догадывался, но подтвердить не мог. Теперь он все о нем знал. Скачал адресок, номер социального страхования, так, по мелочам, в надежде разбить ему физиономию. Колечко. Он подарил ей на память колечко. Сволочь. Каким дураком почувствовал Отец, когда узнал про колечко. Может, и не ему Рыжая объяснялась в любви в тот момент, может, не его, Отца, руки с коробочкой красного бархата она целовала? Может, не ему предназначены были те слезы, что катились по ее щекам? А.… Ну ее к дьяволу вместе с ее бывшим. Пусть
живут долго.
        Дэн. Упоминания о нем были скудные. Кроме окончания горного института - ничего. Странно. Как будто он никогда и не покидал родной город. Заявления о краже автомобиля не поступало. А может, просто не сохранились протоколы и заявления.
        Отец залез в свои файлы. О нем тоже после исчезновения не было никаких вестей. Только через некоторое время после исчезновения фигурировал билет на поезд до Москвы с его фамилией и именем. Отец тоже пропал, как и Дэн. Весело. Мама прожила долго. Была ли счастлива, про это написано только в книге судеб, а не в этой базе данных. Хотя путем простых логических заключений, даже не входя в сеть, можно догадаться. Было у мамы два сына, оба они исчезли в один день, и никто их больше не видел. Не много счастья.
        Зачем кто-то сдавал сперму за Отца? Зачем кому-то понадобилась эта фикция. Ведь, если предположить, если бы не было спермы, Отца бы не нашли в будущем. Вероятно, кто-то хотел, чтобы его нашли. Но кто это? Мать? Что же будет с его подругой? Мать после окончания сойдет с ума. Во! Этого он не ожидал от этой верткой маленькой девчонки. Сойдет с ума. Ее полечат. Потом она выйдет замуж. Не за Отца. Родит мальчугана. И вроде бы все. Жизнь такая штука. Сначала сходишь с ума, потом рожаешь себе наследников. По мнению Отца, все немцы пришли в этот мир таким путем. Ирония судьбы. Мать сошла с ума, а Рыжая самая умница. Рыжая. Как он ее любил. В голове поплыли огромные пылающие красные буквы: «Вернись». Она ушла. Как-то нелепо. Ушла, и вроде, ее даже не было, только осталось разбитое сердце. Почему она ушла? Отец смоделировал ситуацию, почему могла уйти Рыжая. Получалось, что она или беременна, или дура, что в принципе одно и то же, или она никогда не любила Отца. Какие-то алгоритмы непутевые, подумал Отец.
        Беременна. Нет, она не беременна. Он влез в компьютер к ней домой. Она не беременна. Она сейчас лежит на кровати, рядом с ней полосатая Лиса, корова ушастая. Обе лежат и плачут. О чем плачут? О чем могут плакать две шлюхи? Ни та, ни другая не беременные. Может это она? Может, она подкинула сперму? Глупость. Чушь. Тогда она меня даже и не знала. Да и кто ей портал откроет?
        Отец лежал на своем диванчике, рылся в документах, мечтал, вспоминал Рыжую, и, если в этом случае, расстояние не играет особой роли, возлюбленная должна была помереть от икоты в ближайшие сто секунд. Но перед этим должна была умереть в дикой икоте со рвотой и тенезмами ее маман с кошками, а потом Рыжая. Пожалуй, только Роня должен был выжить в этой борьбе вегетативной системы. «Вернись», крупными буквами бегущей строкой поплыли пылающие буквы перед глазами. Но, Отец был слишком далеко от Земли, чтобы его желание сбылось. Он летел прочь от родной планеты с огромной скоростью, недоступной пониманию.
        Цватпахи. Кто они? Это раса не гуманоидов, похожих на пингвинов. Небольшого роста. Рудиментарные крылья заканчиваются небольшими коготками, которые цватпахи используют как пальцы. Найдены недавно на краю галактики. Технократический тип цивилизации. Уровень развития системный. Туземцы осваивают ближайший космос в своей солнечной системе. Молодая и очень перспективная цивилизация. Сознание индивидуальное. Но при дальнейшем изучении цватпахов, многие ученые приходили к заключению, что цватпахи имели или рудиментарный или зачаточный коллективный разум. Цивилизация сильно ориентировано в техническую сторону. Неплохо развиты смежные науки. И, довольно странно в их ситуации, слабо развиты гуманитарные и социологические составляющие. Отец запомнил координаты их системы, на всякий случай. Затем Отец запросил детализованный отчет о последних направлениях в науке. Были разработки в области нанотехнологий, основная направленность - освоение космоса. Ученые инженеры планеты разрабатывали новые виды топлива, альтернативные источники энергии, использование давление света их светила. В общем, ничего особенного.
Поля. Отец попросил компьютер дать отчет об использовании полей. Поля использовались для одной цели - создание условий для развития максимальной скорости космического тела. При рассмотрении технологий поля и ускорения физического тела в условиях невесомости в вакууме, Отец обнаружил, что побочным эффектом в этих скоростях - является темпоральные возмущения, которые цватпахи тоже не смогли не заметить. При дальнейшем изучении ученые пришли к выводу о возможности темпоральных перемещений, то есть создания машины времени. И были проведены некоторые опыты в космосе на орбите одной из внешних планет. Результаты опытов несколько ошеломили цватпахов, в результате чего правительственным указом разработки темпоральных перемещений временно законсервированы до создания терпимой удобоваримой теории времени.
        Теперь все становилось на свои места. Земной институт темпоральных аномалий зарегистрировал несанкционированное возмущение темпорального континуума дважды, в результате поисков нарушителей и была найдена эта молодая цивилизация. В результате двух темпоральных возмущений произошли некоторые изменения в нашем пространственно-временном континууме. Последствия вмешательства в историю Земли изучаются. Понятно, что возмущения во времени имели место быть возле Земли. Вероятно, луч, или темпоральная волна, созданная цватпахами, докатилась до синей планеты, изменив что-то. Ясно другое, что Земля подверглась нападению темпоральных хулиганов, пусть и не умышленно.
        Отец смоделировал темпоральный эксперимент цватпахов со сверхскоростями, траектория тел которого, находилась на одной прямой с траекторией Земли. Измерив резонанс темпоральной волны, Отец понял, что отголосок этого эксперимента мог всплыть в его времени и даже примерно в его районе. Приняв эту гипотезу, можно предположить, что цватпахи украли Дэна из его машины, когда тот ехал в гости к Отцу. Поэтому не было тел на месте аварии. Два возмущения темпорального поля - возможно цватпахи украли Дэна вместе с Аленкой, его подругой. А это значит, что Дэн и Аленка находятся сейчас у этих малоизученных космических пингвинов. А это значит, что брата нужно спасти.
        Сведения о Дэне в базе данных весьма скромные, однако, очевидно, что он все-таки окончил свой горный институт, а это значит, что он вернется в свое время и продолжит обучение. Или первая теория о похищении - не состоятельна.
        Отец вернулся к своим файлам. Действительно, в планы его похитителей не входило возвращение Отца в его время. Грустно. Хотя плевать. Здесь ведь Рыжая, остальное второстепенно. Я этой гюрзе все прощу, думал Отец. Все-таки я ее люблю. Говорят, любовь делает удивительные вещи. Может и Рыжая окажется не крепче мрамора, глядишь, растает.
        Все, надоело, Отец снял свою чалму с головы и вышел из базы. Голова гудела, как пчелиный улей. Удивительная вещь, эта база. Пока ты в ней, столько всего знаешь, сколько и за много жизней не узнать. А когда выходишь из базы, остается чувство ущербности за свой куцый мозг.
        - Компьютер, поройся в мозге у меня, и дай мне сюда Нюру. - сказал Отец, соскакивая с диванчика, когда ему надоело рыться в грязном белье прошлого.
        В зал вошла Нюра, одетая согласно штатному расписанию Османской империи. Прозрачный лиф, красные воздушные шелковые шаровары, бусы из крупного жемчуга, золотые браслеты на руках и ногах, темная вуаль на лице, которая, в общем, и не скрывала очаровательную улыбку на моське девчонки. Отец махнул рукой в сторону Нюры, мол, изыди, нечисть.
        - Убери ее, ради Бога, - забеспокоился Отец. Нюра выбежала из зала. - Шуток не понимаешь, болван. Так недолго с энурезом на всю жизнь остаться. Фу ты. Япошкина мать, вот напугал то. Дай мне Мормона.
        Стена напротив превратилась в объемный экран. Появился довольный хмельной Мормон в обнимку с Пиначетом. Коала по своему обыкновению спал.
        - Привет, Мормон, а этот крест чугунный, - Отец кивнул на медведя, - не просыхал что-ли?
        - Не-а, Отец родной, ты куда подевался? - Мормон внимательно осмотрел зал Отца, который был точной копией его. - Ёкарный бабай, ты где?
        - Ты представь, Андрюха, меня снова стащили. Сейчас я уже далеко за солнечной системой, мы уже давно за Плутон вылетели. Короче Декс меня украл на этот раз. - Отец развел руками.
        - Ну, давай выпьем тогда, за отъезд. - Сказал Мормон, и в его руках оказался золотой кубок с искрящейся жидкостью.
        - Давай. - Отец налил себе из амфоры в тяжелый золотой бокал вина, затем воздел руку с бокалом к экрану. - Ну, за отъезд.
        Друзья опрокинули свои кубки.
        - Рассказывай теперь. - Мормон сидел на подушках, поглаживая по животу спящее животное. Чалма съехала на бок, красные шаровары были сбоку залиты дегтем, как у Тараса Бульбы. Сзади него стояли мавры с золотом на лодыжках, помахивая опахалами.
        Отец подумал, что было бы неплохо себе заказать пятно дегтя на шаровары. Это было очень стильно. Пятно появилось немедленно.
        - В общем так, Инвизы, которых никто никогда не видел и еще бы века два не видеть, заговорили. Шлют мою ДНК, вроде меня хотят видеть. Ну вот меня и украли с Луны. Я от Рыжей к тебе хотел пойти, а меня через выход перенесли на корабль. Короче, не скоро увидимся. Туда лету полтора суток, обратно столько же, да там висеть с ними, дела решать. Неделя, не меньше.
        - Ладно, с ними все равно не поспоришь. Я тут со своим челом на Плуто сконнектился, он мне сказал, что тебя на самом деле не отпустят. Давай дернем за новый дом, типа. - Мормон поднял бокал.
        Отец вторил ему. Подняв бокалы, хлопцы выпили. Стало хорошо. Наступление алкоголя утешило Отца.
        - Я уже знаю. Тут на корабле беспарольная база, я тут все и узнал. Дело кислое, если не сказать жестче.
        - Да ничего не кислое, мы з пустыни сад зробiм… подумаешь, что тебе там делать, в трущобах твоих. Тут веселее. Тут Рыжая. - Мормон осекся.
        Отец сделал вид, что не заметил конфуза, только молча покивал Мормону.
        - Твоя правда, мне маму только жалко, переживает она за нас с братом. Когда меня сюда забрали, там братец мой пропал, в моем времени, машина его разбилась. Одно слово, у мамы невеселые дни наступили. А так-то мне там нечего ловить, тем более что здесь Рыжая.
        - Ну, за баб-с, - поднял свой кубок Мормон.
        - За баб, - вторил ему Отец. Очередной кубок был выпит. - Слушай, Мормон, так ты получается, вторые сутки в сознание не приходишь? Из дому не выходил что-ли?
        - Зачем, выходил, я поплавал в бассейне, искупался немного, поработал в базе со своей группой. Потом сюда вернулся, тебя ждал, думал, что ты придешь. Я тут тебе записочку оставил даже. - Мормон щелкнул пальцем, и к нему подошел другой Мормон, такой же, как настоящий. - Вот слушай.
        - Отец привет, я сейчас приду, ты трошки посиди пока тут, а если хочешь, ко мне приходи, я плаваю в бассейне, компьютер координаты даст. А нет желания, так тут посиди с Ксюхой. Все, пока. - Второй Мормон махнул Отцу рукой и отошел сторону.
        Отец чуть не поперхнулся.
        - Это и есть записочка? Удивил ты меня, дружище. Как же вы тогда шпоры пишете? Преподавателя что-ли за собой носите?
        - А, - махнул рукой на него Мормон. - Это временная копия. Она в оперативке висит, пока ты ее не прослушаешь, а потом сама исчезает.
        - Андрюха, сейчас тебе перезвоню. - Сказал Отец. Изображение Мормона скатилось в уголок экрана. - Компьютер, дай мне Рыжую.
        К экрану подошла маман Рыжей. Было похоже, что она съела килограмм хреновины. Так ей было не хорошо. Мина сквасилась, словно бражка от дрожжей, когда она увидела кто ее вызывает.
        - Чего тебе? - Кинула она Отцу. Хоть бы поздоровалась, змея такая, подумал Отец.
        - Где Ксюха? - Тоже не здороваясь, вопросом на вопрос ответил Отец.
        - В … - Экран погас. Маман Рыжей отключилась.
        - Компьютер, дай ее снова. - За пару секунд маман Рыжей съела еще кило хреновины, и потом вернулась к телевиду. Отец повторил. - Где Ксюха?
        - Я же тебе сказала, не знаю. Она с тобой была. - Маман снова отключилась.
        - Корова бешеная. Как ее такую земля носит? И Бог душу никак не возьмет. Компьютер, дай мне ее снова. - Закипел Отец.
        Экран телевида вспыхнул, выражение лица маман не внушала доверия. Снова будет врать, подумал Отец, но ошибся. Гримаса, исказившая лицо маман - это последнее, что увидел наш герой. Экран потух, но на мгновение, боковым зрением Отец увидал до боли знакомый и любимый силуэт, отразившийся от бликующей поверхности шифоньера, стоявшего возле экрана телевида. Рыжая была дома, но пряталась от Отца. Однако ее ненависть к нему не помешала ей подойти сбоку к телевиду, чтобы все хорошо слышать, о чем будут разговаривать ее маман с Отцом.
        - Компьютер, дай-ка мне ее еще разок. - Уже кричал от злости Отец.
        Экран вспыхнул, но маман уже не было. На синем экране с заставкой оператора телевидеосвязи, светилась надпись: «Вызываемый абонент просит его в настоящий момент не беспокоить, надеемся на ваше понимание».
        Маман отключила телевид, чтобы ее Отец больше не беспокоил.
        - Ладно, хорошо, бунт на корабле, я вас, амазонок таких, разнесу мельче мака, головы свиные. Компьютер, Мормона дай назад. - Появился Мормон. Отец продолжал ругаться. - Представляешь, сейчас Рыжей позвонил, она к телевиду не подходит, хотя сидит дома. Ее маман подошла, гадина. Рожа из старых мошонок пошита, а все туда же.
        Отец рассказал, что у них произошло с Рыжей после романтической ночи на Луне. Мормон лишь улыбался, да посмеивался, словно говоря: а ты чего хотел? Ты же знал, на что подписывался. Они все одинаковые. Все без исключения. Бабу на бабу менять - только время терять. Будет одно и то же. Нюни, сопли, слюни, ты меня не любишь, мне нечего одеть на вечер, ты сегодня не пей, ты плохо разговариваешь с моей мамой…
        Отец налил себе в кубок красного терпкого вина и осушил до дна, кивнув Мормону, мол, давай, догоняй.
        - Ну, пустим карасика, - шепнул Мормон и тоже опрокинул за воротник свой кубок.
        - Где Суся? - Спросил Отец.
        - У нее новый роман с каким-то парнем. Она на озеро укатила, свои кости погреть. Ее не будет еще с неделю. - Икнул Мормон. Чалма все больше съезжала на бок. - А чего она тебе нужна?
        - Так, просто. Надо же с какой метелкой она меня познакомила. От ее подружки я теперь чихать еще лет сорок буду, не опомнюсь. - Сказал Отец.
        Корабль летел и летел, все больше удаляясь от родной планетной системы. Отец приспособил в стенах иллюминаторы, чтобы сохранялось ощущение полета, хоть он и находился в конверторном пространстве, терять связь с реальным миром не входило в его планы. А с тех самых пор, когда он перестал быть пленником, каким был когда-то, Отец перестал испытывать неприязнь к конверту. Тем более что больше половина планеты живет там, и им это нравится.
        - К вам посетитель, - раздался мягкий баритон компьютера. - Разрешите?
        - Какого мяса там надо кому? - Вежливо поинтересовался Отец о визитере.
        - Дексаметазон желает видеть вас.
        - А, Декс, пусть проходит, я его давно жду.
        - Все, я пошел, пока, давай. - Соскочил с диванчика Мормон, и даже Пиначет пошевелил лапой.
        - Андрюха, ты куда убежал, погоди, сейчас вместе посидим, посмеемся. - Удивился Отец.
        - Ты чего… - Не успел Мормон договорить, как распахнулся выход и в комнату вперевалочку ввалился змей зеленый. Мормон потушил экран телевида.
        - Привет, Декс, что-то ты сегодня припозднился. Я тут успел уже причаститься немного. Компьютер, аланина Дексу. - На столике появилась еще одна амфора, инкрустированная золотом. В османском зале запахло какой-то удушливой терпкой жидкостью. - Утыр, курмет.
        Отец указал на одну из подушек, помещенных вокруг стола. Как же эта шикарная роскошная обстановка контрастировала с ночью, которую провел сегодня Отец с Рыжей в маленькой комнатке с маленькой скрипучей кроватью. Там не было даже места нормально обуться Рыжей, что пришлось ей присесть на кровать с лежащим на ней Отцом. И он был счастлив в этой комнате, где не было ничего кроме органического синтезатора и убогой маленькой мебели. У него была Рыжая, с ее скверным характером, злым червяком в мозгах и скверной маман. А сейчас в конверте у него есть все, но нет Рыжей. Тогда зачем все это? И ведь он не виноват, и он не чувствовал себя виноватым, он был злым. Он чувствовал, что его обманули, как дырку от бублика, его попользовали и выбросили. На душе была пустота. Пустота, да вот еще веганская рептилия, которая теперь сидела на полу как кенгуру, подставив под чешуйчатый хвост шелковую османскую подушку, держа в когтях граненый стакан с Джефом. Отец молча протянул свой кубок, они молча чокнулись и выпили. Каждому - свое. Отцу - красное вино, ящеру - аланин.
        - Декс, какого лешего ты мне про цватпахов врал? Они же моего брата могли украсть. - Спросил Отец. В общем, этот вопрос можно отнести к разряду риторических, в ответ на который можно пожать плечами или просто фыркнуть или совсем просто - промолчать.
        Декс так и сделал. Он смотрел своими немигающими глазами на стебельках и потягивал из соломинки свой несносный аланин.
        - Отец, когда ты перестанешь из-за баб себя изводить? Что ты, как ребенок маленький. Всех баб поставь в цепочку, так дорожка отсюда до Китая получится. Любую выбирай. Что ты не уймешься-то никак? Эдак тебя и не хватит вовсе. Оно же женщина - что море, всем хватит. Даже у нас. Уймись. - Декс сделал еще глоток из своего стакана.
        А ведь он прав, подумал Отец. Зачем я так убиваюсь? В конце концов, на Рыжей свет клином не сошелся. Детей у нас нет, да и Бог с ней, нужно постараться ее забыть или забыться на другой женщине.
        - Убедил, - немного подумав, ответил Отец. - Как насчет цватпахов?
        - А что насчет цватпахов? С чего ты взял, что они твоего брата украли? Они вообще на другом конце галактики живут. Ну, может не совсем на другом конце, но уж во всяком случае, на другом витке спирали.
        - Я тут осмотрелся в базе, составил алгоритм один, получается, что они его могли украсть.
        - С чего ты взял, что твой брат пропадал куда-то?
        - Декс, я думал ты плохо врешь. - Сказал строго Отец, и добавил, - а ты вообще врать не умеешь. Сходи в базу, возьми мой алгоритм и сам все проверь. Чего демагогию устраивать, как на базаре.
        - Мужик не баба. Сделаю. - Тоже серьезно проревел Декс.
        - Ну, вот и ладушки. Расскажи мне что-нибудь про Вегу.
        Декс принялся красочно расписывать свою родную систему, довольно сочно описал свою планету с непритязательным названием Адло. Свой родной город, который назывался Гуру. Рассказал о своем отце, который, как это ни покажется странным, тоже был рептилией.
        - Декс, а у тебя жен много? - спросил Отец.
        - Да есть на спине шерсть. Штук пятнадцать будет. - Ответил ящер и заскрипел. - Правда, у нас это очень нескромный вопрос. Мы об этом никому не рассказываем, и ты уж, дружок, помолчи. А то я тебя в рабство твоим цватпахам продам.
        - По рукам. Тогда ты про мою зазнобу ничего не рассказывай никому. Fine?
        - Ответ тебе нужен. Давай, схожу в базу, проверим. - Декс отложил свой Джеф в сторону. Отец подал чалму Дексу.
        - Да я без нее пойду. - Сказал Декс, и как сидел на хвосте, так и отправился в базу, только глаза на стебельках немного потухли и затянулись пленочкой.
        Отец даже не ожидал, что можно вот так, без шлема, без чалмы отправиться в базу, а потом подумал, что в конверте все возможно. Ведь и эта картинка проецируется ему в мозг, так почему бы и не проецировать непосредственно и базу. Отец прикрыл глаза и тоже отправился в глобальную сеть. Получилось. Сначала Отец следил за операциями Декса. Они казались немного странными, может потому, что рептилия все-таки инопланетная, следовательно, и логика должна быть другой. Затем Отец понял, что логика и в Африке и на Веге - логика. Просто он сначала не понимал алгоритмы, которыми пользовался Дексаметазон, да и делал все это он очень быстро.
        Затем Отец, когда ему наскучило созерцание построения алгоритмов, стал активно помогать Дексу. Но рептилия была много вежливее, чем земная оперативная группа, и не стал лягать по Отцовским мозгам, но терпеливо выслушивал его. Отец показал, что эхо экспериментов цватпахов могло докатиться до Земли, и могло иметь резонанс в его времени и месте. Декс рассмотрел эту проблему с разных сторон, вынужден был согласиться с Отцом, что доля истины в его резюме есть, хоть и алгоритмы его выглядели неуклюжими, рациональное зерно все-таки присутствовало. Декс продолжал строить логические линии вокруг цватпахов, Дэна, темпоральных возмущений. Ящер вносил коррективы в промежуточные логические цепочки, конструировал новую стратегию изучения этой проблемы.
        Отец вышел из базы. Все равно Декс потом по протоколу доложит, что он нарыл, в противном случае, Отец может скачать решения Декса, на крайний случай восстановить логические цепочки и алгоритмы.
        Суть да дело, пока Декс с прищуренными, если можно так выразиться, глазами висел, как девяносто восьмая винда, Отец воспользовался случаем. С помощью конверторного пространства и компьютера Отец надел на голову ящера мохнатые заячьи ушки, серебристую чешую Отец прикрыл светло-желтой поношенной майкой, на бедра нацепил черные потертые семейные трусы. На задние лапы надел шлепки, хвост повязал розовым бантиком. Эта гротескная фигура очень контрастировала с османским залом, маврами и красными, заляпанными дегтем, шароварами. Что-то тихо сидим, подумал Отец. Заиграла Death Car, от которой у Отца испортилось настроение. Он отменил это решение компьютера, и полились сладкие звуки вечного Венского вальса. Ожидая Декса, Отец развалился на подушках и задремал. Сегодня у него был тяжелый день. Декс, выйдя из базы, пошевелил Отца за руку.
        - Отец родной, что ж тебя так разморило - то, как собаку больную. Просыпайся. - Земноводное тормошило нашего героя. Отец сначала даже не понял, кто его будит. Но потом, узнав заячьи уши, улыбнулся. - Декс, ты сегодня классно выглядишь, в этих… ушках от кутюр. Да и наряд у тебя от винта… Good.
        Декс осмотрел себя своими вращающимися глазами, которые имели достаточную подвижность, чтобы осмотреть себя со всех сторон, что-то проскрипел, видимо по вегански, интонация была далеко не дружелюбна, и обрел свой прежний облик. Отец решил, что с трусами он немного погорячился.
        - Нужно еще раз проверить мои выводы, но, похоже, что ты прав. Возможно, цватпахи кого-нибудь могли прихватить из твоего времени, ненароком. Возможно и брата, хотя это все на воде вилами писано. Нужно оперативной группе дать задание рассмотреть эту задачу. Там будет видно. Молодец. Мы это так не рассматривали. Видишь, новая струя нам не помешает. Так держать.
        - Ты про струю аккуратнее, а то всякое может случиться. Сегодня струя, а завтра - аденома простаты. - Отец трижды сплюнул через левое плечо. - Все - гудрон, кроме мочи, а моча любит трубки.
        - Спору нет. - Покивал Дексаметазон, светило галактической науки.
        - Декс, слушай, расскажи-ка мне про эти сигналы, я в базе забыл о них поинтересоваться. Я имею в виду Инвизов.
        - Обычные радиосигналы. Сначала, когда появились они, никто на них, в общем, внимания не обратил. Просто идут из этого сектора и все тут. Думали, что какие-нибудь шутники балуются. Слетали в тот сектор. Никого нет, а сигналы идут. Стали этот сектор изучать. Никого не нашли. Сканировали пространство, смотрели в инфракрасном диапазоне, ультрафиолетовом, рентгеновском - никого. Ядерным резонансом сканировали. Никого. А сигналы идут. И такое впечатление, что эти сигналы берутся из ниоткуда. Смотрели пространственным сканером, получается, что в эпицентре имеется искривление пространства, да и то незначительное. Вот сейчас то мы туда и идем. В первый раз, когда тебя туда возили, думали, что твоя близость к ним что-то решит, тогда ничего не получилось.
        - А сейчас то чего меня туда тащить? У моря погоды ждать?
        - Да нет. Они нам передали кое-какую информацию. Это, собственно, техническое описание пространства точки прохода. То есть этой самой точки пространства, из которой мы получаем от них сигналы. Описание не с точки зрения пространственных координат и близлежащих космических тел, а описание структуры самого искривления, магнитная образующая, гравитационные показатели, ну и все такое. Зачем они нам это рассказывают, я не имею ни малейшего понятия. И твоя ДНК. Это еще одна загадка.
        - Так вы что, до сих пор не разгадали чего им от нас нужно? - Удивился Отец. Декс покачал головой и схватил стакан с Джефом. - У, лентяи. Вам бы только баклуши бить.
        - Прости. Но это сделать труднее, чем ты думаешь. Они шлют нам сообщения хаотически. Их невозможно предугадать. Они отвечают на наши вопросы с огромным опозданием, когда мы уже и не чаяли получить ответ, а иногда мы разгадываем прошлые сообщения, и получается, что они заранее знали, что мы спросим. На вопрос как они выглядят, они нам так и не ответили, а недавно наши ученые нашли в старых посланиях описание некоего разумного организма, детали сейчас изучаются и расшифровываются. Может это они про себя и писали. Откуда они про тебя узнали? Я понятия не имею. Да и ты тоже, насколько хорошо я тебя понял.
        - Декс, ты очень умная лягушка, ты меня правильно понял. - Сказал довольный Отец.
        - Так вот план такой. Мы прилетаем, пытаемся установить с ними контакт, как только что-то прояснится, мы тебя отпускаем домой. - Сказал Декс и завращал своими глазами, как будто ему стало стыдно за ложь.
        - Декс, ты только что соврал. Ты не заметил? Ты только что сказал, что отпустишь меня домой. Ловлю тебя на слове. - Отец даже привстал на локоть на подушках.
        - В общем, это решение зависит не от меня, но, я просто в этом уверен, что все сомнения разрешатся в твою пользу. За счастливый финал. - Поднял бокал Декс.
        - За счастливый финал, только ты не думай мне заговорить зубы, а то я тебе на хвост дуста насыплю. - Улыбнулся Отец и поднял свой кубок. - Декс, я ведь свои файлы поднял, меня не хотят отпускать домой.
        - Это не совсем так, пока планов отпускать тебя домой, нет, а посему и файлов таких не существует. Это ведь тоже не так просто тебя взять и отправить домой. Во-первых, это тоже целая космическая экспедиция, во-вторых, нужно подготовить и тебя и всех к перемещению во времени, чтобы ты слишком у себя не болтал, и не принес в ваш мир секреты, которые смогут его погубить.
        - Вроде как память мне стереть?
        - Да. Вроде того, - Декс кивнул, - тут тоже много процедур. Другое. Нужно все рассчитать, чтобы тебя отправить в нужное время, а не к бронтозаврам. С технической точки зрения тебя все равно, что в палеозой отправить, что к тебе в общагу. В-третьих, рассчитать пространство, чтобы ты не материализовался в дереве или скале. А коль скоро этим еще и не занимались, ввиду объективных на то причин, следовательно, и файлов таких существовать не должно. И это вовсе не значит, что тебя отпустить мы не хотим.
        - Про палеозой это ты здорово сказал, по предкам соскучился или это - твоя родня, только дальняя?
        - Ха, ха, ха. - Натянуто сказал Декс. - Отец, препирайся с Басмачом. Я - серьезный элемент.
        - Ладно, не кипятись, я так, а то скучно сидим. Басмача заказать, что-ли сюда?
        - Если ты по нему скучаешь, или наклонности у тебя взыграли, давай, закажи его, только про пеньюар не забудь, или там рюши, или что ты еще там любишь? - Заскрипел Дексаметазон.
        - Туше, старый зеленый чемодан, ты меня уел, а я то сперва подумал, что ты - серьезный элемент. Вот так веселее. Так как на счет твоего друга, Басмача? - кивнул Отец.
        - Нет, ты лучше Пиначета сюда пригласи, а то я все равно спать пошел. Тебе с кем-нибудь веселиться надо.
        - А чего ты спать пошел? Чего тебе тут не в радость?
        - Ты знаешь, пока мы за тобой охотились на Луне, да на Земле, пока ты там со своей красной самочкой развлекался, я трое суток не спал. Что-то захотелось. Я, видишь ли, еще и до этого двое суток работал без сна, устал, знаешь…
        - Ну, давай, постой это ты пять суток не спал? - Спросил Отец, Декс кивнул. - Не много ли?
        - У нас сутки на Адло длятся дольше, чем Земные, но и по нашим меркам, я давно не спал. Да еще Джефа выпил, так что меня совсем развезло, как цватпаха.
        - Валяй, давай, - махнул Отец. - Спи, иди, а то я сам тебя выгоню. Это же надо, такое придумать, пять суток не спать. Добро бы война с кем-нибудь шла, а то просто так. Не по-нашему это. Кстати, война сейчас есть где-нибудь?
        Декс покачал головой, потом провалился в выходе. Отец, оставшись один, походил по комнате, попрыгал, поскакал, размял косточки, затем плюхнулся на диванчик и ушел в базу, чуть прикрыв за собой глаза. Рыжая. Что она сейчас делает? Может, уже у кого-нибудь на груди спит. Отец проследил из базы весь ее жизненный путь, от рождения, до их разлуки. Он ее любил. Он готов был сначала повторять просмотр ее записей. Он скачал ее файл себе в компьютер, тот, что остался на Земле. Пригодится. Затем скачал все, что было в сети на цватпахов, на Мормона, на институт временных аномалий. Коль здесь беспарольная база, так и надо пользоваться. Затем, соединился с Басмачом, и дал ему задание заархивировать все данные, которые только что прислал, и сохранить где-нибудь, где их не сможет никто найти. Басмач немного поругался, но пообещал все сделать в лучшем виде. Отец на прощание вспомнил его родственников и отключился. Теперь можно спокойно продолжать полет.
        Корабль пожирал мировое космическое пространство. Отец не имел ни малейшего представления, где они сейчас находились. Да и стоило ли знать, раз уж те ребята, которые его везут, ни о чем не переживают, значит, они знают что делают. А значит все в порядке. Маленький кусочек матушки Земли летел на многие световые года, многие миллионы миль, мимо разных звездных систем, планет, метеоров, космической пыли. Ему не мешали ни притяжение проплывающих мимо светил, ни космическая грязь, обступавшая кораблик с разных сторон, ни жесткое космическое облучение. Он миля за милей, миллион за миллионом оставлял за кормой, будто насмехаясь над всей вселенной, что ему, маленькому кусочку металла наплевать на весь мировой уклад и миллиардами прожитых лет установившийся порядок. Он пожирал пространство бесстрашно, с бравадой, с неким цинизмом, понятным лишь его обитателям, которые вопреки всем законам биологии, удалялись от родной планеты в бешеном галопе, при этом оставаясь живыми.
        Отец открыл данные цватпахов. Первое возмущение времени - кража Дэна. Второе возмущение - кража его подруги Аленки. Отец посмотрел все, что есть на Аленку в базе. Она, как и Дэн, продолжала жить в своем родном городе. У нее было двое детей, старшая - Дашка, у которой было отчество Дмитриевна, младший - сын Мишка. Отчество у пацана было другое. Значит, она не будет жить с Дэном. Надо будет ему рассказать. В книге записи регистрации гражданского состояния, такого брака Дэн-Аленка, не было. Значит точно, она с ним жить не будет, но похищали ли ее? Отец попытался смоделировать разные ситуации с похищением подруги брата, но все сводилось к одному, нет достаточно достоверных сведений. Ее могли похитить цватпахи, но могли и не похищать с равной долей вероятности. Если она поехала к Отцу вместе с Дэном, значит, ее могли захватить цватпахи, а если она осталась дома, значит, ее цватпахи могли и не красть. Логично, только не достоверно. Дашка, значит. Дата ее рождения была много раньше, чем девять месяцев от момента исчезновения брата. Отец чуть не подавился. Аленка - беременна. Вот же чудо. Отец будет
дядей. Ладно, хоть не тетей, подумал Отец. Аленка ждет на свет маленькую девчонку, и причина ее появления - Дэн, его брат. Мама об этом не знает. Очень интересно. Аленка - мама. Вот бы на нее посмотреть. В голове появились старые двухмерные цветные снимки. На фотографиях в тени разлапистых синих елей стояла Аленка, держа за руку трехлетнюю маленькую барышню с такими огромными синими глазами, что Отец усомнился в том, что ее отец - Дэн. Девочка была одета в платьице с рыжей белочкой на передничке. Девочку любили, это было видно. Ухоженная нарядная маленькая принцесса с уложенными кудрями на макушке, в белых гульфиках, и нарядных сандалиях с помпончиком на спинке, позировала рядом с мамой. Удивительно было смотреть на еще не рожденную дочь своего брата, причем с такой стороны, что это уже было давно. Время удивительная штука. Не начнешь его понимать и ценить до тех пор, пока не посмотришь на него со стороны. Отец посмотрел.
        - Компьютер, меня извести, когда мы прилетим на место, не хочу проспать этот великий момент. - Сказал Отец позевывая. Он рассчитывал немного подремать, пока продолжался полет.
        - Мы уже прилетели. - Был ответ.
        - Как так, ты же мне сказал, что полтора суток лететь будем. Как это вас, батенька, понимать? - Спросил Отец, чувствуя, что спать уже он не хочет.
        - Зная ваше нетерпение, я немного замедлил скорость подгружаемых данных в ваш мозг, поэтому для вас время текло быстрее.
        Значительно быстрее, подумал Отец. По его внутренним часам он пробыл на корабле не больше восьми часов. Компьютер сам бы не смог принять решение остановить внутреннее время Отца, слишком ответственное решение для бортовой железки, значит, это решение принял кто-то другой, более могущественный. Похоже, что Декс приложился к этому обстоятельству, не боясь расправы Отца, поскольку остальные могли за это и по зубам получить.
        - Выход дай, в реаль, на мостик или близко к нему. - Крикнул Отец в пространство.
        Выход проглотил Отца. Очутившись на мостике, Отец подошел к бортовому экрану, на котором в объемном виде изображалась точка прохода. На экранах мониторов, отображающих пространственную модель этого уголка вселенной, точка прохода выглядела бесцветной невзрачной черной кляксой. Корабль стоял неподалеку от этой точки пространства, поскольку на экране движения звезд не было. Отец посмотрел в носовой иллюминатор, который располагался тут же. Перед кораблем была пустота. Лишь немая чернота, заселенная яркими пятнами звезд. Отец даже немного огорчился. Он хотел увидеть здесь что-нибудь, чем можно восполнить пустоту потери своего прошлого и Рыжей, но судьба распорядилась так, что ради этой немой черной точки пространства, которую без пространственных сканеров и видно-то не было, Отец поменял свою жизнь в корне. И лишь на сенсорах и в невидимом спектре можно было увидеть точку прохода, откуда доносились радиоголоса неизвестных братьев по разуму.
        Вокруг Отца сновали люди в известных нам комбинезонах. Некоторые с опаской смотрели на гостя из ужасающего прошлого. Некоторые его не замечали, но никто не трогал и не приставал к нему. Пару раз мелькнул в толпе Декс, но к Отцу не подошел. Отец стоял на мостике, смотрел на тихую кутерьму, которую не увидишь в полете, когда почти весь экипаж проводил время в конвертерном пространстве, облегчая путь маленькой космической посудине. На лицах экипажа отражалось нетерпение и живой интерес к существам по ту сторону известной нам вселенной. Может сегодня, может завтра, произойдет контакт. Это напряжение передалось и Отцу.
        - Декс, - попробовал начать разговор Отец, когда пробегавший в очередной раз космический ксенобиолог был пойман за хвост.
        - Отец не тронь меня. Не до тебя сейчас, потом поговорим. - Проворчал Декс, и, поджав, как дворняжка, хвост, скрылся в черном выходе.
        Отец следовал за ним. Оказавшись в небольшой каюте, Отец отметил, что здесь теснее, чем в отеле на Луне. Казалось, весь экипаж судна находился здесь. Каюта была уставлена аппаратурой, сенсорами, мониторами, датчиками. Сверкали разноцветные реле, попискивали и квакали аварийные индикаторы. Люд делал свою работу. Некоторые производили замеры, другие шифровали сообщения, третьи декодировали полученные сигналы. Четвертые сидели со шлемами на головах, находясь в базе, анализируя все, что происходило в точке прохода. Отец потерся возле первых, других, третьих. Потом все-таки поймал Декса.
        - Декс, ну-ка отвечай, - сказал разозленный Отец, видя, что на него не обращают внимания, хотя он - причина этой экспедиции.
        - Что тебе непонятно, видишь, вон дыра, - Декс махнул в сторону носового иллюминатора своей корявой чешуйчатой лапой. - Оттуда про тебя разговор ведут люди из другого измерения. Отстань, потом все подробно расскажу.
        - Один вопрос. - Сказал Отец.
        - Только один. - Кивнул головой Дексаметазон.
        - Ты совсем не спал?
        - Да нет, часов десять-то успел поспать, еще вопросы? - Декс скосил глаза и подернул их пленочкой, видимо сердился.
        Отец понял, что от ящера он ничего сейчас не добьется.
        - Компьютер, выход. - Сказал Отец.
        - Правильно, - кинул кто-то Отцу.
        Отец, очутившись у себя, прилег на подушки, прикрыл глаза и пошел в базу. Он видел себя частью кораблика, висевшего в пространстве. Он получал сигналы, шедшие из точки прохода, анализировал их. Он своей седалищной точкой чувствовал, что сейчас речь идет о нем, только конкретно чего от него хотят с этой и с той стороны, не понимал. Шел разговор как по глухонемому телефону. Наши спрашивали про одно, Инвизы, будто их не слыша, и спрашивали и говорили про другое. Отец видел всех, кто сейчас входил в состав оперативной группы. За ним тоже наблюдали. Находясь в сети, он понял, что нужно предложить что-нибудь радикальное. Если сейчас разговор затянется, и стороны не придут к общему знаменателю, его променад по отдаленному будущему продлится еще на неоговоренное время. Отец предложил непосредственный, так скажем, полный контакт. Нужно выйти в открытый космос к точке прохода, может это спровоцирует этих невидимок к действию. Оперативная группа оценила этот жест, и пришла к выводу, что попробовать можно, и такой поступок не должен расцениваться собеседниками как акт агрессии. Отец скачал себе на кору
головного мозга правила обращения со скафандром, приемы перемещения в пространстве, аварийные ситуации и методы борьбы с ними.
        Отец никогда не рассматривал скафандр, как нечто необычное. Оказалось все совсем наоборот. Этот космический экзоскелет - плод развития всего человечества. Казалось, что человечество росло, развивалось, думало, воевало лишь для того, чтобы в конечном итоге сделать скафандр. Скафандр должен иметь каркасную функцию, вместе с тем он должен быть подвижным. Туловище, конечности должны быть легкими, прочными, непроницаемыми для космических и рентгеновских лучей. Вместе с тем вещество скафандра должно быть инертным, то есть не вступать в химическую реакцию с большинством известных веществ. Он должен сохранять гибкость и прочность в широком спектре температур, от нескольких сот градусов выше нуля, до почти трехсот (-273) градусов ниже нуля. Он не должен быть излишне мягок при высоких температурах, и не должен быть хрупким при абсолютном нуле. При этом вещество скафандра должно иметь плохую теплопроводность. А также скафандр должен быть легким и максимально тонким, чтобы не мешать движениям. К суставным поверхностям требования те же самые, плюс максимальная подвижность в суставах. Это достигается
чередованием подвижных пластин основного вещества и пластической формации. При достижении максимальной подвижности не должна пострадать каркасность скафандра. При перепадах давления, скафандр должен быть оборудован баррокомпенсирующей емкостью, чтобы при выходе в вакуум, скафандр не разорвало давлением внутри, и при высоких давлениях снаружи, скафандр не раздавило. Теплоизоляционный слой, следующий за внешним слоем, должен быть также максимально тонким и максимально теплосберегающим. Он не должен быть марким, легким в обработке, должен быть мягким и прочным. Этот же слой должен максимально элиминировать влагу из скафандра, но не высушивать его дочиста, чтобы избежать обезвоживания кожных покровов астронавта. Он должен сохранять оптимальную влажность, а значит должен иметь резервуар компенсатора влаги. Материал должен быть гигроскопичным и липофильным одновременно, чтобы удалять с потом и отторгнутый верхний слой эпидермиса кожи. На суставных поверхностях этот слой не должен стираться. Он должен содержать датчики разной направленности, как то - баррорецепторы, датчики влажности, температуры,
загрязненности, датчики концентрации углекислоты и многие другие. Сведения от датчиков должны сходиться в микрокомпьютере, который может мгновенно оценить обстановку, и при нарушении микроатмосферы декларировать ситуацию и предпринять меры, подлежащие автоматической коррекции, или представить список вариантов решения проблемы астронавту. Информация должна иметь максимальную презентабельность и ненавязчивость, чтобы не отвлекать астронавта от работы. Бортовой компьютер должен иметь максимальную степень защиты от внешних и внутренних повреждений, несколько степеней защиты и способов дублирования контролирующих систем. При высоких температурах он должен обеспечить максимальную вентиляцию внутреннего жизненного пространства скафандра, то есть скафандр должен иметь наружный охлаждающий контур и внутренний аккумуляционный контур, необходимый для эвакуации высоких температур из скафандра наружу. Скафандр должен иметь автономную систему питания, чтобы обеспечить работу всех структур скафандра, заинтересованных во внешнем источнике энергии. Система автономного питания должна быть компактной, легкой и
максимально вместительной, должна иметь системы дублирования, самоконтроля и репортажа. Возможность быстрого замещения обязательна. Кислород. Скафандр должен быть оборудован внешним источником кислорода, с обязательной дублирующей системой. То есть должен быть основной баллон с кислородом и аварийная емкость на случай аварии или повреждения основного резервуара. Скафандр должен быть оборудован внутренней системой вентиляции кислорода в скафандре, которая обеспечивается электрическим приводом и максимальным использованием кинетики самого скафандра при движении. Микронасосы, прикрепленные к основным суставам скафандра, наряду с электрическими воздушными помпами, обеспечивают непрерывную циркуляцию кислорода по микропорам и микротрубочкам термоизолирующего слоя. При этом из воздушной смеси удаляется углекислота, окислив которую получается кислород, возвращаемый в жизненное пространство, а уголь элиминируется. Шлем. Он должен быть изготовлен из материала максимально прочного во всех отношениях. Он не должен запотевать при высокой влажности и не должен замерзать при низких температурах. Эти жесткие
требования продиктованы отсутствием термоизолирующего слоя у последнего. Стекло обязано быть прозрачным, при сферической форме не должно иметь диоптрий. Шлем должен быть оборудован световым фильтром при яркой освещенности и дополнительную защиту при высокой радиоактивности. На шлем принудительно должны быть направлены воздушные потоки, чтобы обеспечить его максимальную прозрачность. На нем должны крепиться системы оповещения и системы управления скафандром. Возле шлема должен находиться микрофон и динамик, для общения астронавта, они должны иметь минимальную пространственную емкость, и минимальный травмирующий момент. Скафандр должен быть оборудован радиостанцией, которая не должна мешать работе, и должна иметь минимальные размеры. Так же скафандр должен иметь резервуар воды, для питья, канюля которого должна автоматически закрываться и убираться, чтобы не мешать астронавту. Скафандр должен быть оборудован набором инструментов для работы в открытом космосе и для саморемонта. Крепиться он должен в непосредственной близости, значит на ногах. Так же скафандр должен быть оборудован системой внешнего
освещения, и внешними двигателями для движения в безвоздушном пространстве. Следовательно, скафандр должен быть оборудован топливом для внешних бортовых двигателей.
        В общих чертах скафандр обрисован, и Отец очень удивился, когда узнал, как и для чего и каким образом он устроен. Оперативной группой тут же был создан сценарий выхода в космос, смоделированы различные ситуации первого физического контакта с неизвестной цивилизацией. Решено было отправить Отца в точку прохода вместе с Дексаметазоном. Кандидатуру рептилии обсуждали меньше всего. В бортовом спасательном шлюпе ящер и неандерталец должны подойти к невидимой точке, и, если ничего не произойдет, выпустить Отца в открытый космос. А там, как карты лягут.
        Отец не возражал. Риск подобной операции был, несомненно, высок. Однако Отцу надоело сидеть взаперти, тем более что терять ему, в общем, было нечего. Пролетарий несчастный, подумал Отец про себя. Решено предоставить Отцу скафандр, с минимальными автономными функциями, чтобы Отец не навредил миссии и себе. Значит, на коротком поводке решили меня прогуливать, да и делайте что хотите, только я сам себе не враг, подумал Отец. Хотя задним умом Отец понимал, что это решение не скоропалительное, что оно направлено на достижение максимального эффекта от миссии, только старые инстинкты противились насилию над свободой. В конце концов, здесь мне от них не убежать, в свое время не вернуться, так хоть прогуляюсь, проветрюсь, подумал Отец. Будет, что потом в старости вспомнить.
        Космический аппарат продолжал непрерывно производить замеры напряженности магнитного поля, гравитационных составляющих, интенсивности излучения и многие другие параметры. Цифры лились в мозг Отца непрерывным потоком. Они шумели в ушах, прятались где-то за желудком, убегали в сальниковую сумку через Винслово отверстие, возмущая поджелудочную железу, возвращались к солнечному сплетению вдоль нижней полой вены, шутили шутки с блуждающим нервом, в ответ на что кишка перистальтировала, словно земляной червь, а обкладочные клетки плевались соляной кислотой, и, находя пристанище в корке, оседали там, вызывая прилив красных клеток к серому веществу.
        Отец полулежал в своем конверте в виде басурмана османской эпохи в чалме, и раздумывал над точкой прохода, ведущей в потусторонний мир, в котором по неизвестным причинам знали его, Отца. Он никогда там не был, никому не нагрубил, никого не убил, и тем не менее, его там знали, похоже уважали, если не любили. И Отец был готов пожертвовать собой ради общего дела. Ему было плевать на высокие мотивы, тем более что их не было вовсе. Ему было плевать на славу, тем более что этим ее не стяжать. Ему было плевать на богатство, тем более что там он ничего ценного обнаружить не собирался. Он хотел прогуляться, немного забыть про Рыжую, посмотреть мир, и, в конце концов, ему было просто любопытно.
        Глава 11.
        Спасательный шлюп медленно приближался к кораблю. Отец сидел в своем кресле несколько уставший, но довольный. Космическое путешествие со счастливым выходом в открытый космос подходило к концу.
        - Декс, как я тебе? - Отец повернулся к своему инопланетному коллеге.
        - В каком смысле…? - Не понял Декс и только завращал глазами, будто стараясь найти ответ на этот глупый вопрос вокруг себя.
        - В том смысле, что я - крутой космический рейнджер, который бесстрашно изучал точку прохода, рискуя своей жизнью, превозмогая все трудности и всякое такое.
        - Рейнджер, ты там болтался, как тряпка на ветру, исследователь, я думал, ты в штаны надуешь от ужаса. Романтик без страха и упрека… - Заскрипел Декс.
        - Да. Умеешь ты утешить. Хоть бы порадовался за меня. Может тут у вас и в открытом космосе назначают свидания, а у меня сегодня второй день рождения. - Отец правую ладонь приложил к левому локтевому сгибу, отмеряя половину руки.
        Дексаметазон, видимо не знал досконально земной жестикуляции, или ввиду своей необычайной тактичности сделал вид, что не понял Отца и продолжал невозмутимо:
        - Я лично вообще ни разу в открытый космос не выходил, так что уймись. Вышел - молодец, не вышел - тоже ничего себе, девки любить не перестанут. - Заскрипел Декс.
        Ящер сидел на своем кресле, которое бортовой компьютер подогнал под его физиологическую позу. На нем был надет скафандр того же типа, что носил Отец. Только размер его и форма были под стать веганской рептилии. Протоколы космических полетов запрещают находиться на космических судах экстренного или аварийного пользования без скафандров. Все что меньше прогулочной яхты, расценивалось, как судно аварийного пользования. Отец против этих протоколов не возражал. Ему нравился скафандр, он был такой удобный и крутой. Было лишь единственное послабление служебного расписания - разрешалось находиться в шлюпе с открытым шлемом, который должен находиться в режиме ожидания экстренной ситуации. Они сидели в своих креслах и болтали. Отец немного запыхался. Болтаясь в космосе, его волосы легкой испариной слиплись на лбу. Отец заново переживал это удивительное приключение, выпавшее на его долю, кстати сказать, не без его же помощи, чем Отец в тайне от всех гордился. Мимо плыли звезды. В скафандре, в открытом космосе они выглядели еще ярче и больше, на фоне непроглядной бесконечной мертвой темноты, прямо так, сами
по себе, не прибитые и не приклеенные к черному небосводу, висели и блестели яркие - яркие звезды. Их было так много, как себе нельзя и представить на Земле. Звезд было, как у дурака фантиков, очень много.
        Когда прозвучал сигнал готовности к полету, Отец и Декс заняли свои места в креслах пилотов. Процедура подготовки к выходу в космос в спасательном шлюпе в плановом порядке - достаточно перегруженная проверками бортовых систем процедура. Учитывая, что это - не эвакуация с корабля, а запланированный выход в космос, астронавт должен вручную проверить все необходимые системы. Проверке подлежали системы навигации, системы автоматического и ручного пилотирования, системы жизнеобеспечения, заряд батарей, топлива, и всякой другой мелочи. Знать их все не обязательно, нужно лишь выполнять голосовые команды компьютера, вроде: посмотрите сюда, ткните палец сюда, поверни рычажок, и так далее. И все это нужно проделывать всякий раз, когда собираешься покинуть судно, учитывая, что до тебя то же самое делала корабельная автоматика.
        После ручной проверки системы, Отец доложил о готовности к старту. При запланированном выходе в космос полет осуществляется с борта головного корабля. Самим пилотировать посудину не было нужды.
        Открылся люк посадочной палубы корабля, и на Отца навалилась чернота, которую можно себе представить лишь в ужасе, когда тебе грезится всякая чушь в то время, когда ты с высокой температурой, укутанный в одеяло, наевшись аспирина, пытаешься забыться сном. Чернота непроглядная, пугающая непроглядная темень, бездонная бесконечная темнота. И, представив себе, что случись падать в этой темноте вниз, ты будешь падать всегда, даже когда умрешь с голода, и после этого ты будешь продолжать падать. А вокруг тебя будет непроглядная вечная чернота и точки звезд. Шлюп медленно отделился от палубы корабля. Вспыхнули на мгновение маршевые двигатели, капсула дрогнула и понеслась в пространстве. Отойдя на приличное расстояние, такое, что корабля не было и видно, вспыхнули тормозные двигатели, прикрепленные к крыльям. Отец, пристегнутый ремнями к креслу шлюпа, подался вперед. Спасательная скорлупка встала в точке прохода. Завизжал счетчик Гейгера: радиация выросла, но не была опасной.
        Точка прохода. Отец ничего не почувствовал. Да потому и не почувствовал, что ничего не происходило. Цифры лились потоком, откуда-то теперь изнутри корабля. Они рождались сами по себе в виде электромагнитных возмущений сами по себе, будто в шлюпе находилась невидимая, неосязаемая радиостанция. Само существование спонтанного рождения материальной субстанции отрицалось законом сохранения энергии, который гласит, что энергия никуда не исчезает и не берется из ниоткуда. В ответ на повышение радиации шлемы автоматически захлопнулись - скафандры перешли в аварийный режим. Теперь, чтобы открыть скафандр, необходимо прямое попадание небольшой баллистической ракеты.
        - Отец, теперь точка прохода где-то в корабле, ты ее не видал? - Спросил Декс, пытаясь разрядить накалившуюся обстановку.
        - Декс, это не та вон, смотри, - Отец указал на борт корабля, в том месте, где на обшивке был нарисован номер шлюпа и какие-то письмена. Цифры и непонятные символы были видны, словно через рябое кухонное стекло, искаженными и кривыми.
        Декс заскрипел, будто решил, что его Отец тоже разыгрывает, только взглянув на обшивку корабля, которая стала растворяться и появились звезды, ему стала не до скрипа. Декс схватил джойстик ручного управления шлюпом, приведя его в нужное положение. Вспыхнули маршевые двигатели, шлюп рванулся вперед. Обшивка корпуса вернулась в исходное положение, звезды исчезли, буквы выпрямились. Пройдясь пространственным сканером, астронавты убедились, что это всего лишь пространственное искривление, в котором искривилось и изображение. Приборы корабля не указывали на какую-либо поломку, даже незначительную. Просто испуг. Сердце колотилось. С корабля доносились слова утешения и разочарования. Ничего не изменилось. Инвизы никак не прореагировали на непосредственную близость Отца. Согласно составленному плану, Отцу необходимо было выйти в открытый космос.
        - Давай, дуй отсюда, я выпью за тебя водки, так и быть. - Декс лапой указал на корму шлюпа, в котором имелся круглый люк.
        Отцу два раза повторять не было нужды. Словно ужаленный, Отец бегом припустился к люку.
        Бортовой компьютер отозвал из шлюпа воздух в резервные баллоны. Шлюз открывался вручную. Отодвинув люк в сторону, Отец протиснулся в космос.
        - Ух, ты, … …. - Только и сумел произнести Отец. Для него пропал и верх и низ.
        Отец выплыл в немую черноту, пронизанную мириадами космических лучей и цифр, которые лились в этот момент потоком из точки прохода. Нажатием на груди кнопки, Отец активировал заплечный ранец - двигатель.
        - Отец, приготовься, сейчас мы тебя доставим в точку прохода. Ради Бога, не тушуйся, и ничего руками не трогай, а то все провалишь, понял? - Спросил чей-то голос в наушнике.
        - Декс, - заорал Отец, - не поверишь, шапка говорящая!
        Отец радостно замахал Дексаметазону, выглядывавшему в носовой иллюминатор. Веганская рептилия с достоинством подняла лапу, будто провожая своего компаньона на подвиг.
        Заработал заплечный двигатель, заурчали боковые вспомогательные сопла. Отца развернуло вниз ногами и понесло в космос. Жуть охватила Отца. Рядом в пустоте висел спасательный шлюп, который снизу выглядел мертвым, корабль не был виден вообще, а Отца тащило куда-то в пронзительную черноту. За спиной Отец чувствовал мерное дрожание двигателя и тепло, которое вырывалось из дюз. Вдруг вспыхнули вперед боковые наплечные сопла, и, судя по всему, движение прекратилось. Отец висел в черном пространстве.
        - Отец, ты в точке прохода. - Сказал Декс.
        - Поздравь меня! - Закричал радостный Отец.
        Он ожидал чего-то жуткого: переворачивание, круги в глазах, прыжки в пространстве. Но нет, ничего не происходило. На поверхность шлема проецировалось предупреждение о нарастающем уровне радиации, напряженности магнитного поля. Показатели не были критическими, и защита скафандра справлялась. Отец висел.
        - Поздравляю, - сообщил Дексаметазон. - Что чувствуешь?
        - Есть хочу, женщину и пива ведро с воблой. - Сказал Отец, и про себя добавил, и Рыжую.
        - Отец, что-нибудь есть там? Скажи, может, ты что-то чувствуешь? - Спросила говорящая шапка.
        - Ничего тут нет, только весело. Свиньи в космосе, вот это да, я сюда Басмача отправлю, баран жадный. Декс, пошли ко мне?
        - Отец, ты там не дури, Бога ради. Виси смирно, болтай ногами или языком. Но ни чего не делай. - Сказал Декс.
        - Декс, ну, что там Инвизы говорят что-нибудь про меня? - Спросил на всякий случай Отец.
        - Они тебя не видят даже, как будто тебя и нет с ними. - Произнес голос с корабля. - Все, возвращаем тебя назад. Компьютер, верни нам Отца.
        - Что за черт, чего они меня тогда тревожат. Вы им рассказали, что меня к ним привезли?
        - Сказали. Они нам что-то говорят, понять их не поймешь сразу, потом расшифруем, но не про тебя, тут что-то про пространство и как его измерять вроде, но не про тебя, это точно. - Отозвался кто-то с корабля.
        - Ну что ж, поехали домой. Жаль, монетку с собой не захватил. - Сказал Отец, по-прежнему размахивая конечностями.
        - Зачем, - поинтересовался Декс.
        - Чтобы вернуться, обычай Земной, вернее примета такая. Монетку оставишь - вернешься.
        - Типа, жаба тебя задушит, и ты из скупости за монеткой назад придешь? - Отец услышал, как динамике раздался скрип.
        - Декс, тебе надо будет постараться меня задушить. В моих ручищах слоны визжали, куда уж тебе? - Засмеялся Отец.
        - Туше, батюшка, значит, ты меня жабой видишь? - Спросил Декс.
        В голосе стояла желчь. Похоже, что Отец немного переборщил.
        - Декс, прости, я немного погорячился, это я - жаба. - Успел молвить Отец.
        Не успел он это сказать, как вздрогнул от неожиданности. Глаза уже успели адаптироваться к тьме, как вдруг вспыхнул основной двигатель скафандра вместе со вспомогательными. Отца развернуло опять вверх ногами. Еще вспышка за спиной, небольшой толчок и Отец поплыл к шлюпу. Возле люка Отец остановился, последний раз оглянулся назад, на непроглядную темень и точки далеких звезд.
        - Он сказал - поехали, - проворчал Отец и скрылся в спасательном шлюпе.
        - Декс, слушай, а почему тебя со мной не отпустили в космос, вдруг я чего-нибудь натворил там, я ведь непредсказуемый? - Спросил Отец, откинувшись на мягкое кресло в шлюпе.
        - Моя жизнь слишком дорога, чтобы выпускать с тобой в открытый космос. Ты-то ладно, за таких как ты - недорого дают. - Сказал Дексаметазон очень серьезно. От его железного тона чуть не лопнул носовой иллюминатор.
        - Ясно, это ты мне за жабу мстишь. А я вот так думаю, а… - Отец нахмурился. - А пошел ты…
        - Потому, что меня в этом эксперименте и быть не должно. Это же не шуточки, не аттракцион. Тебя просили - получите. Дексаметазона не просили - извиняйте. - Уже мягче произнес Декс.
        Вдали показался корабль. Со стороны он выглядел очень красивым. Стремительная форма, остроконечные антенны и установки придавали ему очень внушительный вид. Он не был большим, поскольку был оснащен конвертером пространства, ему и не обязательно быть огромным. Кораблик выступил из этой пугающей своей необъятностью бездны, и выглядел необыкновенно дорогим и близким, кусочком сердца, рукой друга. Пришвартовавшись к его борту, шлюп устроился на свое место на посадочной палубе. Люк задвинулся, приключение закончилось. Выбравшись из капсулы, Отец заревел, вытягивая затекшие конечности:
        - Я - лев, я - царь зверей. - И издал рык.
        - Ладно, лев, иди, пообедай в реале. А не то загнешься раньше, чем в книге судеб про тебя писано. - Сказал Декс, на четырех костях выбираясь из шлюпа. - Компьютер, выход.
        - Пошли вместе поедим. - Сказал Отец. Ему сейчас не хотелось оставаться одному.
        - Ты все равно не сможешь смотреть, как я ем. - Сказал Декс. - Ты такое не ешь. Так что отобедай уж сам. Потом встретимся.
        Декс пополз к выходу. Отец последовал за ним. Очутившись в кают-компании, Отец заказал себе у стойки органического синтезатора голубцы с татарским соусом. Скафандр остался на посадочной палубе в недрах выхода. Устроившись в креслице за столиком, Отец принялся поглощать куски вареного мяса, завернутые в капустные листья. По телу побежала теплая волна удовольствия, видно Отец уже давно не ел в реальном пространстве.
        Человеку, в общем, немного нужно от жизни. Лишь несколько инстинктов определяют все поведенческие реакции. Первый - инстинкт сохранения вида. Это - главный инстинкт, которым руководствуется вся вселенная: все букашки и целые цивилизации. Посему первый инстинкт - считать основным. Второй - самозащита. Третий - самосохранение. Здесь все вегетативные реакции, как-то еда, сон, физиологические отправления… Отец наелся.
        Вегетативная нервная система начала пошаливать. Блуждающий нерв заблудился окончательно. Его нервные импульсы все чаще можно было встретить возле центра удовольствия и сна. Отец даже сформулировал «патогенез» сна. По его глубокому убеждению, когда человек поест, кожа на его животе растягивается, натягивая ее на шее и на лице, посему глаза сами закрываются. Отец для пущего удовольствия выпил еще стаканчик водки у стойки органического синтезатора и пошел к выходу.
        Вернувшись к себе в османскую ложу, Отец, облачившись в кафтан и шаровары, полулежа на подушках, простонал:
        - Компьютер, дай мне Рыжую по телевиду.
        Часть стены напротив превратилась в экран объемного телефона. На экране засветился логотип оператора связи. По низу экрана поползла полоса прогресса, указывая, что связь устанавливается. Экран вспыхнул, на экране появилась Рыжая.
        - Привет, - сквозь слезы прошептала она. Губка ее подрагивала. - Я тебя люблю.
        В горле у Отца образовался комок. Непонятно, толи это были эмоции, толи слюни, толи еще какая-нибудь слизь или секрет какой-то неизвестной железы, только и говорить и дышать Отцу стало тяжело одновременно. Он любил эту высокую рыжую противную девчонку. Он любил ее больше чем дышать, больше чем весь этот чертов мир вместе с основными инстинктами вместе взятыми. Ему не хватало кислорода без Рыжей, все мысли были заняты лишь ей. Она жила вместе с ним, и, незримо, делала с Отцом все глупости.
        - Я люблю тебя, родная моя. Я скучал по тебе. Что делаешь?
        - Ничего, лежу, реву без тебя, я ведь по настоящему тебя люблю. Даже кошки со мной лежали и ревели.
        - Даже Лиса? - Спросил Отец. Рыжая кивнула.
        - Компьютер, сейчас можно нульнуть на Землю или с Земли сюда? - Спросил Отец в пространство.
        - Расстояние слишком велико. - Ответил бархатный баритон неосязаемого наблюдателя.
        - Ты просто скажи да или нет, оратор. - Вежливо просил Отец.
        - Нет. - Следовал ответ.
        - А когда можно будет? … … - Выругался Отец в пространство.
        - На подлете к солнечной системе. - Был ответ.
        Стандартную программу бортового собеседника невозможно вывести из себя. Его ответы всегда будут взвешенными и ровными, не зависимо от тона собеседника. Отец это знал.
        - Киса моя родная, скоро я прилечу и обниму тебя, душа моя. Я не могу без тебя. - Потом, подумав, добавил. - Долго.
        - Я реву как с Луны нульнула, уже не знаю. Сашка, давай никогда - никогда не будем ссориться.
        - Я давно это предлагаю, милая моя. Ты - самое дорогое, что у меня есть. Жалко, что я не могу к тебе придти. - Сказал Отец.
        Рыжая протерла глаза и мяукнула. Отец довольный захихикал. Эта игра очень его забавляла. Рыжая очень реалистично мяукала, что приводило Отца в священный экстаз. За этим занятием они могли провести несколько часов жизни. Рыжая мяукала, Отец целовал ее, и оба объяснялись в любви друг - другу.
        - Киса, моя, я сейчас где-то очень далеко от солнечной системы. Эти парни из зазеркалья опять заговорили и меня, уже наши бродяги, прямо с Армстронга забрали к себе на корабль. Помнишь, мы их за день до отлета моего видели всех. Это они уже тогда охотились за мной.
        - Я знаю. Я уже сходила в базу. Там все и узнала. Ну ничего, лишь бы с тобой ничего не случилось, приедешь, - Рыжая оглянулась по сторонам в поисках вездесущей маман, и шепотом добавила, - я очень тебя хочу, родной мой.
        - Киса, я люблю тебя больше жизни. Родная. - По шкуре побежали мурашки.
        - Сашка, ты в конверте сейчас? - Спросила Рыжая и тень догадки сверкнула на ее лице. Отец кивнул. - Подожди, сейчас перезвоню. Сделай пока бетаку, как у тебя на лужайке, возле водопада.
        Рыжая отключилась. Экран с синим логотипом оператора связи растворился в стене. Отец заказал у компьютера бетаку, чуть поодаль, за балдахином. Вход в бетаку компьютер украсил массивным ламбрекеном с кистями. Отец поднялся и пошел в заветную комнатку, проверить ее убранство, чтобы было все, как любит Рыжая. Она велела рядом с огромной кроватью прибить к стене крючок для халата, в угол поставить рыжий торшер с тусклой желтой лампой под керосинку. И напротив кровати поместить зеркало, чтобы видеть все, что происходит в бетаку, если вид тебе загораживает кто-то.
        Отец толкнул в дверь и остолбенел. В махровом халате на широкой кровати с отвернутым уголком одеяла, полулежала полуобнаженная Рыжая. Лишнее говорить, что и зеркало и вешалка и торшер были на месте.
        - Иди ко мне, милый, - протянула Рыжая к Отцу руки.
        - О, черти, - Отец стал бросать на пол чалму, кафтан и пояс с шаровар. Шаровары сами скользнули к ногам. Отец очутился в объятиях Рыжей.
        Влюбленные слились в долгом глубоком поцелуе, то и дело шепча слова, которые, в общем, и шептать то не было особого смысла. Все и так было понятно.
        Руки, кожа, прикосновения. Дыхание, взгляды, проникновение. Пробуждение эмоций, которые долго спали. Здравствуйте. Живите долго. Милая. Я тебя люблю. Эстрогены, тестостерон. Два начала, два противопоставления, без которого не может обойтись даже вселенная. Два взгляда на одну и ту же категорию. Две непримиримых зависимости. Душа и кожа. Запах. Кожа пахнет лишь чистотой, дурманящий запах. Она пахнет Рыжей. Рыжая пахнет свободой. Свобода пахнет рыжими волосами и конопушками на веселых морщинках. Твои соски самые упругие. В них столько силы. Пальчики. Дай мне их. Я буду их целовать, пока буду жив. Я буду целовать твои ладони. Такие пряные молодые ладони. Я их люблю. Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Я люблю тебя. Я люблю каждый твой пальчик, их двадцать. Я люблю каждый твой ноготок, их двадцать. Я люблю каждую твою веснушку, их двадцать тысяч. Или меньше. Я люблю каждую твою морщинку в уголках твоих небесных глаз. В них - тайна мироздания. Я люблю каждый твой волосок, даже тот, что упал с тебя. Я люблю твои бровки. Я проведу по ним пальчиком, а ты закрой глаза и почувствуй, как сильно я тебя люблю. Они такие
шелковистые. Они такие мягкие. Знаешь, они самые лучшие на свете. Хотя я видел не все брови на свете, но, почему-то я уверен, что твои - самые лучшие. Не открывай глаза, я их поцелую. Затаи дыхание. Я останусь с тобой навеки. Ты чувствуешь мои пальцы? Я весь твой. Если ты хочешь. Реснички. Они такие длинные. Не открывай глаза, ты меня ослепишь. Твои реснички дрожат, как нежные лепестки на вольном ветру. Это потому, что ты не спишь. Это потому, что ты хочешь открыть глаза. Не открывай. Я поцелую твои реснички. Они волнуют мою кожу, словно бабочка мягкими крыльями. Поморгай. Я люблю тебя. Как это прекрасно. Такой высокий лоб. Ты так вкусно пахнешь. Морщинки. У тебя есть морщинки на лбу. Я не знал. У тебя еще морщинки в углах глаз. И на лбу. Я их поцелую. Я их люблю. Я люблю каждую твою морщинку. И не важно где они поселились. Я укушу тебя за ушко. Оно такое милое. Смотри. Ты покрылась гусиной кожей. Это потому что я укусил тебя за ушко? Прости. Я больше не буду. Просто я сильно тебя люблю. Ты хочешь чтобы я еще раз укусил тебя за ушко? Хорошо. Ты такая милая. У тебя возле ушка волосы короткие. Они рыжие
и короткие. А другие длинные. Теперь они еще и влажные. Я их поцеловал. У тебя такая красивая шея. Я ее люблю бесконечно. Такой не было даже у твоего жалкого подобия - Нифертити. У тебя гладкая шея, белая с тонкой кожей. Вот здесь бьется твоя жизнь. Я губами прижмусь к тебе и к твоей жизни. Я буду дышать на тебя, и с тобой ничто не случится. Я буду глядеть на тебя и восхищаться твоей бьющейся жилкой. Я ее закрою собой, чтобы твоя жизнь принадлежала только мне. А с той стороны эту жилку закрыл твой непослушный локон. Я их поцелую вместе. Твой локон он такой нежный. Я немного сдвину его в сторону, потерпи пожалуйста. Я люблю тебя всю. Я тебе говорил это? Я всегда буду тебя любить, даже когда потухнут светила. Я это тоже тебе говорил? У тебя такие красивые ключицы. Они такие тонкие и правильные. Тут тоже бьется жизнь. Я коснусь тебя. Я коснулся твоей жизни. Это здорово. Смотри. Ты такая красивая. Ты - само совершенство. У тебя круглые тонкие плечи. Своим дыханием я обогрею их. На коже выступили капельки пота. Они так мило блестят. Вот они уже и исчезли. Смотри их уже нет. Зато появились другие, вот
здесь, под ключицей. Здесь у тебя маленькие волоски. Так их не видно. Нужно к тебе прижаться щекой, чтобы в косом свете их увидеть. Никто кроме меня их не видел. Здравствуйте. Я вас люблю. Вот здесь у тебя родинка. Она такая маленькая. Она еле заметная. Я ее тоже поцелую. Родинка и невидимые волосики. Это так трогательно. Смотри. Я дышу, а твои волосы колышутся. Я не могу без тебя жить. У тебя на грудине тоже маленькие волосики. Их много. Я их раньше тоже не видел. А вот здесь у тебя бьется сердце. Сразу за соском. Я прижмусь к твоему сердцу. Самое родное и дорогое сердце. Я тебя люблю. Может и кусочек меня живет в твоем сердце. Ты так говоришь. Я тебе верю. Твой сосок. Он такой коричневый. Он такой упругий. Другого я касаюсь не пальцем, душой. А этот я очерчу языком. Он стал еще тверже. Тот, другой тоже твердый. Я его поцелую. Он такой же как возле сердца. Это прекрасно. Малышу это понравится. У тебя здесь выступили капельки пота. Здесь, на грудине. Нет. Это мое дыхание и поцелуи. У тебя такая красивая грудь. Она такая мягкая и бархатистая. Я ее люблю. Словно маленький холмик на ней - сосок. Две
прекрасные груди. Мягкие, прелестные. Желанные. Боль и радость, счастье и разлука. В них все. Здесь за соском у тебя сердце. Будь я малышом, я бы лежал у тебя на левой руке. Хотя нет, просто на левой я бы лежал чуть чаще. Рядом с твоей жизнью, с тобой, душа моя. Я положу руку на твое сердце, пусть ему будет спокойно. Пальчиком проведу вокруг твоих сосков, я прижмусь губами к ним. Я люблю тебя. Кожа. Она матовая и белая. Вот тут у тебя тоже родинка. Она тоже маленькая, как зрачок в полдень. Рядом с пупком родинка. Это замечательно. Она маленькая, я ее люблю. Я буду ее оберегать. Твой пупок. Я его люблю больше жизни. Я не могу себе представить жизни без него. Я его поцелую. Он маленький, мягкий и податливый. Я вижу, ты улыбаешься. Тебе смешно, а мне не до смеха. Ведь я тебя люблю. А это очень серьезно. Это самое важное в моей жизни. Важнее тебя нет ничего. Ты пахнешь так, что у меня не осталось ни одной трезвой мысли. Пьянящий аромат твоей кожи сводит меня с ума. Я ничего не могу с собой поделать. А еще этот мягкий треугольник. Такой родной и теплый. Такой смешной и любимый. Самый дорогой. Я люблю тебя.
Теперь ты - моя. Я с тобой навеки. Твои подвздошные гребни такие красивые и прямые. На них будет удобно спать нашему малышу. Я люблю тебя.
        Они слились в единое. Теперь только одно тело жадно вдыхало двумя ртами воздух. Теперь только две пары глаз смотрели на мир, не видя ничего кроме себя. Теперь не осталось ничего важного на свете, только это одно большое колышущееся самосозерцающее тело - две пары глаз, рук и ног. Одно тело, одна душа, одни движения. Саморазрушение и хаос. Одни поступки и одни мысли. Взаимопроникновение и самолюбование. Это был Отец и Рыжая. Мир тоже удивленно смотрел на них. Он смотрит на это уже много тысячелетий, всякий раз краснея. Без этого не обойтись. Вся сложность мира и заключается в таком соитии, в поцелуях и жарких объятиях. Так устроен мир. Он весь состоит из Отца и Рыжей. Все остальное - производное, вытекающее из того обстоятельства, что Отец и Рыжая - одно тело. И в этом мире все так же просто. Есть Отец, есть Рыжая. Врозь они никто. Вместе - они вселенная бессмертная. И нет ничего сложнее чем две половинки, нашедшие друг друга, и нет ничего проще, чем две половинки - одно целое. Вокруг этого будут рождаться и умирать планеты, звезды и галактики. Вокруг этого будет жизнь вечная и таинство
бесконечности. В этом и будет продолжение всего сущего и несуществующего. Отец и Рыжая - начало всех начал, так всегда было и так всегда будет. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.
        - Милая, как же ты здесь оказалась? Нет, ты не подумай, что я не рад, просто я потрясен до глубины души. Мы же во многих световых годах от Земли, а здесь нуль-транспортного спутника нет рядом, я думаю… - Спросил, отдышавшись, Отец.
        - Так а я на Земле до сих пор. Просто я вошла в конверт, и наши информационные каналы объединила. Это так просто. Так что мы можем с тобой пока тут, в конверте, поболтать. Зато контрацепция шикарная. - Улыбнулась Рыжая, запустив пятерню Отцу в волосы.
        - Может нам пора уже не думать о контрацепции. - Спросил Отец. - Хорошие люди должны размножаться.
        - Ты хочешь ребеночка?
        Отец кивнул. Рыжая прижалась к нему всем телом. И, казалось, она хотела своим языком достать до двенадцатиперстной кишки.
        - Сашка, я тебя люблю. - Сказала Рыжая, вскакивая на Отца. Давай, когда ты подлетишь к Нептуну, сразу нульни ко мне. Я все приготовлю. Тебе понравится. Любимый.
        - А потом мы с тобой поженимся. - Сказал Отец, даже не веря, что он сам это произнес, своим предательским ртом.
        И уже все снова отступило на задний план. Уже план бегства из этого мира Отцу казался глупым и никчемным. Зачем бежать от своего счастья, действительно, зачем? Здесь Рыжая, здесь любовь, здесь будет ребеночек. Все будет хорошо. Маме можно послать весточку, об этом мы еще подумаем.
        - У меня будет вот такое белое платье, вот такая фата, вот такая вуалетка, - мечтала Рыжая.
        Отец довольный, что доставил своей любимой удовольствие, лежал и слушал невинный щебет. Рыжая теснее прижималась к Отцу, она прятала свой смущенный нос на шее у своего возлюбленного, то целовала его, то поглаживала шерсть, в изобилии растущую у Отца на груди, то тесно вдавливалась в него, будто стараясь пройти насквозь. Свадьба. Наверное, это бабье счастье. По статистике, до семидесяти процентов браков распадается. Печальная статистика. Браки нужны только для них, в чьих глазах каждый мужчина хочет прочесть про себя дифирамбы. Отец знал, что умные выходят замуж, а дураки женятся.
        Они лежали в кровати, счастливо мечтая, как у них будет на свадьбе, кого они пригласят, где будут праздновать, как назовут сыночка. Они облизывали друг друга, как будто были кем-то невидимым обмазаны медом. Они касались друг друга, прятались в волосах. Хотя с большим успехом в волосах Отца могла спрятаться лишь вошь, Рыжая тоже для себя находила немного растительности. Зато у Рыжей ворса хватало на двоих. Ее милый непослушный локон вернулся на свое законное место. Отец стал накручивать его себе на палец. Баба, что море, всем хватит. Некстати вспомнил Отец эту глупую поговорку и улыбнулся. Он не собирался ее ни с кем делить.
        - Что там у тебя было с твоей подругой? - Спросила вдруг Рыжая, как бы в отместку за неуместную поговорку.
        - Я что-то пропустил, ты чего там придумала? Я тебя люблю, мне больше ничего не надо. Ну, кроме тебя, естественно.
        - Скажи, а то обижусь! - Требовала Рыжая.
        - Ну, начинается. - Отец оторопел. Это, в общем, было в духе Рыжей: на фоне полного благополучия устроить немного ревности или еще каким-нибудь образом плеснуть дегтя в кашу. - Чего ты про нее вспомнила? Ничего у нас не было. Так, просто дружили, в кино вместе ходили.
        - Ты с ней ни разу в кино не ходил. У вас они уже умирать стали. - В голосе появились железные нотки.
        - Мы спали с ней всюду, чаще, чем дышали. И так и эдак, и еще, если повернуться вот так, то можно еще и вот эдак. - Застонал Отец. - Мне продолжать? Ты это хотела услышать?
        - Да пошел ты… - Рыжая присела на край кровати, и пока Отец рассказывал, как все было, запахнула халат. Глаза ее расширялись от гнева, потом она соскочила.
        - Кис, ну ты же сама завела этот разговор. Я пошутил, говорю же, ничего у нас не было. - Отец обнял Рыжую за талию. Она брыкалась, будто хотела забодать Отца до смерти. - Ну перестань, я люблю тебя. Ты одна только нужна мне.
        - Ты врешь все. Только и мечтаешь к себе вернуться, чтобы с ней там… - Рыжая чуть не ревела. - Шуры-муры…
        - Ну какие шуры-муры? Мы с ней пару тройку раз на групповухи ходили. - Начал, было, Отец. Но увидел, как у Рыжей ползут вверх от гнева брови, добавил спешно. - Групповуха - это когда мы группой нашей собирались пива попить с дельфинами. От слова группа.
        Рыжая немного успокоилась, только желваки нет-нет похаживали по ее прелестным скулам. Она сидела на краю кровати, нервно перебирая в руке кончик махрового пояса. Она уже было собралась поверить Отцу, но что-то ее останавливало, что-то держало в напряжении.
        Это все - бабье упрямство. Когда женщине не хватает проблем, она их выдумает сама. Когда у женщины не хватает собственного разумения, она обращается за помощь к подругам или к маме. Существа, которые по пять суток к ряду кровят и не дохнут, очень изобретательны. Очень на руку лабильной психике - цикличность поведения. Здесь природа отдохнула по полной программе. Тем хуже если женщина в летах, когда атеросклероз сосудов головного мозга борется с эстрогенами, в голове возникают революции, в которые в итоге втягиваются все окружающие. Женщина не может без проблем. Проблема - это второе имя женщины, причем потребность в проблемах у женщины в крови и с этим ничего нельзя поделать. Непрерывный поиск проблем и их разрешение - стержень женщины, это источник энергии, как впрочем, и мотивация поступков. Можно, находясь с женщиной, молчать или разговаривать, что-либо делать или лежать бревном, умалять ее любое желание, при этом в итоге остаться виноватым. Женщина - суть хилая и непостоянная. Это еще сказал Бальзак, и с его времени по сию пору ничего не изменилось. Можно себе представить женщину, которая
может обходиться без проблем. Вероятно, это существо будет неразумным, неряшливым, смешным чудовищем.
        Менее обременительно общество женщины, которая сама создает и решает проблемы не втягивая в свои авантюры близких. Гораздо хуже, когда она начинает дергать себя и окружающих, по поводу несуществующих проблем. Кажется уже, что действительно, ты - причина всех раздоров и недомолвок. Добро, если перегиб в голове у женщины кратковременный и можно снести какую-нибудь недолгую чушь. Но если в голове поселяется червяк и надолго, который топчет одну извилину за другой, с этим становится невозможно жить. Причем невозможно жить становится всем, и ей самой и тем, кто ее любит. И никакими путями невозможно выбить дурь из женской головы. Здесь бессильно все.
        Говорят: чего хочет женщина, того хочет Бог. Это утверждение будет верным, если предположить, что Бог - женщина. Вероятно это не так. Вернее предположить, что эту пословицу придумали женщины, а Бог здесь вовсе не причем. Очень может быть, что Богу не нужны помады, шубки и колготки. Следовательно, чего хочет женщина, тому противится вся человеческая мудрость. Если в природе женщины заложено сидеть дома и растить детей, это вовсе не значит, что все население планеты обязано запереться в своих квартирах и сидеть, нянча наследников. Думается что Богу это не нужно.
        Рыжая сидела на краю кровати, теребила кончик пояса и исчезла. Была, и ее не стало.
        - Компьютер, это что за выходка такая, где Рыжая? Ты куда ее подевал?
        - У нее закончились кредиты за связь. Поэтому сеанс прерван. - Констатировал баритон.
        - Может и к лучшему. А то бы переругались снова с ней. - Сказал Отец и вышел из бетаку, на ходу вприпрыжку надевая огненные шаровары, заляпанные дегтем, подвязывая их к поясу шнурком.
        Отец решил на сворачивать бетаку, на случай, если Рыжая соберется вернуться.
        - Компьютер, у меня на моем счету есть кредиты? - Спросил Отец.
        - Три тысячи семьсот кредитов, плюс проценты. - Ответил компьютер.
        - Слушай, переведи на ее счет пару сотен, посмотрим, вернется она или нет. А ей сообщи, что счет ее пополнен. Ладно? - кивнул Отец.
        - Сделано. - Констатировал компьютер.
        Рыжая не торопилась возвращаться. Видимо, решила немного переварить ситуацию с бывшей подружкой Отца. Тем временем Отец, развалившись на подушках, ушел в базу.
        Он смотрел на поток данных, шедших из точки прохода, синхронно со своими действиями и приближением к роковой точке пространства. Это были обычные данные, которые подлежали изучению и дешифровке. С корабля ему не налгали. Обычный поток информации, никаких эмоций по поводу близости его, Отца, к точке прохода. Цифры, шедшие из параллельного пространства, в общих чертах обрисовывали точку прохода, какие-то еще технические данные. И больше ничего. Ничего. Отец расстроился. Эта тайна ему обходится очень дорого. Он навсегда покинул свой старый мир, когда пищу и одежду готовили вручную. Все из-за них, этих Инвизов, которые требовали Отца (а может и не требовали вовсе). Так какого черта им от Отца нужно? Как они про него узнали? Отец решил посмотреть все данные, пришедшие оттуда. Поток импульсов заполнил его существо. Отец применял уже отработанные алгоритмы, опробовал собственные. Дексаметазон, как впрочем, и остальные Отца не обманывали. Большинство сообщений не было дешифровано. Из того, что успели хоть как-то интерпретировать к сознанию сообщества Конфедерации, много говорилось о ДНК Отца, о точке
прохода. Нового Отец не узнал ничего. Он лишь развеял свои сомнения насчет точки прохода. Согласно его представлению, эта точка должна быть окружена научными базами, утыкана приборами, оцеплена кольцом космической или там галактической охраны, что-нибудь в этом роде. А на самом деле: вблизи точки болтался один единственный следящий спутник.
        Раньше все это на самом деле было: и кольцо секьюрити, и базы с учеными и приборы, только за ненадобностью убрали. Изучили точку со всех сторон, поставили несколько экспериментов. Комиссией точка прохода признана безопасной и всех разогнали. Остался лишь один следящий спутник, чтобы принимать сигналы, да чтобы известит кого надо ежели что.
        Раньше здесь кипела жизнь. Несколько космических баз располагались вблизи точки прохода. Множество спутников курсировало вокруг. Множество приборов фиксирующих и направляющих были устремлены к этой таинственной точке. А теперь глухо. Немая чернота вселенной, далекие пятна звезд, да одинокий спутник, вот все, что осталось от научного праздника с кодовым названием «Точка Прохода». Научные базы перевели в другие перспективные для мировой науки места, аппаратура свернута и перевезена. Осталась только точка прохода, через которую и может только пройти радиосигнал.
        Отец выстроил все сигналы, полученные из другого мира в линию. Пытался найти какие-нибудь участки последовательности сигналов, которые бы повторялись с определенной периодичностью. Это могло бы дать еще один ключ к расшифровке данных. Такие последовательности сигналов находились. Они уже были расшифрованы, как то: ДНК Отца, координаты точки прохода, напряженность магнитного поля. Отца немного озадачило это обстоятельство. Затем Отец представил себе информацию с привязкой к пространственному описанию нашего континуума в порядке ее поступления. Ничего особенного. Затем попытался построить последовательность описания пространства в порядке, который мог бы оказаться логической цепочкой. Крутил, вертел элементы по размерам послания, по интенсивности сигнала, по помехам. И вот оно. Отец нашел интересную комбинацию посланий. Он выбросил непонятные по содержанию фрагменты, выбросил не укладывающиеся в логическую цепочку сообщения. И нашел! Братья по разуму пытались что-то рассказать про свой континуум. Как он устроен и как должен выглядеть с нашей стороны. Не хватало многих элементов в этой цепочке.
Очевидным стало другое: Отец придумал новый алгоритм декодирования посланий неведомых Инвизов, применительно к пространственной модели нашего континуума. Оставалось еще много дыр и белых пятен в этом алгоритме. Основная загадка заключалась в том, что послания следовали фрагментировано и не последовательно. Почему эти параллельные умы посылали описание пространства не в хронологическом порядке, а как бог на душу положит? Почему некоторые фрагменты посланий начинаются на полуслове и заканчиваются ничем? Отец вышел из базы и попросил Декса зайти к нему на важный разговор.
        - Что за беда у тебя опять приключилась? - Спросил ящер, войдя в конверт, принадлежащий Отцу.
        - Декс, если бы я хотел тебя напоить аланином, я бы не стал звать так срочно. - Сказал Отец с раздражением. - Сходи в базу, посмотри, что я там накопал. Я там для тебя много галочек и пояснений оставил. Найдешь. Может я конечно и заблуждаюсь, но, кажется, я что-то нашел.
        Декс присел на свой хвост, как кенгуру, так же сложил лапы на чешуйчатом животе и прикрыл пленочкой свои стебельки глаз. Немного посидев в такой позе, он очнулся, и, стараясь не выглядеть глупым и возбужденным, пожал руку Отцу. Хотя по всему было видно возбуждение разумной ящерицы.
        - Отец, ты не против? Я твой алгоритм нашим ребяткам из аналитического отдела покажу. - Проворно заговорил он.
        Отец развел руки, мол, пользуйся ради Бога. Только не зазнавайся. Может и мне что-нибудь перепадет.
        Декс закрыл глаза и пустился обратно в базу. На сей раз он пробыл в нирване много дольше. Отец устал его ждать и тоже пошел в базу. Поток чисел накрыл его с головой. Он со стороны наблюдал, какой наделал переполох.
        Корабельный компьютер с корабельной базой объединились по информационному каналу с глобальной базой данных. Совместными усилиями многие аналитики Конфедерации примеряли новый алгоритм к уже выстроенной Отцом логической цепочке и подгоняли его к другим уже расшифрованным отрывкам. Отрывки комбинировали разными методами и разными схемами. Новый алгоритм работал. Это сразу стало понятно всем. Главное не придерживаться хронологии посланий - и это секрет успеха.
        Отцу было очень приятно. В глобальной базе данных интересовались: кем же был открыт новый алгоритм? И без исключения удивлялись, узнав, что открывателем алгоритма - является причина многих странностей, совершенных в этом времени. Некоторые верили, но не сразу. Однако нет в мире ничего более упрямого чем факт. Любое новое открытие проходит несколько стадий своего признания. Первая стадия, ее можно озвучить так: «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Вторая - «в этом что-то есть», третья - «кто этого не знает»? Отец помнил об этом, но его это не занимало. Уже сформировался Фан-клуб Отца, члены которого следили за его успехами. Промахи некоторыми членами скрывались. Опубликована известная часть его биографии. Огласке были преданы даже те моменты, которые Отец с удовольствием бы опустил.
        Это все произошло через несколько часов после выхода Отца в открытый космос к точке прохода. Он был знаменит. Но известности Отцу не хотелось. Ему нужно было, чтобы его оставили в покое все, и чтоб была Рыжая. Интересно: Рыжая знает о его успехе на поприще глобального анализа и моделирования?
        Точка прохода замолчала. Сигналы прекратились так же внезапно, как и начались. Ответа на наши вопросы не было. Точка прохода перестала существовать и не стала отличаться от мириады других таких же точек пространства. Магнитное поле исчезло, гравитационные линии выпрямились. Свет уже ничто не искажало. Так будет продолжаться до тех пор, пока они снова не заговорят.
        Отец бросил идею в сеть, мол, не пора ли нам, ребята, убираться отсюда. Делать здесь все равно нечего. Спутник тут на страже, ничего важного мы не пропустим, если что нам сообщат. А пока у нас дел по горло на Земле и в ближайшем космосе. Его идею поддержали довольно вяленько. Пуститься в обратный путь, только прилетев, не логично. Отец настаивал на отлете, аппелируя не совсем дипломатическими приемами, что его соло в космосе не дало результатов, значит, мы что-то пропустили, когда решили, что эти братья по разуму требуют очной ставки с Отцом. Все это Отец сдабривал такой-то матерью и коротенькими, но хлесткими словами.
        Кто-то в базе ехидно пустил мысль, что Отец стремится на Землю к одной очень неоднозначной леди, которая сама не знает чего хочет. Намек не был прозрачным, это заявление звучало как набат. Портрет Рыжей повис буквально на каждом терабайте информации. Рыжая, кто она? Рыжая, где она? Рыжая, ты всем нужна!!! Отец огрызнулся, напомнив про свой скверный характер, и про их мать, и что с ними стрясется, если они продолжат копаться в его делах. Насмешки немного стихли, но решение вернуться на Землю все-таки было принято.
        Корабль тронулся. На медленной скорости он развернулся в обратную сторону и на полных парах пустился вспять к родной планете. За всем этим стоял человек, запутавшийся в проводах, который был и мозгом его и двигателем. Отец про себя отметил удовлетворение, что к его словам стали прислушиваться, и хотя многим не было нужды покидать так скоро точку прохода, пустились в обратный путь, согласно логике.
        Отец не знал чем заняться. Безделье. Безделье очень опасная штука, очень злая и коварная. Она заставляет крышу съезжать с насиженного места, она бурлит страстями, которые станут заметны лишь время спустя. Безделье слоняется по комнатам, не зная чем заняться. Оно нехотя листает старые записи на пожелтевших от времени листках бумаги, исписанных неровным почерком. Безделье достает из укромных тайников лётные карты, сверяет маршруты самолетов с известными. Оно снимает одежду и заставляет рыться в подкладке и в швах, ища там насекомых. Толстое злое безделье туго набивает свое ненасытное нутро вчерашним холодным борщом из холодильника. Иногда оно достает из чулана отвертки с твердым намерением что-то наладить, затем, повертев их в руках, прячет назад туда, на верхнюю полку, где больше всего пыли. От безделья остается след из разбросанных по полу книг разной тематики. Их можно найти на кухне, под кроватью, под ванной, под телевизором, за шкафами, в прихожей. Рядом с книгами валяются грязные носки и очки. Иногда после безделья трудно найти ключ от дома. Безделье прячет его первым делом. Хочется уйти от
такого попутчика, только не получается. Оно покидает тебя только когда ты сам ему, безделью, наскучишь. У него много забот на самом деле. Ему нужно осмотреть весь дом, заглянуть в каждый забытый уголок, достать оттуда какую-нибудь гаечку, и, повертев ее в руках, отнести на полку с отвертками и прочей пыльной ерундой. Безделью просто необходимо постоянно выглядывать в окно, дабы убедиться, что без него не остановилось солнце, что все идет своим чередом. Безделье обязано слушать каждый шорох, донесшийся до него. У безделья постоянно болят ноги. Они ноют на непогоду, на ветер, на весну, на другое. У безделья всегда скверное настроение, оно постоянно копается в себе, причем черные углы заведомо избегает, потому и получается, что его, безделья, никто не любит, никто не вспомнит о нем, когда придет время умереть.
        Но все что имеет начало, имеет и конец. Отец настроил свой конверт так, чтобы время возвращения пролетело быстро. Послонявшись по зале, Отец не стал себя утруждать одеванием кафтана, так и ходил по зале с голым торсом и в шароварах, помеченных дегтем. Девчонки кружили вдоль стен, играя пупком, черные мавры с золотыми браслетами на лодыжках обмахивали Отца опахалами. На столике стоял шербет, авокадо и кувшин с Джефом. Декс. Отец подумал, что, несмотря на все недостатки, Декс, в общем, довольно неплохая ящерица. Он говорил всегда правду и даже в мелочах старался не обманывать Отца. Если и обманул где-то, вероятно, не со зла, и простить его можно. Декс был исключительно вежлив и доброжелателен, хотя иногда поддевал Отца и сквернословил, на это тоже обижаться не приходилось. Декс - forever.
        Подходя к солнечной системе, корабль снизил скорость до планетарной, то есть очень медленно. Находясь в базе можно было проследить движение корабля с привязкой к находящимся вблизи планетоидам и спутникам. Отец определил расстояние до ближайшего маршевого нультранспортного спутника, и через выход покинул корабль. Теоретически в этот момент Отец был размазан ровным слоем от внешней границы солнечной системы по ломаной линии до околоземной орбитальной станции, и оттуда до самой родной планеты, с конечной точкой где-то вблизи Уральских гор. Отец вышел в свой конверт. Это место не спутать ни с чем, где вблизи тихой заводи средней полосы России можно было встретить и баобабы, и платаны, и канадские клены, и эвкалипты, где рядом с красноперкой и щукой плавали пираньи и летучие рыбки, где в скале около маленького водопада в скале вырублена бетаку. Где так все хорошо знакомо и мило, где беснующийся Басмач и Пиначет. Это был дом, это была общага, пусть и не совсем обычная. Это была Земля.
        - О, Отец родной, здорово, ты ли это, несносный революционер? Тебя где носило? - Поздоровался Басмач. В тени деревьев полулежал злобный Пиначет. Он перебирал у себя шерсть на задних лапах.
        - Здорово, Басма. Я тоже рад тебя видеть, хоть и не соскучился вовсе. Ты что, Пиначета не поил совсем? Ребенок зачахнет совсем, ты что делаешь-то? - Обеспокоился здоровьем маленького медведя Отец.
        Зверек услышал свое имя и ненадолго перестал ловить блох. Он навострил уши и с обидой посмотрел на Басмача. Синдром отмены, похоже, хорошенько вымотал Пиначета. Пушистый зверь был зол, словно шатун зимой.
        - Пусть просохнет. Хватит уже, пора и честь знать. Тебя где носило? - Фыркнул Басмач.
        - А ты к базе не подключен что ли, будто сам не знаешь? К Инвизам на встречу возили меня. - Ответил Отец.
        - Я просто хотел от тебя это все услышать.
        - Басмач, а Мормон когда Пиначета вернул?
        - Я не отдавал его, просто к нему в компьютер скопировал и все. Пусть дома сидит. Так видишь, протрезвел хоть. Стал немного на зверя похож.
        - На тебя?
        - Да идешь ты …, так без тебя славно четыре денька провели: без хлопот, без шума и алкоголя. Может, ты навсегда съедешь отсюда? А? - С надеждой в голосе пропел Басмач.
        - Скоро. Ты мне тоже порядком надоел. Сам отсюда уйду и тебя отправлю обратно в Австралию к козам. - Проворчал Отец, а потом, немного подумав, добавил. - Слушай, Басмач. Тебе задание. Ты мне скопируй пока на внешний носитель куда-нибудь всю мою базу, местечко это с Пиначетом, себя сделай копию. Короче все, что здесь было. Так на всякий случай, если я тебя вдруг где-нибудь восстановить захочу.
        - Ты куда собрался это? - Заволновался Басмач.
        Виртуальному собеседнику стало не по себе, что Отец собирается сменить себе персонального модератора. Его волнение было обосновано. Как часть базы он никуда не денется, а вот как личность, как субъект, он уже не будет существовать без Отца.
        - Слушай, у тебя с Рыжей не получится ничего. - Продолжил он.
        Басмач отпрыгнул в сторону, ожидая от Отца какой-нибудь молниеносной выходки. Отец остановился и медленно тупо поднял глаза на своего виртуального приятеля. Как будто не веря своим ушам, Отец попросил еще раз повторить Басмача его утверждение. Басмач повторил.
        - С чего ты взял, что у меня с ней ничего не получится? Я с ней буду ровно столько, сколько сам этого захочу. Захочу, завтра же все закончится, а если пожелаю с ней всю жизнь прожить, так оно, значит, и будет, понял?
        - Отец, не в дружбу, а в службу. Послушай меня. Я тебе зря говорить не стану. Я - старая больная женщина. - Басмач неловко улыбнулся. - Я тут составил один алгоритм, хочешь, проверь сам, в общем, у меня получается, что у тебя с Рыжей ничего не получится, и вероятнее всего все очень скоро закончится, так что не удивляйся, и не делай глупости, когда придет время действовать.
        Машины тоже способны оперировать базой, только это уже доказано - передоказано, что синтетическая функция искусственного мозга - много уступает человеческому живому органу. Анализ ситуации у машины получается неплохо, а вот придумать что-то стоящее они не в состоянии. И пока этому феномену нет объяснения. Может это каприз природы, а может великий замысел Создателя.
        Отец, находясь в конверте, следовательно, подключенный к базе, присел на стульчик с гнутыми ножками возле тихой заводи, прикрыл глаза и пустился в паутину электронного мира. Сейчас он знал все. Он посмотрел на алгоритм, составленный Басмачом. Этот алгоритм был гораздо совершеннее тех алгоритмов, которые составлял сам, в этом алгоритме, по мнению Отца не было изъянов. Все нужные логические цепочки были в нужном порядке с правильными ограничениями и условиями. Массив данных четко обозначен и описан. Получалось, что Отцу с Рыжей не быть вместе. Получалось, что она не для него. Она - овен. Она должна подходить ему на очень много процентов, а она не подходила. Наплевать на Басмача, быть может, он в своих исчислениях допустил ошибку, роковую ошибку, незаметную для неискушенного Отца. Может статься, что эта ошибка как раз та самая, которая позволит Отцу провести всю жизнь с Рыжей? Он, Отец, всему миру докажет несостоятельность этих несчастных и глупых алгоритмов. Он проживет с Рыжей долгую и счастливую жизнь.
        - Соедини меня с ней. - Сказал Отец.
        Меж деревьев засверкал огромный экран телевида с синим логотипом оператора. Вскоре на экране появилась и Рыжая.
        - Сашка, привет, - Рыжая заломила на груди руки. - Ты уже прилетел, я знаю. Приходи ко мне. У меня мама ушла к Любови Петровне. Ее пару часов не будет.
        Любовь Петровна была подругой маман Рыжей. Непонятно как они познакомились, только были подругами уже очень давно. Любовь Петровна была старше маман лет на двадцать, и хотя маман сама была не первой свежести тетка, о Любови Петровне можно сказать больше. Она прожила долгую и счастливую жизнь со своим мужем где-то в Китае. Муж работал в поднебесной на строительстве большого завода, а Любовь Петровна была просто с ним рядом, как и должно быть порядочной жене. На исходе жизни муж у нее умер, сама Любовь Петровна не смогла жить с добродушными китайцами и перебралась назад в Россию. Здесь и познакомилась с маман. Неизвестно о чем они могли разговаривать, однако, можно конечно предположить, что все время, которое они проводили вместе, они не облизывали друг дружку языками.
        - Привет, киска моя. Я соскучился по тебе. - Сказал Отец. И не верилось, что все законы логики и скупого математического расчета были против них.
        - Так давай ко мне быстренько…
        - Компьютер, выход. - Отец скользнул в выход и оказался в комнатке с книжными шкафами, уставленными книгами и посудой.
        Снова горячие поцелуи, объятия, дыхание. Молодые быстро, не раздумывая, кинулись в койку в соседней комнате. Едва раздевшись, местами просто приспустив одежду, они принялись наслаждаться друг другом, да так активно, что казалось они готовятся расстаться лет на триста, или, по крайней мере, хотя бы разломать койку. Крепления выли от натуги. Все-таки кровати каркасом из сосны пригодны лишь для детей, не вкусивших прелести различия полов, да стариков, высохших от времени, будто сушеная таранька и не позволяющих себе резких движений, дабы не отвалилась какая-нибудь конечность. Забежал Роня. Присев возле кровати, пес стал пристально приглядываться к хозяйке, что она, собственно говоря, так визжит? Сверху, с платяного шкафа, на все это безобразие воззрились кошки, не веря своим глазам, что ЭТИ люди не дают им пить воду из унитаза.
        Наслаждаясь друг другом, Отец с Рыжей не заметили, как пискнул приемник выхода. Маман появилась в квартире. Шаркающие шаги маман тоже потонули в скрипе пружин, в визжании сосновых перекрытий, в стоне Рыжей и жарком дыхании Отца. Она даже и не ожидала застать дома кого-то кроме Рыжей и скотины, к которой старая амазонка успела привыкнуть. Дверь распахнулась. Скрип металлических пружин и визг сосны стих. Глаза Рыжей округлились, и хотя Отец был спрятан за спиной своей любимой, он сквозь нее прочитал весь ужас ситуации между матерью и дочкой. Маман оторопела, однако продолжала молча взирать на влюбленных, застывших в позе сладострастия.
        - Мама!!! - Завопила Рыжая. Тут мать вздрогнула, и, словно стараясь побить рекорд по закрыванию двери, хлопнула створкой. Отец и Рыжая застыли в немом ужасе, снова и снова переживая трагическое появление маман и ее поспешное бегство. А, плевать, подумали они оба и еще теснее прижались друг к другу, продолжая любить.
        Снова застонала сосна, натужно запели пружины, постанывала Рыжая, громко дышал Отец. Они любили друг друга, словно доказывая всему миру, что на целом свете лишь они значат что-то. Остальное - все тлен и пустое. Они любили друг друга с улыбкой. Они улыбались, представив, что почувствовала в этот момент маман Рыжей. Они мысленно представляли себя на ее месте, ожидая понять, как это - смотреть на такое со стороны, тем более, что сама она никого не любила лет сто. Даже Рыжая, которая любила свою мать, и та тихонько посмеивалась над ней, вспоминая этот фарс.
        В конце концов, когда природа и страсть отпустили их обоих, они оделись. Отец присел в кресло, раскинув перед собой старый фолиант, Рыжая пошла на кухню проведать маман. Кошки сбежали, Рональдо убежал вслед за Рыжей. Отец остался один. У него по спине побежали мурашки, как только он представил себе, что скажет сейчас ее маман. Фолиант не читался. Отец его держал как стратегическое средство конспирации. Мол, все нормально, ничего не случилось, ничего не произошло. Он сидел в кресле, чуть дыша, чтобы слышать, что происходит на кухне. Оттуда лилась обычная спокойная речь двух амазонок. Интонации были ровные. Никто не орал визгливым голосом (то есть маман), никто (то есть Рыжая) не оправдывался. Диалог не прерывался, где можно было бы предположить, что собеседники или один из них перешли на шепот. Все было ровно. Рыжая что-то рассказывала. Тон ее был очень эмоционален. Слов разобрать было нельзя, но по интонации можно было судить, что она вещала что-то веселое и легкое. Маман тоже тихонько посмеивалась, что-то отвечая тем же дружелюбным тоном. Отец даже не ожидал такое услышать. Он даже хотел дать
деру, чтобы не видеть и не слышать, что будет происходить между матерью и дочкой. Вот только этого мирного диалога он не ожидал услышать.
        В комнату, чуть приоткрыв дверь, чтобы мог протиснуться нос, заглянула Рыжая:
        - Сашка, пошли, там мама поесть нас зовет. Она там приготовила под шубой. Ты любишь.
        Отец бешено замотал головой.
        - Пошли, пошли, мама ждет. Пойдем, все нормально. - Сказала Рыжая, полностью зайдя в комнату. Она взяла Отца за руку и поволокла на кухню.
        - Кис, я чего-то не хочу есть, я же с корабля сейчас. Я том плотненько пообедал. - Пытался освободиться от маман Отец.
        Рыжая продолжала тянуть.
        - Сашка, да нормально все, я тебе говорю. Мама ничего не увидела. - Улыбнулась Рыжая.
        Нет, маман была и не слепа и не была дурой. Вернее дурой она была, но не круглой и полной. Она не могла не увидеть этого. Она была просто обязана это увидеть. Иначе быть не могло. Она могла бы не увидеть у себя ног, но ЭТО она была обязана увидеть.
        - Кис, да ты что, она же на нас в упор смотрела, она чуть не задохнулась когда… - Отец сам чуть не задохнулся, вспоминая тот момент. - Ну, когда мы… Э …
        - Да все нормально, мама же сама молодой была, она все поняла, но сделала вид, что ничего не увидела, что ничего не было.
        - Вот незадача. Мне бы такую выдержку, хотя нет, отставить. Но есть я не хочу это однозначно.
        - Пошли, знать ничего не хочу. Мама ждет. - Рыжая улыбнулась и с силой дернула Отца. Тот пошатнулся, потеряв равновесие, чем и воспользовалась Рыжая. Она потянула его дальше, в сторону кухни. Отцу ничего не оставалось, как проследовать за ней.
        На кухне все собрались. Рональдо суетился между ног на полу. Лиса полулежала на подоконнике, вытянув нахально лапы. В этой позе она казалась еще более длинной, сухой и угловатой. Отец ненавидел ее. Возле стойки органического синтезатора терлась белая Люська. Там, на полочке находилась пластиковая тарелочка, в которой Рыжая выращивала побеги ячменя, зеленые молодые поросли которого с удовольствием поедали кошки. По мнению Рыжей это было им полезно. А, по мнению Отца, хоть бы они и сдохли эти кошки, это - первое, а второе - Отец не думал, что та еда полезная, от которой приходилось бы два часа к ряду потом изрыгать из себя не переваренную зеленую горькую массу.
        Маман Рыжей доставала из проема синтезатора небольшие креманки, наполненные бурым салатом под шубой. Маман улыбалась, будто это ее Отец любил со скрежетом пружин. Рыжая подбежала к маман, помогая ей сервировать столик, стоящий возле стены. На столе стоял какой-то беспроводной чайник, из которого валил пар кипевшей воды. Надо будет потом поинтересоваться, как он работает, подумал Отец. Маман суетилась, что-то щебетала. Отец даже и не думал вслушиваться в ее лепет. Он от напряжения мог лишь следить за тоном, и в случае враждебности интонаций дать тягу. Но маман была весела. Отец с неохотой очень быстро отужинал и под первым же предлогом удалился с кухни. Рыжая следовала за ним.
        - Кис, слушай, пошли, погуляем, что-то я не хочу дома сидеть сегодня. Я так давно уже не гулял по городу. Пойдем. - Простонал Отец.
        - Да чего ты, мама чудесная у меня, она никогда тебе слова плохого не скажет, что ты ее так боишься? - Рыжая обняла Отца за плечи.
        - Да не боюсь я ее. - Ответил с бравадой Отец, хотя голос его не звучал бравурно.
        - Ну так и давай здесь посидим. Поболтаем. Маме ведь тоже скучно без меня. Потом погуляешь. Нам так хорошо вместе, - сказала Рыжая.
        Именно так, подумал Отец, именно с твоей мамой мне-то и будет хорошо. Вот только с твоей маман и может быть хорошо, а без нее плохо. Без нее просто не жить, как без твоей мамы плохо. Отец натужно улыбнулся Рыжей, укусил ее легонько за мочку ее уха и прошептал:
        - Кисонька, родная моя, пойдем с тобой погуляем, я хочу побыть только с тобой. И чтоб нам никто не помешал, никто, понимаешь, даже твоя бесконечно добрая и хорошая мама. Я ее очень уважаю, - как собака палку, подумал Отец и продолжал, - только скучаю я изолированно по тебе. Мне никто не нужен так как ты. Пойдем, к реке сходим, воздухом подышим с тобой, мы так редко бываем на воздухе.
        У Рыжей появилось выражение лица, словно она и впрямь поверила Отцу и понимает, что ему нужна только она, что он ее любит и хочет быть только с ней. Слабость ее оказалась очень кратковременной. Рыжая приняла обычное свое беззаботное выражение и кивнула.
        - Ну ладно, потом, после прогулки мы обязательно посидим с мамой. Я пойду, переоденусь.
        - А я подожду тебя на улице. - Сказал Отец.
        - Тогда Роню прогуляй, он давно уже на улицу хочет. Я тебя люблю, все, пока. - Добавила Рыжая, и скрылась в коридоре.
        Немного побегав по квартире, Отец все-таки загнал рыжего спаниеля в угол, и, надев на него ошейник с поводком, вышел во двор через черную пасть выхода.
        Пес не отходил от Отца, будто зная, что стоит только натянуть поводок, его провожатый не медля дернет его так, что пес кувыркнется. Рональдино украдкой бросал укоризненные взгляды на Отца, тот тоже косыми пассами отвечал кобелю. Их прогулка напоминала молчаливую дуэль. Оба дуэлянта присматривались друг к другу, ожидая от соперника промаха. Пес старался не выводить раньше времени своего невольного надсмотрщика, не натягивал поводок, не отставал и не опережал Отца, надеясь улучить момент и скрыться от него. Отец же пытался спровоцировать пса то замедляя ход, то внезапно ускоряясь. Отцу приходилось петлять и выписывать зигзаги, чтобы поймать Роню на невнимательности. Пес повторял те же фигуры вождения. Наконец терпения у кобеля стало не хватать, пес зевнул, отстал от Отца буквально на миг, повод натянулся, пес взвизгнул и описал в воздухе пирует. Отец довольно хмыкнул себе в нос. Пес с опаской посмотрел на своего обидчика.
        - Ладно, вольно, иди, побегай, кабысдох рыжий. - Сказал Отец, отстегивая поводок.
        Пес рванулся в кусты, будто от этого ускорения зависела его жизнь и жизнь его потомства. Пес исчез. Даже далекий шорох травы не указывал на его положение. Этого еще не хватало, подумал Отец и погнался за спаниелем. Пес старательно избегал встречи с Отцом. Отец выбежал на небольшую опушку парка, и вдалеке на самом краю зеленого оазиса обнаружил резвящегося рыжего кобеля в компании с каким-то дворовым псом. Отец пошел вдоль живой ограды, надеясь незаметно подойти к спаниелю. Однако тот, уже позабыв про своего мучителя, носился по всему парку с дворнягой, а по сему, локализовать его в одном месте - задача оказалась довольно непростой.
        Отец носился меж деревьев, звал пса, пытался взять его хитростью. Пес на все уловки отвечал просто - убегал, когда расстояние оказывалось критическим. Отец с каждым новым кругом и новым бегством выходил из себя. Пес это чувствовал и, вместе с растущим гневом Отца, у него росло нежелание возвращаться к своему попутчику. Но, в конце концов, Отец измотался сам и, измотав собаку, смог ее поймать. Нацепив ошейник, наш герой несколько раз тряхнул кобеля так, что у последнего голова не оторвалась от лап только чудом. Оказалось, что Роня так и не оправился, коль скоро все время прогулки ушло на чудесные зигзаги вначале и бег с препятствиями в конце.
        У входа в дом Отец привязал поводок с собакой к лавке, которая стояла возле черного входа. Кобель устало прилег рядом, Отец скользнул в выход. Очутившись дома у Рыжей, Отец прошел на кухню, где застал маман. Вид у нее был не такой дружелюбный, как во время трапезы. Она гневно сверкнула своими очами на Отца, будто пыталась прожечь в нем дыру размером с планету.
        - Чего тебе? - Рявкнула она.
        - А милая где? - Спросил Отец.
        - Кому милая, а кому и тетка чужая, иди отсюда! - Бросила она в лицо Отцу, а потом добавила сквозь зубы, - привязался…
        - Вы, … где она, я вас спрашиваю? - Взревел Отец.
        - Откуда я знаю. Там и ищи ее. Уходи отсюда, покуда охрану не позвала, лимита, понаехали. - Цедила она сквозь зубы.
        Маман встала из-за стола, схватила полотенце и со зловещим видом стала медленно наступать на Отца. Все, делать тут точно нечего, подумал Отец. Найду ее в базе.
        - Компьютер, выход, - сказал Отец. Черная мгла выхода съела его.
        Очутившись на улице, он присел на лавку, возле которой тихонько лежал пес. Необходимо было обдумать всю ситуацию. Рыжая скрылась от Отца на фоне полного благополучия. На прощанье сказала, что любит его, пошла переодеться, а может и не переодеться вовсе. Отец сидел на лавке, распаляясь от мыслей. То, что маман не выдаст тайну нахождения Рыжей, Отец не сомневался, оставался открытым вопрос, зачем ему здесь торчать на лавке?
        - Компьютер, дай мне выход к Рыжей, назад. Черная пасть заблестела, готовая принять в себя тело.
        Отец отвязал пса от лавки, схватил несчастное животное одной рукой за холку, другой за хвост. Пес отчаянно завыл. Отец размахнувшись, сколько было сил, швырнул пса в черный выход. Отчаянный вопль кобеля мгновенно затих.
        Страсти кипели внутри Отца. Рыжая, нечисть, да как же ты могла так со мной поступить, как же ты могла свою маму так послушаться, что меня ни во что не ставить? Затем Отец разразился тирадой, привести которую было бы очень долго, да и не позволительно, учитывая короткие и хлесткие словечки, которые он вворачивал в обороты, которые пришлись бы по вкусу не каждому.
        Отец прошел мимо кафе, зашел внутрь. У стойки органического синтезатора заказал себе темного пива в бумажном литровом стаканчике, и направился дальше по городу в направлении своей общаги. Он шел и ругался про себя, поскольку разговаривать вслух с самим собой считалось подозрительным даже через много веков. Он вспоминал маман Рыжей, откуда он ее знает, и где ей надо находиться, согласно штатного расписания. Вспоминал Рыжую, вспоминал не добрым словом, да так, чтобы ее везде достать своими пожеланиями. Он вспоминал всю родню Рыжей, до двенадцатого колена, вспоминал Роню, его родителей, вспомнил ненавистных кошек, чтоб их разорвало на тысячу мелких частей. Вспоминал ни в чем не повинную Любовь Петровну, которая была в общем безобидной старухой, но была подругой маман, следовательно врагом.
        - Кар мне, - бросил Отец в воздух. С неба аккуратно начала свое приземление небольшая воздушная машина. Кар аккуратно приземлился на обочине пешеходной дорожки, и в нескольких сантиметрах завис над землей.
        Отец забрался в машину, которая оказалась двухместной. Неплохо было бы, чтобы здесь сидела со мной Рыжая, подумал Отец. Рыжая, сладенькая моя, Oxygen мой, коза драная, чтобы у тебя копыто выросло на лбу прямо. Корова бешеная, любимая моя.
        Отец поднялся на высоту достаточную, чтобы не задевать крыши домов. Это были старые районы. Низкие сорокоэтажки считались престижными, они почти все были в реальном пространстве. Гораздо дешевле было жить в больших небоскребах, которые наполовину были оборудованы псевдореальным пространством и все были оснащены конвертом.
        Управляя маленькой машиной, Отец направился к берегу широкой реки, которая своим водным пространством делила огромный материк на две половины. Берега, местами заросшие мать и мачехой, заботливо укрытые бетонными плитами, поросшими зеленым мхом, были так не похожи на те берега, к которым привык Отец. Зеленые оковы. Это были зеленые оковы реки, Отца, города, планеты. И никуда от них не деться, сколько не беги, все равно окажешься там, где тебя сковали. Они незримо держат тебя, лишь ненадолго отпуская от себя. Затем ты сам к ним вернешься. Так устроен мир. Там где ты окован, туда и вернешься рано или поздно. А если и не сможешь сам придти туда, вернется дух нетленный. Он будет витать здесь, найдя свой покой, который не был обретен при жизни.
        Отец летел на бреющем полете, пил пиво, ругался на всех кого видел, и кого не мог видеть.
        - Компьютер, - обратился Отец к бортовому электронному мозгу. - Где сейчас Рыжая.
        - Это конфиденциальная информация. - Ответил безликий баритон.
        - С каких это пор? Всегда было можно узнать, а сегодня нельзя. - Огрызнулся Отец.
        - Просьба абонента. - Ответил компьютер.
        - Это чтобы я не знал. А кто закрыл информацию? - Спросил Отец
        - Это конфиденциальная информация.
        - Маман Рыжей? Да?
        - Это конфиденциальная информация.
        - Ну хоть что-нибудь можешь мне сказать, где она. Я помру без нее, мне жить без нее не хочется.
        - Она дома, в конверте своем от тебя прячется. - Раздался голос Мормона.
        На приборной панели раздвинулся портативный экран телевида.
        - Здорово, Андрюха, ты откуда знаешь? - Кивнул Отец другу.
        - Я же хакер, я за тобой давно слежу, ты еще только на планету ступил, я про тебя все знаю. - Закивал Мормон. - Дела плохи. Я сам проверил алгоритмы Басмача, они верны. Отец, смирись, пошли домой, все решим, что будем дальше делать. О`k?
        - Мормончик, о чем ты говоришь? Я же люблю ее. Мы с ней пожениться хотели. Ребеночка завести. Все такое, какой там забудь. Ты что… - чуть не плача запричитал Отец.
        - Ладно, Саня, возвращайся. Поболтаем, за жили-были, пожуем друг другу что-нибудь. - Предложил Мормон, показывая на боковую поверхность шеи.
        Отец отключил телевид. Он остановил свою машину на берегу реки, попивая пиво, уселся на изумрудную траву. Над рекой парила чайка, выискивая себе поживы. Пушистые облака, медленно скользя, смотрели на Отцовскую кручину. Теплый ветерок обдувал Отца, уговаривая, что все образуется. Мало ли они с Рыжей ссорились. Мало ли мирились. Чем крепче ссора, тем счастливее примирение. А сегодня они даже не ссорились. Она даже на прощание сказала, что любит Отца. Значит любит. Зачем говорить человеку о любви, если ты его на самом деле не любишь?
        Отец вспомнил, что сам не раз объяснялся в любви девчонкам, чтобы поскорее затащить их в постель. У него даже был целый алгоритм брачных игр. Необходимо было нежно шептать на ухо всякую дребедень, а монолог непременно должен заканчиваться фразой: «для меня самого это - неожиданность, но я в тебя похоже влюбился». Обычно девчонки клевали на это. Затем, наутро Отец клялся, что этот прием он использовал в последний раз. Но когда приходило время для другой девчонки, Отец забывал про свое обещание, что для него самого это-неожиданность. И вспоминал, что он - млекопитающий и что в его четырехкамерном сердце для каждой женщины найдется уголок. А на утро снова обещания и вселенская совесть, что девчонку затащил в постель, играя на самых светлых чувствах.
        Но с Рыжей же все по-другому. Они же любят друг друга. У них же все как в учебнике по анатомии. У них все серьезно. Она не может с ним поступить так.
        Отец прилег на траву, облокотился на локоть, затем плюхнулся на спину. В голове заиграл алкоголь. Выпитое пиво надавило равно как на мочевой пузырь, так и на центр жалости. Отец лежал, смотрел в синюю высь. Слезы текли по его щекам. Сегодня же один из немногих дней, когда они с Рыжей даже не успели поссориться, и все так вышло глупо.
        Это ее мать, стерва. Неужели для Рыжей это так важно, что скажет ее маман про Отца? Заведомо это будет предвзятое мнение. Рыжая, ты дура, если слушаешь свою бестолочь маман. Она прожила свою никчемную жизнь, оставив позади себя много дней, которые могли бы быть счастливыми. Тебе неизвестно, что такое семья, что такое тыл, который необходим всякому дышащему организму. Молодость скоротечна, счастье хрупко, тело - временно. Нельзя упускать в этой жизни и мига, иначе секунда за секундой в небытие отправится и вся жизнь. Ты - старая больная лошадь, не тебе править на этом празднике жизни. Свое ты уже отпустила. Оно к тебе никогда не вернется, так смирись с этим с честью. Ты проиграла войну. Твое куцее существование так же скоро перестанет быть, как скоро перестанет быть яблоко яблоком, стоит его только надкусить. Ты оставила свой след на этой израненной планете, так извинись перед ней и уйди в сторону. Она тебя простит, у нее нет другого выбора, а у тебя нет других вариантов. Иначе при воспоминании о тебе многие будет плеваться, и это в лучшем случае. У тебя много недостатков, исправить их ты уже не
сможешь, так признай их. Дурак, который поймет, что он - дурак, вовсе не дурак. Может, и твое признание чего-нибудь будет стоить. Ни высокие этажи, ни километры расстояния, ни широкие балконы, остекленные от всего света, не смогут тебя уберечь от твоего эгоизма до тех пор, пока ты не покажешь кто из вас двоих главный. Высокие мотивы не для тебя. Они в твоих устах выглядят сухо и надуманно. Они умерли рядом с тобой, поскольку не выносят лжи. Лицемерие - твое второе имя. Ты улыбаешься в глаза, а в кармане прячешь камень. Так ты никогда не заслужишь уважения. Твои поступки большей частью предсказуемы, а, значит, никто не сможет тебя полюбить. Ты не уважаешь чувства других, значит и тебя никто не пожалеет. Ты собираешься жить вечно, значит, будет тебе на роду мучиться. Ты не делаешь добра даже своим ближним, тогда почему ты хочешь счастья? Если ты печешься о собственной выгоде, в конце фильма ты погибнешь. Если ты устала жить, не жди других побед. Если ты осознаешь все это иди себе с Богом. Мы про тебя забудем.
        ЧАСТЬ 2
        ПРОШЛОЕ
        
        Глава 1.
        Это никуда не годится. Все мысли только о ней одной. Нет никакого желания ни есть, ни пить, ни думать ни о чем. Она. Она очень много значит для него. Она - соль земная, она - жизнь длинная. В ней и заключается смысл жизни. Для чего еще жить на свете? Для карьеры? Для работы?
        Отец, нацепив темные очки на нос, вставил в уши кнопки - наушники, прикрепленные к очкам, с бумажным литровым стаканчиком разгуливал по городу. В голове тихонько под гитару пел приятный баритон, воспевавший Кандалакшу, белого пса, чаек и сиреневую муть за окном. На душе и без того было сумрачно и сыро. А за стеклами очков уже зеленела весна, солнце дарило тепло этому старому миру. Отец шел по набережной древней реки, по старым бетонным плитам, выложенным уже давно. Вдоль реки беспорядочно росли старые тополя и клены, кусты барбариса и ирги. Теплый весенний ветерок поднимал с плит маленькие бурунчики из пыли. В России никогда дороги не станут нормальными. Между плитами пробивалась бурая полынь, будто ее специально высаживали на стыках старых бетонных плит. По краю пешеходной дорожки нет - нет встречались старые проржавевшие урны, давно заполненные мелким бумажным и пластиковым мусором. Возле каждой урны непременным атрибутом рядом лежала небольшая кучка такого же мусора. Урна должна быть оборудована аннигиллятором, которые давно вышли из строя, и кучки мусора возле урн - живое напоминание об этом.
Отец проходил мимо, всматриваясь лишь в даль по течению реки, которая лениво поворачивала влево и терялась вдали за холмом, усаженным длинными и широкими многоэтажками. На обочине иногда попадались черные арки выходов - техническое решение русской проблемы с дорогами. Иногда в тени клена стоял одинокий терминал компьютера или стойка органического синтезатора. Некоторые из них не работали. Водная гладь вдоль была расчерчена кривыми линиями кос, былого напоминания о варварстве человеческой натуры во времена, когда великая русская река была заводским прудом. Косы давно облюбованы хиппи. Пластиковые палатки полностью скрывали поверхность косы, и лишь коричневые от загара косматые тела, лоснящиеся от пота, блестели на берегу.
        В вышине наравне с чайками и сизыми голубями мерили пространство маленькие кары. Где-то в стратосфере визжал планетарный двигатель космического корабля. Лениво плыли белые изорванные облака, подгоняемые тихим ветром. Неслись красные огненные буква: «ВЕРНИСЬ МИЛАЯ». Отец шел и спотыкался о неровности дорожки, о кусты полыни. На плитах огнем горели красные буквы: «ВЕРНИСЬ РОДНАЯ». Темный ряд многоэтажек вперемешку с дворцами культуры и дворовыми парками полыхали огненными словами: «ВЕРНИСЬ, ВЕРНИСЬ», озаряя своим светом все вокруг.
        Урал. Редкий Чапай доплывет хотя бы до середины Урала. Длинная широкая река. Она течет здесь уже давно. Никто не помнит уже, как давно здесь течет река. Она здесь течет много лет, веков, тысячелетий. Отец с грустным голосом в ушах уныло провожал беспрестанный бег вечной влаги. Прошло уже достаточно времени со дня их расставания с Рыжей. По статистике разлуку остро женщины переживают год, мужчины - полтора. Отец шел и думал, когда же, наконец, он сможет забыть свою Рыжую? Похоже, что никогда.
        Отец подошел к стойке органического синтезатора, заказал себе бутылку грузинского Сараджишвили. Стеклянная бутылка коричневого коньяка упала ему в руку. Она была холодная. На блюдце лежали несколько долек лимона, которые он не заказывал. Видимо какой-то компьютерный глюк, а может, кто-то лишенный вкуса составлял алгоритм синтеза коньяка. По глубокому убеждению Отца, коньяк с лимоном пьют исключительно одни ублюдки, потерявшие всякое уважение к благородному напитку. А холодный коньяк с лимоном пьют конченые ублюдки, которые даже на органы продать - лучший исход их никчемной жизни. Хуже холодного коньяка может быть только холодный коньяк с лимоном. А хуже этого только начальник - баба. Отец сунул бутылку Сараджишвили в синтезатор, заказал подогреть его до двадцати пяти градусов. Когда коньяк согрелся, Отец взял бутылку, проигнорировав лимон. Стоило ему отойти от стойки синтезатора, дольки цитруса исчезли.
        Отец плюхнулся на зеленую молодую травку на берегу в своих белоснежных брюках. На них наверное останутся зеленые несмываемые пятна, но Отцу на это наплевать. Раскинув руки в стороны Отец жадно вздохнул полной грудью. Хотелось курить. Органический синтезатор отказывался синтезировать табачные палочки. Эта чертова программа по борьбе с курением! Отец отпил из горла большой глоток крепкого напитка. По телу пробежала теплая волна блаженства. Такой напиток не нужно ни закусывать, ни запивать. Ароматом хорошего грузинского коньяка наполнилось все вокруг. Немного отпустила проблема Рыжей. Только вдруг, индуцированный алкоголем импульс, прилетел к слезным железам. Соленая жидкость потекла по щекам. Нос заполнился вязкой слизью.
        Отец снова и снова переживал самые лучшие моменты, прожитые с любимой. Он приподнялся на локтях, взглянул на широкую гладь реки, надеясь, что предательские слезы перестанут течь по его щекам. Они на самом деле перестали. Только стоило Отцу подняться на ноги, как они с удвоенной силой хлынули на кожу. Отец вспомнил маленькую, как жизнь, комнатку отеля в Армстронге, скрипучую кровать дома у Рыжей. Вспомнил маман Рыжей, эту древнюю каргу, страшную, как немытый слесарь. Вспомнил ее мину, когда она застала врасплох молодых. Вспомнил их прогулки по старому родному городу в конверте.
        Отец встал с травы, взял Сараджишвили в одну руку, стаканчик с пивом в другую и пошел дальше по набережной. Предательские слезы валились из глаз крупными как гора кусками. Он только и успевал тыльной стороной ладони смахивать соленый раствор. Отпив еще один порядочный глоток коньяка, Отец свернул вправо. Пройдя мимо старого дворца культуры, вышел на детскую площадку. Усевшись на качели и тихонько раскачиваясь, Отец попивал Сараджишвили, запивал пивом и упивался своим горем.
        Так он просидел достаточно времени, чтобы опустела бутылка старого коньяка и стаканчик с пивом. Мимо проходил люд. Отец думал, какие они низменные, как у них все здорово и прекрасно. Никаких вам потрясений, никаких треволнений, все ровно и тихо. Только у него в жизни все не так. Только у Отца тяжелые проблемы, что даже Титану не под силу тащить на себе такой воз проблем, с которыми он живет. Он ненавидел этих людей, которые, радуясь весеннему солнцу, прогуливались рядом или исчезали в черных окнах выхода. Ему стало себя жаль. Слезы уже давно перестали душить Отца. Он нарочито громко высморкался прямо себе под ноги, в ответ на что несколько прохожих неодобрительно смерили его гневными взорами. Отец подошел к стойке компьютера.
        - Дай мне Рыжую. - Простонал Отец. Язык уже не так четко слушался его, как в начале прогулки.
        Засветился синий экран. Рыжая подошла немедля. Она очень изумилась, увидев Отца. Они стояли молча, рассматривая друг друга. Никто не произносил ни слова.
        - Привет. - Сказал, наконец, Отец.
        - Привет, - кивнула Рыжая, - как жизнь молодая?
        - На букву «Х»… - Ответил Отец.
        - В смысле хорошо? - Язвила Рыжая, хотя тон ее не был груб, она старалась не обидеть собеседника.
        - В смысле на оборот. Хорошо, да не очень. Что мы с тобой дальше делать будем? - Спросил Отец.
        Рыжая пожала плечами и опустила очи долу. Затем она посмотрела на Отца.
        - Что молчишь?
        - А что говорить? - Опять глупо пожала плечами Рыжая.
        - Я спросил, как мы дальше с тобой жить будем? - Отец повысил тон.
        - Слушай, ты же пьяный. Даже через очки твои видно, что налакался с самого утра. - Бросила Рыжая гневно.
        - А я бы трезвый тебе не позвонил. - Парировал Отец.
        - Вот будешь трезвый, позвони.
        - То есть не звонить тебе никогда? - Спросил Отец.
        Рыжая снова пожала плечами:
        - Если тебе водка так дорога…
        - Сараджишвили. - Бросил Отец.
        - Что?
        - Я говорю, Сараджишвили. Коньяк.
        - Какая разница.
        - Вот тебе и раз. Не знаешь чем водка от коньяка отличается? Ты думай, что ты несешь.
        - Короче так. С пьяным я с тобой разговаривать не стану. Вернешься в нашу реальность, поговорим. Компьютер… - Рыжая хотела уже разъединится.
        - Подожди. Ты резкая, как фотография. Я люблю тебя. Мне плохо без тебя. Я так не могу. - Заскулил Отец.
        Рыжая вздохнула и снова опустила глаза. Она приготовилась слушать. Отец нес всякую чушь про тоску, про недуги, про то, что все ему надоело…
        - Ну что ты предлагаешь? - Спросила, наконец, она.
        - Давай жить будем отдельно. Ото всех. - Добавил он, а хотел сказать от маман от твоей несносной, от этой ведьмы ужасной.
        - В общаге твоей что ли?
        - Да хоть бы и там. Клопов там нет. - И маман твоей нет, подумал он.
        - В общагу я не поеду.
        - Там здорово. Сделаем все, как ты захочешь.
        - В общагу я не поеду. - Повторила она железным тоном.
        Отец чуть не подпрыгнул от восторга. Рыжая согласилась вместе жить. Жизнь налаживается. Отец приподнял очки, которые уже давно мешали ему. Рыжая посмотрела на его хмельные глаза. Это обстоятельство не пошло на пользу Отцу.
        - О-о-о. - Протянула она. - Как ты на ногах то стоишь? Не слабо ты себе глаз налил.
        - Да есть причины. - Отец снова натянул на нос очки.
        - Ох как интересно. - Ехидно добавила Рыжая. - Какие же у такого гения могут быть причины?
        - Не язви. И так жизни нет без тебя, еще и сыплешь сахар на… Давай снимем квартиру. Деньги вроде есть. Немного, но нам хватит.
        - Ладно. Давай проспись, потом поговорим. Сейчас дуй к себе, приведи себя в порядок, душ прими, отмойся. Там посмотрим… - Рыжая махнула рукой и предательский синий логотип оператора засветился нелепым оскалом.
        Прекрасно, великолепно, жизнь налаживается!!! Рыжая согласна встретиться, значит, будем жить вместе. Плевать на все Басмачевские алгоритмы, плевать на всё. Они будут вместе. Рыжая, видно, тоже переживала, коль стала разговаривать с несвежим Отцом. Она тоже не одну подушку намочила своими слезами. Будет с нее. Она тоже кровушки попила. Но он то, Отец, в чем виноват? Рыжая чертовка. Но как хороша!!!
        Отец прошел к черной пасти выхода. Очутился он у Мормона в комнате. Мормон не лгал. Он себе в конверт скопировал Отцовский османский зал. Даже мавры с золотыми обручами на икрах были те же. Приятно. Мормона не было. Отец плюхнулся на подушки возле стола, заказал себе красного полусладкого и принялся потягивать из кубка.
        - Компьютер, соедини меня с Мормоном. - Попросил Отец.
        Часть зала уступило место экрану телевида. Улыбающаяся физиономия друга не заставила себя ждать.
        - Отец родной, привет, ничего тебя накрыло. Ты как жив то еще? - Спросил он, сразу вникнув в ситуацию.
        - А, - махнул рукой Отец. - Сам все знаешь.
        - Опять? - Покачал головой Мормон. Отец кивнул. - Ладно, меня дождись, сейчас приду. Я в оперативной группе. Алгоритм закончим. Хочешь, к нам иди.
        - Свят, свят, - перекрестился Отец, - вы там сразу все захмелеете от моих мыслей. В голове каша, мама не горюй.
        - Ну ладно, жди, давай.
        - Сусю с собой возьми. - Отец поднял бокал. - Твое здоровье, Андрюха.
        - Отец, не переусердствуй без нас, нам кусок твоего мозга живого оставь, а то с мясом как-то несподручно разговаривать. - На экране появилась Суся, довольно улыбаясь.
        Отец никак не мог понять, как же у нее на голове умещается такое количество волос. Здесь либо чудо, либо какой-то фокус. На сей раз Суся как-то совсем вычурно разместила копну волос. Складывалось впечатление, что два бабая воевали у нее на макушке, да так все и бросили, договорившись вернуться.
        - Обещаю. Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть. Давайте живее. А то я помру со скуки.
        - Мормон, кстати я у тебя сижу.
        - Да вижу чать, не слепой. Все, жди.
        Экран исчез. Отец остался один с кубком красного вина.
        - Погоди, дай мне Басмача. - Отец рассчитывал увидеть своего друга на экране, но нет. Виртуальный двойник появился как-то вдруг, перед Отцом со скрещенными на груди руками.
        - Чего тебе, нечисть? Напился с самого утра. - Произнес он.
        - Не твоего ума. Ты что тут, как петух передо мною стоишь, сядь, релакс. Выпей что-нибудь. Только над душой не стой. - Ответил Отец, наливая в кубок вина.
        - Чего тебе из-под меня надо-то, что звал? - Басмач продолжал стоять над Отцом.
        - Аналитик несчастный. - Отец потягивал вино.
        - Что, с Рыжей помирился? Аналитик. Так вперед и с песней, чего ты ко мне со всякими глупостями пристаешь?
        - Ладно, отставить разговорчики в строю. Вольно. Садись, говорю. - Отец указал на подушку.
        Басмач сел. Взял в руки кубок и сделал глоток.
        - Что за кислятину ты пьешь? Вот сейчас Ахашени попробуй. Вот так вино.
        Отец отпил из своего кубка и сквасился:
        - По мне «Черный доктор» лучше. - Вино в бакалее потемнело. Отец расплылся в улыбке. - Рыжая. Мы с ней придумали жить вместе, без ее маман старой. Может и беситься перестанет.
        - Ой, батюшки мои. Ты думаешь, она свой нос к вам совать не будет? Будет и еще как. Она свой нос сует, куда собака свой не рискует. Та же еще шпионка, прости меня Господи.
        - Аминь. - Добавил Отец. - Я ей нос дверью прищемлю, только сунется к нам.
        - Конечно прищемишь, боевик. Сунется, ты и тявкнуть не успеешь, как снова на стакан от горя упадешь. Бросил бы ты эту затею, ну, Рыжую свою. Не пара она тебе.
        - Басмач, отлезь, гнида. Не твое дело это. Она будет со мной ровно столько…
        - … сколько я сам захочу. - Продолжил за Отца Басмач. - Слышал эту песню раз двадцать. Тебе придется всякий раз перед маман ее прогибаться, не перед Рыжей. Засунешь свой язык да свое самомнение куда-нибудь подальше, вот только тогда и сможешь жить с ней. Там начальник в доме - маман. Попомнишь еще слова мои. Плюнь ты на все.
        - Ай атаман дело сказывает. - Сказал Мормон, входя в зал через выход. За ним семенила Суся.
        - Что, опять моей подруге кости моете? - Воскликнула Суся, оглядывая зал. - Круто… Отец, твоя работа?
        - Здорово, други. - поздоровался Отец, пожимая ладонь Мормону. Сусе он просто махнул рукой. - На какой вопрос сначала ответить?
        - Да можешь не отвечать, сама все вижу. - Сказала Суся. - Я тогда переоденусь.
        Черный выход проглотил девушку. Выйдя из него, Суся была облачена в белоснежное сари, во лбу чернела маленькая точка.
        - Не по случаю, Суся. Сари носили в Индии. - Сказал Мормон.
        - Не хочу. Меня шаровары полнят, пробовала, бабка писала. - Сказала девчонка.
        - На нет и суда нет, утыр. - Отец указал на подушки.
        Суся расположилась. Мормон присел рядом. Одет он был в штатную униформу.
        - Текилу мне с солью и лимоном, - бросила Суся, - холодную.
        - А вы что пьете, бродяги? Вино? С вами буду. - Сказал Мормон.
        - Суся, ты как думаешь, тут мне вот этот басурманин, - Отец указал на Басмача, - говорит, что мы с Рыжей не пара.
        - Хорошая девочка, - Сказала Суся. Парни хмыкнули в один голос. - Ну, девушка, женщина. - Добавила она, несколько смутившись.
        - Хорошая, хоть на нас и не похожая девка краснокожая. - Кивнул Отец.
        - Ну что ты так. Просто у всех свои за… ну, странности. Ты ее любишь? - Спросила она, Отец кивнул. - Ну так чего тебе еще надо, живи с ней.
        - Я вот тоже самое говорю. - Согласился Отец.
        - Отец родной. Все они до свадьбы хорошие, откуда потом змеи берутся? - Бросил Мормон, изображая рукой стойку кобры.
        - Ой, ладно, все мужики - козлы, это всем давно известно. - Суся выдохнула и сделала огромный, насколько ей позволяла огромная глотка, глоток текилы. Слизнула соль с анатомической табакерки на кисти и заела лимоном.
        - Это типа, тост такой? Ладушки. Все мужики - козлы, все бабы - стервы. Ваше здоровье господа. - Отец опрокинул свой кубок.
        - Что сегодня случилось? - Полюбопытствовал Мормон.
        - Я пива попил с коньяком, да Рыжей позвонил. Говорю: мол, давай вместе жить. Она вроде не против, немного злится правда, что пьяный звонил. А я по-другому и не стал бы звонить.
        - Вот это ты зря, было бы лучше трезвым. - Сказала Суся.
        - Не могу я трезвым ей звонить. Ни в чем я не виноват. Она сама меня покинула. Просто ушла и все. - Заверил ее Отец.
        - Значит не все, значит была заноза какая-то. Однозначно. - Суся завертелась на месте.
        - Не было, говорю тебе, как на духу, не было занозы. Она сама чего-то себе придумала, сама поверила и ни слуху от нее ни духу..
        - Что вы его слушаете, - вставил Басмач, - с ним же ни одна порядочная барышня не сможет сладить. Во-первых, он не уважает ее маму, чудесную женщину…
        Все покатились со смеху. О скверной маман Рыжей все были уведомлены заранее, отчасти со слов Отца, отчасти от Рыжей. Басмач гортанно засмеялся.
        - Твоя правда, не уважаю я ее. Жаба. Это же надо такой несносной старухой быть. Так Рыжая, тоже, курица, лет в ней…, а все под мамой ходит. Шагу без нее не сделает.
        - Ну она же мама ее. Она ее любит. - Суся еще сделала большой глоток текилы.
        - Ну, за любовь. - Сказал Басмач и тоже выпил.
        - За нее… - Выпил Мормон.
        За любовь пили долго, много и часто. За любовь можно пить всегда.
        Что может быть важнее на этом свете любви? Любовь вершит правосудие, она карает неверных. Любовь совершает подвиги и глупости. Любовь лечит и она же наносит смертельные ранения. Любовь строит мир и повергает в прах целые народы. И нет от нее преград. От нее невозможно укрыться. Она найдет свою жертву даже на печке. Ее нужно бояться. Ее нужно ждать. Ее нужно не спутать с вожделением, которое по сути своей противоположность любви. Любовь дарит жизнь, и она же беспощадно отнимает ее. Она дарит все блага мира, и она же ставит королей на колени. Любовь слепа, но у нее прекрасное зрение. Она немощна и всемогуща. Она всегда молода и бесконечно старая. Любовь родилась раньше этого мира, и этот мир принесла с собою любовь. Любовь убережет от несчастий, она же и явится их причиной. Она не сможет уберечь от смерти, но она может подарить бессмертие. Любовь простит все прегрешения, но она же и заставит дать за них ответ. Любовь бесконечна в своих милостях, но она очень хрупкая. Ее нужно лелеять, ее нужно бояться. Ее погубить так легко, но она никогда не умрет. У любви очень много врагов, но еще больше
союзников. Если любовь не спасет мир, то она его разрушит. О любви можно говорить бесконечно и не сказать ничего важного, о ней можно молчать и этим сказать все.
        Любовь может подарить веру в этот несносный мир, она может осуществить любое желание, она может подарить всю вселенную, она развернет вспять реки и светила, она разрешит быть всему сущему. Любовь сможет уничтожить каждого, кто с ней не согласен, она подарит проклятие и вечную муку, она заставит гнить плоть в тесных гробах, она иссушит все плодоносящее. Она и меч, она же и благо. Она благословение и проклятие. Любовь.
        Утро застало Отца с головной болью. Покачиваясь в своем гамаке у тихой заводи, где вечное лето, Отец повязал на лоб махровое полотенце, смоченное водой из речки, что текла рядом. Голова не нога, завяжи да лежи.
        Меж деревьев висели подвешенные за глаз на капроновой нити пара щук да судак. Догадка буквально подбросила больного Отца из его нестойкого ложа.
        - Басмач, зверь злобный, поди сюда. - Крикнул Отец.
        - Чего кричишь, как потерпевший. И так в голове больно. - Басмач скривил свою физиономию. Глаза у него отекли, отдавая дань вчерашней встрече. На голове было неизвестно что. Рубаха с короткими шортами была мятая, словно их у негра из желудка достали. Ноги босые.
        - Слушай, ты-то что притворяешься? У тебя какое может быть похмелье? Железяка ты бессердечная. - Чуть шевеля языком произнес Отец.
        - Отче, али с памятью твоей стало туго? Мы что вчера делали? Забыл? - Басмач уселся на травку возле гамака.
        - Слушай, не забивай ты мне голову всякой чушью. Ты - виртуальная штука, а я в конверте. Убери сей же час похмелье, не то я тебя к праотцам отправлю. Так дурно, а ты надо мной измываешься. Чтобы сию же минуту стало все ровно. Понял?
        - А ты что, забыл, что ты в реале вчера пиво с коньяком пил, когда по городу бегал, как Савраска? А? Забыл?
        - Не твое дело, где я был и что пил, понял? Здесь все виртуальное. И головная боль тоже виртуальная. - Отец приподнялся, сразу замутило, к горлу подступила желчь. - Убери тошноту, тебе говорят.
        - На кой я буду ее убирать, пил - болей, не пил - мечтай. - У Басмача резко сошли отеки с глаз, на голове волосы обрели обычный для такого чистюли порядок. Шорты вытянулись в стрелочку. Рубашка обрела первозданную белизну.
        Отец вскочил с гамака, в глазах все потемнело, привратник сократился донельзя. Регургитационная волна желудочной перистальтики бросило все его содержимое на землю, где только что сидел Басмач. Отец погнался за своим другом меж деревьев, петляя, загоняя Басмача к воде. Последний, не находя другого выхода, кинулся в заводь. Отец прыгнул за ним. Прохлада целиком охватила измученное виртуальной биохимической травмой тело Отца. Тут же все прошло. Привратник расслабился, желудок принял обычный тонус, отек стромы головного мозга отступил. Отец проплыл немного под водой, ощущая всю прелесть жизни без уксусного альдегида. Затем выплыл на берег.
        - Вот это другое дело. Одежду дай сухую. Мне с Рыжей сейчас встретиться нужно будет. - Сказал Отец. Басмач привел туалет в порядок, просушил волосы.
        - Может лучше тебе в мокром с Рыжей поговорить? Все равно ты - чудо болотное, так и держи марку. Зачем девчонке в глаза пыль пускать? - Спросил Басмач.
        - Остряк. Дай мне ее, козу мою рыжую. - Процедил сквозь зубы Отец, подходя к экрану телевида, возникшего меж деревьев.
        - Привет. - Сказала Рыжая, стоило только исчезнуть синему логотипу.
        - Здравствуй, солнышко мое любимое. - Отец послал ей воздушный поцелуй.
        - Бог мой, какая поэтика, какие речи. Отец, ты где так петь сладко научился?
        - Отстань Басма, - сказал Отец уголком рта в сторону и снова повернулся к Рыжей. - Как у тебя дела?
        - Ты, я гляжу, пришел в себя, я то думала, что ты не вспомнишь, что мне звонил. Такой расписной ты вчера был. - Ответила Рыжая.
        - Перестань, я же с горя вчера… Так литр пива да бутылку коньяка в один рот залил. Мало не покажется. Это все на пустой желудок. - Развел руками Отец.
        - Ну чем ты хвастаешься?
        - Киса моя родная, приходи ко мне. - Уже жалостно проблеял Отец.
        - Зачем?
        - За сеном, ясно. Жить пойдем ко мне.
        - Я же вчера тебе сказала, что к тебе не пойду. Ты ко мне приходи.
        - Я немного с мамой твоей нехорошо расстался. Так вроде не с руки к тебе идти. - Испугался Отец. Эта перспектива снова увидеть маман очень расстроила несчастного обитателя оазиса. Было бы похмелье, его бы вырвало прямо на месте.
        - Мама у меня чудесная, она все нормально воспринимает, пошли, не трусь, я тебя поцелую. - Сказала Рыжая. Лицо ее засияло.
        Было похоже, что Рыжая тоже ломала комедию перед Отцом, чтобы тот прочувствовал ее превосходство. Пережив много неприятных одиноких минут, Рыжая, скорее всего, оценив разлуку, хотела возвращения милого. Отец сломался, эффект достигнут, чего же более?
        Наш герой, постояв перед экраном телевида, понял, что от маман ему все-таки не отвертеться, шагнул в выход. Все-таки прав был Басмач, когда говорил, что без ее маман не будет и Рыжей. Возможно ему нужно будет прогибать спину перед несносной старой клячей, чтобы остаться с любимой. Плевать на все, лишь бы быть с ней.
        Он очутился в знакомой нам комнате с книжными шкафами, редким анахронизмом. Рыжая медленно подошла к Отцу, очень осторожно уткнулась ему в шею носом. Отец ее обнял и крепко прижал к себе. Это любовь, она - самая желанная женщина на всем белом свете. Плевать на маман, плевать на все. Вот стоит она рядом, такая родная, такая теплая и близкая. Он обнимал ее и целовал. В горле стоял ком. Отец был бесконечно счастлив. Рыжая такая хрупкая, красивая, любимая, нежная. Она тоже любила ортодоксального негодника, выходца из темных веков истории. Может как-то особенно, не так самоотреченно, но все-таки любила. Ей тоже было плохо без Отца.
        - Пошли на кухню, с мамой поздороваешься, а то как-то некрасиво получится. - Рыжая схватила Отца за руку и потащила за собой.
        Чтобы пусто ей было. Как Отцу претила эта встреча с ее милой и чудесной мамой. Это зеленая миля - дорога на кухню. Это путь к Голгофе, это марш по алому полю - встреча с маман.
        Выйдя из узкого коридора на кухню, Отец так обрадовался, увидев своего врага в лице милой старушки, что чуть не случился паралич всех запирательных сфинктеров. Лицо исказила гримаса смерти, которую с известными коррективами можно было принять за улыбку.
        - Здравствуйте. - Прошептал Отец, настолько убедительно, насколько у него были сведены судорогой мимические мышцы.
        Маман не ответила, лишь короткий кивок, который она кинула Отцу, мог свидетельствовать, что она его услышала, или, по крайней мере, увидела. Отцу этого было достаточно. Он обреченно сел на табурет, стоящий возле стола. Маман развернулась самой главной в ее теле точкой к Отцу, словно демонстрируя свое оружие, которым можно было запросто убить вылетающей молнией в жениха своей дочери.
        - Каким ветром к нам такого дяденьку красивого принесло? - Спросила она из-за спины, что-то колдуя с органическим синтезатором. Это было вроде приветствие.
        - Норд-норд-вест. - Ответил Отец менее злобным тоном, чтобы не обидеть свою любовь.
        - А-а-а! - Также из-за спины бросила маман.
        Ух, чудовище, подумал Отец, как такую каргу земля носит. Нежить старая. Кобыла страшная на четырех ногах не так ужасна, как маман.
        - Садитесь, сейчас есть будем.
        Рыжая присоединилась к маман, помогая ей по кухне. Они что-то обсуждали, хихикали. Это уже где-то было, подумал Отец. На столе появился салат под шубой, любимый салат Отца. Эта старая немочь словно издевалась. Сейчас еще пельмешки сделает, подумал Отец. Словно прочтя его мысли, маман из синтезатора достала блюдо горячих пельменей. Вот же язва такая, отметил Отец. Рыжая сервировала стол, Отец все больше хотел выскочить из-за стола и дать тягу, бросить все и уйти.
        - Ты кушай пока, - обратилась к Отцу маман, - мы сейчас тоже сядем.
        - Горячие еще, пусть остынут, - проворчал Отец.
        - Как знаешь. С чем будешь? - Спросила маман мило улыбаясь.
        - С майонезом. - Буркнул Отец.
        - Нет, водочки, может коньячку или пива? - Улыбка не сходила с лица маман.
        - Очень спасибо, в другой раз. - Вот жаба галапагосская, подумал Отец, и здесь не подденет - не проживет.
        Отец сидел, словно на горячих углях. Когда Рыжая и ее престарелая маман присоединились к Отцу, началась трапеза. Со стороны можно было подумать, что эта троица кого-то провожает в последний путь. Разговор не вязался, слова были тягучие, как кишечная слизь. Рыжая догадалась включить телевид, чтобы хотя бы он оживил мертвенное веселье на кухне. Кроме голоса модного певца в трапезной раздавался лишь стук вилок, да мерное чавканье.
        Пельмени проваливались в желудок нехотя. Даже сдобренные майонезом они, казалось, царапали пищевод. Отец ощущал каждым проглоченным пельменем все анатомические сужения глотательной трубки. А может, в самом деле дернуть сотку, подумал Отец. На самом деле он понимал всю трагикомичность ситуации, задумай он такое проделать. Рыжая бы это не поняла, зато было бы приятно посмотреть на маску Гиппократа милой маман. Он только ухмыльнулся этой своей затее. Ухмылка не осталась незамеченной старой ведьмой с очаровательной улыбкой. Она строго повела бровью. Отец еще раз хмыкнул и отвернулся в сторону. Очередной пельмень продрал себе дорогу по израненному пищеводу. Рядом со столом лежал Роня, жалобно смотря на поминки. Его не смущало долгое и липкое молчание, ему хотелось есть. Кошки тоже собрались на подоконнике, печально посматривая на едоков. Только ни Роне, ни кошкам поживы не светило.
        - Какой мальчик, смотри, красивый, - указала маман на певца. - Какой он хороший. Он так мне нравится. Таких сейчас мало.
        Старуха покосилась на Отца, тот сделал вид, что не заметил реплики. Маман продолжала:
        - Я смотрела интервью с ним, он не пьющий, такой хороший, что я бы его… Вот такого бы жениха… - Она закатила мечтательно глаза.
        - Вам? - Оторвался от тарелки Отец.
        - Зачем мне? - Вопросом на вопрос ответила маман. - Тебе!
        Она ткнула своим корявым пальцем в дочь. Отец кивнул.
        - Ну, такого жениха всем надо. Только где их взять таких, сейчас все бездельники да маниаки. А нормальных мужиков и нет. Поди, поищи. - Согласился Отец.
        - Да уж не чета тебе. - Сверкнула гневно очами маман.
        - Да уж куда нам с грыжей до тётки рыжей. - Согласился Отец и погрузился в пельменно - майонезный бульон. - С нашим рылом только щи лаптем хлебать.
        Тут настал черед маман молча кивать головой. Рыжая ерзала на своем стуле, однако миротворцем выступить не решалась. Она хмурила брови и кивала головой Отцу, мол, что ты к матери прицепился, как недоумок к мясорубке. Молчи да ешь, мама хорошая, ты ее полюбишь, ее просто нужно понять.
        Отец вскинул ладони, словно сдавался. Незаметно под столом Отец ногой нащупал кончик хвоста рыжего спаниеля и слегка наступил. Пес визгнул, вскочил на ноги и осмотрелся.
        - Роня, мальчик, что с тобой? - Участливо спросила кобеля Рыжая. На что она надеялась Отец не понял.
        - Твой милый шалит. - Сказала маман, не отрываясь от своей тарелки.
        - Сашка, ты его что ли? - Рыжая строго посмотрела на Отца. Отец замотал головой.
        - Что ты? Я, да никогда, я не такой… - Замотал головой Отец.
        А потом была ночь. Эта была такая бешеная ночь. Они так любили друг друга, что перья летели в разные стороны, пружины выли от натуги, играла музыка. Рыжая у компьютера заказала сборник блюзов, чтобы маман за стеной не подавилась слюной. Дабы не омрачить слух милой старушки со злым лицом любовными игрищами, Отец сделал музыку громко. Никто не предполагал, что маман не спала. Никто бы не спал. Музыка тонула в какофонии скрипа вздохов и стонов.
        Самое лучшее в расставании, это, безусловно, примирение. Все отступает на задний план. Все обиды, все подозрения и иже с ними. Они любили так, словно это было в их жизни первый раз, и завтра им предстоит умереть. Они тонули в объятиях, они кисли в поцелуях, они нежились от прикосновений, млели от ласки, они стеснялись во взглядах, прятались друг в друге. Это было здорово. Старая маман ворочалась на своей узкой кровати, слушая все это безобразие под нежные звуки блюзов. Заснула она под утро разбитая, словно швед под Полтавой.
        А потом было утро. Оно встретило молодых узкими щелками глаз с синими мешками, с распухшими от поцелуев губами, с красными натертыми щеками от трехдневной щетины, с мурашками на коже, с растрепанными в клочья волосами.
        - Целый вечер до утра целовались у метра. - Пожелал доброго утра своей любимой Отец.
        - В смысле? - Спросонья не поняла Рыжая, когда компьютер включил утром для побудки какой-то дикий марш.
        - Целовались бы ещё, да болит влагалищо. - Добавил Отец, потягиваясь в кровати.
        - Дурак, - сказала Рыжая и поцеловала заспанного Отца.
        Они еще с вечера определились так, что спать уже будут у Рыжей в комнате, коль скоро для маман постельные сцены ее дочери уже не откровение. Старой и доброй маман Рыжая обрисовала эту картину в общих чертах, на вдаваясь в детали. Старуха была настолько шокирована, что и воспротивиться не успела. Самая упрямая вещь на свете - факт. И даже искреннее упрямство не сможет его побороть.
        Рыжая расстелила кровать и закрыла за собой дверь в комнату. А потом была ночь, а еще потом было утро. Рыжая убежала в душевую кабинку приводить себя в порядок. Холодная вода, что покрыла лицо любимой, заставила сузиться капилляры. Отек с лица постепенно ушел, глаза открылись. Гребень помог каждой прядке ее чудесных волос лечь на место. Времени на боевую раскраску уже не было. Рыжая любила вручную малевать себя. Отец никак не мог взять в толк, как так получается, что Рыжая, убив на это бессмысленное занятие часа три, выглядела также как и до раскраски. Макияжа не было видно вообще. Чем можно было заниматься все это время, и что это были за краски. За три часа можно выкрасить зубной щеткой забор длиною в тридцать метров.
        Рыжая посмотрела на голографические часы, пискнула и сказала Отцу, который не стал себя утомлять подъемом:
        - Милый, все, пока, я побежала, времени нет.
        Рыжая была одета в легкий халат на голое тело. Отец подскочил, как подстреленный:
        - Я с тобой пойду. Кстати, не забудь настроить выход на гардероб, а то покажешь все свои прелести вашим охламонам.
        Рыжая осмотрела Отца с головы до ног:
        - Ну и ты тоже не забудь.
        Отец вспомнил вдруг, что и он в костюме Адама.
        - Слушай, а ты чего подорвался, лежи себе, спи. Проснешься, с Роней погуляешь.
        - В другой раз, у меня там Пиначет не кормленный. Я к себе слетаю и назад.
        - Брось, он - виртуальный, ничего с ним не стрясется. А маме будет приятно. Все, пока, - махнула рукой Рыжая. - Компьютер, выход.
        Отец следом шагнул в проем черной арки, успев подумать: домой.
        А потом были жаркие встречи возле оперативной группы, теплые руки, нежные поцелуи, объятия. Затем долгие пешие прогулки по ночному городу, после радостные встречи с маман дома, ужин, вечерние прогулки пса. Отец не отпускал кобеля с поводка, боясь побегов.
        Над парком лениво висел огромный ковш, инкрустированный в небе огромными звездами. Большая Медведица. Она очень большая. Отец знал, что шесть расстояний от кончика ручки до носика ковша укажут путь к Малой Медведице. Малой не по значению, но по размеру. Малая Медведица редко гуляла с Отцом и с Роней, зато Большая ежечасно и ежеминутно наблюдала за противоборством хулиганствующего ортодокса и рыжего кобеля марки «Английский спаниель». Большая Медведица даже стала иногда им подмигивать мерцающими глазами проплывающих в космическом пространстве спутников и пролетающих мимо кораблей. Большая Медведица даже шептала ласковые слова, она твердила, что все будет О’к, она иногда дула на лохматого пса нежным ветром, иногда посмеивалась над обоими. Она днем спала, поэтому сопровождала Отца и собаку исключительно вечером. Она их ждала на небесном своде в одном и том же месте, весело помахивая своим куцым хвостом, и бежала над крышами домов рядом с Отцом и его рыжим спутником.
        Так они и гуляли втроем по вечернему городу Отец, Роня, да Большая Медведица. И им не было скучно. Отец любовался красотой звездного медведя, Медведица тоже смотрела на Отца с восхищением. Только Рональдино был скуп на сантименты огромной Большой Медведице. И ему было все равно, что она его ждала над парком каждый вечер. Ему было безразлично, что она каждый раз прогуливается в небе рядом с ним, и ему тем более было наплевать, что на его отправления смотрит вечный сверкающий вселенский и непостижимый в своем великолепии медведь.
        - Привет, любимый. Проходи. - Сказала Рыжая, впуская в квартиру Отца с кобелем на привязи.
        - Пойдем, погуляем лучше, погода стоит просто великолепная. - Сказал Отец протиснувшись сквозь вязкую черную пелену выхода. Очень было неприятно такой чудный вечер испортить вездесущей, а, вернее сказать, вездесующейся маман.
        Рыжая недовольно поморщила свой восхитительный носик, что выглядело, словно мириады маленьких мух не ее носу затеяли непристойную возню.
        - Не хочется. Пойдем, посмотрим телевид, я тебе чего-нибудь приготовлю.
        - Да брось, на синтезаторе закажем пельменей, суши, другой какой-нибудь мути, наедимся, а потом я такое тебе устрою. - Отец зажмурился, всем видом показывая, что он недалеко ушел от маленьких мух на носу у Рыжей.
        После недолгих уговоров влюбленные покинули свое жилище, которое было их, как гора Синай - Моисея. Черный старый дом остался у них позади. Они шагали в ночи, крепко обнявшись, будто боясь потерять друг друга в этой черной тишине. Ночь внимательно наблюдала за ними. Она видела многое, гораздо хуже, чем невинные объятия этих двух влюбленных. Она тихо приняла их разгоряченные тела в свои объятия и скрыла от глаз посторонних. И только Большая Медведица медленным шагом скользила по черной глади ночи вместе с Отцом и его подругой.
        - Я люблю тебя.
        - И я тебя люблю.
        - Я первый сказал.
        - Я первая подумала. - Задумчиво сказала Рыжая и еще крепче вцепилась за руку Отца. - У нас в оперативной группе, у Пашки, знаешь, такой высокий симпатичный, родился сын. Темкой назвали.
        - Здорово. Сынок - это очень здорово. - Сказал Отец.
        Тихие улочки были пусты. Лишь случайный прохожий шагом своим возвещал миру о его существовании где-то далеко в ночи. Высоко в небе бесшумно пролетали кары, случайный свет которых где-то в вышине озарял края крыш.
        - Он такой славный, Пашка нам запись показывал в группе. Они с Верой женаты уже пару лет, а Темка вот только у них появился.
        - Мне больше нравится имя Олег. - Отец с нежностью посмотрел на свою подругу.
        - Ну что Олег? Вот смотри Глебушка. - Рыжая мечтательно закатила глаза. - Такое имя нежное. Глебушка. - Снова повторила она, еще более смакуя имя.
        - Нет, лучше Олег.
        - Почему Олег?
        - Я на своем примере. Мне в жизни ни одного дебила, которого бы звали Олег, не посчастливилось встретить. Их в природе не существует. Все Олеги - пацаны что надо… - Отец замолчал и искоса поглядел на Рыжую. Та не придала значения словам Отца, погруженная в смакование Глеба.
        - Ну и что? Олег даже не звучит. Какое-то жесткое имя. Его даже ласкательно не назовешь.
        - Как так. Олежек, Олеженька. Да мало ли.
        - Ну это все не то. - Рыжая недовольно дернула за руку Отца.
        - Давай сыночка заведем. - Отец вопросительно повел плечами, чуть касаясь Рыжей.
        Рыжая резко остановилась и жадно впилась в губы Отца. Время остановилось.
        Производство наследника - это очень важное решение. Рождение новой жизни не значит в похоти позволить слиться двум безумным клеткам. Отнюдь. Рождение сына - дозволение вселенной быть рядом с нами. Это значит позволить всемирным законам продолжать вершить мироздание. Это значит разрешить светилам светить, а планетам пресмыкаться. Только потому, что родился малыш.
        Рыжая тихонько уткнулась носом в плечо Отцу и тихонько заплакала. Она плакала долго, плач ее переходил в легкий смех, который заканчивался всхлипами. Слезы текли по ее лицу. Отец целовал ее в промозглые щеки, однако Рыжая начинала всхлипывать еще громче и чаще. Они целовались и тонули в слезах.
        Итак, решено. Быть новой жизни.
        - А если родится девочка? - Сквозь слезы пробулькала соплями Рыжая.
        - Забудь такое слово. Я составлю генеральный проект, чтобы все недостающие части тела у моего малыша были. Все. Чтобы он был красивым как мама и умен как папа. - С гордостью декларировал Отец.
        - Ух ты какой. - Рыжая снова поцеловала Отца в губы.
        - И назовем Олежеком.
        - Ну вот тут ты не угадал. Не угадал. Глебушкой. - Рыжая нежно провела рукой по щеке Отца.
        - Это мы еще обсудим. Знаешь модифицированный закон Архимеда? - Спросил Отец.
        - Оригинал знаю. - Рыжая тыльной стороной ладони вытерла слезы, и немедленно стала похожа на картину импрессиониста. Черные потеки туши обозначили на ее челе путь ладони.
        - Жидкость, опущенная в тело, через семь лет в школу пойдет. - Кивком констатировал Отец.
        Рыжая хмыкнула, но спорить не стала. Они двинулись дальше по черным улочкам, в которых тонули недоверие и нелепости. Рыжий локон упрямо падал на ее лицо, чуть прикрывая черные кляксы остатков ее макияжа. Нос припух, губы раздуло от слез и всхлипываний. Но она даже так была мила желанна и привлекательна. Отец представил ее с животиком. Это будет так здорово, когда такая женщина будет носить под сердцем его малыша, маленького сорванца, которому будут служить звезды.
        - Мама. - В пустоту сказал Отец.
        - Что мама? - Не поняла Рыжая.
        - Ты - мама. Классно.
        Рыжая смутилась, ночная темень поглотила ее покрасневшие щеки.
        - Мама. - Тихо повторила Рыжая.
        Оба погрузились в сладостные мечты. Отец в своих мечтах играл с Олегом в песочнице, учил его выбирать материал для рогатки из ветвей сирени. У нее самая правильная вилка. Он вместе с малышом возил по мягкому ковру машинки, они втроем прогуливались по детской площадке, вымощенной серой тротуарной плиткой взявшись за руки. Он, Рыжая и Олежек. Отец уже возил маленького сына на спине. Олеженька заливался звонким чистым смехом, даря отцу свою чистую детскую любовь. Отец строил песчаные замки с Олеженькой на лазурном берегу озера, затем, набрав воды в ведерко, смывал его с лица земли под улюлюканье маленького сынишки.
        Рыжая же наряжала Глебушку в синенький костюмчик, пошитый бархатом на манер пажеского камзола, она поправляла складочки на мальчишеском костюме, чтобы лучше сидел, купала в теплой ванне с пеной, обильно поливая спинку водой. Рыжая расчесывала мягкой массажной щеткой светлые соломенного цвета волосики Глебушки. Она целовала его в пухлые розовые щечки, от чего мальчишка нехотя кривился. Она водила его в детский сад, наполненный серебряными колокольчиками голосами детей. Она надевала на головку Глебушки очаровательную соломенную шляпку.
        Влюбленные вышли к парку, озаренному белой луной. Парк под старину был выложен серыми пластиковыми плитами, на стыке которых поросла травка. В центре парка развалился фонтан, нехотя обмахивая себя жиденькими струйками прохладной влаги. Маленькие ручейки скатывались по неровным ребрам огромного камня, стоявшего в центре фонтана, словно могильная плита. Фонтан отмахивался от редких мух и комаров плевками воды, и чуть отводя дыхание, вздыхал свежим ветерком. Парк с боков порос тяжелыми высокими ивами и тополями, разлапистые ветви которых нехотя мели зеленую травку у своих ног. Старые деревья согнулись в немом поклоне венценосному каменному водолею, который нет-нет одарял деревья мириадой маленьких брызг, искрившихся в лунном свете серебром. Старые ивы, поросшие густыми косами, собой закрывали от всего мира своего господина, который даже не всех знал в лицо. Они были готовы ради него на все: готовы стоять в смиренном поклоне в темноте, взирая на своего повелителя из-за спин своих старых подруг, любоваться его самодовольством и непостоянством, очаровываться его формами, поросшими зеленой слизью и
удобренными старой листвой. Они готовы были мириться со стайками пугливых воробьев, засыпавших на их ветвях, чуть только ночь возьмет свои права. Готовы были мириться и с зимой, которая закрывала белым саваном уснувшего господина, только бы всегда быть рядом с ним, только бы хоть мельком сквозь морозную вуаль посматривать на спящий фонтан. Фонари тоже были. Но как водится на Руси добрая половина не светила, другая половина, словно сквозь хмельной туман, мутно осматривала скромный пятачок земли у себя под ногами.
        Рыжая опустилась на корточки перед струйкой воды, несмело бьющей из потайной трубки, зачерпнула ладошкой влагу и отерла свое заплаканное, но довольное лицо. Пугливо фыркнув, она утерлась носовым платком.
        - Я посчитала тут. Критический срок у меня будет через три дня. - Она развернулась на каблучках к Отцу.
        - Вот это хорошая новость! - Воскликнул Отец. - Да хоть бы и сегодня.
        Отец поднял свою рыжую подругу за руки, обнял ее за талию и подарил глубокий, как Марианская впадина, поцелуй.
        Ночь сгустила краски. Пьяные фонари, засиженные мухами и ночными мотыльками, уныло качали хмельными головами поскрипывая в такт бесстыжему ночному дуновению. Желтые мутные пятна света на траве неторопливо и печально дарили парку какое-то неуловимое очарование.
        Влюбленные прошли и парк, и фонтан и статую с изображением бронзового грузинского мужика, героя революции, оставшуюся с давних времен. Прошли мимо дворца культуры, взиравшего на парк и на бронзового грузина уже много лет, пошли по набережной великой реки, делившей огромный материк на Европу и Азию. Набережная, которая вместе с Отцом пила пиво с коньяком, сопереживая горестям странника, в эту минуту ликовала, любуясь торжеством любви и нежности. Она тихим шорохом травы отвечала на грузную поступь Отца и легкий шелест ножек любимой. Все здорово. Идите дальше, перед вами вся жизнь впереди, идите и не оглядывайтесь, идите и никого не слушайте, идите и будете счастливы. И они шли.
        Ветерок, закованный в берега реки и направляемый длинными песчаными косами, усилился и забрался под легкую одежду. Рыжая, словно синяя птица, покрылась гусиной кожей, и подрагивала при каждом дуновении ночного бриза. Она поеживалась и крепче вдавливалась в Отца.
        - Сашка, пошли домой что-ли. Замерзла я совсем, прохладно стало.
        Отец пожал плечами:
        - Пошли. Уже поздно. Сегодня устроим генеральную репетицию большого выстрела. - Улыбнулся он и Рыжая несмело кивнула.
        Через пару тройку дней Отец вконец измотанный вернулся в общагу. Рыжая нехотя отпустила его проведать скотину да виртуального Басмача.
        - О, какую собаку злую к нам занесло? - Участливо спросил Басмач. - Каким ветром?
        - Басмач, железка бестолковая, ты как маман разговариваешь.
        - В мозгах твоих порылся.
        - Ты лучше бы в своих мозгах ковырялся. Мое мнение - там у тебя словно на свалке - куда не посмотришь, всюду печаль и серость. Как поживаешь, человече? - Отец пожал руку своему другу и они обнялись.
        - Здорово, здорово. Рад тебя видеть. Ты надолго к нам али так, пошалить?
        - Соскучился по вам, лоботрясам. Где Пиначет?
        - Там вон, на берегу рыбу твою поедает. - Басмач кивком указал на рододендрон, или на то, что, по мнению Отца, могло бы им быть.
        - Он пьяный? - Участливо осведомился Отец. Басмач покачал головой.
        - Нет, как ты ушел от нас, так он, как общество трезвости, тут шатается. Места себе не находит.
        - Ну так ты его напои.
        - Незачем. Пусть посмотрит на мир, каков он есть. Смотри, хоть аппетит появился, вон поправился, шерстка залоснилась.
        - А эвкалипт он ест?
        - Ты же сам решил, что нечего ему как корове травой питаться. Вот он всю твою рыбу и поел.
        Отец махнул рукой на коалу:
        - Пусть ест, жалко что-ли.
        Коала сидел на берегу заводи и своими маленькими неуклюжими лапами чистил шкуру щуки. Он иногда опасливо озирался вокруг и с недоверием кидал обиженные взгляды на Басмача.
        - Как дела у тебя-то? А-то ни слуху, ни духу.
        - А как сажа бела. Нормально все.
        - Типа с маман живете? Ты ее мамой зовешь? - Хихикнул Басмач.
        - А ты как думал? Ох и назойливая тетка, никуда от нее не деться. Нет-нет куда выйдет, а то все дома сидит на нас с Рыжей зыркает. И Рыжая с ней, как блоха с собакой. - Скривился Отец.
        - Ну что, за возвращение? - Спросил Басмач.
        Из бара устроенного в дупле старого дуба Басмач стал доставать бутыль с прозрачной жидкостью и закуску.
        - Отметим возвращение блудного сына. Чего изволите, сударь? - Басмач небрежно кидал бутылку и стаканы прямо на траву.
        - Отставить. Мне нельзя сегодня.
        - Бог мой, в этом году лета не будет? Ты перестань погоду портить. Что еще за аскетизм нездоровый такой, батюшка? Тебе что, в глотку кляп забили?
        - Басмач, ты же не умеешь хранить секреты, тебе скажи, только глухой не услышит. Не буду сегодня, сказал же.
        - Отец, партизан, кому я чего рассказал недозволенное? Я - могила. На бабушку ставлю. Зуб на рельсы. - Басмач щелкнул ногтем по зубу.
        - Знаю я тебя. - Отец недовольно скорчился.
        - К тебе Суся идет. Примешь? - Спросил Басмач, застыв в немом вопросе с бутылкой в руках.
        - А куда ее деть, давай. - Сказал Отец.
        Меж деревьев появилась черная пасть выхода, из которого выскользнула довольная, словно амбарная мышь, Суся.
        - О, - закричала она, потирая руки. - Как я во время. Отец, я знала, ты меня не подведешь. Клаксоны пищат, наливай.
        - Настася, у меня сегодня сухой закон. - Кисло молвил Отец.
        - Он у кузнеца закодировался. - Добавил Басмач, продолжая держать бутылку в руках.
        - Я те дам кузнеца. Суся, не могу сегодня, слово дал. - Отец уселся на траву, жестом приглашая девушку присоединиться.
        - Чего опять натворил, выкладывай. - Суся сложила подол белоснежной юбки и, кряхтя, уселась рядом. - Басмач семь капель под язык накапай. Текилы.
        - Мы тут… - Отец покосился на Басмача. - Ну-ка не подслушивай, зверюга.
        Басмач навострил уши, стараясь услышать все.
        - Да ладно, все равно он узнает. - Махнула рукой Суся.
        - Короче, мы тут это… с Рыжей, ну… это… - Замялся Отец.
        - Что это?
        - Короче мы с Рыжей надумали размножаться.
        - Хорошие люди должны размножаться. - Кивнула Суся. - А ты-то здесь при чем?
        - Как так причем? В одиночку-то не получится. - Удивился Отец.
        - Так она еще не беременна? - Суся вскочила на ноги. Ее волосяной домик на голове чуть не развалился от резких скачков.
        Отец твердо закачал головой. Суся быстро все понимала. Видимо девчонка на своем веку повидала много чего, о чем не рассказывала.
        - Мы сегодня с ней должны… Словом мы ее просканировали дома. У нее сегодня овуляция. Сегодня будем делать наследника. Вот так.
        - Ясно, ты решил, значит, вопреки русской традиции, сделать малька трезвым? Интересно девки пляшут. А Рыжая-то знает?
        - А как же! Знает. А то как же?
        - Слушай его больше. Посмотри, что за производитель. Тьфу! Куда ему. - Сказал Басмач.
        Суся подобрала стакан с травы, протянула его Басмачу.
        - Ты вон, бармен, водку наливай. Тебя подглядывать сюда поставили, а ты подслушиваешь. Ты то сам. Много ли чего сделал, аналитик. Все твои алгоритмы летят к чертям собачьим. - Недовольно сказал Отец, огорченный не признанием его производительской способности.
        - А что мы? - Басмач налил Сусе полный стакан. - Мы - люди пьющие. Мне нечего стесняться. Мне детей не крестить.
        - Вот и не болтай лишнего, пока тебя не спросили. - Рявкнул Отец.
        Суся с разбегу выпила стакан. То что случилось с ее лицом, очевидно доказывало единство противоположностей. Глядя с одной стороны можно было подумать, что девчонка вот-вот умрет. Она сморщилась, как старая мошонка, по углам губ текли прозрачные капли текилы, из глаз выступили слезы и покатились по лицу, смешиваясь с алкоголем. Наступило апноэ. Тело задвигалось в агональных судорогах. Если на это посмотреть с другой стороны: человеку искушенному, могло увидеться бесконечное блаженство, от которого Суся закатила глаза, слезы немого блаженства выступили из глаз. От жгучего священного экстаза лицо обрело вид волнующей муки и счастливого томления. Капельки пота, словно искорки божественного света, сверкнули на ее лбу, а по щекам нежной струйкой лился Ханаанский бальза. Волна безумной неги прокатилась по ее телу и легкость обрели члены ее.
        - А-а-а, хорошо-то как, черти меня побери, - взревела Суся. - Ух ты. Дай скорее лимон.
        - Вот это да… - Удивился Отец.
        - Ты точно не станешь? - Обратилась она к Отцу. - А то сейчас наберемся, чтобы родители не узнали.
        Отец покачал головой. А от рефлексов никуда не уйдешь, подумал он. Его тоже передернуло, будто он сам выпил текилы. Слюнные железы плюнули в рот липкой, как пот, слюны. Отец сглотнул. Выражение глаз сменилось на вожделение, как у собачки Павлова, что алчет носом залезть в миску. Он жадно наблюдал, как алкоголь нежно тронул интиму сосудов и, растворяясь в Сусе, пробирался через гематоэнцефалический барьер к мозгу.
        - Как знаешь, а мы с Басмой посидим тут, good? - Кивнула Суся Басмачу. - Андрюху позови.
        Басмач пожал плечами, давая понять, что ему поступило такое предложение, от которого невозможно отказаться. Меж деревьев раскинулся экран телевида, появилась физиономия друга.
        - Опаньки, без меня. - Удивился Мормон, узрев пикничок на траве. - Кстати, здорово православные. Сейчас буду.
        Экран телевида потух и спрятался в ветвях деревьев. Никто не успел и молвить звука. Непроизнесенные слова были сказаны про себя. Не прошло и секунды, как сквозь черноту выхода на поляну выбежал Мормон. Друзья махнули ему рукой.
        - Что меня не позвали, жадины? - Спросил он.
        - Так ить, позвали. - Сказала уже подхмелевшая Суся. - Утыр рядом.
        - Что празднуем? Снова в разводе? - Спросил Отца Мормон. - Дай столик. - Кинул он Басмачу.
        На траве появился стеклянный столик и подушки, которые бросили здесь же. Мормон взял с травы стаканчики, забрал один из руки у Суси и разлил из бутылки холодную прозрачную текилу.
        - Мормон, мне не наливай.
        - Чего так. Ты же еще трезвый? - Мормон от удивления поднял глаза от столика.
        - Нет, на сегодня у меня планы. - Отрезал Отец.
        - Так мы же в конверте, выйдешь - трезвым будешь. Какая разница.
        - Разница, - усмехнулся Отец, - один пляшет, другой дразнится, вот и вся разница. Нет. Мы сегодня с Рыжей будем киндера делать. А она у меня сам же знаешь… Даже в конверте я выпью, так она меня все равно вычислит. Нет, лучше я потом, когда все закончится.
        - Ну, - отмахнулся Мормон, - от этого занятия не так легко оторваться. Тебя может еще неделю не будет. Ты так, для запаха дерни немного, дури-то своей хватит. Да и иди.
        - Все это очень интересно. - Сказала Суся. - Дети - это хорошо. А вы когда расписаться задумали, или так, в гражданском будете?
        - Нет, завтра и распишемся. - Кивнул Отец. - Мне теперь отсюда никуда не деться.
        - Кого хочешь? - Спросила Суся.
        - Человечка. - Усмехнулся Отец.
        - Ну это понятно… - Кивнула Суся.
        - Родила царица в ночь Коле - сына, Толе - дочь. Мальчишку хочу, кого же еще. Олежку.
        Друзья разлеглись на подушках возле столика. Ласковый теплый ветерок с мелкими капельками брызг обдавал молодых приятной прохладой. Вода в тихой заводи нет-нет возмущалась крохотными волнами, да редкими всплесками разыгравшейся рыбешки. Над водой носился рой мошкары, за которой из воды выпрыгивала водяная мелочь. Лишь тихий всплеск, да расходящиеся круги по воде напоминали, что река живая. Ласковая ива склонила свои зеленые плети к воде, будто пытаясь их отмыть от бесконечной зелени и тины, которая успела налипнуть на гибкие ветви. Огромный тополь выставил напоказ свои чудесные толстые корни, которыми тайно гордился. Пусть загорают. Тихий шелест листвы платанов и эвкалипта убаюкивал своей патриархальной размеренностью. Где-то вдали кричала во все горло маленькая пичужка, стучал головой о дерево дятел. Где-то в вышине поскрипывали стволы вековых дубов да корабельных сосен, будто жалуясь на ревматизм, который стал их бессменным спутником. Солнышко проглядывало несмело сквозь листву тихого оазиса, будто стараясь подсмотреть, что же делает подрастающее поколение, которой стоять у руля вселенной.
        - Значит у вас все серьезно? - Спросил Мормон. Отец кивнул. - Ну, ладно, поздравлять сейчас тебя не стану. Поздравлю когда разведешься.
        - Вот милый человек. И тебе спасибо на добром слове.
        - Ну, за демографический взрыв, - поднял бокал Мормон.
        - И за героя, а точнее, за инвалида сексуальной революции на Руси - Отца. - Вторил ему Басмач.
        Друзья рассмеялись, выпили. Отец как оплеванный сидел на мягкой подушке, наблюдая за возлияниями. Чего-то, а точнее кого-то не хватало.
        - Пиначета нет, Басмач, ну-ка, слетай за медведем, он за меня сегодня пить станет. Пусть порадуется. Мужик не верблюд, ему пить надо.
        - Сам придет надо будет. - Проворчал Басмач.
        Из-за кленового куста нехотя вышел маленький коала. Отец зааплодировал, ему вторили остальные. Под негромкие аплодисменты вышел на свой бенефис маленький ленивый и до одури трезвый медведь. Пошатываясь, он подошел к столику и расположился на коленях у Суси.
        - Здравствуй, здравствуй малыш, как поживаешь? Как твое ничего? - Потрепала коалу Суся.
        Коала, словно не замечая ее ласки, полез дальше на стол, где стояли пустые стаканы. Он схватил один из них и розовым шершавым языком стал слизывать оставшиеся капли мексиканской водки.
        - Не томи его, дай блюдце. - Сказал Отец.
        Блюдце не замедлило появиться. Искрящаяся жидкость сверкающими пузырьками заполнила до краев посудину. Пиначет самозабвенно припал к краю.
        - Все, отпустило его. - Сказал Отец.
        - Ну пусть и нас отпустит, давайте, пустим карасика. - Мормон поднял свой стакан.
        Друзья подняли свою тару, очень мало похожую на кубки, однако, веселящую также. Звон стеклянной посуды возвестил всему лесочку, что было проглочено, по меньшей мере, граммов двести текилы, даже если не брать в расчет маленького коалу.
        - Жалко, значит, в нашем полку скоро убудет. - Сказала Суся.
        - Настася, перестань, чего ты несешь? Он через неделю к нам снова прибежит: налейте мне, налейте. Что мы его не знаем. В глотке пересохнет - про все на свете забудет. - Сказал Басмач, утирая рукавом лицо.
        - Басмач, ты вон пей лучше, не говори чего не знаешь. - Отрезал Отец и добавил Сусе, - не потеряюсь я. Куда мне идти-то? Земля круглая, срастемся.
        - Ты вроде как прощаешься. - Сказал Мормон.
        - Сплюнь, - сказал Отец. - Я собираюсь жить вечно.
        - Та же история, - сказала Суся.
        - Тебе жить то осталось на два вздоха, - сказал Басмач задумчиво и фыркнул. - Вечно!
        - Это ты как со своим хозяином разговариваешь? Знаешь что? Ты не открывай рот, смолчишь - за умного сойдешь. - Засмеялся Отец.
        - Это я про то, что ты в такую историю лезешь. Там тебе не светит ничегошеньки хорошего. Отец, подумай сорок раз.
        - Батеньки мои, кто заговорил-то. - Засмеялся Отец. - У тебя все ли ладно?
        - Делай как знаешь. У Диогена однажды ученик его за советом пришел… - Начал, было, Басмач.
        - Ты нам лекцию читать надумал? Спасибо, увольте. Умный любит учиться, а дурак - учить. Заткнись лучше. - Махнул рукой Отец.
        - Да пусть расскажет! - Вставила Суся. Глаза ее разъезжались. Ослабленная лицевая мускулатура обнажила ряд белоснежных зубов.
        - Пусть, - пожал плечами Отец.
        - Так вот, - продолжал Басмач, - ученик Диогена надумал жениться, и пришел за советом к своему учителю, спрашивает, так мол и так, надумал я жениться, учитель, посоветуй, как мне быть. Диоген ему и говорит: знаешь, дорогой мой, поступай, как знаешь, только все равно будешь каяться. По-любому.
        - Ладно, чего там говорить, хочет человек жениться и осесть. А мы все вместе потом смеяться будем. - Улыбнулся Мормон.
        - Да! Зубоскалить это вы все горазды. - Сплюнул Отец.
        - Ну хочешь, мы за тебя тебе киндера сделаем? Чего проще? - Хихикнул Басмач.
        - Нет уж, увольте, я сам. А то, что сразу папой не заложено, потом палкой не вобьешь. На себя посмотри. Глянь в зеркало, найди время. Жалкое зрелище. - Скривился Отец.
        - Ты что-ли красавец? Тьфу. - Басмач нарочито громко сплюнул с зуба. - У тебя вон, как у латыша, сапоги да душа. Даже в оперативной группе не работаешь. Лениво? Ни бабе - свечка, ни черту - кочерга.
        - Так интересно вы лаетесь. - Развеселилась Суся.
        - А пошел ты… - Надул губы Басмач.
        - Смотрите, хомячок обиделся. Бог мой. Как это все печально. - Фыркнул Отец.
        Вечерело. Друзья сидели на мягких подушках, смеялись, выпивали, мыли кости Рыжей, Отцу и всем, кого случилась судьба помянуть не к ночи. Тихонько мимо них пролетали бесценные секунды. Тени выросли, скрип стволов приутих, ветерок тоже замедлил свой бег. Листва шелестела уже не так весело. Солнце лениво сложило свою светлую голову набок, искоса подглядывая сквозь листву за заводью. Пичужка перестала орать, только где-то на другом берегу куковала одинокая кукушка, расточительно даря всякому год за годом.
        Вечер. Живет он на одной улице с Утром. Вечер - веселый светлоокий паренек, вечно молодой и вечно пьяный. У него есть огромный дом, в котором он появляется только под утро. Вечер не любит ночевать дома. Он утомлен праздной суетой, и сидит каждый вечер у себя в кресле, попивая из витого бокала чудесные мечты. Он любит посидеть у себя в садике под сенью кленов и тополей, покурить ароматную трубку. Вечер дарит любому незабываемые минуты, ничего не требуя взамен. Он любит женщин и вино, он любит шумные горячие разговоры, он любит смех и веселье и готов этим делиться с каждым. Завистники пытались отделаться от веселого добродушного соседа, только ничего не получилось. Вечер дарит женщинам цветы, детям красивые разноцветные воздушные шары и ветряные мельницы. Влюбленным он дарит тенистые, закрытые от посторонних глаз, аллеи, густо засаженные сиренью. Старикам он преподносит алые закаты и мудрость. Девицам вечер раздает зеркала в резных оправах, юношам любовь и терпение. Вечер любит дарить подарки, он делает это от чистого сердца, с радостью. Он готов дарить еще больше. Вечер любит бродить по своему
тихому садику. Он с любовью осматривает каждый цветок и любого жучка, даря им свою любовь и нежность. Он шепчет им ласковые слова, поет им песни и танцует. Иногда вечер выходит к берегу озера, около которого раскинулись его владения. Он выносит с собой раскладной стульчик с подлокотниками, садится и любуется тишиной и закатом. Когда стемнеет, он зажигает на небе звезды своим волшебным перстом, нежным как сон. И звезды послушно оживают на небосводе, повинуясь лишь легкому его жесту. Он провожает взглядом уток и перелетных гусей, которые устраиваются на его озере.
        Порой вечер раздевается от зноя и духоты и плавает в вечерней прохладе аквамариновой глади, плещется серебром чистой воды. Выйдя на берег, обернувшись огромным белоснежным махровым полотенцем, с ногами забравшись на стульчик, выкуривает ароматную сигарету и думает. Он думает, что все не так уж и плохо. Завтра будет новый день, и этот день обязательно войдет в историю, потому что завтра - будет самый лучший день в его жизни. У вечера всегда хорошее настроение, только омрачает мысль о встрече с Утром. Они не любят друг - друга. Вечер отдыхает от дневных забот и постанывает от удовольствия, раскачивая маленький раскладной стульчик.
        Вечер очень любит свой дом, только ему не всегда удается посидеть в нем возле камина. Ведь вечером так хорошо сидеть у себя в саду. Лишь Дождик может прогнать Вечер с его любимого креслица в тени любимого сада. Тогда Вечер идет домой топить камин осиновым поленом и раскачиваться в качалке, любуясь Огнем и слушая его веселый треск. Огонь рассказывает Вечеру забавные истории о том, как Огонь был молод и бродил по затхлым пещерам первобытных пращуров. Вечер звонко смеется и подкидывает своему другу поленья.
        Когда спадает жара, приходит долгожданная прохлада, когда стихии разбиваются о маленький забор Вечера, наступает тишина и спокойствие. Вечер включает радио и подпевает.
        У Вечера большой винный погреб, в котором лежат разлитые по бутылкам спокойствие, которое пьянит своей тишиной, мудрость, которую суждено постичь не всем, любовь, которую не возможно почувствовать одному, уважение, которое не заслужить не любя. Вечер наливает себе бокал звенящей жидкости и маленькими глоточками вкушает блаженство. Говорят, Вечер не мудр. Это не правда. У вечера было много времени, чтобы осмыслить все происходящее. Просто вечер сильно устал, и еще Вечер очень добр.
        Иногда Вечер, сильно захмелев, остается ночевать под околицей на лавочке. Его внимательно укутывает листва сирени и черемухи, чтоб не простудился, под голову ему кладут мягкую подушку из бархатных розовых облаков. Так он и спит. И только первый солнечный луч будит его домой.
        А иногда Вечер просто сидит всю ночь напролет, наблюдая за движением вечных светил, которые радостно улыбаются ему. Большая Медведица машет ему лапой, и Вечер отвечает ей тем же. Овен иногда качнет с небес своим упрямством. Вечер простил его давно, ведь он его по-прежнему любит, что бы между ними не произошло. С огромным диким бараном у них были теплые отношения, только из-за своего упрямства Овен не остался навсегда с Вечером. Ну, да Бог ему судья. Время их рассудит. Нет - нет, Рак в своем долготерпении свистнет Вечеру, они любят друг друга. Они - братья. Огромная кошка - Львица, непостоянная как время, иногда мурлычет под любящим взором Вечера, порой она потягивается и зевает, обнажая клыки, демонстрируя свою силу. Он любит и ее. Она ему - вечная подруга. От нее не скрыться, она его найдет везде. И дома и на работе. Он живет с ней не скучно. Не весело, но и не скучно. Она не дает Вечеру забывать, что она - царица. И светлоокому чародею приходится выколачивать пыльные циновки и коврики, вынося их из дома. Но это он делает с неохотой, и, чтобы не сердить венценосную кошку, улыбается. Весы тихо
позвякивают тарелочками на тихом вечернем небосводе, словно веселые китайские серебряные колокольчики, дарят Вечеру уют и любовь. И конечно Скорпион. Он - самый обожаемый и желанный. Он с вечернего неба посылает Вечеру воздушные поцелуи, и говорит, что он его любит. Скорпион как сын ему. Этот непослушный непоседливый сорванец с ободранными коленками любит резвиться на небесной сфере, доводя Вечер до оглушительного смеха. Он - радость великая. Он очень своенравен, непоседлив и доверчив. Скорпион не любит рано засыпать и просит Вечер рассказать ему сказку. Вечер охотно дарит ему избитую временем добрую историю. И под размеренный голос Вечера, Скорпион засыпает, укрытый одеялом, подрагивая во сне.
        Иногда Вечер выходит в гости. А друзей у него много. Иногда они сами приходят к нему. Вечер и гости упиваются вечерней прохладой и первой луной. Они разливают по бокалам мечты и надежду. Иногда пьют большими глотками, жадно, стараясь не упустить и капли, а чаще медленно потягивают напиток из соломинки под тихий смешок и музыку. К Вечеру приходят сестры: Вера, Надежда и Любовь. Очень скромные и тихие девушки. Они приходят к Вечеру не за весельем, хотя иногда случается и такое. Они приходят к нему за утешением и советом, и Вечер охотно делится с ними. Гостем бывает и Умиротворение. Его светлая довольная улыбка очень радует Вечер, они очень хорошие друзья. Приходит к Вечеру и Забава с Удалью. Это очень озорные девицы. Они носят с собой фанфары и барабаны. Они очень громко шумят. Это совсем не радует соседей, однако все с пониманием относятся к шумным выходкам сестер. Вечер приглашает гостей прогуляться к озеру, полюбоваться последними всполохами уходящего дня. Они берут к берегу своего друга Огня. Его прячут в спичечной коробке, и сдабривают его на берегу сухими поленьями. Они могут танцевать до утра
на берегу. Они могут просидеть под веселый треск Огня всю ночь. И только первая улыбка дневного светила заставляет Вечер укрыться в своем доме.
        К вечеру часто заглядывает соседка Ночь. Она молчалива и скучна. Она лишь заглядывает к Вечеру, но редко говорит с ним. И пусть, у нее своя жизнь.
        - Ладно, пошел я. У меня дела все-таки. - Сказал Отец, поднимаясь с подушки.
        - Отец, да ладно, давай посиди еще с нами, мы только разошлись. - Сказал Мормон, кидая в воду камень.
        - Ну, Отец, нам без тебя лихо будет. - Добавила Суся.
        - Басмач! - Позвал друга Отец.
        - Чего тебе, - буркнул тот.
        - Сделай мою копию, пусть с хлопцами повеселится, а мне пора.
        - Копию. Это не то. - Поморщил нос Мормон.
        - Не могу. Все, пока… - Покачал рукой Отец. - Сидите, кто вас гонит. А меня ждет любимая.
        - Ну давай, семь футов под килем. - Крикнул Басмач растворяющемуся в зеркальной черноте Отцу.
        Уходить не хотелось, он любил своих друзей. Они его тоже любили. Любили этого выходца из глубины диких веков, этого необузданного дикаря балагура и весельчака. Но идти было нужно. ВЕЛИКОЕ МГНОВЕНИЕ ждет. Ему ничто не должно помешать. Великое дело должно свершиться.
        Очутившись в комнате с книжными шкафами, Отец увидел разложенную кровать и Рыжую, разметавшую волосы по подушке. Она приподнялась на локте и одной рукой схватила наклонившегося к ней Отца за шею.
        - Ну чего ты так долго. Я уже заждалась. Ты что ли передумал? - Рыжая поцеловала Отца.
        - Киска моя, я тебя люблю, как я могу? Завтра мы с тобой зарегистрируемся. - Отец ответил поцелуем.
        - Иди ко мне. - Рыжая распахнула край одеяла, демонстрируя очаровательную свою наготу.
        Отец не заставил себя упрашивать, мигом сбросил стеснявшие его одежды и кинулся в объятия любимой.
        Они вспыхнули и растворились в любви и согласии. Они наслаждались друг другом, словно от этого зависели судьбы человечества. Они нежно касались друг друга, наслаждались музыкой и гармонией взаимного проникновения. Трепетно ласкали друг друга, испытывая уважение. Они любили друг друга и были счастливы. Между ними ничто не стояло. Были только они одни. Даже кошки с Рональдо не смели шелохнуться, дабы не нарушить таинство воссоединения. Даже ночь, смущенная ушла от их окон, оставив после себя яркие алые вспышки и разноцветные круги. Вечер оставил их наедине. Он сделал свое дело. Рыжая была нежна и податлива, Отец был терпелив и настойчив. У них был ВЕЛИКИЙ ПЛАН, которому суждено осуществиться. Только он и она могли довести дело до конца.
        Мириады маленьких клеток, где-то в глубине теплой плоти, забились, закружились и понеслись к заветной цели, о которой даже и не знали и никогда не видели. Другая маленькая клетка, окруженная двумя рядами услужливых нянек, ждала долгожданных гостей, о которых не имела никакого представления. Они встретились. Она выбрала самого нахального вновь прибывшего, который пробился сквозь блестящую корону, поцеловала его и пустила к себе. Они закружились в лихом вальсе, заворачиваясь теплее в скорлупку. Теперь они всегда-всегда будут вместе. Они теперь - неделимое. Они теперь - единое и целое. Они теперь жизнь. Вдвоем они проскользнули по теплой розовой трубе к ложу, там, где сорок недель они будут лежать и дожидаться своего часа.
        Они лежали обнявшись. Сердце бешено колотилось в груди. В горле першило от долгих мучительных поцелуев. Щеки саднило. Они лежали молча, пытаясь прочувствовать великое мгновение, которое подарит миру надежду. Они ждали, что расступятся небеса и небесный горн запоет под радостный звон цимбал. Они любили друг друга, и не могли расстаться даже на мгновение, они не могли даже ослабить объятия. Минуты соединили их, стук сердец подгонял великое мгновение. Настань. Сегодня самое время. Завтра они объявят всему миру, что они - муж и жена. А сегодня пусть случится то, чего все долго ждали.
        - Родная, я тебя поздравляю. - Прошептал Отец.
        - С чем? - Удивилась Рыжая и так же шепотом спросила любимого.
        - Сегодня ты забеременела и родишь мне сына!!!
        Глава 2.
        Отца вдавило ускорением в пилотское кресло. Тесный скафандр сковывал движения и без того скованные безумными перегрузками. Спасательный шлюп несся через порталы, основанные для транспортировки грузов через всю галактику. Цветные огоньки приборной панели мешали жить. В ушах стоял звон, в глазах плыли круги.
        Усталый голос спрашивал Отца: на кой черт ему все это надо? Нужно бросить все и идти играть в футбол. Какой к идолу футбол? Отец ненавидит футбол. От него ноют колени и постоянный приторный вкус железа на языке. Пусть все футболисты убираются дальше отсюда. Он ненавидит бегать в толпе обезумевших людей в надежде ногой дотянуться до мяча. Глупо. Вот если бы теннис это другое дело. Здесь один, пусть даже такой крошечный мяч на двоих. Пусть лучше теннис. Сколько раз Отец обещал себе, что в теннис он научится играть по-настоящему? Сколько? Миллион, миллиард, биллион? Много. Только что-то незримое мешает серьезно заняться этим благородным спортом. Выход один: теннис тоже к чертям. При чем здесь теннис? Рыжая - вот что имеет значение. А Рыжая что? Пуп земли? Катится и она к собакам. Нет. Так нельзя. Она ждет его малыша. Стоп. А куда все мы идем?
        Отец огляделся. Ничего. Только серая пелена облаков, да зовущий голос. Вот здесь прошел Мойша. Славный кот. Куда ты девался? Где ты потерял свою серую куртку? Мойша ушел в лес. В лесу сейчас хорошо. Можно развести костер и погреться. Сейчас ужасно холодно. Нужно набрать поленьев и развести костер. Где же спички? Куда делись спички? Их унес Мойша. Зачем? Тогда нужно линзой собрать лучи солнца и заставить загореться. Где лупа? Куда делись очки? Что за чушь? Отец не носит очки, у него прекрасное зрение. Тогда чьи это очки? Дэн. Он носит очки. Это очки брата. Точно, это очки брата, который разбился на машине.
        Мимо Отца в серой мгле пронеслась серая машина 528 ВАМ, она свернула на повороте и угодила в дерево. Но брата там нет. Лишь аварийная сигнализация пищит так натужно и протяжно. Лишь дворники стучат размеренно тук-тук-тук. Это странное тук-тук-тук, оно сверлит мозги, будто дворники стучат не по стеклу, а по серому веществу мозга. Тук-тук-тук. Даже голова раскалывается от этого всепоглощающего тук-тук-тук.
        Отец открыл глаза. Видимо он потерял сознание, от перегрузок. На аварийное ускорение спасательный шлюп отреагировал немедленной принудительной фиксацией своего пилота. Скафандр запахнул свое забрало и перешел в аварийный автономный режим. Тело фиксировало ремнями безопасности к пилотскому креслу, и это помимо гравитационного поля, смягчающего непредвиденные ускорения. По щеке из угла рта стекала кровавая слюна.
        На приборной панели горели несколько Allarm - индикаторов. Основной гравикомпенсатор вышел из строя. Значит обратной дороги нет. Вспомогательные гравикомпенсаторы не выдержат таких же перегрузок. Значит, домой вернуться он не сможет. Дело плохо. Если они с Мормоном и Трибуном просчитались, его уже никто не спасет. Он так и будет вечно болтаться в бескрайних просторах космоса мумифицированный, до самого Большого Взрыва. Интересно, какие перегрузки он перенес? Учитывая, что основной гравикомпенсатор шлюпа может выдержать перегрузки до 200 G, антигравитационное поле шлюпа поддерживает до 50 G, пневмоподушка скафандра выдерживает до 15 G, естественный порог переносимости человека до 12 G. Какую перегрузку выдержал Отец останется навеки секретом. Много. Учитывая все охранительные устройства и приспособления, Отец потерял сознание и, наверное, находился на грани жизни и смерти.
        В общем, он сам решился на это. Терять ему было все равно нечего. На Земле его уже ничто не держало. Хотя нет. Держало. Сын. Маленький мальчишка, который еще даже не родился, он его держал. Вот поэтому Отец и выжил. Обратной дороги нет. Хотя нет обратной дороги в этом спасательном шлюпе. Шлюп может лететь. И лететь достаточно быстро. Вот только без гравикомпенсаторов он не сможет вернуться домой, доставив Отца живым. Может все разрешится в лучшую сторону. Поживем, увидим.
        Отец посмотрел на приборную панель, теперь он мог двигаться. Он включил SMART - систему шлюпа. Self monitoring, analyzing and reporting technology, проверив все системы жизнеобеспечения и управления полетом, доложила Отцу, что герметизм шлюпа не нарушен, и что можно перейти на маршевый режим полета. Инструкция гласила, что после SMART системы, пилот вручную должен проверить все характеристики. Отец плюнул на эту инструкцию. Все равно шлюп - ворованный. Гаишников здесь нет. Пусть катятся ко всем чертям со своими инструкциями. Не дают нормальному парню жить.
        Отец поднял шлем и вздохнул полной грудью. Легкие обжигало, каждый вздох давался с трудом, будто его избили батогами. Отец оттер со щеки уже успевшую запечься кровь. По плану полета ему предстояло провести в этом шлюпе еще неделю. Он преодолел все технические порталы, не предназначенные для пассажирских транспортировок, и теперь находился в открытом космосе далеко от ближайших нуль-транспортных ворот. Топлива ему не хватит, чтобы затормозить и развернуться. А разворачиваться без остановки на такой скорости без гравикомпенсатора - смерть, да и займет уйму времени, достаточную, чтобы умереть от голода. Выход один - продолжать полет по намеченному плану. Загруженный в бортовой компьютер план полета должен был привести его к цватпахам через неделю. Тормозить он будет о приближающиеся планеты и планетоиды, используя силу притяжения, а остатки топлива помогут ему совершить посадку на планете. Скорость субсветовая. Лететь долго, тормозить трудно. В общем, жизнь интересная.
        Отец отстегнул фиксирующие ремни и встал. Шлюп - очень маленькая посудина. Она не предназначена для долгого и нудного пилотирования, она не предназначена для перевозки грузов, она не способна выдержать массивную атаку астероидов и метеоритов. Шлюп не оборудован генератором конверторного пространства. Он нужен лишь для того, чтобы пилоту дать возможность надеяться на лучший исход его космического плавания. Отец прошелся по шлюпу. Четыре шага туда, четыре назад и два пилотских кресла. Кормовую часть шлюпа занимало некоторое количество оборудования, которое могло бы ему понадобиться. Портативный компьютер с дисками его конверта, некоторые технические данные в различных областях науки. Они содержали урезанную универсальную базу данных, сведения о его родных и близких, как из тихого двадцать первого века, так и о новых его друзьях. Рядышком стоял контейнер с голографическим проектором, как часть его плана. Генератор иллюзий. Примочка небольшая, скорее игрушка. Так, на всякий случай, может пригодиться. И так по мелочи. Еда, банки с соком и водой, платформа биотуалета, в которой жили особенно злые
микробы - копрофаги. Фильтры для воды и углекислоты. И куча других мелочей, которые взял Отец так, чтобы хоть что-то было.
        На память с Земли Отец прихватил несколько камней, подаренных Рыжей. Камни обычные: розовый с белыми вкраплениями, зеленоватый, корявый, как сама жизнь с черными пятнами, да серый невзрачный обломок некогда могучей гряды Уральских гор. Галька, которой много на берегу великой реки, теперь в тысячах световых лет от уютной маленькой планеты выглядит, словно кусок дома, обломок сердца, оставленного на далекой любимой планете, как что-то близкое и родное, пусть и навсегда утерянное. Отец разложил их на ладони. Их отдала Рыжая. Она босыми ногами ходила по берегу реки и доставала камни прямо из воды. Когда они были мокрые, они были особенно красивые. Розовый был таким розовым, что сама роза заплакала бы от зависти, насколько чисты и свежи были краски, а зеленый - был словно угловатый, неграненый изумруд. Он сверкал и искрился в лучах родного солнышка, он лежал на мокрой от речной влаги ладони любимой и казался самым дорогим камнем на свете, достоянием всего человечества. А серый, словно непостижимая загадка: такой ровный и красивый, что впору плакать. И вот они высохли. Розовый - дрянь, зеленый - ужас, а
серый - серость. Только Отец все равно их положил себе в карман. Так, чтобы помнить об этой прогулке, когда он лежал на молодой травке, а по воде ходила Рыжая, такая родная и любимая, к тому же еще и беременная. Река медленно катила свои воды к Каспийскому морю, волны тихо шелестели о прибрежную гальку. Рыжая ходила по реке, засучив по колени брючины и улыбалась. Они были счастливы. Они любили друг друга. Все было здорово.
        Отец побродил по шлюпу. Делать было нечего. Включенное бортовое освещение кораблика гасило все звезды, проплывающие мимо. Казалось, что шлюп стоит на месте. Двигатели выключены, шлюп летел по инерции с уже приобретенной скоростью. Нужды для дополнительной работы двигателя нет, да и топлива мало. Отец ходил взад и вперед, растирая руки и ноги. Особого смысла эти движения не имели, коль скоро Отец был облачен в скафандр, то и потирал он жесткую чешую своего космического наряда. Но было все равно легче. Затекшие ноги постепенно обретали былую чувствительность и подвижность. Пожар в легких гас. Гравитационное поле работало. Большие перегрузки не повредили его, это уже утешало. Неделю находиться в невесомости не ведая верха и низа - занятие не из приятных. Одно дело ради удовольствия повисеть вверх тормашками полчаса, другое дело справлять физиологические отправления или спать. Отец уселся снова в пилотское кресло и придавил освещение. Медленно возвращалось сумеречное зрение и за носовым иллюминатором поплыли звезды. Одни были маленькими и двигались медленно, другие, что находились рядом, были большими
и неслись, словно блохи. Другие лениво в скоплении проплывали в стороне.
        - Компьютер, где мы находимся? - Спросил лениво Отец.
        Бортовой мозг разразился таким длинным рядом цифр и пространственными характеристиками, что Отец ухнул от удивления.
        - Покороче можно? - Попросил Отец.
        - Борт идет согласно летному плану. Ожидаемое время окончания полета около ста пятидесяти часов. Находимся в… - Машина выдала ряд чисел несколько короче, чем в прошлый раз, только это ничего не говорило Отцу.
        Карту родной галактики Отец не мог знать, поскольку она чертовски велика. Да и нужный сектор ее не отличался принципиальной компактностью, позволяющей хоть немного в нем ориентироваться. Отец положился на вычисления бортового мозга. Другого выхода все равно не было. Отец достал из загашников операторский шлем, натянул его себе на голову и провалился в базу.
        Он сделал копию своего сознания, которая весила всего - ничего, по сравнению с глобальной базой. Теперь можно было пережить снова и снова самые теплые и светлые минуты его жизни. Картинки не теряли своих красок и ощущений, вот только их нельзя обновить или что-то изменить. Да и к чему менять свою жизнь? Она, в общем, и нужна, чтобы совершить все ошибки, которые необходимо совершить, чтобы потом на старости лет было можно их вспомнить с улыбкой, или поделиться своим опытом с внуками. Целую жизнь все равно не перекроить. Она такая - какая есть. Жизнь - это череда понимания и негативизма, желания и отвращения, веры и разочарования. Говорят, жизнь похожа на зебру. Черная полоса сменяет белую, белая черную. Затем черная снова белую, а потом снова черная полоса берет свои права, а в конце - хвост.
        База проектировала свои картинки непосредственно в мозг, поэтому можно было себя не утруждать материальным благоустройством. Начал Отец устраиваться. Сначала он поместил себя близ Астрахани на берегу великой Русской реки. Воздвиг маленький уютный домик, который напоминал небольшой туристский отель на двадцать персон. Венчала домик уютная светлая мансарда. Небольшие белые колонны подпирали балкончик с балясинами. Вокруг домика Отец устроил сиреневый сад, обнесенный веселеньким зеленым заборчиком. На ветках сиреневых кустов скакали веселые пичужки. Отец никогда не был в Курске, только слава о тамошних соловьях вынудила Отца распорядиться, чтобы птички были непременно соловьями. Он даже отдаленно не помнил, как звучат их веселые трели, посему пичужки достаточно сносно визжали на разные голоса, распевая многоголосьем «Подмосковные Вечера».
        Вдоль забора вилась проселочная дорога, усыпанная речным песком, уходящая прямо к Великой реке, вдоль которой стояли маленькие утлые домики харчевен, в которых подавали сомовые котлеты и пельмени с осетриной. На берегу реки Отец побросал рыбацкие катера, на которых в течение долгой недели полета в космосе, он мог бы порыбачить.
        Устроившись на втором этаже мотеля, Отец приказал базе устроить на столе, на балконе кегу с пивом. Посмотрев на нее скептически, он решил, что пива сегодня не будет. Кега исчезла, и на столике белого пластика появился поднос с еще дымящимся шашлыком из розовой мякоти осетрины. Вдыхая аромат рыбного деликатеса, Отец опустился в плетеное кресло-качалку, и, покачиваясь, принялся снимать горячие кусочки большой рыбы с шампура, обмакивать их в соусе из мертвых помидоров и отправлять в рот. Полет в космосе черти знают где, черти знают куда и зачем, становился сносным. Где-то за пределами его сознания мимо маленького спасательного шлюпа проплывали мириады миль космического пространства, начиненного космическими лучами, радиацией неведомых звезд, пылью давно убиенных планет, кусками некогда целых планетоидов и комет. А он сидел на маленьком балкончике с лаковыми деревянными балясинами и поедал горячий шашлык, любуясь на прелесть сиреневого сада, под визжание маленьких птиц на берегу великой матушки - Волги.
        Так можно жить. Пусть его трапеза не имела ничего общего с насыщением организма незаменимыми аминокислотами, зато удовольствие было настоящим. При выходе из базы нужно будет обязательно похлебать какой-нибудь кислятины из банки, заедая ее сухарями из пайка шлюпа. Одними иллюзиями сыт не будешь. Сейчас его волновало другое. Нужно было скоротать время. Неделя полета в узкой посудине, в которой можно сделать только четыре шага вперед и четыре назад, времяпровождение, которое нельзя назвать очень уж полезным. Лучше так. Можно было конечно задать программу сна на все время полета. Но что за радость проспать неделю, когда можно себе устроить небольшой пикничок или выход на берег большой реки под Астраханью.
        Жаль, что сюда не позовешь Рыжую. Можно сделать и ее копию, которая была бы ласкова с ним и послушна. Только фальшь станет очевидной спустя очень короткое время. Да и не готов он был снова ее увидеть. Слишком много она значила в его жизни, чтобы можно было издеваться над светлым и любимым образом. Отец простился с ней навсегда. Он знал теперь со всей ясностью, что ему с Рыжей не по пути. Он сознавал, что Рыжая все решила за него, что она одна будет растить их маленького сына, которого она назовет не так. Бог ей судья. Он простил ее. У сына будет чудесная мама, добрая и отзывчивая бабушка, готовая к его услугам в любую секунду. Мальчик не будет голодать и не будет оборванцем. Вот только папы у него не будет никогда. Так решила Рыжая.
        Прошло немного времени после той ночи, когда его сын стал реальностью. Рыжая до последнего момента не могла поверить, что с первого выстрела у них получится сын. Отец ее убедил. А еще больше убедило сканирование, которое стало доступно с введением единой централизованной базы данных и с выходами, которые каждый раз сканируют тело, стоит только через него пройти. Затем заключение врача, после недолгой процедуры обследования окончательно убедило Рыжую, что у нее растет маленькая жизнь. Трогательные минуты, проведенные вдвоем, были усилены регистрацией брака. Они поженились. Они ходили выбирать золотые кольца, которые надели друг другу на безымянные пальцы в присутствии официальных лиц. Они гуляли по берегу реки, разделившей Евразию задолго до начала времен. Они собирали разноцветные камни с прибоя. Они катались на карах, опускаясь низко к воде. И разноцветные брызги воды, вздымаемые кормой маленькой летательной машины, очень веселили Рыжую. Ее звонкий голос весело звучал на водных просторах, пугая коричневых жаб, засевших в прибрежных камышах.
        А потом Отец устроил ее в больницу - пусть полежит, наберется сил, отоспится, отъестся. Помог ему устроить любимую его давний дружок - Дексаметазон. Его связи простирались не только в зеленых джунглях Адло, но и на Земле. Прощаясь, Рыжая попросила у Отца винограда. Мотивировала она желанием маленького сына, еще не рожденного и пока очень маленького, растущего где-то в недрах ее любимого тела.
        - А щеки у тебя не треснут с винограда? - Участливо спросил Отец.
        - Сашка, как ты можешь такое говорить любимой женщине? - Рыжая шлепнула его шутя по пятой точке.
        - Я же за тебя волнуюсь. - Убедительно вещал он, стоя с Рыжей в комнате свиданий больницы.
        - Я хочу. - Топнула Рыжая ногой.
        - Ладно, я вот тоже хочу, да молчу. - Отец снова увернулся от оплеухи. - Может еще чего?
        Рыжая отрицательно покачала головой.
        - Виноград - уж больно реактивная пища, задохнешься потом. - Спросил он.
        - Не задохнусь, не бойся.
        - Как не бояться, еще и сына отравишь. Я знаю, с винограда тяжелый выхлоп. К бабке не ходи.
        - Иди уже. - Легонько толкнула Отца Рыжая к выходу.
        - Я тебя люблю. - Сказал Отец.
        - И я тебя люблю.
        - Я первый сказал.
        - Я первая подумала.
        Они обнялись, поцеловались, еще раз обнялись и снова поцеловались. Отец ущипнул ее за выпуклость, которую у Рыжей он почитал больше всего. Она его еще раз шлепнула. Потом они обнялись и поцеловались.
        - Я тебя люблю.
        - Нет, это я тебя люблю.
        И Отец пошел за виноградом, скользнув в черную гладь выхода. Они договорились, что Отец придет завтра. Так они виделись в последний раз.
        На другой день, сотворив виноград в органическом синтезаторе, Отец захватил заветный кулек и пошел на свидание к любимой. Он думал: зачем ей виноград? Каждая больничная палата оснащена стойкой органического синтезатора. Неужели она сама не смогла себе синтезировать виноград? Или это - прихоть беременной женщины, которой доставило удовольствие наблюдать за исполнением первого ее желания? Отцу это никогда не узнать.
        С кульком в руках он вернулся в больницу. Рыжей не было на месте. Интерком молчал. Он пробрался в ее палату. Рыжей не было. Ему пришлось выслушать мнение медицинского персонала о своей особе, которое оказалось к вящему удивлению Отца неутешительным. В конце тирады медицинская сестра сообщила новобрачному, что его суженая убежала ненадолго к маме. Отец решил не дожидаться любимую в казенном доме и обратился к средствам связи.
        Когда на экране телевида показалась злобная физиономия маман, Отец спросил относительно местоположения Рыжей. Та в коротких и хлестких, как вожжа, выражениях объяснила куда ему следует пройтись.
        - Где она? Не доводите до греха, ответьте. - У Отца от злости сжались кулаки.
        - В … В больнице, где ж ей быть. Сам ее туда утолкал, маниак. - Ехидно усмехнулась маман. - Дура, стольким женихам ради тебя отказала.
        - Нет ее в больнице, мне сказали, она к вам пошла, - скрипел зубами Отец.
        Он разговаривал с телевида, устроенного в комнате свиданий, и можно было предположить, что его слышит, по крайней мере, половина больницы.
        - Нет и нет. Вам в калашный ряд и хода нет. - Добавила маман, поблескивая слюной в уголках рта.
        - Это типа вы на face намекаете? - Спросил Отец. - А сами то смотрелись в зеркало?
        - Все, не звони больше, видеть тебя не могу. - Сказала маман, и синий логотип оператора навсегда скрыл милый лик его горгульи.
        Больше он никогда не видел злобную маман. Никогда больше ему не довелось увидеть и Рыжую. Эти две амазонки поместили распоряжение в базе, запрещающие доступ в дом и доступ связи Отцу с любого терминала выхода и телевида. На частые звонки с разных мест сухой баритон компьютера твердил, что ему, Отцу, отказано в доступе. Каждый выход пропускал Отца через себя не перемещая, стоило было ему заказать конечную станцию - Рыжую. В оперативной группе она не появлялась, где Отец стерег ее дни напролет. Видимо она из дома выходила в базу, для работы с группой аналитиков.
        Выходя в базу, Отец не мог соединиться с ней ни в каком виде, даже пускаясь на ухищрения. Лишь смешил соглядатаев, парящих в просторах электронной всеведущей базы, да заставлял девиц, любительниц любовных сериалов, внимательно слушать его стенания. Просьбы и требования к Рыжей выйти на связь он иногда сдабривал ухоженным среднерусским диалектом, чем вводил в краску несносных девиц и восхищал рафинированную молодежь.
        А когда он понял, что Рыжая больше не его, что она по-настоящему никогда его не была и никогда впредь не будет, он провел ближайшую неделю в запое, за это время он похудел и сам, и заставил похудеть Пиначета. Ему пришлось воскресить из небытия Нюру, которая, по известным причинам, не заметила своей долгой отлучки. Когда же она ему надоела, Отец заставил всезнайку Басмача стереть ее вновь.
        Затем пошла череда новых девиц, которых он заставлял кувыркаться в бетаку на берегу тихой заводи. Часть из них были плодом его виртуальных фантазий, реализованных в конверте Басмачом. Часть из них он затащил из реального пространства. Знакомился где придется: на улице, на Луне, где тоже бывал нередко, в оперативных группах, куда был вхож. Отец пускал в ход свой прием, от которого решил воздерживаться. Он пускался в разные авантюры, чаще любовные, чтобы затащить в постель доверчивых дам.
        В конце и это ему наскучило. Отец про себя навсегда попрощался с Рыжей. Он попросил судьбу больше никогда не сталкивать их даже на расстоянии в сотню световых лет, и принялся обдумывать создавшееся положение.
        Уже много времени прошло с тех пор, когда он летал в обществе зеленых крокодилов рядом с глупой птицей по сайтам Интернета, с тех самых пор, как его похитили Декс & К, с тех самых пор, как он поселился в своей общаге на берегу тихой заводи и бетаку. Непостижимые Инвизы не отвечали на земные вопрошания. Какого черта им нужно от него? Руководители программы больше не тревожили Отца своими просьбами поделиться сокровенными мыслями. Они так же не обещали Отцу вернуть его в свой мир, пусть даже в последнее время Отец и не докучал их своими просьбами, коль скоро он был увлечен войной с Рыжей и ее несносной маман. Теперь пришло время их поторопить. С Рыжей кончено. Прав оказался все-таки этот виртуальный чистюля Басмач. Верны были и его чертовы алгоритмы. Не быть Отцу с Рыжей, прав и Мормон. Значит нужно убираться отсюда.
        Нужно проверить эту чертову теорию о похищении брата. Может несчастный Дэн томится у технократов - пингвинов. Очень много тайн. Почему Инвизы требуют Отца? Может они требуют Дэна? Может быть. Очень может быть. Дэн пропал из машины. Предположить, что Инвизы из параллельного пространства украли Дэна в ту минуту, когда машина врезалась в дерево? А может они его выкрали немного раньше, что машина без водителя съехала с трассы? Это объясняет отсутствие тела на месте аварии. Тогда при чем эти Цватпахи? А может это всё совпадения? Отец не верил в совпадения. По его твердому убеждению совпадение - часть умышленного плана, тем более, если совпадений очень много. Цватпахи экспериментировали со временем, и резонанс мог докатиться до Земли. Что если они как-то неудачно увели Дэна, что он мог оказаться в каком-нибудь диком времени в открытом космосе или на звезде? Печально. Это значит… а если подумать - нет. Дэн окончил институт. Значит, он вернулся на Землю. Может его Цватпахи вернули уже? Ведь было всего два несанкционированных темпоральных возмущения.
        Отец, прогуливаясь по тенистым улочкам Армстронга, размышлял. Решено. Нужно проверить базу данных Цватпахов. Возле их звездной системы крутится несколько спутников Конфедерации. Собирают космическое досье на космических хулиганов, которые сунули свой нос в тайны мироздания гораздо глубже, чем им положено по штату. Где взять базу? Он снова на Луне, а это значит, что доступ к правительственным данным для него закрыт со всех гражданских терминалов.
        Плутон. Мормон говорил ему, что его знакомый хакер работает на Плутоне. Значит нужно к нему.
        Придя к себе в номер, Отец набрал Мормона.
        - Привет, дорогой. - Поздоровался Отец, стоило на экране появиться другу.
        - О, Батюшка, рад тебя видеть, и тебе привет. - Сказал Мормон.
        Позади него на экране виднелась османская зала, с которой его друг не желал расставаться. Даже черные мавры с золотыми браслетами с опахалами в руках находились на том же месте, где их расставил Отец. Мормон не затруднил себя одеванием шаровар и картуза, и бродил по турецкой зале в одних трениках на босу ногу.
        - Мормон, ты где? - Спросил Отец. Вопрос не показался неуместным, учитывая, что такую обстановку Мормон мог создать в любом месте, где есть конверт, или находясь в базе.
        - Здесь, - Мормон окинул взглядом залу.
        - Поговорить нужно, давай срастемся где-нибудь. - Попросил Отец.
        - Легко, я у себя в общаге, ты я гляжу на Луне. Нульни ко мне, я один. - Кивнул Мормон.
        - О’к. - Бросил Отец. - Компьютер, выход.
        Буквально через долю секунды Отец выпал из черного выхода в османской зале, где на подушках разлегся Мормон, принимая из рук восточных красавиц чашу с шербетом. Друзья обнялись.
        - Все знаю, ничего не говори. - Кивнул Мормон.
        - Да я не про это. С Рыжей - все. Ну ее к лешему. Точка. Просто собрался я на Плутон. Хакер твой нужен. С ним меня познакомь.
        - Что удумал? На кой лят тебе на Плутон? - Удивился Мормон, отхлебывая шербет прямо из чаши.
        - Собственно говоря, есть кое-какие соображения.
        Отец поведал свои домыслы касаемо брата, Цватпахов, Инвизов, которых, как и правительство, никто никогда не видел, зато все пострадали.
        - Вот так-то. Нужно в базу залезть, да у Цватпахов разведать, не у них ли мой братец. Может его выручать нужно? - Пожал плечами Отец.
        - Ясно. Давай так. Я ему наберу сейчас, переговорим, подумаем. Может и на Плутон лететь не придется. Может он тебе на мыло сбросит все что узнает. Короче, с ним сначала решить все нужно. - Сказал Мормон, утирая рот голой ладонью. Отец кивнул.
        Пока Отец прогуливался по зале, Мормон прикрыл глаза, отправляясь в базу, гордость человечества и парасексуальных инопланетных собратьев. Девчонки бегали вокруг него, крутя оголенными бедрами и грудями. Прозрачные туники нимало не скрывали прелестей восточных дур, а маленькие стеклянные подвески на воздушных лифах завораживали, не позволяя отвести от них взгляда. Отец, уставший от беспутной половой жизни, жестом разогнал стайку девчонок. Те убежали к Мормону, а пара - тройка неслушниц закружили вокруг мавров, соблазняя чернокожих стражников своей похотью.
        Мормон открыл глаза.
        - Все, я с ним сконнектился. Он на Плутоне. На Харон не собирается. Вроде пробурили там скважину какую-то. Поезжай к нему, скажешь, что от меня, обсудишь все с ним на месте. - Потянулся Мормон.
        - А ты со мной не поедешь? - Расстроился Отец.
        - Да денег на счету уже нет, туда катер брать нужно. - Развел руки Мормон.
        - Перестань. У меня достаточно средств. Поехали вместе. Ты на Плутоне был?
        - Был один раз, давно. Делать там нечего. Холодно, вакуум, темно, как у негра в желудке. - Махнул Мормон рукой.
        - Так и поехали. Кстати, где катер брать?
        - Можно на Марсе, можно на Титане. Только на орбитальной базе. Их, катеров, там, как грязи. - Ответил Мормон.
        - Ну что ж, поехали на Марс. Деньги позволяют. Все пучком будет, обещаю. Поехали. - Умоляюще запричитал Отец.
        - Ну ладно ты от Рыжей своей едешь, а мне-то чего там делать?
        - Да найдем чего. С девочками познакомимся, ежели хочешь. - Широко раскрыл глаза Отец, пытаясь убедить друга.
        Мормон потупил взгляд.
        - Отец, тут дело такое. Если быть кратким, я походу тоже влюбился. Такое вот дело. - Покивал он.
        - Да ну… вот … дела… Кто такая? - Удивился Отец, что перестал кружить по зале. Даже девчонки притихли и оставили крутить бедрами.
        - Пальма. - Еще больше потупил Мормон взгляд.
        - Врешь, - Отец чуть не подавился со смеху. - Мормон, перестань врать. Тебе это не к лицу. Ты же не Басмач.
        - Вот в том-то все и дело. Влюбился, даже сам от себя такого не ожидал. Так, позажигали пару дней, чую, жить без нее не буду. Такая вот беда…
        - Это я понимаю. Надоело одному спать? Или стало вдруг холодно в постели? - Довольно спросил Отец.
        - Тут другое. Короче любовь - морковь. - Виновато сказал Мормон.
        - Ну, ладно, значит, без женщин, так даже лучше. Где баба есть, там черт не нужен. Поехали, прокатимся на Плутон. Кстати, сколько туда лететь?
        - Если с Марса, то часа три. Если с Титана или Европы, меньше. Час - полтора.
        - А почему туда нульнуть нельзя? - Спросил Отец.
        - Как нельзя, можно. Только планета-то техническая, туда можно по правительственным каналам, да прямо на техстанции. Засекут. Нам так нельзя. Мы в качестве прогулочной мисси, официально, так сказать, заявимся. - Мормон попивал шербет, встал и тоже стал прогуливаться по тихой прохладе османской залы. Девчонки побежали за ним.
        - Так, значит, едем? - Спросил Отец.
        - Ну, если ты банкуешь - едем. Да, с тебя тогда пиво. - Кивнул Мормон.
        - А кто за рулем будет? - Удивился Отец, навыков вождения катеров у него не было.
        - Автомат.
        На том и порешили. Автомат за рулем, значит сам Бог велел пиву литься рекой.
        - Тебя не потеряют? - Вдруг озаботился судьбою друга Отец.
        - Не успеют. Я им сообщение пошлю, что буду выходить с ними в базу с другого терминала, все пучком. - Махнул рукой Мормон.
        - Ой, - взялся рукой за сердце Отец, - Мормон, от сердца отлегло, я-то думал, что тебя искать по всей вселенной будут.
        - Не станут. Статус еще не тот. У нас пока тишь да гладь, да Божья благодать.
        - Ну что, тогда полетели? - Спросил Отец, Мормон кивнул. - Компьютер, выход.
        Черный охальный глаз выхода явил себя, поблескивая при блеске восковых свечей, и проглотил обоих друзей. Компьютер в доли секунды высчитал положение красной планеты, рассчитал все энергозатраты на дематериализацию и рематериализацию двух тел, жадных до алкоголя и Марса, размазал их тонким слоем по прямой, соединяющей две планеты, а за одно не забыл слизать на счет конфедерации кругленькую сумму со счета Отца. Другой такой же черный блестящий, но уже Марсианский выход выплюнул их в широкий холл космовокзала.
        Огромный зал потрясал своими размерами любого, кто впервые вступал на суверенную территорию красной планеты. Выполнен он был в форме купола, отделанного в зеленых тонах. Стены его были выложены из малахита, минерала, которого не было на Марсе со времен создания вселенной. Создатель распорядился так, чтобы зеленый минерал радовал глаз своих непоседливых сынов на родной планете. Но вопреки желанию Его, малахит вырыли из земли, отшлифовали, придали форму и отвезли на Марс, где зеленый цвет никогда не был родным. Местами малахитовая отделка, делясь своим местом, уступала пространство черным выходам, терминалам компьютеров, мониторам, ходам коридоров, телекоммуникациям и прочим плодам цивилизации. Пол, напротив, был выложен красным. Такие же шлифованные плитки яшмы, разлинованные природой белыми волнами, теперь были попираемы целыми толпами народа с разных уголков этого сектора галактики. Миллион шагов единовременно отдавалось на малахитовой поверхности зала, эхо которых терялось и глохло где-то в вышине.
        На полу в больших широких кадках росли огромные пальмовые деревья. Некоторые из них пронзительно цвели, источая тонкий аромат, заглушенный с разных сторон потом, соплями и космической пылью. Другие нехотя желтели в ярком искусственном свете, даря яшмовому полу сухие обрывки некогда живой листвы. Змеевидные лианы распластались на закругленных стенах зала, цеплялись за выступы и искусственные опоры, тянулись ввысь, словно мечта карлика. Ленивый и прожорливый плющ не отставал от лиан, окутывая огромные пространства стены своими замысловатыми хитросплетениями стеблей и листьев.
        В центре зала блестел в своей непокорной красоте фонтан, пронизанный тысячами разноцветных лучей, освещающих воду из скоромных мест. Это придавало фонтану особую феерическую нотку, которая не смогла бы тронуть сердце только мороженого якута, хотя и у того было мало шансов. Похотливая длинноволосая нимфа белого мрамора с арфой в руках, с едва прикрытой наготой морской пеной, выходила из центра фонтана, нестыдно являя миру свои прелести. Быть может, она была всего лишь свидетельством нереализованных сексуальных фантазий мастера, ваявшего ее? Пусть так, только все одно было красиво. Отец подумал, что у местных Церетели с воображением как-то не все в порядке. На Луне - Афродита в пене, на Марсе - нимфа в той же пене, только с арфой. Или здесь все помешанные на голых бабах, или с этим миром кардинально что-то не так, и где-то, когда-то произошла поломка в развитии человечества, по сему сейчас все летит к чертовой матери. Нужно что-то делать. Только потом.
        Огромные пустоты окон пропускали сквозь себя лучи далекого светила. За окнами виднелась необъятная площадка технических позиций. На поле стояли стремительные звездные странники - корабли, небольшие катера, маленькие яхты, шлюпы. Вдали виднелись остроносые крейсеры, окрашенные в черные и желтые полосы. Пограничники, подумалось Отцу. Расстояние нимало не умаляло их размеры, напротив, великое познается лишь на расстоянии. Рвущиеся в пространство острые носы, бортовые поворотные и маршевые двигатели, закрепленные на консолях кормы и пилотажных крыльев, словно кричали: отпустите нас подобру, стоять на месте - мука.
        Друзья подошли к окнам, наслаждаясь видом огромных космических машин, испытывая гордость за безграничный полет конструкторской мысли, создавшей такие колоссы.
        - Ух ты… как это все не падает? - Удивился Отец.
        - А с чего оно все упадет? Ветра здесь умеренные, осадки редкие… - Заявил через плечо Мормон.
        - Какие к чертям осадки. На марсе нет воды. - Махнул рукой Отец, решив, что над ним потешаются.
        - Батенька, мы с тобой не в каменном веке. Атмосфера натурализованная, дышать можно. А воды на Европе столько, что можно Солнце потушить, и напоить всю вселенную, родной. - Улыбнулся Мормон.
        - Про каменный век это ты здорово сказал, туше. Только Солнце давай в другой раз тушить будем. Нам бы свой пожар в глотке пивом залить. Слушай, а что здесь притяжение земное, Марс ведь, чуть больше Луны? - Удивительная догадка ошпарила Отца.
        - А ты только с вокзала выйдешь - скакать как тушкан будешь. Кстати, не расшибись, ладно хоть сам напомнил. Здесь искусственное притяжение. Вон, смотри, мужики по позициям слоняются. - Мормон пальцем ткнул куда-то вдаль.
        По полю, рядом с техническими роботами и автотележками, семенили два мужика. На Земле можно было подумать, что у обоих тенезмы, что они боятся сделать резкое движение, чтобы не наделать конфуза. Движения были мягкие и размеренные, казалось, что они плыли по поверхности, но никак не вышагивали маршем. Низкое притяжение обязывало быть осторожным с силой, которую им подарила родная синяя Земля.
        Отец кивнул. Мужики были одеты в легкие комбинезоны. Дыхательной или вспомогательной аппаратуры не было, что положительно свидетельствовало о том, что они дышат сами, если принять во внимание, что они не зомби и не анаэробы.
        По периметру зала, по воздуху, катилась бегущая строка, аналогичная той, что Отец видел на Армстронге. Бежали голографические цифры и буквы, переливаясь всеми цветами радуги, а возможно еще и в ультрафиолете и в Рентгеновском диапазоне. «Хайнлайн» гласила надпись, всем, давая понять, что так назван Марсианский город. Нет-нет беззвучно вспыхивала панорама города, ее пейзажи и рекламные ролики кофеен и бутиков. Голографические картинки снова сменялись бегущей строкой.
        - За бортом 12 градусов Цельсия. Не густо. Загар не прилипнет. - Шептал про себя Отец. - Слушай, Андрюха, а какого дьявола тут так холодно? - Отец повернулся к Мормону.
        - И так экваториальная зона, на полюсе вообще не жарко… - Начал, было, Мормон.
        - Да уж и здесь не баня. - Вставил недовольный Отец.
        - Ты предлагаешь по всему Марсу батарей наставить? Или передвинуть ее на орбиту поближе к Солнцу? - Ухмыльнулся Мормон.
        - Да нет, здесь пусть вертится, - пожал плечами Отец.
        - Ты сейчас привыкнешь. Понравится, так еще и сам разденешься. - Ухмыльнулся Мормон.
        Вот он и Марс. Отец не мог поверить своим глазам. Вот он стоит на красной планете, о которой в его время еще только мечтали. В тихом двадцать первом ученые только вели разработки о первом посещении таинственной красной планеты. Еще только ставили эксперименты о выживании будущих космонавтов в условиях первой межпланетной экспедиции. В тихом двадцать первом, когда на Луну слетало лишь несколько человек, на Марс спускались только пилотируемые с Земли роботы. И вот он стоит на красной планете, от которой человечество ждало разрешения многих загадок. Здесь отпрыски Земли надеялись найти жизнь, пусть самую простую, не говоря уже о разумной. Эта планета должна стать вторым прибежищем землян, когда родная синяя планета окажется перенаселенной.
        За широким окном, вдали за посадочными плитами космодрома виднелись марсианские пески, о которых спорили и мечтали миллионы умов в тихом и диком старом двадцать первом веке. Отец смотрел на них с восхищением. Он - землянин, посетивший Марс. До него в далеком прошлом об этом мечтали лишь самые смелые и отважные люди.
        - А девчонки здесь красивые? - Спросил себе в нос Отец.
        - Сам смотри, - кивнул Мормон в толпу, вьющуюся вокруг них, словно водоворот.
        Мимо проползла какая-то огромная в человеческий рост коричневая жаба в костюме из прозрачного пластика. Под прозрачной одеждой видны были многочисленные бородавки и поры, источавшие слизь, которая липкими пятнами приставала к пластику пола.
        Отца не стошнило только из-за чувства собственного достоинства. Можно было надеяться, что это никого бы здесь не удивило, коль скоро такие чудища свободно разгуливают по космовокзалу, оставляя за собой дорожку из слизи. Минутную слабость Отца здесь могли приняли за естественное физиологическое отправление.
        - Поцелуй ее, царевной станет, однозначно. Я тебе обещаю. Я в одной книжке читал. - Кивнул на жабу Мормон.
        - Скажем дружно: нам не нужно. - Отца передернуло. - С Веги? - кивнул он ей вслед.
        - Нет, Декс с Веги, а эта штука - да пес ее знает каким ветром ее сюда занесло. Может, из зверинца сбежала, их разве разберешь. - Махнул Мормон и направился к стойке органического синтезатора, утопленного в небольшую нишу в малахитовой стене, окруженной плющом.
        Некоторое время спустя в утробе кухонной машины булькнуло что-то, и на мормитной платформе оказались два запотевших бокала со светлым пивом. Друзья их залпом осушили и заказали еще.
        - Хватит пока. Пошли наружу. Там возьмем катер. - Мормон повел плечом в сторону выхода, где толпилась разноликая и разношерстная толпа прибывших и отбывающих землян, жаб, рептилий и прочей галактической живности.
        Направившись в сторону, обозначенную Мормоном, как выход, Отец разглядывал проходящих мимо путешественников. Мимо него шагали полуголые девицы, облаченные в такие мини, что лучше бы их не было вовсе. Прически так же шокировали неискушенные взгляды своей нескромной абстракцией и палитрой. Проходили и люди одетые в строгие летные мундиры, казалось, они не замечают нимфеток с почти неприкрытыми прелестями. Прохаживались жабы, ящеры и птицы. Отец решил для себя ничему не удивляться и не шокировать публику своим пристальным вниманием к этим экстравагантным персонам, прибывшим из разных уголков галактики. Он лишь иногда краем глаза провожал необычных пришельцев, стараясь не возбудить в них ответного интереса к себе.
        Отец уже начал свыкаться со своей новой ролью жителя далекого будущего. Его уже не удивляли технические решения и комфорт, коим окружило себя разумное человечество этого века. Он теперь уже не казался дикарем, выхваченным из варварской эпохи. Говорят, что человек привыкает ко многому, даже к виселице. Привык и Отец.
        Выход не был тем выходом, к которому уже успел привыкнуть Отец. Выход представлял собой прозрачный коридор с последовательными дверьми - шлюзами. Если выйти из здания космовокзала наружу нуль - транспортным путем, можно, а, вернее, нужно ожидать Кессонову болезнь, порванные барабанные перепонки и носовое кровотечение. Резкая смена давления никогда не шла на пользу никому, кроме гравикомпенсаторов и мазохистов.
        Отец с Мормоном преодолели все преграды в виде дверей - шлюзов, каждый раз испытывая на себе все снижающееся давление, словно при взлете, и понижающуюся гравитацию. Непрерывно сглатывая, чтобы не было больно перепонкам, друзья вышли на привокзальную площадь. Отец ощутил небывалую легкость во всех своих членах и невольно подпрыгнул ввысь. Проходящие люди вполоборота с улыбкой оглядывались на Отца, сопереживая его щенячьему восторгу. Некоторые презрительно бросали на него косые взгляды, словно силясь сказать, мол, наехала лимита, или, наберут во флот по объявлению. Отец медленно опустился на поверхность и показал куда-то в толпу свой средний палец. Прохожий рывком отвернулся от него, будто боясь испачкаться о взгляд Отца.
        - То-то же. - Проворчал Отец, но решил больше не поддаваться сиюминутным слабостям.
        Небо над Марсом - едва голубеющая высь. Дышать было все равно, что на Эвересте. Сильно разреженная атмосфера с вытекающей отсюда гипоксии, компенсировалась малыми затратами на физические усилия. Бледные облака низко катились по небосводу, еле-еле видимые ввиду своей малой плотности. Дул сухой ветерок, рожденный где-то в глубине марсианской пустыни. Было прохладно. Отца стала колотить дрожь.
        - Ох, Мормон, - выдавил он, когда его дрожь стала приобретать вид крупноволновой фибрилляции, - вот это холод собачий, тут пингвины яйца нигде не откладывают?
        - Свежо? Не правда ли? - Засмеялся Мормон поеживаясь.
        - Свежо не то слово. - Согласился Отец. - Такое впечатление, что двенадцать градусов не по Цельсию, а по Кельвину. Брр.
        - Полезли в кар, согреемся, - отозвался на стенания Отца Мормон и кивнул в сторону парковочной линии.
        Поодаль, за огромной привокзальной площадью, ровными линейками стояли кары. Некоторые из них взлетали, унося с собой пассажиров и их скудные пожитки, другие тут же садились на опустевшее место, гонимые автопилотом и посадочной сурфисной автоматикой. Друзья мелкой трусцой засеменили к машинам, непрерывно потирая руки от холода и пронизывающего ветерка.
        - Как здесь люди живут, не понимаю. - Сказал Отец, влезая в кар. На Земле чего им не сидится…
        - Ладно стенать, нравится - живут. Я вижу, ты здесь не останешься, - промерзший Мормон тоже уселся в кар.
        - Ни в жизнь. Только под угрозой смерти от пиявок, не иначе. - Дрожа заявил Отец. - Компьютер, захлопни ворота, и так околели уже.
        Стеклянный иллюминатор наполз с кормы на нос кара, ограждая путников от превратностей атмосферы. Включился обогрев салона, воздух смягчился водяными парами, дрожь отпустила.
        - Вот и слава Богу, я думал сейчас помру во цвете лет. Ну к лешему этот Марс.
        - Хотят здесь атмосферу углекислым газом обогатить, чтобы парниковый эффект был. Есть идеи полярные шапки растопить. Может, что и получится. Пес его знает. - Сказал Мормон, показывая куда-то вдаль, видимо на полюс.
        - Тогда нужно будет и атмосферу кислородом удобрить, а то некрасиво получится, все уснут вечным сном. - Вставил Отец.
        - Есть такая тема. Вроде какая-то оперативная группа разрабатывала этот проект, только ее свернули, почему - не знаю. Потом обещали вернуться к этой проблеме. - Кивнул Мормон. - Ну что, покойнички, погнали наши городских лесом?
        - Компьютер, экскурсионный маршрут, - кинул Отец.
        - Отец, да зачем тебе это нужно, время теряем, нам еще три часа с лишним пилить по системе, давай потом сюда вернемся отдельно. - Запротестовал Мормон.
        - Уймись, тебе на Марс слетать все одно, что в кино сходить. Дай мне посмотреть. Я об этом и мечтать не смел в свое время. У нас только роботы сюда летали. И вот тут я. Да с девчонками нужно познакомиться. - Пропел Отец.
        - Перестань. Тебе это ни к чему, да и я свое уже отходил. - Замахал руками Мормон, давая понять, что женщины впредь его не интересуют.
        - Ладно, женщин я готов опустить, но хоть глазком на Хайнлайн глянуть это я просто обязан. Хочу на главной площади побывать. - Умоляюще запричитал Отец.
        - Давай сверху посмотришь, Отец, что ты как маленький-то, в самом деле. - Мормон указал на окно, - Сейчас откроем люк, да посмотришь. Я тебе рекламных проспектов из базы накачаю.
        Мягкие кресла вобрали в себя тела двух космических странников, мягко обнимая подлокотниками и подголовниками. Свет мягко исчез, голубое свечение за бортом посудины обозначило включение силовой системы защиты. Кар осторожно, будто пробуя атмосферу Марса на вкус, поднялся с посадочной полосы и стремительно кинулся ввысь. Отец и Мормон не ощутили даже малейшего толчка или дрожи стартовых двигателей. Прозрачная едва голубоватая атмосфера резко поредела, стала невидимой, словно Инвизы, и исчезла вовсе. Кар обогнул Марс, унося странников на ночную сторону планеты. Всепоглощающая, почти осязаемая чернота орбитального космоса устало легла на носовой иллюминатор. Вспыхнуло солнце, словно доменная печь, засветились вымученные долгими столетиями хамские глазки неведомых дальних светил. Где-то среди этих звезд крутится маленькая родная планета, такая крошечная, что отсюда неотличимая от других светлых мерцающих точек. Где-то здесь, вокруг красной планеты в вечном вальсе кружились Страх и Ужас. Где-то совсем рядом носились обломки некогда великой планеты. В этом поясе астероидов космоархеологи нашли
неоспоримые доказательства того, что на Фаэтоне существовала великая и таинственная цивилизация, которая в своем безумстве могучей десницей разрушила родную планету. Еще много тайн и загадок принесет в этот мир изучение огромного солнечного кольца, именуемого поясом астероидов.
        Кар бесшумно проплыл мимо обломков планеты - родины отцеубийц, оставив их снизу, и стремительно, над плоскостью эклиптики, в ее северном полушарии, продолжил свой бег. Таковы правила системного пилотирования. Пути на внешние орбиты - пролегает над плоскостью вращения планет, пути во внутренние сферы - под ней. Нарушать эти правила бессмысленно, поскольку кроме протеста существующему порядку, это непослушание не сулит ничего хорошего.
        - Пива не взяли, стоп машина. Мормон, что делать будем? - Всплеснул руками Отец.
        - Водички попей. На борту есть. - Мормон нехотя указал на кран сбоку от приборной панели.
        - Я с другой планеты. Вода - яд. - Сказал Отец и устало рухнул в кресло.
        - Ладно, чего уж там. И не такое видали. - Невозмутимо сказал Мормон и кивнул в иллюминатор. - Вон, видом наслаждайся.
        - Какой там вид, в черной дыре больше видать, ну как же так? Как же мы с собой пивом не запаслись? - Запричитал вконец расстроенный Отец.
        - Пить - здоровью вредить, Батюшка. Да и на Плутоне нужен трезвый разговор. Так что это даже к лучшему. Не дай Бог, нас там поймают. Стыдно будет.
        - Кто дрожит, Мормон, тот в конце фильма всегда гибнет. Прорвемся. За простой визит еще никто по шапке не получал. Где планеты-то все? - Отец наклонился к приборной панели, пытаясь приблизиться к звездам в носовой иллюминатор.
        - Внизу, там, - Мормон ткнул пальцем в пол, - или в стороне где-то. Компьютер, дай карту.
        Перед друзьями появилась голографическая карта родной звездной системы с шариками планет, бегущих по кругу вокруг желтого пятна Солнца. Красная мерцающая точка, обозначавшая двух космических странников, приближалась к орбите Юпитера. Чуть дальше орбита Сатурна. Венценосная планета находилась далеко в стороне от траектории кара. До Плутона было далеко.
        - Быстро мы летим, слушай, а на орбитальных станциях Юпитера нет закусочных? Мы вроде рядом с Юпитером должны пройти. - Отец ткнул пальцем в карту, от его прикосновения изображение помутнело и расплылось, словно разбегающиеся волны по воде.
        - Ты смеешься? Это мы добрых часа два потерям. Это ты из-за пива так переживаешь? - Спросил Мормон.
        - А то… - Утвердительно кивнул Отец. - Женщин здесь нет, вырвать не смогут пиво. Твоя, кстати, Пальма, как она насчет алкоголя?
        - Нормально, только когда оно в бутылке. Все бабы одинаковые. - Махнул рукой Мормон. - Я со своим будущим тестем пиво пью. Он за вечер может десять литров через себя пропустить. Водку не любит, а от пива дрожать начинает, как заячий хвост.
        - Десять литров… Не слабо. У него живот, наверное, как у беременной? - Кивнул Отец. По его мнению большой живот - неотъемлемый атрибут страстных поклонников пива.
        - Вот такой, вообще необъятный, - Мормон выставил руки перед собой, демонстрируя огромное вместилище для подгнившего овса, - у него зеркальная болезнь.
        - Это еще как?
        - Он себя полностью только в зеркале увидеть может. Пиво дырочку найдет, а вот тесть только по анатомическим приметам находит предмет своей гордости. Интересный человек, ничего не скажу.
        - А чем занимается он? - Спросил Отец, умиляясь подобным животом.
        - Чем? Мужским многоборьем. Чем еще? - пожал плечами Мормон.
        - Как это?
        - Обычно. Авто, вело, мото, фото, …, гребля и охота. Лежит на диване, спит всю дорогу, да пиво пьет нет-нет со мной. Иногда сам звонит, мол, Андрюха, пошли, причастимся. А я что, отказываться стану?
        - А у моей Рыжей нет батьки. Маман, ведьма злая, выгнала его по молодости. Гюрза. Да, Бог ей судья. - Отец махнул рукой. - Прощай Рыжая, может и свидимся снова как-нибудь в другой жизни.
        Отец снял шлем с головы. Астраханский уютный отель уступил место голоду. Прогуливаясь по тенистому сиреневому саду где-то под Астраханью, Отец устроил себе небольшое бетаку прямо в саду, где для интереса поместил сакуру. В уютной кленовой беседке с пагодами, отделанной красными раздвижными ширмами - сёдзи, он поедал ароматные сасими из свежего осетра и сома, щедро сдобренные острым мисо, которое налил в широкую глиняную чашку. Небольшое растение широко раскинуло свои узловатые плети с мелкими листочками и пестро цвело широкими розовыми цветками, которые не имели права облетать, чтобы не сорить в чашку с мисо. Именно так Отец представлял себе японскую вишню. По мнению самураев, сидя под сакурой достаточно долго, можно постичь жизнь. Отец придерживался другой точки зрения. Долго сидя под сакурой, можно съесть все сасими.
        Отец съел все сасими, поскольку сидел долго, а чувства насыщения не наступило. Нужно возвратиться в реальный мир, чтобы не погибнуть от голода. Еще Диоген, сидя на холме перед древними Афинами, лелея прилюдно свою похоть, удивлялся, почему нельзя утолить голод, поглаживая живот? Эта ситуация для Отца тоже была непонятной, однако со своей физиологией предпочитал не спорить.
        Космический странник поднялся со своего кресла, прошел на корму шлюпа и стал рыться в своих запасах. Консервированная свинина, не хочется. Консервированная говядина, не хочется. Консервированная кукуруза, тошнит. Консервированные гамбургские копченые колбаски, вот это подойдет. Далее. Консервированный чай. Я по чаю не скучаю. Кофе, бросил. Матэ, подойдет.
        Отец раскупорил колбаски и стал набивать ими рот. Нежная подкопченная свиная плоть обожгла ароматом Отца. Он не мог себе предположить, что консервированные продукты могут быть такими вкусными. На банке значилась рекламная надпись: «Для активной жизни». Отец усмехнулся. А почему он ничего не взял для «пассивной жизни», сейчас именно такая пища была бы кстати. Козлы, подумал Отец, для пассивной жизни не могут ничего придумать. Так, что у нас есть еще чего-нибудь вкусненького? Шпроты? Надоело. Одно и то же. Чего бы съесть, чтоб похудеть? Ага. Консервированный копченый окорок. Цэ дiло. Копченая свиная плоть, но уже из другой банки, опустилась в Отца. Хорошо. Уте жаксы. Тамаша.
        Давно, давно, в тихом двадцать первом, Отец видел передачу по ТВ, где в новостях ехидные журналисты рассказывали про чудо украинской селекции. Животноводы вывели мясную породу свиньи, у которой ценного свиного жира, который украинцы меняют на персидские ковры такой же площади, не было вовсе. А затем эти же пересмешники журналисты обратились к общественному мнению торговцев салом на киевском мясном рынке. Торговцы вволю удивлялись, що ж цэ за свинка, та бiз сала, нам така не трэба. Другие торговцы поддерживали своих коллег фразами: ай вiрно, хлопцы, ай дiло каже.
        Отец улыбнулся, вспомнив наивных потомков Тараса Бульбы, испуганных появлением гончей породы свиньи. Они, украинцы, даже переняли у испанцев корриду, чтобы свиньи умирали красиво. У несчастных свиней, взрощенных на свинофермах, и без того отобрали всю соль жизни. Откормленные животные не видят всей прелести материального существования. Они лишены грязных зловонных луж, населенных личинками комаров и гельминтов, в которых так чудесно прикорнуть после плотного завтрака; грязных фекальных пятен на боках, засиженных мухами и слепнями; палящего солнца, от которого с рыла падают засохшие куски земли, смешанной с испражнениями. Нельзя вволю порыться в земле, выкапывая ароматные трюфели, нельзя обглодать коренья какого-нибудь куста.
        Как-то Отцу рассказал знакомый колхозник, как правильно воровать свиней. Вырыть нору в размер рослой свиньи близ свинарника без шума практически невозможно. Нужно прорыть маленький ход под стенку свинарника, чтобы влезла рука, затем в норку бросить хлеб, смоченный водкой. Свинья, как и человек, очень уважает древний напиток, она съедает хлеб, а затем алкоголь зовет ее на подвиги. В поисках драгоценного удовольствия, свинья начинает сама рыть землю. Нужно только время от времени подкидывать в нору хлеб с водкой, сдабривая ее живой интерес к алкоголю, свинья сама выберется. Причем переусердствовать с водкой невозможно. Свинья может съесть целое ведро с такой похлебкой. А потом дело техники: или петля на шею - свинья сама пойдет, или ножом по горлу, если нести не далеко.
        Кажется, что выкормить свинью дело не хитрое, коль скоро свинья очень жадное животное. Если она будет в вольере жить одна, она не станет огромной и жирной, ей нужен соперник, с которым бы она стала делить трапезу. Если нет средств купить двух поросят на выкорм, нужно перед чаном с едой поставить зеркало. Свинья примет свое отражение за конкурента, бесстыдно поедающего чужую пищу. Тогда она начнет хорошо набирать в весе, стараясь опередить своего соперника в зеркале. Только так. В Израиле свиней растят на специальных платформах, чтобы такое грязное животное своей нечистой натурой не оскверняла священную землю. Евреи очень тонко подошли к проблеме свиноводства на земле обетованной. Только свиньям все равно.
        Жалко, что нет колобасы. Пить матэ из консервной банки, все одно, что есть шоколад с фольгой. Разогреть ароматную матэ негде. Отец выпил напиток через край банки, размял кости и, снова, вернулся в базу, нацепив шлем.
        В уютной беседке с пагодами на столе томились сочные ломтики сасими. Их уже не хотелось. Пусть будет сакэ. А вот сакэ была горячая, настоящая, пусть и виртуальная, брала за живое она так же. Как ее не хватало там, возле Юпитера. Пусть даже не сакэ, а какое-то, пусть завалящее теплое пиво.
        Юпитер проплыл далеко внизу и в стороне от наших друзей, унося с собой свои ураганы, которые могут длиться до трехсот лет. Хорошая планета, большая, будущее солнечной системы. Когда потухнет солнце, Юпитеру пророчат верховодить в солнечной системе. Когда-нибудь он вспыхнет сверхновой и теплом своим будет согревать остальных, словно Данко. Только нам не увидеть это чудо.
        - Вот ведь, незадача. - Воскликнул Отец. - Чтоб им всем пусто стало.
        - Это ты к чему? - Спросил Мормон.
        - Да ко всему. Жизнь - дрянь, солнце - назойливый фонарь, бабы - дуры.
        - Это точно. - Согласился Мормон и добавил. - На повестке всех бабских собраний рассматривают всегда три вопроса. Первый: все мужики - козлы, второй: носит нечего, третий: разное.
        Отец покатился со смеху.
        - Вот уж точно. Кар этот, однозначно, баба спроектировала. Мужик на первое сюда фляжку бы запрятал. Однажды мне про одного бродягу рассказывали. Его жена дома за гулянки гоняла, все тайники его вскрывала, он что придумал? После работы покупал бутылку водки, доходил до дома, возле двери открывал ее и из горла залпом выпивал. Заходит домой трезвый, жена ему супика наливает. Тот заходит на кухню, садится, пока ест - его развезет, дальше некуда. Жена беспокоится. Как так? Пришел трезвый, а как поел - из-за стола подняться не может. Потом-то она, конечно, догадалась, только сделать все равно ничего не могла. Так он и пил возле двери.
        Мормон корчился в болях в своем кресле от натуги.
        - Надо на вооружение взять. Меня как Пальма станет гонять, так я ей устрою Кузькину мать. - Мормон засмеялся еще пуще, и сквозь слезы добавил, - скажу, меня Отец научил. Умора…
        - Ты брось эти штучки-то. Отец научил. А как Пальма ко мне разбираться придет? Что я ей объяснять буду? Нет, эти штучки ты брось.
        - Скажу Пальме: я тебе от Отца привет принес, - заливался Мормон.
        - А на Плутоне найдем пиво? - Спросил Отец.
        - Найдем, не будь занудой, Батюшка. - Не мог остановиться Мормон.
        Друзья летели сквозь недружелюбное космическое пространство родной Солнечной системы. Мириады километров пролетали в одно мгновение. Мимо неслись невидимые глазу на такой скорости реки космической пыли и межзвездного вещества. Кар не шелохнулся, будто продолжал стоять на марсианском взлетном поле. Намертво запечатанный в защитное поле, он был непобедим. Ему не страшны ни жесткие космические лучи, ни пыль, которая на такой скорости размазала бы кар по пространству в считанные доли секунды, ни мелкие астероиды, которые выбрасывало в сторону от траектории летательного аппарата. Не будь поля, любой мало-мальски значимый осколок космической породы, встреченный на пути, стал бы причиной безвременной кончины всего экипажа. Обдуваемый солнечными ветрами, достаточно стихшими на таком удалении от Солнца, машина продолжала свой стремительный бег.
        Красная точка на объемной карте Солнечной системы стремительно приближалась к орбите Урана. Самой планеты видно не было, она терялась на небосводе в звездах. Эта небольшая по меркам газовых планет космическая сфера осталась далеко в стороне.
        - Интересно. - Сказал Отец после продолжительной паузы. - В мое время только - только на Марс планировали пилотируемый полет, а я уже за Уран залетел.
        - Жаль, что это событие отметить не сможем. - Расчувствовался Мормон.
        - Ничего, на Плутоне так расслабимся, будь здоров. - Махнул рукой Отец.
        - Там дела будут, конечно, если ты не передумал.
        Отец отчаянно замотал головой.
        - Надо было все-таки нульнуть на Плутон, я уже устал лететь. Все ломит, будто я уже сутки здесь сижу. - Заерзал Отец на своем мягком кресле.
        - Смешной ты, однако, Отец. - Сказал Мормон.
        - А Уран заселили? - Спросил Отец.
        - Да кому он нужен, заселять его. Он же - газовый. Его изучают, как модель всех газовых планет. Он не такой агрессивный, как Сатурн или Юпитер. Зонды опускают, пробы берут, да разная чушь… - Махнул Рукой Мормон, давая понять, что такая вещь, как Уран не стоит даже и внимания.
        Отец и рад был бы отвернуться от Урана, тем более что он его никогда не видел, да только любопытство не позволяло.
        - Что за напасть, - воскликнул Отец, - мы даже Нептун не увидим. Он смотри, чуть не на другой стороне орбиты, за Солнцем.
        - Отец, мы же над эклиптикой летим, ты по-любому бы его не увидел. Если бы он рядом был, нас бы притяжением сносило в его сторону, это лишняя трата энергии. Плутон увидишь, расслабься и получай удовольствие. Там весело. Абсолютный нуль, темнота. Солнце даже с трудом видно, все как ты любишь. Один Харон в небе висит, да чуть дальше еще две скалы летают.
        - Так то оно так, только хотелось бы своими глазами на Нептун взглянуть, или на Сатурн. - Вздохнул Отец.
        - А на Земле чего не смотрел? Его при нормальном раскладе ночью в бинокль обычный видать. - Пожал плечами Мормон.
        - Врешь. - Удивился Отец.
        - Разговоров нет - вру. Прилетишь на Землю, возьми бинокль да сам посмотри. Надо только, чтоб он рядом с Землей был, в противостояние. Когда догонит, в ясную ночь увидишь. Я сам смотрел.
        - Мормон, какого лешего? За дурачка меня держишь? - Отец усмехнулся.
        - Я тебе говорю, как на духу. - Схватился за отворот рубахи Мормон. - Не вру. Кольца видно, Сатурн видно.
        - Мормон, толщина колец у Сатурна двадцать километров, не больше, как ты их мог увидать?
        - Да хоть бы и десять, они же под углом к Земле расположены. Виден Сатурн, тебе говорю. Давай спорить? - Протянул руку Мормон.
        - Кто спорит - портянки не стоит, - гордо ответил Отец и отвернулся в сторону, где должен был быть Сатурн. - Прилечу - проверю.
        - Проверь.
        - Вот и проверю. Скажи еще, что Юпитер видно в бинокль?
        - Вот тут врать не буду, его не видел. Хотя может и его будет видно, он же ближе к Земле, да и росточком он побольше.
        - А с Сатурном, вроде как, будешь врать, да? - Скривился Отец.
        - Да пошел ты. - Мормон отвернулся от Отца.
        - Ладно, не дуйся. Верю. - Отец потянул друга за рукав. Мормон вяло шевельнул плечом, пытаясь скинуть руку Отца. - А то я Пальме вперед тебя расскажу историю с водкой.
        - Я тебе расскажу, - Мормон натянуто улыбнулся.
        - Чего ты надулся, как лягушка на пионера? Слушай, Мормон, а какого лешего мы так скоро прилететь должны? До Плутона лететь где-то шесть миллиардов километров, а до Сатурна мы летели чуть не полчаса.
        - Правила такие - чем дальше от солнца - тем скорость кораблей должна быть выше. При этом корабль все дальше должен отходить от плоскости эклиптики. Это специальный прием. Чем дальше от Солнца, тем меньше его притяжение испытываешь, обратно пропорционально квадрату расстояния. Поэтому при одних затратах энергии на внутренних планетах - от Солнца тащишься, а на внешних - летишь. Это при условии, что ты от Солнца уходишь.
        - Много необычного, я не знал.
        - Отец, ногами топай, проходим орбиту Урана. - Мормон кивнул на голографическую карту. Красная точка поравнялась с пунктиром, обозначавшим орбиту обозначенной планеты.
        Отец засвистел и затопал ногами.
        - Гип-гип, ура, ура, ура. - Грянул он и выругался. - Долго. Пива нет, с женщинами тоже некрасиво получилось, Уран куда-то делся.
        Маленькая космическая машина, окруженная заботливым защитным полем, пересекла орбиту Урана и понеслась прочь, ведомая электронным автопилотом. Иногда включались боковые двигатели, выравнивая курс, иногда машина делала едва заметный крен, уворачиваясь от проносившихся камней, а затем возвращалась на заданный курс. Иногда защитное поле едва заметно вспыхивало голубым свечением, испаряя попавшуюся по пути космическую пыль.
        - Компьютер, сколько еще лететь нам? - Спросил Отец, потягиваясь в своем кресле. Уже начинали ныть ноги, зевота измучила.
        - Около часа. - Скупо отметил приятный баритон бортового компьютера.
        - Давай быстрее, мы уже со скуки помираем. - Начал препираться Отец.
        - Согласно инструкции системного пилотирования, мы едем на предельно допустимой скорости. - Сухо ответил борт.
        - Консервная банка. Черепаха быстрее ползет. - Буркнул Отец, на что не получил ответа. Бортовой компьютер принял соображения Отца не достойными внимания.
        Отец прогуливался вдоль великой Русской реки по набережной, уставленной утлыми рыбацкими лодками и катерами. На берегу, на рогатинах и пластиковых навесах сушились рыбацкие сети. Берег был сплошь усыпан рыбьей чешуей, с которой рыба расстается, не успев познакомиться с берегом. Чуть далее от реки, в тени нависающих кипарисов суетились армяне возле мангалов, на которых готовились чудесные шашлыки из судака и сома. Чудесный дымок, вьющийся из просаленных чугунных коробов, разносился по всему побережью, даря прохожим аппетит и хорошее расположение. Прямо на берегу расположились уютные летники, заполненные праздными отдыхающими, поедающими шашлык и запивающими снедь молодым терпким вином. Расставленные пляжные зонты дарили отдыхающим прохладу от палящего зноя. Детишки с радостью оборачивались вслед Отцу, кричали и радовались. Родители с терпеливым любопытством наблюдали за Пиначетом, томно шагающим рядом с Отцом. Отец крепко держал коалу за лапу, чтобы зверек не побежал куда-нибудь в кусты. Коала же, напротив, с нескрываемым восхищением наблюдал за отдыхающими. Его чуткий нюх, обостренный похмельем,
улавливал запахи драгоценного алкоголя. Медведь повизгивал, будто просясь отпустить его на вольные хлеба.
        Отец сделал вид, что отпустил лапу медведя невзначай и даже сделал вид что расстроился, чуть всплеснув руками и ругнувшись. Медведю дважды давать шанс не было нужды. Будто под зверьком взорвалась ручная граната, коала подпрыгнул и пустился наутек от Отца, подгоняемый жаждой, зноем и похмельем. Доли секунды и коала влетел в летник, затем он кинулся на толстого мужика, развалившегося в брезентовом кресле в темных очках, и забрался к нему на колени. Мужик нехотя поднял солнцезащитные очки, будто не веря своим глазам, и уставился на насчастное и томимое жаждой животное. Медведь без лишних уговоров схватил стакан с красным вином и припал к краю.
        Отец кивнул мужику, мол, все нормально, зверь тихий, хоть и больной, не укусит. Мужик потрепал медведя, который урчал от удовольствия, вкушая подбродивший виноградный сок. Допив до дна стакан, Пиначет бросил его на землю и потянулся к тарелке с солеными орешками.
        - Ну-ка фу, зараза такая, не смей. Мужик, извини. - Сказал Отец, приближаясь к медведю.
        - Не суетись, садись рядом, пусть он поест. Ты, походу, его совсем не кормишь. - Важно сказал мужик тоном, не допускающим возражений.
        - Спасибо, он немного не в себе, а так - сыт. - Попробовал оправдаться Отец.
        - Пусть не сыт, поест немного. - Мужик поднял с земли бокал, налил еще вина и протянул коале.
        Пиначет двумя цепкими когтистыми лапами жадно схватил емкость и отправил все его содержимое в пасть. Люди, наблюдавшие за сценой возрождения медведя, довольно закивали головами, детишки сбежались к столику, облюбованному Пиначетом. Кто-то из ребятни требовал от своих родителей купить такого же. Пиначет, наконец, облегченно вздохнул. Отпустило. По зрителям пробежал сдержанный смешок.
        - Эка его… - Удивился мужик. - Давай-ка я тебя еще подлечу.
        Он налил Пиначету в стакан. Медведь выпил еще, потом еще и еще немного. Зрителей восхищал талант молодого медведя поглощать вино. В конце коала на четырех лапах забрался на стол и, шатаясь, попытался снять с мужика его черные очки, но, не достигнув успеха, пошатнулся и повалился на стол. Зрительскому восторгу не было границ. Некоторые рукоплескали пьяному коале, которому по природе была свойственна медлительность и скудный рацион из листьев эвкалипта. Отец смущенный излишним вниманием, схватил медведя за лапу и пошел прочь, уводя с собой предмет общего умиления. Шаткой походкой, почти ничего не соображая, коала следовал за хозяином, ведомый за лапу. Он спотыкался, путался в ногах, оборачивался на своего спасителя, бросал жалобные взгляды прохожим, но шел.
        С разных концов набережной раздавалась музыка. То бесталанный фальцет какой-нибудь новоиспеченной звездочки, то мяуканье влюбленного пубертата, то хриплый басок вернувшегося парубка с лесоповала.
        Отец бродил по узеньким улочкам, выложенным тротуарной плиткой и любовно уставленным скамеечками на гнутых чугунных ножках. Пиначет неуверенно перебирал ноги, в конце он вырвался из рук Отца и запрыгнул на скамейку, где тут же свернулся калачиком, прикрыв нос лапой, словно белый медведь, и засопел. Отец присел рядом, облокотясь на удобную спинку, и, широко раскинув руки, стал наблюдать за медленным течением людской толпы, переходящей от летника к летнику, да за вечным движением воды, на которую можно смотреть вечно.
        Засидевшись один, Отец вернул себе в базе в дельту Волги, своего старого drinking-partner с которым отметил долгую разлуку и счастливую встречу. Наутро друзья отправились с рыбачками ловить рыбу. Заказав у гида катер с командой, Отец взял с собой Пиначета на рыбную ловлю. Сначала Пиначет, дезориентированный в личности и в пространстве, тупо всматривался в палубу небольшого катера, но, постепенно придя в себя, протяжно завыл, давая всем понять, что он очень низкого мнения об этих людях, увезших его на реку в тарахтящем корыте. Вцепившись в ванты, медведь, подвывая, провел все время рыбалки, изредка округляя глаза и тихо ухая при виде пойманной рыбы. Смелость его покинула, не оставив обратного адреса, а он так и не нашел в себе сила расцепить лапы. Смелая команда, сдобренная хорошим гонораром, возила Отца по реке в поисках рыбы. Оснащенная эхолотом рыбалка принимала рафинированный оттенок, не имеющий ничего общего с романтикой дикой ловли, однако оставляла значительный привес на палубе в виде пойманной рыбы. Рыбачили на удочки, на блесну, на закидушки, останавливаясь в заводях. Отец предложил
шарахнуть электричеством, но рыбаки озадаченные откровенной просьбой, в вежливых выражениях отказали неистовому рыбаку, посулив ему и без того приличный улов. Они не обманули. Когда стало смеркаться, а в южных широтах смеркается рано, Отец, отдав команду, отправился на берег.
        Вечером, вернувшись в отель, Отец распорядился приготовить ему рыбу и принести в номер три бутылки дагестанского коньяка. При упоминании благородного напитка, Пиначет оживился и изъявил свою волю жить дальше.
        Отец вернулся в реальное пространство подкрепиться, почувствовав голод, не снимаемый обильной виртуально трапезой. Одиночество обрушилось на него. Он один в маленькой поврежденной посудине, болтается вдали от родины в черном космическом пространстве в малоизученном секторе галактики. Остается еще три дня лета. Терпеть можно, пугает лишь неизвестность.
        Удивительно устроен человек. Бояться неизвестного глупо, а поделать с этим ничего нельзя. Не так страшно даже встретить на своем пути старуху с косой. Можно даже немного позлословить над ней. Однако почему-то страшит неизвестность. Почему природа распорядилась так? Зачем человеку необходимо знать что будет, или хотя бы что должно случиться. Отказываясь от неизвестности человек готов пережить Армагеддон, рождение Сверхновой, угодить в черную дыру, лишь бы не было неизвестности. Давний враг человека - одиночество становится милым недругом, когда на сцену является неизвестность. Она вытягивает последние соки из души, она вьет веревки из сознания. Всплывают старые и еще неведомые страхи, стоит только завестись неизвестности. От нее краснеют глаза, уходит навсегда сон. На стенах остаются корявые черные росписи, небо алеет, дождь становится сухим, словно мох. В голове появляется нестерпимый ужас, на душе остаются несмываемые ржавые пятна, которые затем, подернутые временем, расползаются вширь. Рожденные больным воображением, из темных пятен на полу появляются демоны, способные разрушить галактику.
Неизвестность. Что она есть? Ее нельзя ощутить, взять в руки и поздороваться. Ее невозможно извести крестным знамением и клятвой верности. Она ничего не страшится и нет власти над ней. Перед неизвестностью рассыпаются в прах ранее непобежденные крепости, она вершит судьбы миллионов. Перед ней бессильны короли и нищие, перед ней равны и калеки и великие. Она посещает всех. Рано или поздно она познакомится с каждым живущим.
        Стоит ей появиться, хлеб порастает зеленой плесенью, вода подергивается ряской, ломаются карандаши и пересыхают краски. Неизвестность хороший собеседник, она может подсказать что делать в любой ситуации, она предоставит на выбор миллион решений. Только это все - ложь. Она рассказывает множество историй разного толка, она заставляет вспоминать все что было, что не могло быть, и что вероятно происходило. Она шепчет утешительные слова, она грозится кулаками и лютой смертью, она призывает на помощь черные силы и отмщение.
        Она заламывает пальцы от немого тихого ужаса, она заставляет бродить из угла в угол, не помня себя. Неизвестность. От нее покрываются морщинами лицо, появляется проседь на висках, от нее трясутся измученные пальцы и ноги. Она на время уступает свое место лишь алкогольному дурману, с которым она никогда не находила общий язык еще с момента основания мира. Она все равно вернется, стоит только опьянению отступить. Она приходит и с новой силой, еще более ожесточенно и изощренно, начинает рыться в старом белье, ставя все с ног на голову. Никто не знает, откуда она берется и куда уйдет вновь. Она приходит внезапно, вслед за неожиданностью и горем. Только неизвестность остается надолго. Она питается человеческими страхами, она упивается неожиданностями и ужасом. Она наслаждается безумием и бессонницей, она радуется, когда тоска и безнадега. Но и она когда-нибудь куда-нибудь уходит.
        Отец стоял перед носовым иллюминатором. Взору его предстал огромный черный космос и неизвестность. Перед ним в поклоне лежала вселенная с ее миллиардами возможных путей и решений. Она его пугала, а согбенная усталая вечность искоса исподтишка хмуро скалилась, глядя на недоумение Отца. Ничего, ты пришел - ты уйдешь, буду лишь я.
        Насытившись из консервных банок, побродив по шлюпу, Отец оставил этот мир на растерзание времени, а сам, надев шлем, вернулся к милому мохнатому другу, которого оставил на балкончике в приятном соседстве с бутылкой, там, на веранде где-то под Астраханью.
        - Отец, проснись, - тормошил за рукав Мормон. - Сейчас подлетать уже будем.
        - Уйди, Мормон, - отмахнулся от друга Отец.
        Он только-только задремал, уже начал грезиться какой-то сон, где милая прелестница сулила ему наслаждение… и тут Мормон.
        - Вставай, соня, я сам заснул уже. Нептун пролетели.
        - Как пролетели? Епошкина мать. Жана жилмен куттыктаймын. Этого еще не хватало. Где Нептун?
        - Где… - Проворчал Мормон. - В Караганде, там же где и был за последние пять миллиардов лет.
        - Компьютер, почему не разбудил? - Разбушевался Отец и треснул кулаком по приборной панели. Голографическая карта подернулась рябью и исчезла.
        - Не сходи с ума, - ответил за борт Мормон, - мы же ему не дали команду.
        - Сам не мог что-ли разобраться, корыто старое. По-твоему часто мы мимо Нептуна проходим?
        - Батюшка, так тебе не впервой пересекать систему, ты уже сюда, как на работу летаешь, али запамятовал?
        - Ох, Мормончик, твоя правда. Только когда сидишь все время в конверте радости никакой, а тут живьем пролетать - дело совершенно другое. Интересно, что мочи нет.
        - Компьютер, доложи о курсе. - Бросил в тишину Мормон.
        - Да поживее. - Рявкнул Отец.
        - Борт… - Затем последовал ряд чисел, - следует намеченному курсу сообщением Марс - Плутон. Приближаемся к эклиптике, расчетное время выхода на орбиту Плутона двенадцать минут. Борт следует согласно внутреннему распорядку системных сообщений.
        Отец пожал плечами. Ясно, что подходим к Плутону. Только где он. Впереди, за носовым иллюминатором чернел космос, Плутона не было. Еще далеко, значит.
        - Вон он, - Мормон указал куда-то вбок влево. - Смотри.
        Отец ничего не видел, только вечная непроглядная темень, да нахальные звезды.
        - Смотри, вон пятнышко серое, как гантелька, видишь? - Мормон продолжал указывать куда-то влево.
        Тут Отец увидел серое пятно.
        - Плутон. Точно Плутон. Какой он маленький, смотри, над ним Харон завис, ух ты… - Подскочил с кресла Отец.
        - Ну! - Мормон утвердил Отца во мнении.
        - Смотри-ка, это же надо… - Бесновался Отец. - Вот ведь так ее растак, предпоследняя планета системы. Вот же… кому скажи - не поверят. Отец на Плутоне.
        - Смотри, не разрушь планету, такая у нас одна. - Хлопнул по плечу Отца Мормон.-
        - Там по ходу разберемся, обещать сейчас ничего не буду… А дальше Кваоар.
        Плутон рос на глазах. Кар накренился влево и Плутон медленно пополз к носовому иллюминатору. Он рос и рос, рос с ним и вечный его спутник Харон. Огромная черная глыба неправильной формы, словно яйцо, приплюснутое сбоку, неподвижно висела над Плутоном. Как и его вечный спутник, Харон покрывали кратеры большие и маленькие, правильные и не очень. Кратеров было больше на внешней стороне, зато внутренняя, обращенная к Плутону, была исчерчена огромными неправильной формы горными цепями, словно дикая буря, застывшая в одно мгновение - Харон.
        Вот уже и видны его многочисленные кратеры, освещенные маленькими тусклыми точками, вероятно техническими позициями научных баз и открытыми разработками полезных ископаемых. Словно засиженный мухами, Плутон светился мелкими пятнами света. Он постепенно увеличивался, пока не стал умещаться в носовой иллюминатор. На орбите висело несколько орбитальных космических баз, пара - тройка висела и над Хароном. Дальних спутников не было видно.
        За бортом вспыхнули тормозные и поворотные двигатели, кар выровнялся, пронесся над планетой, чуть не задев, так показалось Отцу, крылом Харон. И начал снижение. Даже такой сложный маневр, как переход на орбитальную траекторию, а затем в посадочную кривую, не заставил даже немного дрогнуть маленький космический кораблик. Над поверхностью уже были видны пролетающие маленькие летательные аппараты, немного похожие на их пассажирский кар, стартующие ракеты и носители. На поверхности копошились сурфисные машины, навеки прикованные к поверхности. Вот и показались широкие плиты посадочной позиции. Кар снизил скорость, развернул посадочные двигатели вертикально и мягко опустился на плиты Плутона.
        Плутон. Вот ты какой. Ты тоже мертвый. Жаль. Откуда ты взялся, Плутон? Кто тебя породил, и почему тебя прогнали? Нам очень жаль тебя. Ты - малыш, которого в детстве обделили любовью и выгнали. Почему? Ты прибился к нашему Солнышку, которое тоже тебя не понимает. Тебе вечно суждено быть в тени родных чад нашего светила, тебя никто не приголубит, никто не обогреет ласковым теплом, а ты так похож на Меркурий. Вы так с ним похожи. Только он купается в солнечном тепле, а ты - мерзнешь на задворках. Он мягкий и теплый, а ты - твердый и холодный. Ты привел с собой еще трех свих собратьев. Их тоже никогда не любили. У Марса тоже есть Страх и Ужас, но твой Харон… Проводник в царство вечной тьмы и смерти. Тебе не легко будет с ним. Хотя лучше так. Может только он, да два других безымянных обломка в состоянии тебя понять.
        Плутон бежит вокруг Солнца. Он искренне надеется на любовь своей мачехи. Он издали любуется сияющим величием приютившей его звезды, только природная скромность и неуверенность в себе мешает приблизиться к нему. Плутон старается найти общий язык с Нептуном, даже заходит на его орбиту, только Нептун, в своей гордости никогда не позволяет себя застать. И всякий раз Плутон плачет метеоритными дождями и делится своей скорбью с Хароном, у которого тоже нелегкая судьба. Исчерченное кратерами лико Плутона - живое свидетельство былых скитаний по вселенной. Побитый камнями и оплеванный метеоритами, Плутон заискивающе бегает за Солнцем. Он не может дать жизнь другим, потому что сам еле жив от перенесенных обид, он не может любить по - настоящему, потому что его обидели. Он не может никому верить, потому что от него отвернулись. Он не может улыбнуться, потому что замерз. Даже Нептун, который с давних времен охраняет владения своего родителя, не может принять своего приемного брата, потому что они разные. Они иногда встречаются в своем вечном беге, даже какое-то время бегут рядом, только Нептун не остановится,
не улыбнется и не обмолвится словечком, будто не замечая его. А Плутон с восхищением смотрит на своего названного брата и боится с ним заговорить. Даже Харон, и без того молчаливый, не произносит и звука, когда рядом проходит Нептун. А когда большой брат уходит, Плутон, будто стесняясь себя самого, бежит по стопам Нептуна, и боясь встречи, вскоре, убегает с его тропы. Он то забегает чуть вверх от Нептуна, то наоборот опускается, чтобы было лучше его видно, будто заискивая перед повелителем морей. Нептун только нет-нет ответит рябью на своей горделивой спине, будто ежась от недовольства.
        От невзгод и непонимания Плутон прячется своим терпеливым спокойствием. Он не дышит огнями, не полыхнет злобой. Он не обдувается ветрами, потому что они ему не нужны. Он не умывается дождями, потому что не видит в этом смысла. Он лишь тихо любуется Солнышком, которое то и видит с трудом, да названным братом, которого встречает раз в несколько сотен лет.
        И лишь Харон, переживший с Плутоном все ужасы их прошлой жизни, неустанно следует за своим братом всюду. Он всегда идет за ним, не отходя от него и на метр, будто боясь потеряться в этом необъятном черном вакууме. Харон всегда смотрит в глаза Плутону, стараясь его утешить. Только неприветливый вид - слабая утеха вечному пасынку вселенной. Его угрюмое чело, скорее напоминает о покинутых родителях, которые не полюбили малыша. Харон угрюм и сер. Его рваные раны кровоточили бы до сих пор, если бы не жуткий холод, от которого стынет все. Его изуродованное тело болело бы бесконечно, если бы не эта вечная ночь. Он ужасал бы еще больше, если бы не непроглядная чернота. Они кружатся в нескончаемом вальсе - изуродованный Харон и покинутый Плутон. И будут кружиться долго, если не встретят, наконец, на своем пути Нептуна, который грозился их убить.
        Лучше смерть, чем дикая неуемная тоска. Лучше забвение, чем одиночество. Лучше вечный покой, чем вечное изгнание. Может поэтому Плутон и ищет своей гибели от сильных рук названного брата? Может поэтому он не стремится к Солнцу, боясь еще большей обиды? Он никогда не скажет к чему все это. Он никому не поведает свою тайну. И пусть так будет всегда.
        Глава 3.
        Небольшой вихрь мертвой холодной Плутонеанской пыли на плитах посадочной площадки обозначил прибытие планетарного кара с Марса. В небольшом удалении от поверхности плит, кар, ведомый автопилотом, проследовал на посадочную позицию, похожую на огромный сундук, на много километров простиравшийся по поверхности Плутона. Шлюзовой порт медленно и величаво отполз в сторону, открывая перед собой бескрайнюю пропасть, способную вместить гору вместе с маленьким непослушным Магометом. Кар шмыгнул в образовавшийся проем. На фоне огромного пространства летательный аппарат был похож на маленького хомячка, попавшего в переделку волею судеб. Шлюз также величаво, отгородил неприветливый внешний Плутон от Плутона уже обжитого людьми. Если бы не вакуум, наверное, Отец с Мормоном бы услышали визжащий скрежет холодного металла. Однако, какие звуки произносили ворота останется тайной за семью печатями для наших двух странников.
        Внешний шлюз закрылся, оставив кар в шлюзовой камере. Из небольших проемов, спрятанных в нишах необъятного шлюзового пространства, хлынул воздух. Беснующиеся белые клубы живительного газа бешеным потоком вливались в камеру, кружась и вспениваясь. Вскоре шлюзовое пространство заполнилось атмосферой. Затем открылся основной проход, кар последовал внутрь и опустился, наконец, на серый пол. Приятный баритон констатировал прибытие. Путешествие на задворки солнечной системы закончилось.
        - Открывай скорее люк, железяка бездушная. - Закричал Отец не медля.
        - Ну, вот и прибыли. - Потягиваясь, Мормон зашевелился в своем кресле.
        Носовой иллюминатор, заполнявший всю переднюю часть кара, лениво сполз на корму, открывая перед странниками свободу.
        Отец выбрался из кара, подпрыгивая и матерясь. Ноги затекли, то место, откуда у Отца росли ноги, онемело, спина ныла. Мормон был более сдержан в своих выражениях, однако не пропустил повесить в зале посадочной позиции пару коротких и хлестких замечаний.
        Осмотревшись, друзья удивились огромному пространству, давшему приют им и маленькой летательной машине. Внутри ангар выглядел более просторным, чем снаружи. Помещение напоминало огромный гараж. Серые бетонные плиты заменяли стены, пол казался монолитным сделанным из какого-то серого пластика, с белыми полосами разметочных линий. В нишах позиции прятались низенькие сурфисные диггеры, буровые передвижные станции, кары - цистерны для ископаемых пород, погрузчики и заправщики. В других нишах разместились летательные аппараты, начиная с пассажирских каров с частными бортовыми номерами, заканчивая огромными, словно самомнение президента, косморобусами. Были кары и с конфедеративными номерами. Чуть далее стояли более серьезные транспортные планетарные суда, предназначенные для транспортировки грузов, пород и прочего техногенного содержимого. Вокруг машин суетился персонал. Некоторые важно расхаживали вокруг машин, делясь своими замечаниями с компаньонами, другие, словно грязные черти, копошились в потрохах. Где-то вдали летели искры от сварочных работ, звенели и жужжали станки и ремонтное оборудование.
По ангару сновали погрузчики, подгоняемые жирными космонавтами, суетились заправщики. Иногда встречались андроиды с глупыми выражениями пластиковых лиц.
        Потолок был выложен теми же серыми плитами, на которых висели лампы, словно театральные юпитеры. Эхо, рождаемое тут же, чахло и умирало в этом огромном пространстве. Шаги глушились пластиковым полом и километрами пространства. Нигде не было видно ни стеклянных окон, ни дверей, ни транспортных лент, куда можно было выйти из этого огромного гаража.
        Только приглядевшись, Отец увидел, что возле каждой ниши располагался черный нуль транспортный выход. Слава Богу, подумал Отец, что не придется ногами искать выход из этого помещения. Здесь можно оставить полжизни, ища драгоценный путь. Вероятно, что в этой транспортной чехарде и нет классического выхода с дверью, или со шлюзом, на худой конец, чтобы исключить вероятность разгерметизации жилого массива, на случай какой-нибудь поломки. Осталось бы сомнительное количество выживших после такой катастрофы.
        Отец не мог себе и предположить, что ангар для сурфисных и летательных судов находился в конвертерном пространстве. Сложно себе представить постройку такого массива в реальном пространстве, на построение коего ушли бы многие десятилетия. На помощь человеку пришло гениальное инженерное решение о развертывании конвертерного пространства, способного уместить достаточное количество космического железа. В реальном пространстве ангар был велик, даже по земным меркам, в конвертерном пространстве он мог удовлетворить любые, даже самые притязательные нужды.
        На двух прибывших никто не обращал внимания. Появление двух гражданских лиц никого не смущало, видимо появление мещан на Плутоне дело обычное. Это устраивало обе стороны, тем более что Отец прибыл на Плутон не раздавать автографы.
        Отец потянул Мормона к ближайшему выходу.
        - Куда идти дальше, знаешь? - Спросил он.
        - Сейчас, разберемся. Хакер мой, в общем, нас ждет. Я ему сказал, что лечу уже. - Пождал плечами Мормон.
        - Командуй, бригаден фюрер. - Отец кивнул в строну выхода.
        - К Трибуну. - Сказал в сторону Мормон.
        - Не скучная фамилия. - Присвистнул Отец. - Его с гордости не несет?
        - Это - ник, не фамилия, раньше он был Нероном. - Улыбнулся Мормон. - Он знает себе цену.
        - А чего он на понижение? Нерон, вроде, главнее. Поджигателем Рима быть куда претенциознее. - Отец выкинул в воздух кулак, имитируя Римское приветствие.
        - Смотри, здесь тут ничего не спали, - фыркнул Мормон. - До конца дней тебя будут звать Зоей Космодемьянской.
        - Это как просить будете. - Ответил Отец. - Ну, что, будем тут стоять или уже куда-нибудь пойдем?
        - Пошли, - кивнул Мормон и растворился в черноте выхода.
        - Пошли, - прошипел Отец и следовал за Мормоном.
        Приняла их маленькая келья спартанского уклада. Раскладушка, пара табуреток, стол и куча органического мусора на полу. В углу стояли носки, рядом с ними ютилась тарелка с уже подсохшими бутербродами с черной кониной, разбросанная деревянная стружка по всему полу дополняла эстетическую картину жилища. Под раскладушкой лежала беспроводная дрель с разбросанными сверлами. Что ей делал хозяин не ясно, тем более, что деревянных предметов в комнате не было. Коробки с глянцевыми обложками от кибернетических блоков лежали вперемешку с аккуратно уложенными в комок несвежими рубашками и брюками. Куски белого пластика - отходы от производства стенного шкафа, который был встроен в нишу, лежали так, будто на них гадал колдун Вуду, то есть никак. В комнате не было никого.
        - Где Трибун твой? - Отец с опаской осмотрелся вокруг. Вид рабочего беспорядка внушал ему некоторое подобие уважения, тем более сам Отец не относился к педантам.
        - Пес его знает, - пожал плечами Мормон. - Я ему сказал, что мы уже летим.
        - Да, - протянул Отец, - что-то с памятью моей стало худо… Может мы не к нему залетели?
        - Ты сам посмотри, - Мормон указал на сущий хаос. - Здесь даже свинья долго жить не сможет. Только хакер и только Трибун.
        Отец подошел к стойке органического синтезатора.
        - Пива дай, - рявкнул он. - И два памперса, для острых ощущений.
        - Отец, погоди с пивом. Это же реальное пространство. До вечера не протрезвеешь, а нам нужно будет еще дела порешать. Кстати, твои дела. - Менторским тоном молвил Мормон.
        Мормитная платформа брякнула, выкидывая из своих недр пиво в пластиковом контейнере. Памперса не было.
        - Ладно, отбой, меня Мормон убедил. - Уныло произнес Отец. - Компьютер, дай-ка нам на связь этого аборигена.
        Стенная панель, которая только что была просто пластиком, засветилась синим логотипом оператора. На экране появилось длинное худое тело с запавшими глазами. Некое недоумение читалось в его взоре, которое медленно переходило в отчаяние.
        - Пацаны, долгих лет вам. - Сказал он тягучим голосом, будто принял на грудь больше чем мог, но меньше чем хотелось.
        - Ты, по ходу, долго не протянешь, - буркнул себе в нос Отец.
        - Привет, - махнул ему Мормон. - Ждать заставляешь гостей дорогих.
        - Вы пока прилягте, я сейчас в базе, через две секунды буду. - Трибун закатил свои масляные глаза куда-то под бровь.
        Отец огляделся еще раз, остановив свой взгляд на раскладушке.
        - Вдвоем? На этом? - Отец укоризненным взглядом окинул чудо интерьера. - Он за кого нас держит? Любовь до гроба и мужики оба?
        Трибун его уже не слышал. Загорелся синий логотип, которой через секунду стал стенной панелью.
        - Вот это клоун. Андрюха, он хоть знает, что революция была? - Спросил Отец, покручивая указательным пальцем у виска.
        - К нему привыкнуть нужно, как к виселице. Он - хакер что надо. Сам увидишь.
        Не успел Мормон допеть дифирамбы мясленоглазому безумцу, как из черного выхода, ни мало не медля, явился демон из преисподней. Тощий, как кольчатый червяк, он казался изможденным непосильным трудом. Роба цвета мясных помоев висела на нем, словно стакан на палке. Масленые глаза, которые успел отметить для себя Отец, были настолько мутными, что казалось он, как Рентген, смотрит сквозь предметы, не концентрируя до конца свой взгляд ни на чем. Выражение его томных очей свидетельствовало, что природа наградила безумного хакера близорукостью, которую тот затем скорректировал. Длинное вытянутое лошадиное лицо гармонировало с нищенской худобой тщедушного тельца. Длинный тонкий нос, словно парус, торчал посреди лица, подчеркивая болезненную худобу. Тонкие губы еле шевелились, будто тот ленился говорить. Ни тени морщинки на лице, ни слабого проявления эмоций не украшало бледное мертвецкое чело. Короткие соломенные волосы пучками торчали в разные стороны. Этот человек не знал, что у него на голове есть растительность. Длинная тонкая шея, казалось, гнулась во всех плоскостях, что было похоже на трюк, или на
чудо. Маленькие плечики, сутулая, словно знак вопроса, спина, длинные руки и тощие коленки довершали затейливый портрет экс-поджигателя Рима. Тонкие длинные пальцы торчали из мятых, засаленных по краям, рукавов блузы, и, словно у Владислава Дракулы, были подчеркнуты синевой толстых вен. Под ногтями поселилась вековая чернота, которую можно было вытравить, только обрубив несчастному пальцы.
        - Бог мой… - Воскликнул Отец, увидев перед собой настоящего зомби.
        - Пацаны, - кивнул в знак приветствия Трибун, - как она?
        Он посматривал на гостей и даже не вспомнил, что гостям мужского пола положено подавать руку. Отца это устраивало. Он не хотел прикасаться к Трибуну, чтобы неловким движением не нарушить жизненный цикл этого удивительного существа.
        - Fine, - констатировал Мормон. Отец воздержался от ответа, но Трибун даже не заметил.
        - Как добрались? - Участливо в вопросе изогнулся Трибун в сторону Отца.
        Отец, видя такое неосторожное телодвижение, хотел даже поддержать тело, но, видя, что оно не падает, убрал руки за спину. По направлению движения и по наклону в его сторону, Отец догадался, что вопрос адресован именно ему. Он даже растерялся, предвидя, что ответ так и не дойдет до мозга Трибуна. Отец безучастно пошевелил кистью перед собой, давая понять зомби, что летели долго, без пива и баб, пролетели полжизни, так ничего и не увидав.
        Трибун участливо кивнул, понимая, что без пива и баб - это не жизнь. А может, это его просто так сильно качнуло вперед. Отец, глядя на это существо, невольно вспомнил все анекдоты про дистрофиков и про то, как несчастные жертвы глотали копейку, чтобы их не уносило ветром.
        У Отца была знакомая дама, которая тоже не отличалась пышность форм. Звали эту молодую особу за ее нежный вес - Гипогликемическая Леди. Хотя в паспорте было написано - Елена. Она, повинуясь неумолимому для женщин голосу моды, принялась голодать, дабы держать себя в форме. В каком месте хотела похудеть она, никто не знал, поскольку она и жир - понятия антонимы. Сначала она себя посадила на жесткую диету из кислых полуиспорченных помидоров и скользких от времени и микроорганизмов, огурцов. Похудев так, что в косом свете Гипогликемическая Леди опалесцировала, она решила не останавливаться на достигнутом. Она отказалась сначала от помидоров, решив, что в них много калорий. В рационе остались тухлые огурцы. Диета принимала скверный оборот. Все разговоры о еде у Гипогликемической Леди вызывали тошнотворную улыбку и раздражение. Ей ежедневно напоминали, как цыган отучал свою лошадь есть.
        Леди решила урезать и сам рацион вяленых огурцов. Вместо съедаемых ста граммов испорченных овощей, она стала их потреблять около тридцати, обильно запивая свою трапезу водой. Истерзанный небывалой безбелковой диетой организм отказывался нормально функционировать. Головной мозг работал так, будто Гипогликемическая Леди запивала свои огурцы не водой, а тормозной жидкостью. Ответная реакция на любой раздражитель запаздывала, словно почта. Ответ на банальный вопрос собеседник получал несколько раз взглянув на часы. Участие ее в коллективных обсуждениях было весьма иллюзорным, лишь тонкая тень, отбрасываемая от Леди, указывала на ее присутствие. Иногда она могла ответить внезапно на вопрос, повисший в воздухе еще вчера. В конце концов, Гипогликемическая Леди решила, что так недолго и потолстеть, и отказалась от огурцов напрочь, оставив за собой право пить воду. Этот номер не прошел. Буквально через неделю она стала валиться с ног, теряла сознание, не успев очнуться. Очевидцы упекли ее в больницу, где под неусыпным оком добрых целителей, она, несмотря на свое упрямство, вернулась к жизни.
        Проводимая психотерапия утвердила Леди в желании немного поправиться, только самую капельку, чтобы не было стыдно показаться на люди. Выйдя из больницы, ее рацион от нескольких сот граммов риса постепенно скатывался к уже пережитой драме. Через некоторое время доверчивые врачи приняли на себя весьма сомнительный груз ее тельца. Налитая, до известных пределов, гипертоническим раствором глюкозы, она начинала оживать. Она стала ориентироваться в месте, пространстве и времени. В больнице Гипогликемическая Леди открыла для себя мир, в котором есть способ существования без диеты. Выйдя в мир, она принялась с остервенением пожирать все, что видела на столе. Очевидцы удивлялись, что после таких обильных трапез, она не становилась краше. Ответ пришел вскоре. Однажды, Гипогликемическая Леди пыталась достать на людях кошелек из своей дамской сумочки, из которой выпал желудочный зонд. При дальнейшем сборе анамнеза, она созналась, что после еды она уединялась на фаянсовом троне наедине с зондом и делала себе промывание желудка. После признания, под громкое визжание, зонд у нее был изъят.
        Прошло еще немало мучений и ссор с Гипогликемической Леди, прежде чем она снова стала есть. Только мозг, который, как известно, работает исключительно на глюкозе, остался навсегда поврежденным. Иногда всплывают ее старые привычки ничего не есть и запоздалые ответы на давно отвеченные вопросы.
        Трибун был бы хорошей парой Гипогликемической Леди, только их разделяло немалое пространство и время. И это счастье, что они не могли встретиться: трудно представить себе плод их возможной любви, если предположить вероятность потенцирования эффектов.
        Трибун что-то буркнул себе в нос и плюхнулся на раскладушку, затем королевским перстом, указующим на пол, пригласил гостей присаживаться. Отец придвинул к раскладушке табурет и водрузился на нем, скрестив на груди руки. Мормон последовал его примеру. В воздухе повисло неловкое молчание, которое нарушил, наконец, Мормон.
        - Трибун, слушай, дружище, ты как тут можешь? - Он развел руками, указывая на дикое свинство, царящее вокруг.
        Трибун только махнул рукой.
        - Все нормально, пацаны, я тут один живу, немного насорил. - Пожал узенькими, как мышиное ушко плечами Трибун.
        Отец повел бровью. Если считать это - немножко насорил, то с равной степенью допущения, Отца можно было назвать китайским императором.
        - Хоть роботов пусти, хай бы на них, пусть уберутся. - Продолжал Мормон.
        - Вот это ты точно сказал, - промямлил Трибун, тщательно пережевывая каждое слово. - Пусть уберутся к чертовой матери.
        Этот разговор напоминал диалог слепого и глухого. Однако Мормон, привыкший к своему старому приятелю, без особой неприязни выслушивал Трибуна. Отец ерзал на месте. Ему не терпелось заехать в зубы этому дебилу, останавливало лишь то обстоятельство, что он не любил убийства.
        - Я тут пока вы летели, к Цватпахам в базу залез. - Трибун без лишних разговоров перешел к делу. - Ты что думаешь по этому…?
        Трибуна качнуло в сторону Отца.
        - Ты про меня, видимо, многое знаешь. - Натужно произнес Отец.
        - Меня Андрюха предупредил, что тема про тебя будет, остальное я в базе нашел. - Трибун закатил глаза куда-то под бровные дуги.
        - Слушай, Трибун, ты накуренный что ли, что-то я тебя с трудом понимаю. - Закипал Отец.
        - Не-а-а-а. - Утвердительно замотал головой Трибун, от чего последняя чуть не отвалилась.
        Мормон пихнул локтем в бок Отца, при этом скривил кислую физиономию, чтобы Отцу было понятнее, мол, отстань от него.
        - Нормально все, пацаны. Я в этой жизни не люблю две вещи. - Вернулся в наш мир Трибун. - Это расизм и цватпахов.
        Отец пожал плечами. Мормон вяло кивнул.
        - Это же животные. Они… - начал было блеять Трибун.
        - Да, да, да, - грубо прервал его Отец. - Перхоть, это я уже много раз слышал.
        Трибун широко открыл глаза и попытался внимательно посмотреть на Отца, но взгляд его быстро потух и только указательный палец молнией взметнулся в сторону Отца:
        - Вот это ты точно сказал.
        Отец повернулся к Мормону и шепнул на ухо:
        - Андрюха, ты к какому имбицилу меня через всю систему приволок? Он же себя не знает. У него в башке червяк живет. Это же - полный отморозок.
        - Отец, ты его в деле не видел. Вот в базу пойдем, если пойдем, тогда увидишь. Это вообще полный ураган. Он и живет-то в базе. Посмотри, он оттуда только поесть вылезает. - Мормон взглядом указал на убогое жилище Трибуна.
        - Похоже не часто. - Отцу не оставалось другого выхода, кроме как терпеть и верить.
        - Потерпи, сам все поймешь. - Шепнул Мормон.
        - Пацаны, у меня жучков нет, можете громко говорить, - молвил Трибун.
        - Ладно, давай к делу, - поторопил Отец этого несносного сухаря.
        - Дело такое. Брата твоего нет у цватпахов. Тебя возвращать не собираются в твое время. Геморрой никому не нужен… - Начал мямлить Трибун.
        - Это, типа, я - геморрой? - Вспыхнул Отец.
        - Не-а-а, не ты. - Трибун томным взглядом провел по Отцу. - Геморрой - это тебя везти в твое время. Никто не возьмется. Куда твой брат делся, я тоже не знаю. Знаю, что цватпахи тут ни при чем. Однозначно.
        - Откуда такая уверенность? - Мягко, стараясь не задеть друга, спросил Мормон. Однако Трибун не услышал вопроса или просто проигнорировал его.
        - С бабой твоей тебе ничего не светит. Заведи себе в псевдореале семью, да живи себе с Богом. Все нормально будет. - Молвил Трибун, обращаясь к Отцу.
        - Поживем - увидим. - Отрезал Отец.
        Он был недоволен, что такую нежную тему этот богомол рубил с плеча. Отец даже не ожидал, что без обиняков, без даже небольшой вуали, Трибун полоснет по живому. Трибун слегка повел плечом, давая понять, что ему, в общем, все равно.
        - Тебе хоть плюй в глаза - все Божья роса. - Молвил Трибун далее. - И Мормон и твой Абрек…
        - Басмач, - поправил его Отец.
        - …Басмач, все говорили, что нечего тебе с ней ловить. Сам же виноват. Только дело не в этом. Я на твои вопросы ответил?
        Отец даже оторопел, что в двух словах этот человек, рожденный живыми людьми и взращенный электронным мозгом, обозначил все решения на его вопросы. Отец задумался. Мормон наблюдал за обоими, за Трибуном, отрешенным от реальности и, казалось, еще не покинувшим базу, и за Отцом, сидевшим на табурете, обхватив свою голову обеими руками.
        - Ты не мог ошибиться? - Не поднимая головы спросил Отец.
        - Я не ошибаюсь.
        - Покажи свои алгоритмы. - Поднял голову Отец.
        - А поймешь? - Вяло спросил Трибун. По интонации было понятно, что он не рассчитывал на ответ, в крайнем случае, он бы сам не ответил.
        - Постараюсь. Слушай, а про брата моего ты как узнал? - Спросил Отец.
        - Мутный вопрос. - Родилось из Трибуна и тот замолчал.
        - Я имею в виду, что меня интересует брат. - Сформулировал Отец.
        - Ты здесь потому что Инвизы дали твою ДНК. Такая есть только у тебя и у твоего брата. Если ты здесь не причем, значит, при сём твой брат. Это первое. Второе - ты сам рылся в базе, искал следы своего брата. Насорил, что за тобой хоть бригаду уборщиков высылай. Следы заметать не умеешь. Третье - твой корявый алгоритм про цватпахов. С других сторон обсосать, так они ни при чем. Все?
        Отец вдруг проникся уважением к Трибуну. Каждое слово, рожденное в таких муках - словно удар молота, беспрекословное, как догма, и неопровержимое, как судьба. Вот черт. Внешность обманчива, подумал Отец. Так же думал ежик, слезая с кактуса.
        - Я так понимаю, мне здесь ловить нечего? Так? - Спросил Отец. Он стал замечать, будто спрашивает у Бога, у Которого на все вопросы есть ответ.
        Трибун не ответил, только замотал головой.
        - А какого мяса мне здесь делать?
        - Заведи себе нормальную семью, - тень улыбки пробежала на иссушенном электронным миром лице. - Кредитов у тебя хватает, да живи себе спокойненько.
        - Это не по мне. Слушай, а причем здесь сперма в банке? В моем времени? - Спросил отец и даже привстал со стула.
        - Это ты мне ответь. - Проскрипел Трибун.
        - Я не знаю. - Пожал плечами Отец.
        - В твое время все было непонятным. - Спокойно сказал Трибун и заерзал.
        - А билет до Москвы?
        - Однофамилец. - Резко, насколько позволял язык, ответил Трибун и, помолчав, добавил. - Возможно.
        А он не всесилен, подумал Отец. Однако он уже был готов Трибуну простить все.
        - Слушай, виртуальные женщины - не по мне, ловить здесь мне нечего, я здесь - чужой. Что посоветуешь?
        - Я все сказал. - Развел корявые, как ивовые ветки, руки Трибун.
        - А вернуться мне никак нельзя к себе, в мое время? - Голос Отца дрогнул.
        - Это вопрос… - Протянул Трибун и замолчал.
        Мормон сидел тихо, не издавая и звука, он понимал, что сама жизнь Отца и его будущее решается в этот момент, хотя в будущем говорить о будущем, имея в виду прошлое, очень не просто.
        - Отец, тебе никто из них, - Мормон кивнул куда-то за спину, имея в виду высшее руководство, - не даст и рядом пролететь с темпоральным институтом. Не говоря уже про попользоваться установкой.
        - Ну а что, там же есть выходы. Туда нульнуть, а там быстро завести установку и отчалить? А?
        - Нет. - Закачал головой Трибун.
        - Да ты что, там куча дублирующих контролеров, которые находятся на расстоянии нескольких километров. Тебе невозможно будет сразу находиться в двух местах. Куча охраны, секретные коды доступа, да мало ли. Короче, это не реально. - Застонал Мормон.
        - Да. - Кивнул Трибун.
        - Ну, вирус написать, там, перемкнуть чего-нибудь? - С надеждой в голосе запричитал Отец.
        - Не реально. Коды там меняются чаще, чем ты врешь. Защитная система блокируется даже при вероятности проникновения в систему, а дальше федералы рыть будут. А они нароют. - Помотал Трибун головой. - Это все очень серьезно и очень не реально.
        - Да что же такое. - Хлопнул кулаком по коленке Отец. - Что мне здесь вечно болтаться?
        - Придет и твое время. Ничто не вечно. - Проворчал Трибун.
        - Вот так утешил. - Поморщился Отец и вскочил с табуретки.
        - Другое дело цватпахи. - Медленно, очень медленно пролепетал Трибун, словно смакуя каждое слово.
        - Что цватпахи? - Отец, разгуливающий по келье, резко остановился и стрельнул молнией своих глаз в Трибуна.
        - С ними все по-другому. Можно у них систему инициировать.
        Отец выкатил глаза. Точно, цватпахи. Они могут нам помочь. Только как?
        - Слушай, а это - идея. Только у них ведь заморозили все эксперименты? - Вытянулся в вопросе Отец.
        - Эксперименты прекратили, а изучать не перестали. Теоретическое изучение - тоже изучение. Установку их не разобрали, я так думаю.
        - А как мне туда добраться? - Застыл Отец. По спине побежали мурашки.
        - Это вопрос… - промямлил Трибун.
        - Слушай, дружище, - Отец потряс Трибуна за руку очень осторожно, чтобы не оторвать ему конечность, - придумай что-нибудь. Я тебе все свои деньги на счет переведу. Мне они будут не нужны, а тебе, может, на что-нибудь и сгодятся. Придумай.
        - Можно подумать. - Трибун согнулся чуть не втрое на своей раскладушке. - Нужно в базу лезть. Пойдем?
        - Конечно, ясно-понятно, пойдем!!! - Вскричал Отец. - Только откуда мы в нее зайдем. Тут, я понимаю, неоткуда.
        Отец еще раз обвел маленькую келью реального пространства блуждающим взглядом, стараясь найти что-нибудь, хоть мало-мальски напоминающее терминал.
        - Не ищи. Здесь моя… - Трибун замялся. - Кладовка, что ли. Тут я иногда сплю, когда не в базе. Пойдем в мою каморку.
        Отец с нетерпением подпрыгнул в своем кресле. Он предполагал, что сейчас все трое подорвутся и кинуться в берлогу к непризнанному гению. Только, на поверку, встал он один. Мормон сидел на табурете, скрестив одновременно и руки и ноги. Он хорошо знал своего хакера, чтобы молниеносно реагировать на его предложения. Трибун тоже не шелохнулся, только лениво мазнул взглядом по Отцу.
        - Ну, - с превеликим волнением завопил Отец, - пошли, что ли?
        - Там только ничего не трогать. - Поднял свои мутные глаза Трибун и, для пущей убедительности вознес палец, чтобы ни у кого не возникло и тени мысли, что это шутка.
        - Не буду, - заверил его Отец, - змеёй буду, не трону ничего. Пошли уже.
        - Саня… - Начал, было, Трибун, но был резко прерван.
        - … Отец. Так будет лучше для всех. - Сказал Отец.
        - … Отец, в базу пойдешь, ничего там тоже не трогай, а то можешь напортачить, мне за тобой заметать следы нет нужды. - Сказал Трибун.
        За это время Отец успел хорошенько почесать за спиной, и чуть было не потерял смысл его фразы, когда к ее концу, стал забывать, с чего начал худой хакер.
        Отец выгнул большой палец из кулака вверх, заверив тем самым Трибуна, что так оно и будет. Затем Трибун неуверенно поднялся с раскладушки, его худоба, доселе скрываемая сублимированной позой, резко бросилась в глаза. Его мятый балахон развевался на нем, словно надетый на швабру. За ним следовал Мормон. Трибун что-то промямлил под нос и скрылся в черноте выхода.
        - Опаньки, - развел руками Отец, - это что за номер?
        - Привыкай. - Сказал Мормон. - Необычный хлопец, правда?
        - Куда он пошел? - Растерялся Отец. - У этого парубка сотня червяков в башке живут. Один Бог знает, что у него на уме.
        - Впечатляет? - Кивнул Мормон, умиляясь недоумением Отца.
        - Крайне. Архипридурок и архигений. Как с ним люди работают, в толк не возьму?
        - А они с ним и не работают. Он сам по себе, они сами по себе.
        - А чего он на Хароне рыл тогда? - Спросил Отец.
        - Да он и не рыл, ты на него посмотри, он тяжелее рюмки ничего поднять не смог бы. Может прогу какую запустил, или какие-нибудь проблемы алгоритмические решал, шут его знает. - Пожал плечами Мормон.
        - Куда мы идти-то должны? - Спросил Отец. - Компьютер, за Трибуном.
        Мормон остался стоять на месте, тогда как Отец двинулся сквозь выход, но очутился на другой его стороне, оставшись в комнате.
        - Чего-то я ничего не пойму. Этот дебил без нас в базу пойдет? Куда он делся? - Засуетился Отец.
        - Не кипятись. Сейчас он вернется. - Заверил Отца Мормон.
        И не успел он это произнести, как из выхода протиснулась вселенская худоба. И в чем там душа держится, подумал Отец, он же лет пятнадцать как лишних живет. В руках Трибун держал два шлема для выхода в базу.
        - Пацаны, - сказал он куда-то вглубь комнатки, - пошли за мной.
        Он махнул друзьям своей худой рукой, в которой держал базовый шлем, это движение вызвало улыбку у Мормона и недоумение у Отца. Трибуна бросило в сторону на боковую браншу выхода согласно закону инерции и реактивной тяге. Однако, чудом удержавшись, он решил для себя, что хватит на сегодня телодвижений, и отправился назад в выход, успев сказать, что доступ для Отца и Мормона он открыл.
        Оказавшись в настоящей берлоге Трибуна, Отец удивился, что она еще более скупа, чем его кладовка, которая более походила на коробку для старых игрушек. В берлоге серого пластика, едва освещенной тусклыми лампочками у самого пола, находилось единственное кресло на антигравитационной платформе, висевшее в воздухе. К подголовнику был прикреплен базовый шлем, на подлокотниках в два ряда размещались клавиатуры. Сзади кресло было опутано длинными разноцветными проводами, которые ветвились в порядке известном одному несчастному Трибуну. Если, не дай Боже, случится испортиться креслу и его вспомогательному оборудованию, во всей вселенной не нашлось бы Левши, способного восстановить чудо кибернетического существования. Перед креслом висел на кронштейне стационарный монитор, освещенный боковой подсветкой. По полу были рассыпаны целые пучки и обрезки разноцветных проводов, небольшой сварочный аппарат, баллон, на котором желтым цветом было выведено: «Ar». В бессмысленном беспорядке валялись какие-то микросхемы, целые блоки электронного оборудования, всюду были разбросаны кляксы олова и следы пайки. На стенах
висели объемные фотографии каких-то полуголых девиц в мини бикини в форме ракушек. Вперемешку с ними к пластику скотчем были прикреплены электрические схемы, которые были продолжены прямо на стене маркером. В углу стояла одинокая раскладушка, тоже заваленная тряпьем, которое когда-то носил Трибун. Для контроля внешнего вида Трибун пользовался глянцевой поверхностью выхода, по нему было видно, что он не часто себя затруднял такой мелочью, как внешний вид.
        Пройдя в свое кресло, Трибун отвлеченно кивнул в сторону раскладушки, давая понять, что места другого все равно нет. Расположившись в своем антигравитационном кресле, Трибун выглядел, словно богомол на водительском сиденье кара. Расположив руки в подлокотнике, которые были в форме желоба, чтобы не сползали его тонкие ручки, откинув голову на подголовник, он провалился в базу. Друзья переглянулись.
        - Слушай, Мормон, он всегда такой гостеприимный? - Спросил Отец, кивнув в сторону богомола.
        - Ну, это не он нас к себе пригласил, помни об этом. - Пожал плечами Мормон и надел на голову шлем.
        Отец последовал его совету. Затем, расположившись на раскладушке настолько удобно, насколько позволяла конструкция этого приспособления, Отец откинулся спиной на пластиковую стену и провалился в базу.
        В базе не существовало ни верха ни низа, ни времени, ни пространства, если специально не моделировать псевдореаль. Ее можно представить так: нужно лечь на спину, закрыть глаза, абстрагируясь от реальности, и вспомнить сразу все, начиная от рождения нашей вселенной, заканчивая текущим полетом какой-нибудь бабочки где-нибудь в Гондурасе. Вот собственно и все. Когда знаешь все, что знает человечество, становится немного не по себе, всплывают знания, о которых секунду назад не имел ровно никакого понятия. Можно смоделировать любую ситуацию. И тем точнее будет модель, чем меньше неизвестных будет в уравнении, и чем больше будет фактов, которых не сможет побороть даже женское упрямство.
        Отец пристроился рядом с Трибуном, к ним присоединился и Мормон, успев шепнуть: сейчас ты такое увидишь!!! И Отец увидел. Трибун в базе поджидал Отца и его друга, заметив, что они рядом, он развернулся. Он набрал все известные факты относительно Отца, его брата. Причем выудил из базы данные, пользуясь алгоритмами, до которых Отец, даже при диком желании и дулом у виска, не смог бы и придумать. Трибун разложил все факта в линейку, затем рассортировал их так, что получилась геометрическая фигура отдаленно напоминающая куб, у которого некоторые места и грани были изъеденными - не хватало фактов. Затем, пользуясь своими алгоритмами, Трибун вывел недостающие факты, что получился довольно сносный куб. Прослеживалась линия реальности достаточно четко. Отец убедился, что факты, которые вывел Трибун в ходе своего алгоритмического расследования, ясно указывали, что Дэна цватпахи не забирали.
        - Понял? - Спросил Трибун, обращаясь к Отцу.
        Отец дал понять Трибуну, что он понял. Сушеный богомол сейчас демонстрировал Отцу те алгоритмы, которые он уже пользовал, о которых он говорил друзьям в своей кладовке. Получалось все ловко. Резонанс темпоральных возмущений, вызванных цватпахами, мог иметь место во времени Отца и даже примерно в том - же районе, только напряженность темпоральных возмущений и отсутствие обратной волны, указывало на то, что забрать с Земли двадцать первого века космические пингвины не смогли бы и спички. Следовательно - Дэн не у них. Следовательно, Аленка, подруга брата, не у них. Второе возмущение темпорального поля было строго направлено в тот же район Кичигинского бора в двадцать первом веке, только это не было похоже на отголосок неумелого опыта цватпахов, скорее обдуманный и направленный шаг. Следы его, темпорального возмущения, терялись, следовательно, второе возмущение еще только будет инициировано в будущем. Точка. Дэна у цватпахов нет. Отец согласился с алгоритмами и выводами сушеного червя. Значит, его нужно искать в двадцать первом веке. Попасть туда можно только через цватпахов.
        Затем Трибун начал свои построения с такой немыслимой скоростью, что Отец не то, что не успевал следить за алгоритмами Трибуна, он даже не успевал отследить, откуда тот берет факты. Он тасовал имеющиеся данные в различном порядке, добывая все неизвестные, но вытекающие из схем, факты, размещая их в новом порядке, применяя к ним другие, неизвестные Отцу, алгоритмы, затем снова разбрасывал. Отец смотрел за работой этого гения с диким восхищением. В базе не было возможности видеть его тщедушную физическую оболочку, от этого впечатление о его возможностях в базе никоем образом не портилось экстерьером. Логические цепочки выстраивались в единое целое. Трибун моделировал возможности проникновения к цватпахам. Решал параллельно многие задачи. Рассматривался вариант построения временных нуль-транспортных ворот прямо на планете цватпахов, обыгрывался вариант транспортировки Отца в грузовом контейнере. Решающим в выборе тактики путешествия Отца к цватпахам - были - безопасность и время. Можно был, конечно, в металлическом гробе швырнуть его через нуль-транспортный портал, это было бы очень быстро, только на
планету опустилась бы клякса из органической плоти и металлической крошки. Это Отца не устраивало. Временный портал, способный переместить Отца в маленьком каре - вариант, только он затребует столько энергии, на создание которой денег Отца не хватит, а стащить ее у конфедерации - не пройдет незамеченным. Хотя энергетическая проблема была решена вследствие развития нано технологий, такая утечка энергии будет ощутима и на Плутоне. Если использовать спасательный шлюп, который больше по габаритам, на это уйдет энергии гораздо больше. И вот, наконец, решение пришло. Спасательный шлюп. Маленькая, по меркам звездного флота, посудина, размером больше кара раза в четыре, не способная ни на что другое, кроме как лететь в космическом пространстве, оберегая хрупкие тела своих пассажиров, способна решить многие проблемы. Значит, средство транспортировки - спасательный шлюп, на таком, однажды, летал Отец к точке прохода с Дэксаметазоном. Используя стационарные нуль-транспортные грузовые порталы, можно швырнуть шлюп в сторону цватпахов. Гравикомпенсаторы должны выдержать перегрузки. Оставалось высчитать маршрут.
Много, очень много транспортных порталов установлено в галактике, только нужных мало. Трибун перебирал разные варианты многоступенчатого прыжка. Первый - самый безобидный - до проксимы Центавра, заезженной людьми, словно Сочи. Далее прыжок в систему Альтаира, затем возвращение на тау Кита, где существует непостижимая земному разуму цивилизация сороконожек. Затем прыжок уже в какую-то систему, у которой и названия не существовало, только цифры. И лишь потом, следуя великому транспортному пути, шлюп отправится к цватпахам, отстоящим от портала в семи сутках лета, на набранной скорости. Для такого сложного пути необходимо обсчитать все угловые отклонения, притяжения звезд, возможность столкновения с космическим мусором. Задача непростая. К Трибуну присоединился Мормон, помогая рассчитывать траекторию движения спасательного шлюпа. Мормон еле-еле поспевал за Трибуном, который строил свой алгоритм, опережая помощника. Расчетная скорость шлюпа при выходе из последнего портала оказалась низкой, значит, нужно его перепрограммировать на более сильный последний бросок. Это можно сделать без ведома федералов,
напустив на портал вирус. Трибун занялся построением вируса. Меняя адреса протоколов связи, направляя возможную слежку по ложному пути, который терялся где-то в дебрях галактики, Трибун создал вирус, который должен был исчезнуть после первого же запуска. Затем Трибун занялся чисткой концов, чтобы не было и намека его пребывания в базе. Делал он это очень умело, тем более учесть тот факт, что работал с базой очень бережно, стараясь не оставлять следов и не нарушать обычного уклада ее.
        Удалив все свои следы и следы его спутников по виртуальному миру, Трибун принялся за поиски спасательного шлюпа, способного доставить Отца к цватпахам. Это оказалось несложно. Такой имелся в доке на Хароне. Шлюп не был новым, но и не был развалиной. Он прошел техническое обслуживание, которое полагалось проходить космическим судам каждые полгода, и сейчас стоял в доке, дожидаясь своего часа. Шлюп был собственностью корабля «Магеллан», системного назначения, который, был приписан к Марсианскому летному отряду. Трибун забрался в обслуживающие спасательный шлюп файлы, изменил описание состояние шлюпа на «требующее дополнительного ремонта», при этом, не забыв сменить пароль и коды доступа. На это ушло несколько секунд. Теперь об этом шлюпе забыли на время. Им можно пользовать. Вот вроде бы и все.
        Проблема транспортировки Отца решена. Мормон напомнил Трибуну, что неплохо было бы придумать план, по которому Отец вернулся бы в свое время. Трибун принялся за работу. Он собрал в кучу все сведения о цватпахах, об их разработках в проекте темпоральных перемещений. Фактов было мало. Выудив невесть откуда новые алгоритмы и приемы, Трибун нарисовал общую картину состояния дел в проекте. Силовая установка находилась на орбите планеты, и была законсервированной. На техническое обслуживание изредка прибывала команда техников, которая делала контрольные замеры работы оборудования, проводила профилактические работы и удалялась назад. Организация, в ведомстве которой находится установка, расположена на территории, именуемой Гаджет, в ее столице, имя коей - Банжа, что в северном полушарии планеты Цватпа. Группа ученых включает около двадцати персон и около сотни курьеров, секретарей, лаборантов и прочего люда. Организация режимная, охраняется хорошо обученными силовыми подразделениями, оснащенными совершенным оружием и охранным оборудованием. Гриф «совершенно секретно».
        Вытекали следующие опорные моменты операции: необходимо проникнуть на территорию режимного института, собрать необходимые сведения об устройстве силовой установки, усовершенствовать ее настолько, чтобы можно было вернуться в тихий двадцать первый век. Отправиться на орбиту, запустить установку и убираться восвояси. Это план в общих чертах. Детали нужно корректировать на месте, исходя из ситуации.
        Как я смогу к ним проникнуть? Подумал Отец. Они выглядят не по-Земному. Низкорослые пингвины, способные мыслить и шалить с полями, быстро меня примут за чужака. Трибун, не думая и секунды, бросил: генератор иллюзий. На первое время хватит. Ты же не соб митьираешься там задерживаться. Отец ответил утвердительно.
        Сложно. Все очень сложно. Находиться в шести миллиардах километров от Земли, планировать полет на другую сторону галактики, на планету населенную не гуманоидами, которые и думают то другими категориями. Проникнуть на режимное предприятие государственного значения, похитить секреты охраняемого объекта, что-то с ним сделать, чтобы он заработал, отправиться на несколько столетий назад, в прошлое, на другой конец вселенной, где тебя никто не ждет.
        Отец загрустил. Может плюнуть на все и доживать свой век здесь, где уже все терпимо и знакомо. Может и с Рыжей наладится? Кто его знает. Неисповедимы пути Господни. Забраться в базу, плюнуть на все и найти свой мир в грезах. Создать мир без эпохальных треволнений, без спасения человечества, без угрызений совести и мук бытия. Нарисовать себе барышню, которая будет светловолосой сиротой, хорошей хозяйкой, которая народит кучу маленьких виртуальных наследников. Какая разница в том, где ты живешь? В воображаемом мире или в своре необузданных страстей, способных и готовых уничтожить тебя со всеми твоими переживаниями и мечтами. Для мозга реальности неотличимы, тогда зачем платить больше? Говорят, лучшее - враг хорошего. Наверное, это так. Пытаясь найти себя - теряешь весь мир. Спасая мир, уже и не сыщешь то человеческое, что в тебе было. Может и не нужно изобретать огонь, когда еще древние индусы нашли совершенный мир в нирване. Найдя себя - находишь и Бога. Трудно себе представить, что человек из двух зол намеренно выберет большее, хотя практика утверждает обратное. Сколько не пытай - сыщешь самое
худое. И это закон. Закон, который придуман не нами и не нам его отменять. С эти миром кардинально что-то не так. Где-то произошла поломка, которая вывернула весь мир наизнанку.
        В мире где нет проблем - нет и страстей. К чему лукавить, каждый пытается найти свою дверь в лето, где будет легко и свободно. У каждого есть мечта о любви, семье, понимании, доверии и чести. У каждого в душе, самом сокровенном уголке, теплится надежда, что завтра, или послезавтра или через тридцать лет, все будет по-другому, все наладится и образуется. Каждый старается в меру своих возможностей приблизить этот миг, когда станет все согласно его внутреннему распорядку. Каждый человек стремится к гармонии своего эго и внешнего мира. И только блаженные в своем скудоумии находят ее, ни к чему не стремясь. Этот мир, вопреки желаниям и здравому смыслу, старается перемолоть каждого, сломать его, пережевать и выплюнуть на поругание толпе, он стремится к хаосу, как ни трудись над ним. Так заведено, что в этой реальности никто не может найти удовлетворение.
        Королям отрубают головы, нищие, лишенные морали, правят миром, маленькие женщины рвут на части великие умы, сознавая, что все делают правильно. Одни уничтожают себя, лелея мечту найти в мире ином отдохновение, иные изводят окружающих, пытаясь найти в этом удовлетворение. Где правда? В чем этом смысл? Куда мы все идем?
        Много путей. Сколько судеб столько и путей. Можно отдаться работе, наплевав на себя, можно отдаться деньгам, забыв о чести и справедливости, можно отдать себя на откуп греху, простившись со спасением. Лишив себя будущего, легко поддаться сиюминутным удовольствиям, которые рикошетом дадут о себе знать в недалеком будущем. Можно, простившись со здоровьем найти смысл в пожирании плоти.
        Можно сотворить себе небеса и пребывать в мире с самим собой, наслаждаясь свободой, ограниченной лишь вселенной. Можно быть счастливым, не забирая жизни несчастных, можно любить, не увеча себя и любовь, можно быть сильным, не надрывая сердца, можно быть добрым и не выглядеть дураком. Можно стать любимым, не ставя на колени свою гордость, возможно стать мудрым, не черня соперников, можно стать великим, не обрезая крылья близким. Легко стать всемогущим, не втаптывая в грязь окружающих. Нужно лишь пожелать и забыть об этом.
        Миру плевать на твои мысли, твои возможности и желания, его не трогают высокие мотивы и мораль. Миру все равно как ты приходишь в этот мир, и тем более безразлично, каким путем ты покинешь его. Миру нужны жертвы, ему нужен рабочий материал, из коего он делает вечность. Мир, словно неумелый мастер, берет еще сырую заготовку, точит, пилит ее, режет ножом и войнами, терзает любовью и засухой, топчет заботами и ненавистью, а потом выбрасывает прочь. Так он сломает каждого.
        Почему мир назвали Миром? Гораздо лучше подошло бы название Страх или Зависть, Злоба или Ненависть, но никак не Мир. В мире нет мира. Это непостижимый и ужасающий парадокс и он будет тревожить сердца еще многие поколения. Мир без понимания и всепрощения, без сострадания и уважения, мир без радости и счастья. Что есть мир? Но есть мир, где всегда ложь и зависть, мир, где любовь продается, мир, где честь покупается, где нет места добродетели и уважению. Кто скажет, почему мир назвали Миром?
        Не за тем ли грядет Армагеддон, чтобы с мира смыть всю грязь и нелепость? Не за тем ли праведный огонь сметет все, чтобы в мире построить Мир? Не нам ли должно быть стыдно, что в мире нет мира?
        Не мы такие, жизнь такая. Оптимизм - суть стремление к первозданной гармонии. Пессимизм - трезвое отношение к реальности. Ничем не прикрытая ложь, ханжество и двуличие, уличенные в существовании, это ли не наш мир? Это ли не трезвое восприятие, это ли не пессимизм?
        Отец снял с головы шлем, вернувшись в реальность. Он обхватил голову и, раскачиваясь на раскладушке, размышлял, взвешивая все «за» и «против». В этом мире он - один. Кто у него есть? Никого. Есть Мормон, есть Рыжая, которую по-настоящему в расчет брать нельзя, есть будущий сын, которого нельзя не брать в расчет. Однако, быть воскресным папой Отцу никак не улыбалось. Или быть настоящим отцом, или пусть Рыжая этот грех возьмет на себя. Еще есть дальние родственники. За все это время, с двадцать первого века, они стали настолько дальними, что родство может и не прослеживаться вовсе. Кому нужен бедный, до известных пределов, родственник? Он нужен, как козе баян, да собаке палка. Всё. Басмач - это праздник, который всегда с тобой. Его можно взять в свой мир. Да и в своем мире есть реальный двойник, а точнее матрица. Суся? Пошла она… Познакомила Отца с Рыжей. Видеть не хочется. Она нам тоже - не якорь, из-за нее здесь оставаться нет смысла. Работа? Кому нужна эта работа, где на тебя смотрят, как на слона в посудной лавке. Одни минусы. Зато в своем привычном мире есть брат, который будет жить дальше,
есть институт, который нужно окончить, есть мама, которую просто необходимо утешить, а также есть Мать, с которой нужно попрощаться. Но для достижения этой цели нужно исколесить всю галактику в ворованном шлюпе, войти в доверие к цватпахам, забраться в установку и вернуться в свой мир. Сложно. Наверное, игра стоит свеч. Нужно попробовать. На его долю и так выпали небывалые приключения, любовь и сын, так что можно, в случае острой нужды, и умереть где-нибудь на задворках Млечного Пути.
        Из базы вышел Мормон. Трибун оставался дрыгаться в своем кресле в паутине виртуального мира.
        - Что скажешь, Отче? - Кивнул Мормон Отцу.
        - Что тут скажешь, - развел руками Отец, - план уже есть, жертва тоже. Поехали…
        - Я думаю, ты не станешь настаивать, чтобы я тебя проводил до Альтаира? - Натужно улыбнулся друг.
        Отец, молча, покачал головой.
        - Спасибо, Андрюха, ты - настоящий друг.
        - A friend in a need is a friend indeed.
        - Это точно. - Отец обхватил руками голову и стал раскачиваться дальше. - Андрюха, а ты что по этому поводу думаешь?
        - Ох, Отец, тебе решать. План сложный, только Трибун просчитал вероятность его осуществления. Вроде все получается. Смотри сам. Тут тебе никто не советчик. - Махнул рукой Мормон.
        - А ты бы стал? - Поднял глаза на Мормона Отец. В глазах его мелькнула неуверенность.
        - Не знаю. У меня-то другая ситуация. Мне отсюда когти рвать нет резона. Мне и тут хорошо. У меня Пальма есть, да планы кое какие… - Потупил глаза Мормон.
        - Понимаю. - Отец потух. - Пусть судьба решит за меня. Мормон, у тебя есть монетка?
        - Какая, к чертям, монетка, Отец, ты в каком веке? К себе-то еще не вернулся. Монетка… - Удивился Мормон и полез к себе в карман. - На, вот, тебе значок.
        Мормон протянул маленький нагрудный значок с надписью: «Все - фекалии, кроме мочи», а вокруг, по контуру маленькой жестянки мелким шрифтом значилось: «Ассоциация Молодых Урологов». Отец оценил юмор Мормона. Ни разу еще Отец не испытывал судьбу фекалиями и мочой одновременно.
        - Ладно, выпадет на фекалии - быть плану. Если упадет кверху заколкой - остаюсь. - Отец, еще секунду помедля, бросил вверх урологический значок.
        Перед глазами проплыла полукруглая общага, в его двадцать первом веке, реальный Басмач, Гурик. Черный кот Мойша, отказавшийся от коробки - туалета в пользу кровати Басмача. Отец вспомнил Бочкарева, его соседей. Почему-то проплыла перед глазами Белка, которую Отец толком и не знал. Телефон-автомат. Лелик, дорога, Кичигинский бор, заросший буреломом и кустами ирги. Мужик в лесу, очень похожий на Дэна. Затем приторный привкус йода, белая пластиковая комната. Басмач, но уже виртуальный. Тихая заводь с Пиначетом и Нюрой. Фу, дура. Потом Армстронг. Рыжая. Еще Рыжая. Потом одна Рыжая. Берег широкой реки, разноцветные блестящие камешки, потерявшие свою прелесть, стоило только им высохнуть. Точка прохода, Декс, его неуемная страсть к аланину. Странные Веганские пейзажи с бурлящей зеленой жижей, которые Отец никогда не видел. Марс, Уран, Плутон.
        Значок, быстро вертясь, опустился в руку Отцу. Он быстро захлопнул ладони, и еще немного помедля, на всякий случай, перевернул и открыл их.
        - Ну, значит в путь. - Произнес могильным тоном Отец. - Фекалии не тонут.
        На влажной от волнения ладони лежал значок с многообещающим, а, главное, емким определением всего сущего на земле, после которого тему познания мира следует считать закрытой.
        Отец еще раз прочитал надпись и кивком согласился, мол, точно. Трибун зашевелился в кресле. Отец поднял глаза на сушеного гения в надежде на чудо, что он скажет, все это - чушь, собирай вещи, ближайшим рейсом отбываешь к себе на родину, в свой патриархальный двадцать первый. Но чудо бывает только в эротических снах. Трибун повернулся к Отцу и медленно - медленно, будто у этого человека вся вечность впереди, сказал:
        - Пацаны, проблема небольшая.
        - Ты себе льстишь. Небольшая в твоем понимании - это катастрофа для меня. - Огрызнулся Отец, однако приготовился слушать.
        Трибун или не услышал этих слов, или не захотел их слышать, он размеренно продолжал:
        - У меня на хвосте антивирусная служба. Чуть не схватили меня с вирусом.
        У Отца от удивления на висках полезли седые волосы.
        - Что делать будем? - Следовал, словно выстрел, вопрос.
        - В альпийской долине у меня есть еще один терминал, только про него никому ни слова. Оттуда выйдем в базу под правительственным логином и пустим чахотку. - Трибун чуть не уснул, произнося все эти слова.
        - Где, где? - Переспросил Отец. - Нам что, на Землю снова лететь, потом на Харон вертаться?
        - Нет, - ответил за Трибуна Мормон. - Здесь, как и на Луне тоже есть альпийская долина. Длинный кривой кратер. Просто он своим видом напоминает Лунный, потому так и назвали.
        - А-а-а. - Протянул Отец. - А я-то думал: на лыжах заодно прокатимся.
        - Успеваем еще. - Заверил его Мормон.
        - Ну, тогда все пучком, а я уже испугался. - Улыбнулся Отец и встал с надоевшей раскладушки.
        - Пацаны, у вас с юмором ничего не попутано… - Изрек Трибун.
        Друзья переглянулись. Что же делается в этой голове? Какими категориями мыслит это странное существо, работающее на виртуальном топливе? Меньше всего на свете сейчас Отцу хотелось хохмить. Не до того.
        - Ну, когда двинемся? - Спросил Отец. Вопрос, словно топор, повис в воздухе.
        Мормон пожал плечами и воззрился на Трибуна. Тот, словно не замечая вопроса, завис в своем кресле в пол-оборота.
        - Как они меня засекли? - Спросил Трибун сам у себя. - Я же все за собой замел. Они наверное…
        Тут он пустился в размышления, из которых Отец уловил только предлоги. Отец закружил по комнате, заложив руки за спину, нет-нет кидая на Трибуна требовательные взгляды. Тот их не замечал, и только продолжал сам себе объяснять природу своей ошибки. Отец сужал круги вокруг Трибуна, практически наступая на него. Тот не замечал виражи, в его состояние смертельные. Наконец Отец, невзначай, все-таки пихнул несчастного хакера, погруженного в монотонную болтовню, тот слетел с кресла, и, казалось, снова обрел чувство реальности. Он осмотрелся вокруг, словно соображая каким образом оказался на полу. Отец любезно отошел в сторону, всем своим видом показывая свою непричастность к этому тревожному падению. Трибун, расставив свои конечности, словно богомол, пытался подняться с пола. Мормон сделал движение в его сторону, стремясь помочь своему знакомому, но Отец жестом остановил его. Немного попыхтев, словно корова на льду, Трибуну все-таки удалось восстановить вертикальное положение и он вернулся в свое кресло.
        - Нужно взять кар какой-нибудь, туда долететь. Нужны скафандры. В моей берлоге шлюз маленький, кар туда не пройдет. - Взглядом он испросил у окружающих, как им это сделать.
        - Да ну? - Удивился Отец. - Всего-то?
        - Кар у нас есть, он в ангаре. Только он двуместный. Там же два спасательных скафандра. Третьего нет. - Вставил Мормон.
        - Ясно, - кивнул Трибун. - Сейчас его взломаю.
        - Ты что, рехнулся совсем? Он же нормальный, ты что с ним делать собрался? - Уставился на Трибуна Отец.
        Мормон ответил за Трибуна, который не счел нужным ответить на столь очевидный вопрос.
        - Там, понимаешь, автоматика трех человек не посадит. Залезть, конечно, можно, только не улетишь никуда. В целях безопасности… Так что тут без взлома не обойтись.
        Отец понимающе кивнул.
        Трибун уже нацепил на себя шлем и окунулся в виртуальный мир. Пальцы побежали по клавишам, словно блоха по собаке. Мелькание становилось неразборчивым, настолько Трибун владел двумя парами клавиатуры. Наконец он затих и шлем откинулся с его гениальной головы.
        - Все, пошли. - Он неуклюже встал со своего кресла.
        - А скафандр? Где мы скафандр возьмем? - Спросил Отец.
        - Пацаны, все нормально, - махнул куда-то в сторону Трибун. - Сейчас туда погрузчик придет с ним.
        - С кем? - Спросил Отец.
        Трибун поднял мутные, словно нефильтрованое пиво, глаза на Отца. Во взгляде его читалось недоумение, граничащее с безумством.
        - Скаф, типа… - Трибун развернулся в сторону выхода и пошел прочь.
        Отец следовал за Трибуном. Мормон нехотя поднялся с раскладушки и потянулся:
        - Я - лев, я - царь зверей.
        - Пошли уже, хороняка. - Улыбнулся Отец и скользнул в выход вслед за Трибуном.
        Очутились друзья в ангаре, в который прибыли немногим более часа. Вдали продолжались сварочные работы. Все также велись работы ремонтной бригады, которой, как и час назад, не было дело до прибывших. Это всех устраивало. Возле системного кара марсианской приписки стоял автоматический погрузчик с контейнером. Что в нем находилось, было всем ясно без слов.
        Трибун махнул рукой на погрузчика, словно приказывал ему лечь.
        - Брось, - продублировал он свою команду словами, - сами унесем.
        Погрузчик оставил небольшой контейнер на пластиковый пол, развернулся и покатился куда-то в дебри ангара. Трибун развернулся к друзьям и полоснул спящим взором. Он стоял и поглядывал то на них, то на контейнер. Было ясно: нести контейнер ему претит, а посему он своим видом предлагал посетителей поднести сумочку. Отец без лишних слов подхватил контейнер и понял, почему Трибун выглядел, словно дурак с крашеной торбой. Весу в нем было килограммов тридцать, не меньше.
        - Все ясно, - сказал Отец, открыл контейнер и достал желтый, словно щенячья радость, скафандр, который повесил себе на руку. Затем он ногой оттолкнул контейнер в сторону и обратился к бортовому компьютеру кара, - открывай, жаба.
        Носовой иллюминатор отполз на корму, давая проход в салон. Отец, сознавая всю несостоятельность просьбы занять место за пассажирскими креслами Трибуна, полез первым в открывшийся кар, кряхтя. Ему мешал скафандр, который стал немногим легче без контейнера. Он цеплялся за бортовую обшивку, за приборную панель, за кресла. Отец матерился, сопел, но полз. Его отчаянные попытки влезть в салон, наконец, увенчались успехом, кое-как разложившись за креслами, устроив на коленях скафандр, затих, ожидая появления своих попутчиков.
        - Отец, передай нам скафандры. Они у тебя там, за спиной. - Попросил Мормон.
        - Родной, ты шутишь? Я вздохнуть тут не могу, сам залезь, да возьми. - Отец пошевелился, давая понять, что ему никак не развернуться, чтобы за задней боковой панелью, которую, кстати, еще нужно открыть, достать пару таких же необъятных скафандров.
        - А ты как будешь его надевать-то, коли двигаться не можешь? - Спросил Мормон, игнорируя позиционное оцепенение друга.
        - Прилетим, вот там и одену. - Проскулил из-за кресел Отец.
        - Пацаны, нужно сейчас их одеть, там нет места для кара, нужно будет выходить на планету так. - Трибун сделал жест, очевидно означающий скафандр.
        - Чего, вы, … нехристи, над старым человеком издеваетесь? Нельзя было сразу сказать? - Матерился во весь голос Отец. На троицу стали оглядываться проходящие мимо рабочие.
        - Хотелось посмотреть, как ты со скафандром будешь пролезать в кар. Интересно. - Засмеялся Мормон. - Вылезай, уже. Всех посмешил.
        Тут раздался утробный звук, словно кто-то сильно хотел есть. Так смеялся Трибун. Широко растянувшийся рот открыл потрясающую картину. Показался ряд белых зубов и куча мелких неуверенных морщинок на лице хакера. Было видно, что улыбался, а тем более смеялся несчастный нечасто.
        Отец, матерясь, с еще большей помпой вылез из кара, развернув при этом пассажирские кресла.
        - Чего смеетесь? Негодяи. - Рявкнул он.
        - Давай, одевайся уже, клоун тряпочный. Ну, уморил. - Смеялся во все горло Мормон. Трибун посмеивался за его спиной.
        Мормон протиснулся в кар, достал оттуда аварийные скафандры и протянул их Отцу. Отец один протянул Трибуну. Несчастный согнулся под тяжестью ноши.
        - Нормально все. Пацаны, давай тут оденемся, а то нам недолго лететь, чтобы в каре не корячиться. - Молвил Трибун и начал свое облачение.
        Мормон вылез из кара и оделся по образу и подобию Трибуна. Отец следовал их примеру. Облачившись в желтые скафандры того же веселенького желтого цвета, взяв шлемы под руку, как старые космонавты, отправляющиеся в дальний путь - орбитальный космос, друзья следовали один за другим в летательный аппарат. Первым шел Отец, занимая уже облюбованное место за пассажирскими креслами. Далее шел Мормон, замыкал строй Трибун.
        Как сильно отличались спасательные скафандры от монтажных, коим пользовался Отец невдалеке от точки прохода. Этот напоминал чукотскую парку, только без капюшона. Желтый прочный материал, на ощупь напоминающий драп, был чуточку тяжеловат. Экзоскелет отсутствовал вовсе. Небольшой плоский кислородный резерв крепился к спине. Систем кондиционирования и обогрева не было в принципе. Механизмы, усиливающие движения, как у мануальных погрузчиков, так же отсутствовали. Неплохая теплоизоляция, маневренность и прочность материала - вот и все, чем мог бы похвастаться спасательный аварийный скафандр. Сверху к нему, на широком ободе, крепился шлем. На приборной панели горело несколько индикаторов герметичности, температуры, влажности, напряженности магнитного поля, мини радиостанция, да счетчик Гейгера. Не густо, но спасти на пару часов космонавта можно. В данный момент это и не требовалось.
        - Как тебе родной, за спинами нашими? - Спросил с насмешкой в голосе Мормон. Трибун хихикнул.
        - Леший, еще издевается. Первый метеорит - ваш, меня это радует. - Проворчал из-за спин Отец.
        - Тут нет метеоритов. - Сказал медленно Трибун, слегка повернувшись к Отцу.
        - А на поверхности тогда что? Черт лысый?
        - Это давно было, - махнул Трибун. - Я уже здесь скоро восемь лет будет, ни одного не встретил. Да и поле защитное…
        - Отец, ты так сидеть не привыкни, а то понравится. Смотри, прецеденты уже были. - Засмеялся Мормон.
        - Давай уже отчаливать, долго тут сидеть будем? Ноги уже затекли, а мы еще не сдвинулись. - Ворчал Отец.
        Трибун заказал виртуальную клавиатуру, проецируемую в пространстве перед ним и забегал пальцами по ней, при этом маленькие красные кружки разбегались от прикосновения.
        - Сейчас свой логин и пароль введу, эта железка без них нас не поднимет. - Медленно произнес он и еще быстрее принялся за клавиатуру.
        В конце концов, на приборной панели что-то пискнуло, приборная панель вспыхнула, пришла в действие, и носовой иллюминатор сполз с кормы на нос, закрывая кар. Голубоватое свечение вокруг кара обозначило включение защитного поля. Кар медленно поднялся с пластикового покрытия ангара и развернулся в сторону шлюза.
        Шлюзовые створки отползли в сторону, пропустили кар в шлюзовую камеру, а далее на Плутон.
        Плутон встретил хакерскую тройку серым неприглядным пейзажем, окруженным непроглядной чернотой космоса. В нескольких метрах от посадочных плит летел кар, все больше набирая скорость. Затем посадочная позиция, освещенная прожекторами, закончилась, и на все пространство, куда ни кинь взгляд, раскинулся мертвый, холодный первозданный Плутон.
        Летели молча. Отец, насколько ему позволяла теснота кара, выглядывал из-за кресел, рассматривая Плутонеанские ландшафты. Отсутствие атмосферы, рассеивающей свет, как и на Луне, рождало дикие немыслимые контрасты. На Плутоне не было полутонов. Черные кляксы теней сменялись чуть серыми пятнами поверхности, освещенной далеким солнцем, да отсветом посадочной иллюминации, которая непрерывно таяла вдали. Привыкнув немного к темноте, Отец стал различать каменные нагромождения и рытвины, которых было множество на поверхности планеты. Скучный темно-серый осколок вселенной не мог похвалиться красками земным, искушенным цветами отпрыскам. Рытвины и глыбы вдруг резко ушли вниз. Кар проплыл над огромным кратером. Сколько не смотрел Отец вдаль, сколько не напрягал зрение, краев его не было видно. Только серая хмарь внизу, да чернота сверху. Некоторое время спустя, появились края огромной Плутонеанской воронки. Кар поднялся вверх еще на несколько метров. Автопилот, во избежание столкновения с горной цепью кратера, отклонил машину в сторону и продолжил свой полет.
        Сидя на берегу великой русской реки где-то под Астраханью с пьяным медвежонком Пиначетом, Отец не без грусти вспоминал серо-черные равнины и кратеры маленькой планеты, которую некоторые ревнители солнечной системы величали большим астероидом. Тогда он был пусть на Плутоне, пусть в шести миллиардах километров от родной синей планеты, зато был дома, в тихой, обжитой и уютной солнечной системе. Сейчас же, находясь в тени кипарисов со старым drinking partner, Отец болтался на задворках вселенной, в каком-то Богом забытом рукаве Млечного Пути в сломанном спасательном шлюпе, несущемся с бешеной скоростью в неизвестность.
        Отец снял шлем. Реальность снова навалилась на него пугающей неизвестностью. Руки и ноги ныли от неподвижного положения. Находясь в виртуальном пространстве, он не мог шевелиться. Отец встал. Тусклое дежурное освещение позволяло лишь видеть приборную панель да едва различимые контуры кресел и кормы. Зато впереди были звезды. Они уже порядком надоели Отцу. С ними нельзя было перекинуться словцом, с ними не повздоришь и каши не сваришь. Они глухи к твоим потребностям, им все равно кто летит мимо них. В своей жизни они видели много пролетающего космического мусора и новым их не тронуть. Отец прошелся по шлюпу. Четыре шага туда, четыре назад. Как у Хоббита: туда и обратно. Сделав несколько кругов по шлюпу, Отец немного попрыгал, похлопывая себя по плечам. Жесткий экзоскелет скафандра притуплял похлопывания, однако Отец не рискнул снять его в полете. В этом секторе может случиться всякое. Хотя, что городить чушь. Всякое может случиться даже на орбите матушки Земли. Здесь ничуть не хуже. Отец скакал по шлюпу, для бодрости напевая под нос: татарам даром дам, татарам даром дам. Вроде размялся. Миллион
маленьких иголочек вонзилось в заднюю группу мышц бедра. Отец взвыл. Принялся похлопывать и постукивать по жесткой броне бедер. Вот свинство, думал Отец. Вот то же самое и с Трибуном происходит. Несчастный не вылезает из виртуальности, так и сохнет, как удав на пачке дуста. Клянусь, больше не полезу в эту чертову иллюзию, подумал он. Нужно подкрепиться. Набив желудок всякой разностью, Отец снова плюхнулся в кресло. На сей раз он не был так привередлив, отдавшись на волю случая, он выбрал несколько банок вслепую. Оказалась жареная картошка и бешбармак. Запил соком киви. Нормально. Отец неплохо готовил бешбармак. Татары утверждают, что лучший бешбармак готовится из конины. Отец не любил конину. Ему было жалко этих благородных животных, даже если это и была простая Башкирская дворняжка. Отец делал блюдо из гуся. Он долго его варил на медленном огне, делал тесто, резал на лепешки, а жирную горячую шурпу обильно сдабривал резаным луком. В общем, бешбармак - блюдо для ленивых, однако все признавали, что лучшего кушанья никто из птицы не ел. Может потому, что его из гуся не готовят?
        Однажды в общаге собрались несколько парней встречать новый год. Многие разъехались по домам, в их числе был и Отец, а посему эту историю он услышал уже в новом году, обещающем быть лучшим, чем предыдущий, от очевидцев. На соседнем этаже осталось встречать новый год несколько девушек, которым было или далеко ехать до дому, или просто не за чем, или не к кому. Решили объединиться, дабы соблюсти великий вселенский закон единства противоположностей, и чтобы было веселее. Договорились принести с каждой стороны и горячительного для души и пищи для тела, чтобы не было скучно. На том и порешили. У парней стратегический запас раствора этанола был, а вот с хлебом насущным они к единому консенсусу так и не смогли придти. Из еды - только кот и тараканы, которые стаей несметной облюбовали старую общагу еще с тысяча семьсот кудрявого года, когда земля стояла на слонах. Обзвонили знакомых, прошлись по должникам - ничего. Пробовали занимать, пробовали требовать - ничего. Дилемма! Что делать и как с этим справиться? Один из парней в поисках жертвы обходил еще не успевших разъехаться жильцов в поисках легкой
поживы или долговой кабалы. Жертва не заставила долго себя ждать. На кухне, на нейтральной территории в чугунке варилась курица, охрана к ней не была приставлена в силу очевидных причин. Видимо хозяин мертвой птицы собирался в дорогу и не имел возможности трепетать над таинством гидролиза птичьего белка. Наш очевидец снял с себя футболку, заботливо, чтобы не обжечься, обмотал вокруг ручек кастрюли ткань и бочком побежал к себе с еще бурлящей жидкостью. Закрывшись у себя в комнате, он поставил ее на свою плиту, дожидаясь готовности. Парень оповестил своих компаньонов, что его попытка раздобыть закуску, наконец, завершилась чудесным финалом, и что предмет вожделения кипит у него в комнате. Парни обрадовались и решили известить девушек, что у них самым чудесным образом все получилось. Пробило десять - время «Ч». Собрались в комнате у девушек. Те имели вид лихой и придурковатый. Прекрасная половина в боевой раскраске, в цветных пижамах на голое тело, чтобы лучше были видны все прелести их юных тел, кисла, словно перегной. Оказалось, что у них кто-то такой же ушлый, как наши герои, утащил индейку, пока они
наводили марафет. Парни их уверили, что одной курицы на всех хватит, что салаты, приготовленные обязательной половиной, дополнят вареную курицу, и водка скрасит настроение и смоет боль преждевременной утраты. Когда пришла пора выкладывать яства на стол, парни принесли свою курицу вместе с вином. Тут то и выяснилось, кто украл индейку и чья все-таки это была курица. Так вор у вора дубинку украл. Тем не менее, праздник удался, а курица стала причиной многих супружеских пар и шуток.
        Отец сидел в кресле. Делать нечего. Еще сутки лета. Целые сутки. За сутки Геракл мог очистить Авгиевы конюшни. Что сделал Отец за прошедшие шесть суток? Ничего. Он ел, спал, жил в иллюзии под Астраханью, ходил в биотуалет, и нет-нет, возвращался в реальность, чтобы поскакать по шлюпу и, матерясь, потереть прочную броню монтажного скафандра.
        Отец одел снова шлем. Уютная прохлада тенистой кипарисовой аллеи окружила со всех сторон печального странника. Он сидел на лавочке рядом с коалой Пиначетом, которого оставил ненадолго, чтобы в реальности подкрепиться и растереть затекшие ноги. Мимо проходила та - же парочка средних лет, что и когда он покинул этот тихий уютный Астраханский уголок. Лениво наклонилась над лавкой белокожая березка, словно опахалом обдувающая своими ветвями утомленных солнцем странников. Где-то в вышине звенели цикады. Стоп! Откуда здесь цикады? Компьютер, убрать насекомых. Где-то в вышине метались наперегонки простодушные ласточки, поедающие мошкару. В небе ленивые, словно весенние сопли, висели белые клубы облаков. В верхушках стройных кипарисов играл молодой ветерок, не решающийся спуститься вниз, дабы не потревожить властелина мира - Отца. Невдалеке играла приглушенная простенькая песенка про черные глаза, где последнюю фразу молодой певец повторял раз тысяч пятьдесят. Со стороны реки доносились запахи свежего шашлыка и пряностей, в дали аллеи, уходящей прочь от вечной реки, виднелись стоящие по бокам мороженщики
и детвора, обменивающая бумажные кредитки на вафельные стаканчики. Далее приплясывали клоуны в клетчатых разноцветных шапках с бубенцами, торгующие воздушными шарами. С ними вперемешку суетились ряженые в заячьих костюмах с длинными ушами, вселяя веселье в молодые сердца. Малыши катались на трехколесных велосипедах, сбивая нерасторопных старух. Другие детки катились в колясках с резиновой затычкой во рту. Скучно!!! Где динамика? Где страсти и адреналин? Где движение и подвиги? Где жизнь и буря? Где все это?
        Охота. Только охота и никак без нее. Водка, ружья, козлы, красавцы грейхаунды, зайцы, медведи. Что-нибудь такое. Чтобы не умереть в неге и скуке. Рыба. А ну ее к дьяволу. Пусть ее ловят старики и алкоголики.
        - Компьютер, в лесостепь куда-нибудь, на охоту. - Сказал ввысь Отец. Пиначет поднял непонимающую морду с груди. Проходившие подивились на дебила, который, сидя на лавке, разговаривает с компьютером.
        Отец очнулся от истошного визга. Пиначет визжал, будто ему под ногти загнали раскаленные иголки. Шерсть на нем вздыбилась, уши прижались, глаза расширились и сверкали в косом свете, словно две маленькие сибирские язвы. Медведь вцепился в колени Отца, заснувшего на переднем сиденье джипа, что чуть не выступили слезы у обоих. Отец сбросил коалу под ноги, от этого визг животного приобрел рокочущий оттенок, заглушаемый лишь ревом двигателя. Сзади выли собаки. Четыре грейхаунда и лайка Чавка. За рулем, сверкая очами, несся неутомимый и немного дикий Николаич. Короткая бородка подчеркивала хищную стремительность, светившуюся во взоре. Отец любил над ним подтрунивать, что усы - честь, а борода и у козла есть. Николаич не обижался. Он знал себе цену, а потому с отеческой снисходительностью относился к словоблудию Отца.
        - Чего заснул, мать твою растак? Вон заяц пошел, кидай собак. - Кричал он, яростно сжимая баранку.
        Джип несся по ухабам и выбоинам не снижая скорости. От тряски в глазах рябило, словно в калейдоскопе.
        - Дери свою - дешевле будет, - огрызнулся Отец. Коала завыл снова. - Заткнись.
        Отец тихонько лягнул маленького медведя, тот обиделся и, опустив глаза, стал тихо поскуливать. В ногах, рядом с Пиначетом, стояла вертикальная винтовка. Отец схватил ее и сделал движение высунуться в открытое окошко.
        - Ты чего делаешь, твою мать… не время палить, шалый. Вон, видишь, русак пошел. Кидай собак. Лезь назад и по одной их…
        Отец бросил ружье, и стал протискиваться на заднее сиденье, что далось ему не без труда. Несколько ударов о крышу головой напомнили Отцу, что едут они не по автобану. Собаки метались на заднем сиденье, и, почуяв погоню, стали тявкать в унисон Пиначету. Они выглядывали из-за спинки сидений, всматриваясь вдаль, и метались. Отец открыл заднюю дверцу и схватил грейхаунда Чижика, который был старше и опытнее остальных.
        - Прямо так кидать? - спросил у Николаича Отец.
        - Прямо так, - утвердительно ругнулся охотник и добавил, - давай…
        Ухватив пса за холку и за шкуру, Отец с размаху выбросил пса из машины. Николаич и не подумал сбросить газ. Собака покатилась по ковылю и перикатиполю, затем собралась и, опережая машину, кинулась наперерез зайцу. Косой, испуганный неожиданной опасностью, ревом двигателя и появившейся собакой, пустился в сторону.
        - Чего ждешь? Собираешься жить вечно? А ну, кидай остальных. - Сверкал очами Николаич и повернул за зайцем.
        От неожиданного маневра собаки покатились с ног. Отец схватил Чавку, поскольку она оказалась ближе к Отцу, и без особых церемоний выбросил ее из машины. Собака кубарем покатилась по траве, затем, вскочив на все лапы, кинулась за зайцем.
        - Чавку зачем выбросил, дери тебя за ногу. Борзых кидай, лайка все лапы собьет за зайцем.
        Отец выбросил остальных. Собаки гнали зайца по степи. Косой кидался в стороны, но, окруженный собаками, был вынужден вилять в ограниченных пределах. На очередном вираже Чижик схватил добычу и остановился. Собаки окружили победителя и тявкали, вставая на задние лапы. Один заяц в активе есть. Николаич несся к борзым, будто погоня еще не завершена, затем резко затормозил. Коала клюнул носом в порожек и отчаянно с обиды захныкал. Охотник выскочил из машины. Придушенный, но еще живой заяц дрожал и пытался подняться на ноги. Чижик прикусывал его и наступал лапой, чтобы добыча не ушла. Николаич подбежал к псам. Борзые приплясывали вокруг хозяина, подвывали, выказывая свое нетерпение. Он потрепал борзых, взял зайца и свернул ему шею. Русак стих.
        - Ай вы мои молодцы, ай умницы мои. Вот, - поднял палец вверх Николаич, - собака - это восемьдесят процентов успеха на охоте. Ах вы же мои хорошие…
        Николаич достал из чехла нож и отрезал заячью лапу. Псы засуетились, заискивая перед хозяином. Охотник бросил трофей Чижику, тот сделал одно движение челюстью и лапы не стало.
        - Всё, в машину. - Скомандовал Николаич. - Зайца в мешок надо, не то сожрут его собаки, а им еще бегать сегодня.
        Он подошел к машине, запуская собак, те послушно, виляя хвостами, бросились на заднее сиденье, не переставая веселиться. Заяц отправился в холщевый мешок.
        Николаич умерил бег своей стальной кобылы и направился к видневшемуся перелеску, скрывающемуся за холмами. Дороги не было и в помине, она осталась далеко в стороне. Машина с разбегу перескочила ручеек, петлявший в овраге, и далее двинулась на холм. Впереди шли редкие поросли кустарника, за которыми виднелся лесок, редкий, словно проплешина. Собаки следили за дорогой. Пиначет начал немного успокаиваться, завывания стали тише и вскоре совсем смолкли. Коала осторожно выбрался на коленки к Отцу и вцепился своими длинными когтями в штанину. Завыла Линда. Линда - молодая сука впервые выехавшая на охоту. Хозяин ее был доволен, она хорошо шла в своре за зайцем. Собаки заметались на заднем сиденье, вглядываясь куда-то вдаль.
        - Ну-ка, тихо, - прикрикнул на них Отец, - развылись.
        Собаки не смолкли. Они смотрели на холмы и приплясывали от нетерпения.
        - Смотри, - Николаич указал пальцем на холм, - козел.
        - Николаич, козлом меня никто еще не называл.
        - Молод еще, успеваешь, я говорю, смотри, вон он скачет, видишь? Вон, по холму козел пошел, серый.
        Отец прищурился. Шли против солнца в горку, глаза слезились. Мешал сквозняк, залезавший под шкуру, да еще это неуемное солнце. Отец увидел. По холму скакал козел. Он уже почуял погоню и шел со всех ног, удирая от преследователей. В глазах Николаича сверкнул хищный азарт. Он утопил педаль акселератора в пол и машина рванулась на встречу к лесному обитателю. Собаки запрыгали. Пиначет заскулил, как только машина поскакала по ухабам. Маленький медведь был вне себя от переживаний, после тихой Астраханской идиллии он, вдруг, очутился на бешеных гонках в окружении собак и ревностного истребителя лесостепей Николаича. Козел петлял, уходя от преследователей, однако машина неслась быстрее. Вдруг, животное резко свернуло в сторону леса и опрометью кинулось к нему.
        - Все, пора, - крикнул Николаич, борода его топорщилась на сквозняке, в глазах пылал огонь. - Пускай собак. Уйдет, гад.
        Он бросил машину в сторону за козлом. Собаки снова повалились на пол, затем повскакивали и принялись истошно лаять, будто подбадривая своего хищного хозяина.
        - Потерпите, - приговаривал он, словно успокаивая собак, - будет вам…Отец, марш назад, кидай собак. Быстро.
        Отец снова полез на заднее сиденье. Пиначет, во избежание падения, предусмотрительно сам сполз в ноги. Отец открыл дверь и одну за другой выбросил ревущих псов.
        - Лайку кидать? - Крикнул Отец, стараясь перекричать ревущий двигатель джипа.
        - Ее нужно было вперед всех бросить, кидай уже…
        Отец размахнулся и шерстяной комок, поднимая тучу пыли, бросился вслед борзыми. Собаки догоняли козла. Николаич выхватил ружье, выставил его в свое водительское окошко и стал палить по испуганному до смерти животному. Выстрел - мимо. Серая тень петляя неслась к лесу в горку. Второй - мимо. Кочки и выбоины мешали сосредоточиться на выстреле. Крутя баранку, то тормозя, то вдруг, резко ускоряясь, Николаич перезарядил ружье одной рукой. Собаки обошли козла с разных сторон, не давая ему свернуть. Окруженное со всех сторон животное бежало вперед не петляя и не сбавляя скорости. Николаич поравнялся с козлом.
        - Стреляй, чего сидишь, как увалень, вон козел, только собак не задень.
        Отец высунулся наполовину из машины, прицелился, нажал на курок. Козел захромал.
        - Молодец, твою мать, подранил.
        - Давай потише езжай, я его сейчас грохну. - Ревел Отец от азарта. Адреналин рвал в клочья пейсмейкеры и левый желудочек. В висках стучало, затряслись руки.
        - Какой там потише, - ругался Николаич, - раненый козел может сорок километров еще пройти. Не догоним - он уйдет.
        Козел прыгал на трех лапах, четвертая задняя волочилась по земле. Казалось, что он пошел еще быстрее. Машина стала отставать, ухабы стали жестче, встретившиеся кусты преградили охотникам путь. Николаич рывком остановил машину, заглушил мотор, схватил ружье и кинулся вслед собакам. Отец последовал его примеру. Взяв ружье, он обошел кусты. Вдали шел козел, окруженный сворой борзых. Псы уже хватали его за ноги и висли на шее. На земле виднелись пятна крови. Отец прицелился. Николаич быстро подбежал к нему и рывком опустил ружье.
        - Не надо… собак убьешь. Пошли. - Сказал он и широким шагом пошел к месту битвы.
        Отец шел вслед за Николаичем, прислушиваясь к лаю собак и пыхтению козла. Лай усилился. Отец выскочил на полянку с ружьем наперевес. На широкой опушке Чавка, рыча, дралась с подранком, борзые всей сворой хватали ее за ноги. Лайка повисла на шее козла и придавила его к земле. Козел пытался стряхнуть с себя назойливую собаку, но ему мешала потеря крови и перебитая нога. Чавка извивалась, словно змея, не отпуская и на миг его густую серую шкуру. Из леса выскочил Николаич, вскинул ружье, прицелился, раздался выстрел. Козел вскинулся и затих. Разгоряченная лайка еще рычала и рвала козла, распростершегося в траве, забрызганной кровью. Борзые бегали вокруг, лаяли и покусывали мертвое животное.
        Жизнь и смерть. Кровь и адреналин. Собаки и погоня. Все сегодня встретились в лесу. Жизнь ради жизни - глупо. Жизнь ради смерти - бессмысленно. Страсть. Только она имеет значение. Только борьба, кровь и погоня - иначе нельзя. Иначе - смерть.
        Глава 4.
        - Все, прибыли. - Сказал Трибун. - Вытряхивайтесь.
        Кар опустился где-то посреди Плутонеанской Альпийской долины. Ничего схожего с Земной долиной не было. Та же серая, усыпанная мелкой галькой и валунами, поверхность. Трибун надел шлем, замок щелкнул, загорелась приборная панель перед носом, оповещая своего хозяина о герметичности контура. Отец с Мормоном, матерясь, последовали его примеру.
        - Борт, открой люк. - Скомандовал Мормон.
        Зажужжала автоматика, стравливая воздух из машины в резервные баллоны.
        Троица медленно выступила на Альпийский Плутон, стоило только носовому иллюминатору отъехать на корму. Желтые скафандры весьма скупо смотрелись на фоне окрестной серости. Поверхность, освещенная лишь звездами, не давала никакой перспективы. По черному беззвездному провалу над головой было ясно, что над головой путников повис Харон. Путники включили внешнее освещение. Фонарики, ютившиеся на шлеме, вспыхнули. Сумерки еще больше сгустились. Вокруг, кроме освещенных фонарями белых пятен, не было видно ни зги. Было прохладно, но терпимо. Спасательные скафандры довольно сносно держали «абсолютный ноль». Слабая гравитация побудила Отца тут же пуститься в пляс. Он подпрыгивал и кувыркался, словно медведь в ярмарку, и крепким словцом освещал свой восторг.
        Мормон стоял возле кара, опасливо озираясь по сторонам. Непроглядная темень вокруг скрывала пресловутую берлогу Трибуна. Отец опустился возле тонкого хакера.
        - Куда идем мы с Пятачком? - Спросил он пыхтя.
        - Туда. - Ответил Трибун, не докучая спутников даже взмахом руки.
        - Ясно, мы все так и поняли, пошли… - Отец поскакал куда-то в ночь.
        - Стой, нехристь. - В эфире прозвучали медленные вязкие слова Трибуна. - Не туда.
        - Так ты толком скажи куда идти. - Огрызнулся Отец и вернулся к Трибуну.
        - Что-то я тут вообще ничего не вижу. - Удивился Мормон.
        - Та же картинка. - Вторил ему Отец откуда-то сверху.
        - А вы и не увидите. - Проблеял Трибун. - Вон та скала. Нам туда.
        Трибун двинулся к куску скалы, на которую никто не обратил бы внимания, будь он в своем уме. Обычный Плутонеанский пейзаж: в беспорядке разбросанные скалы, и та, на которую показывал Трибун, ничем не отличалась от мириад таких же булыжников вокруг. Отец увидел обломок древней породы, на которую указывал несчастный. Подойдя к ней, он удивился:
        - И что дальше? Двигать ее прикажешь?
        - Не-а-а. Не надо. - Трибун подошел к ней и далее произнес, - Сезам, откройся.
        Скала медленно отползла в сторону, открывая перед странниками черный лаз, довольно широкий, чтобы туда мог пройти кар.
        - Это пароль такой, - словно извиняясь, произнес Трибун. - Только дальше вы не сможете пройти без меня.
        - Слушай, - сказал Отец. - А чего ты нас обманул, будто кар туда не пройдет?
        - Для него там слишком узко. Я уже пробовал. Войти он сможет, но развернуться никак. Места в нем мало. - Произнес Трибун и двинулся в нору.
        При его приближении включился свет. Отец пошел вслед за Трибуном. Войдя в пещеру, Отец ровным счетом ничего не увидел. Грубо отесанный грот из серой скальной породы глубоко уходил полого вниз. Трибун подошел к стенке, что-то потрогал и перед ним активировалась виртуальная клавиатура, повисшая в воздухе. Руки, закованные в тяжелые толстые перчатки, слушались с трудом. Красные разводы на клавиатуре отзывались на прикосновение перчаток. Отец задним зрением почувствовал движение за спиной и обернулся. Внешняя скала принимала свое прежнее положение. Отец подошел к ней и увидел, что скала - не просто кусок серой холодной породы, поверхность ее была точно пригнана к поверхности лаза. Можно было предположить, что закрывалась он намертво и герметично, что и доказали клубы воздуха, хлынувшие в небольшой шлюз, больше походящий на каменный мешок. В шлеме что-то тихонько пискнуло. Трибун снял шлем с головы. К удивлению Отца Трибун не замерз мгновенно, чего можно было ожидать, если бы он снял шлем на поверхности маленькой планеты. Напротив, хакер чувствовал себя, по всей видимости, неплохо, что стал шутить:
        - Пацаны, не задохнётесь в скафандрах? - Тень улыбки пробежала по сухому лицу.
        - Типа, проходите, раздевайтесь, закуривайте, да? - Спросил Отец.
        - Типа, - покачал перед собой кистью Трибун.
        Отец и Мормон сняли шлемы. В ту же секунду отворилась потайная, которая вела в недра маленькой планеты. Помещение, которое открылось перед путниками, выглядело такой же комнаткой, что и на центральной базе с одной лишь разницей: она была освещена множеством ламп дневного освещения. Такое же кресло висело в воздухе в центре комнатки, окруженное паутиной проводов и мониторов. В дальнем углу виднелось еще одно помещение, заваленное металлическим мусором.
        - Тебе бы женщину завести, - сказал Отец, - она бы здесь прибралась немного.
        - Я, - заскрипел Трибун, мутным взглядом окидывая помещение, - не доверяю тому, кто по пять суток истекает кровью и не дохнет.
        Отец покатился со смеху:
        - Вот уважил, бродяга, это ты точно сказал. Наверное, так даже лучше.
        Отец развел в стороны руки. Этот беспорядок из электронных схем, проводов предстал перед ним в другом свете. Никто не скажет, что это предпоследняя степень беспорядка. Что при последней степени беспорядок бегает и пищит под ногами. Никто не скажет, что только такая чуткая и терпеливая женщина сможет жить с такой свиньей, с которой живет она.
        Трибун скинул скафандр прямо на пол, не утомляя себя аккуратным складыванием оного, и забрался в свое кресло.
        - Потерпите тут, я сейчас. Здесь меня никто не поймает. У меня несколько алгоритмов есть, которые я в сеть не выкладывал. - Он загадочно улыбнулся.
        Отец пожал плечами и пошел в следующую комнатку с электронным хламом. Там стояли вполне пригодные на первый взгляд к использованию приборы, не разобранные затейливым умом хакера. Здесь же валялись куски схем и целых электронных блоков. Вперемешку с этим хламом лежали автономные наногенераторы. Целые бухты разноцветных проводов скрашивали живыми красками унылый железный интерьер. Мормон последовал к Отцу и стал рыться в мусоре.
        - Смотри, - сказал Мормон, поднимая вполне приличный сверток, - генератор иллюзий. Интересная штучка.
        - Что за генератор? - Спросил Отец, никогда не пользовавший подобное чудо.
        - Эта штука генерирует иллюзии. Как настроишь, может прямо в мозг их проецировать, может создать внешнюю иллюзию из тебя. Вот такая железка. - Мормон поднял вверх большой палец.
        - По-русски, пожалуйста. - Вежливо попросил Отец, при этом у него с языка свалилось несколько слов, которые существенным образом отражали удивление последнего.
        - Ну, хочешь, например, на пляже выглядеть вот таким здоровым богатырем, - Мормон показал широченные плечи, - высоким верзилой. Настраиваешь генератор иллюзий на внешний образ, вешаешь его себе на шею, и все девки на пляже не могут от тебя отвести глаз. Понял?
        - Трудно не понять. - Кивнул Отец.
        - Ну а если хочешь сделать небольшую иллюзию, к примеру, в небольшой комнате, чтобы выглядеть пигмеем, настраиваешь его на зрительный образ. Он будет тебя проецировать прямо в мозг твоим зрителям. Хотя со стороны ты будешь выглядеть обычно. Бесполезная, но забавная штучка.
        Тут догадка осенила Отца.
        - Слушай, надо будет ее взять мне к цватпахам. Чтобы выглядеть как они. - Затем подумал и добавил. - Чтоб проблем меньше было…
        - Ну, - протянул Мормон, - это нужно вот с ним разговаривать, может, ему генератор нужен?
        Мормон кивнул в сторону Трибуна, который дергался в своем невесомом кресле.
        - Это я улажу.
        Немного побродив по комнатке с железным хламом, который Трибун так бережно оберегал от чужих глаз, друзья вернулись в зал, где совершалось таинство взламывания базы. Трибун еще некоторое время вздрагивал, затем принимался колотить по клавишам своих клавиатур, прикрепленных к подлокотникам кресла, затем он поднялся.
        - Пацаны, - заскрипел он. - Все пучком. Можно двигать. Я им такую икоту пустил. Вовек не расхлебают.
        Трибун посмотрел куда-то за пределы комнаты вверх. От этого взгляда «они» должны были икать до скончания века, хакер имел в виду антивирусную службу.
        Это радовало. Отец, вопреки здравому смыслу, начинал лютой ненавистью ненавидеть эту самую службу, стоящую на страже интересов всего цивилизованного общества. Пусть ее. Пусть они все не только икают, пусть изойдутся в тенезмах и полиурии. На свете незачем жить таким людям, которые не хотят отпустить Отца домой.
        - Слушай, дорогой, - обратился к хакеру Отец. - Дело такое. Тебе вот эта вот железка нужна?
        Трибун потупил взгляд, будто стесняясь смотреть на генератор иллюзий.
        - Так нет, - ответил безумец. - Я хотел из него голопроектор вытащить. Там больше ценного нет ничего. Наногенератор слабенький, и потроха ни к черту.
        После недолгой, но красочной беседы Отец убедил Трибуна, что ему вовсе не нужен голопроектор, и что Трибун будет счастлив как малое три года, если он безвозмездно подарит Отцу желаемое. Трибун был несколько обескуражен таким смелым предложением, однако эпитеты, которыми сыпал Отец, и ухоженный среднерусский диалект не позволяли несчастному хакеру отказаться от жертвы. Вслед за генератором иллюзий в пользование Отца перешел портативный компьютер с урезанной глобальной базой данных, диски с некоторыми дисциплинами и еще немного другого разного электронного богатства. Трибун себе и представить не мог, что у него столько много вещей, которые ему вовсе не нужны и что ему очень повезло, что во всей вселенной нашелся такой человек, способный принять на себя груз большого количества железа, чтобы вывезти его из берлоги несчастного. Не чувствуя себя особенно осчастливленным, Трибун, опустив голову, направился к выходу, свыкаясь с мыслью, что ему все-таки придется расстаться с приборами.
        - Не грусти, родной, и у тебя на улице перевернется грузовик с апельсинами. - Утешил его Отец, похлопав по спине.
        - Ладно, бери, я себе другие добуду. - Махнул рукой вконец расстроенный Трибун.
        - Вот и ладушки. Как там у тебя все прошло? - Спросил Отец, кивнув в сторону Прокрустова ложа.
        - Все, - махнул рукой Трибун, - работает вирус. Теперь можно лететь. А главное: со стороны мы с Мормоном здесь вообще ни причем. Это ты сам угонишь шлюп и скроешься.
        - Жаксы. Мне все равно терять нечего.
        - Не скажи. Путь дальний, проблем много… тебе придется попотеть, чтобы все срослось.
        - Ты проценты вероятности вычислил, когда этот план составлял? - Нахмурился Отец.
        - А как же. Я не первоклассник. В моем деле надежность - приоритетное место. Другое с Цватпахами. С ними все мутно. Мало сведений. Но какие есть, я скомбинировал, вроде все в твою пользу получается. Твои личные качества я тоже учитывал. Так что дело остается за тобой.
        - Конечно! За меня я же тебя не отправлю.
        - Мне и здесь тепло. - Заскрипел Трибун.
        - Это здесь-то тепло? Здесь даже пингвины яйца не откладывают. Абсолютный ноль. - Вскричал Отец.
        - В базе… Там все по-другому. - Закачал головой Трибун.
        - Расскажи? - Попросил Отец.
        - Не твое дело. За собой лучше следи. С бабой своей никак не договоришься. - Довольно грубо, насколько это вообще было возможно, произнес Трибун.
        Отец понял, что под шкуру ему лезть не стоит, да и дел других полно.
        - Сейчас куда? - Спросил Отец.
        - Мутный вопрос. - Трибун томным взглядом скользнул по Отцу.
        - В смысле, сейчас куда? - Повторился Отец.
        - На Харон, куда же еще? Или ты передумал?
        Отец покачал головой. Ясно. Обратной дороги нет. Рубикон перейден. Нет смысла возвращаться куда бы то ни было. На Плутонеанской посадочной позиции делать нечего. На Землю лететь далеко. Да и что Отец там забыл? Вперед, на Харон, к Цватпахам, к дому.
        - А вы с Мормоном с Харона назад вернетесь? - Спросил Отец.
        - Я нульну, Мормон может прямо с Харона на Землю лететь.
        Мормон удрученно кивнул:
        - Так и сделаем. Дальше уже твой путь. Тебе самому и расхлебывать.
        - Спору нет. Вот Декс, ящерица злобная. Украл, меня. А мне теперь выбираться.
        - Да это не Дексаметазон. Это решение оперативного отдела было. Он даже исполнителем не был. - Проскрипел Трибун. - Там целые заседания были. Это же нонсенс - привести в наш мир живого человека из прошлого. Тогда линии вероятности просчитывались миллиардами, чтобы не случилось временных парадоксов и катаклизмов. Это целый настоящий бум был. Многие не хотели тебя забирать.
        - Знаю я все. Даже мой клон сделали, чтобы меня не дергать, это я все знаю. Так просто ругаюсь. Я так все это вижу: клон не пригодился, его в утиль. Я не пригодился, верните меня назад в мое время. Где я не прав? - Спросил Отец с угрозой в голосе.
        Трибун пожал плечами:
        - Не мы это придумали, не нам и отвечать.
        - Слушай, Трибун, - резко обратился к хакеру Отец. - Слушай, а почему ты мне помогаешь? Мне вот это не понятно. Для тебя же это большая морока. Да и поймать тебя могут - не опомнишься. Какой тебе резон во все это лезть?
        - Ты же обещал мне свои кредиты? Не забыл? - Улыбнулся Трибун.
        - Нет, я-то помню. Мне они теперь ни к чему. Так ты только из-за денег? - Удивился Отец. Ему и в голову не приходило, что это странное существо может быть таким холодным прагматиком.
        - На самом деле - нет. Деньги мне не повредят, лукавить не стану. В крестьянском хозяйстве пулемет - не помеха. Но деньги не главное. Здесь скучно. Мне нужно помнить, что я живу. В другой раз доказать этой… цивилизации, да и себе, что я еще могу что-то.
        Отец для себя приятно отметил, что его уроки образного изъяснения не прошли для Трибуна даром. Неплохой эпитет, подумал Отец.
        Затем Трибун добавил:
        - Скучно мне. В базе я себе встряски устраиваю иногда, только я же не дурак, я понимаю, что все это - не реально, и все катаклизмы заканчиваются ровно так, как я пожелаю. Это немного не то. Мне нужна настоящая страсть. Взрыв, плоть, адреналин!!!
        - Ух ты, - удивился Отец, - ну ты, бродяга, даешь!!! Не знал что ты такой шустрый. Ты - опасный тип.
        Отец никак не мог себе предположить, что в этом невеселом теле обитает такой жизнерадостный дух. В тихом омуте…
        - Ладно, Гагарин, поехали на Харон. Я так понял, здесь ты все закончил?
        Трибун кивнул и начал облачаться в свой скафандр. Отец отметил для себя, что они с Мормоном так и не сняли желтые шкуры своих космических оболочек. Несчастное существо постепенно одевалось. Слабая гравитация была достаточным подспорьем в этом нелегком труде. Отец складывал приборы, отвоеванные у Трибуна в коробку, которую нашел здесь же.
        - А, так вот почему ты мне так легко отдал свои железки. За мои кредитки?
        - Я же тебе сказал, что не они главное. Это железо я и без них бы достал. Хотя твои кредитки - это очень креативно. Ты, кстати, не забудь мне их перевести, не то пропадут. Не хочется, чтобы они федералам достались.
        - Легко. В шлюпе сделаем. Вот только до него доберемся. - Кивнул Отец. Он уже надел шлем, взял коробку в руки и ожидал последнюю команду.
        Друзья покинули конспиративную берлогу Трибуна. Немного попыхтев, они забрались в кар, стоящий здесь же. За креслами матерился Отец, отягощенный новой ношей. И без того тесное положение усугубилось коробкой с железом, которое могло бы пригодиться у Цватпахов.
        Поднятая пыль Плутона на миг скрыла маленький космический аппарат, поднимающийся с планеты. Секунду спустя, машина понеслась прочь с неуютной планеты к более неуютному спутнику Харону.
        Плутон остался снизу. Серый безжизненный кусок вселенной понемногу отбегал в сторону от летательного аппарата. Отец с грустью смотрел на убегающую планету. Он был сегодня здесь впервые, однако, что-то непонятное и незримое заставляло душу томиться. Странное что-то со мной творится, подумал Отец.
        - Мужики, а здесь на Плутоне ничего странного не находили? - Спросил Отец.
        - В каком смысле, странного? - Спросил Мормон.
        - Ну, - задумался Отец, - там следы цивилизаций, археология.
        Отец понял, что несет чушь. Тогда почему ему здесь так печально?
        - Было такое что-то. - Ответил Трибун. - Железки какие-то находили не наши. Кстати пещерка, где я обосновался, видно, что не наших рук дело?
        Отец пожал плечами. Ничего странного в этой пещере он не нашел.
        - Эту пещеру вырыл кто-то задолго до нас. Там правда ничего не было, когда ее нашли. Только она не естественная, это и ежу понятно.
        - Ты сам ее нашел? Спросил Мормон.
        - Не-а, геологоразведка здесь прошла, ее и обнаружила. А я на эту пещерку роботов натравил, они мне там и сделали форпост. Никому она не нужна, а мне пригодилась. Я отсюда под правительственным логином в базу выхожу. А если накроют, я здесь ни причем. Там система аннигиляции установлена, на случай тревоги.
        - У тебя все серьезно. А что ты взламываешь, когда без меня? - Спросил Отец.
        Трибун пожал плечами:
        - Если честно, я так… взломаю, пароли, логины скачаю и все. От нечего делать. Или когда новый алгоритм придумаю, чтобы проверить работает или нет. Так мне, в общем, правительственные секреты и ни в глаз и ни в красную армию.
        - Медведю делать нечего - он спину чешет, а Трибун базу на уши ставит. - Хихикнул Мормон.
        - Каждый квохчет как хочет. - Сказал Трибун.
        - И каждая лягушка в свое болото алчет. - Добавил Отец.
        - Про алчет, - словно проснулся Трибун. - Ты давай сейчас мне свой кредит переведи.
        - Давай уже на Хароне, когда я в шлюп заберусь.
        - Там времени не будет, ты погрузишься и отчалишь. Давай, давай. Что передумал? - Трибун не поленился вполоборота развернуться к Отцу.
        - Ничуть. Борт, свяжись с базой. - Отец бросил команду. - Все мои средства на счет Трибуну переведи.
        Бортовой компьютер пискнул.
        - Выполнено. - Раздался безжизненный баритон.
        - Вот так-то лучше. - Кивнул Трибун и отвернулся от Отца.
        Отец подумал, что, наверное, будет тяжело расставаться с кредитами. Оказалось ничуть. Он даже почувствовал некоторое облегчение: теперь уже точно с этим миром его ничто не связывает.
        Кар уходил вдаль по непостижимой черноте космоса от Плутона. Планета даже не успела уменьшиться настолько, чтобы стало грустно от расстояния, как неприветливый уродливый Харон встречал непрошеных гостей.
        Громадные горы, словно замерзшие в мгновение всплески адского пламени, щетинились острыми серыми шипами, готовые распороть брюхо любому, кто осмелится приблизиться. Отсутствие атмосферы на неприветливом спутнике Плутона, рождало немыслимую игру света и тьмы. Черные тени вырастали до немыслимых размеров, что создавало иллюзию абсолютной неприступности спутника. Казалось, острые длинные многокилометровые шипы сменялись абсолютно бесконечными провалами и каньонами, не имеющими ни глубины, ни четких границ. Вокруг Харона в вечной черноте плыли орбитальные базы. В сравнении с Хароном, Плутон выглядел мягкой пуховой подушкой, очень теплой уютной.
        - Японский городовой. - Вымолвил Отец из-за спин спутников. - Здесь даже сесть нигде нельзя. Что здесь можно добывать? Тут черта лысого не найдешь.
        - Не, - отозвался Трибун. - На той стороне Харона можно сесть, там уже нормально. А на этой, только управляемые зонды садятся.
        - Даже не верится, что здесь люди живут. - Воскликнул Мормон.
        Кар медленно обходил неприступную, словно дикобраз, сторону, навеки обращенную к Плутону. Горные цепи стали ниже, начали появляться прогалины. На внешней стороне появились кратеры, которых не было на внутренней половине. Отец подумал, что их просто невозможно рассмотреть в путанице горных пиков и расщелин. Здесь поверхность больше напоминала Плутонеанскую. Серые пустоши, усыпанные серой космической пылью и валунами, сменялись кратерами от нескольких метров в диаметре до многокилометровых. Под машиной пронеслась горна цепь, возникшая, вероятно, от падения большого метеорита очень давно. Вот уже и показались огни сурфисной базы.
        - Вон она, - Мормон указал на далекие огоньки, мерцающие на горизонте. - Туда нам, наверное.
        Трибун молча кивнул. База медленно подползала к кару из-за горизонта. В серой Харонской пустоши, исчерченной черными язвами кратеров, посадочные огни горели очень ярко, что даже слепили странников при приближении. Периметр был обнесен рядами проволоки, усеянной габаритными огнями, и был похож на рождественскую елку.
        - Что здесь добывают? - Спросил Отец.
        Ответом ему было всепоглощающее молчание. Никто и не подумал ответить ему.
        Кар приблизился к шлюзу посадочной позиции и проник внутрь, стоило створкам открыться. Такие же серые бетонные стены ангара встретили путников. Кар пролетел внутрь, шлюз закрылся. Этот ангар был значительно меньше такового на Плутоне. Немного пропетляв в лабиринте отрогов основного коридора, машина опустилась возле спасательного шлюпа, на борте которого значилось "Магеллан".
        - Вот он, красавец. - Мечтательно произнес Трибун, словно ему было жалко отпускать на вольные хлеба спасательную капсулу.
        - Что, бродяга, может, со мной надумал лететь? - С усмешкой спросил Отец.
        - Не-а. Пацаны, мне тут не кисло. Сам лети. Я на борт уже записал летный план. Червь работает, так что все…
        Кар осторожно опустился на плиты ангара. Трибун забегал пальцами на виртуальной клавиатуре. В носовой иллюминатор было видно, что включились опознавательные огни шлюпа, и бортовой трап спустился от открывающегося люка.
        - Все, - пробормотал Трибун. - Шлюп готов.
        - Что? Даже чаю не попьем на прощание? - Попытался пошутить Отец.
        Шутка повисла в воздухе. От этого молчания у Отца по спине побежали мурашки. Зашевелились даже те волосы, о которых он не имел и малейшего представления. К горлу подступила тошнота, вдруг стало страшно. Мраморные лица друзей нехорошо контрастировали с серым фоном ангарных стен. Отец плюнул на пол и молча полез в кар за своей коробкой. Друзья скорбно провожали его взглядом. Никто не предложил ему своей помощи или сочувствия. Погрузив коробку внутрь шлюпа, Отец скинул свой желтый спасательный скафандр и протянул его Мормону.
        - Держи, дружище. - Промолвил он и, словно извиняясь, добавил. - Там в шлюпе есть монтажный скафандр, а этот вроде и ни к чему.
        Мормон небрежно бросил желтый кусок материи в кар. Они стояли и смотрели друг на друга. Пришло прощание. Черти. Как Отец не любит прощания. Как назло, в глазах защипало. Еще немного и слезы потекли бы по лицу. В носу засвербело, словно Отец скользнул через выход. Что же такое? Такая минута, когда нужно расставить все точки над «И», а слов не найти. Куда-то подевалось все красноречие. Нужно сказать последние слова, но почему-то к горлу подкатил комок, мешающий не только говорить, но даже думать. Слова. А к чему сейчас что-то говорить? Почему нужно что-то говорить? Нужные слова в такую минуту все равно не найдешь. Обязательно скажешь какую-нибудь не значимую чушь, за которую некоторое время спустя все равно станет стыдно. Чушь не заставила себя ждать:
        - Пальме привет передай, - тихо сказал Отец, и комок в горле заметно вырос.
        Трибун стоял рядом, но не шелохнулся. Он старался не только не говорить, но даже двигаться. Все чувствовали, что наступил судьбоносный момент в жизни чужого этому миру человека. Худой хакер позволил себе осторожно вздохнуть, так, чтобы его телодвижение не было заметно со стороны.
        - Ну и ты, заходи, если что. - Промямлил Мормон.
        Чушь. В другой ситуации он никогда бы не сказал такого. Желая ему вернуться в гости, он желает ему никогда не вернуться к себе домой. Глупо. Мормон это понял. Отец тоже понял, что Мормон меньше всего на свете хотел этого, но понял и другое и кивнул.
        Мормон кивнул.
        - Там… - Слова завязли где-то в слезных мешках. - Через дорогу аккуратнее переходи. - Добавил он.
        - Ладно. - Сказал Отец.
        Трибун сделал неловкое движение. Мормон с Отцом повернулись к нему. От напряжения Трибун заломил руки за спиной и, борясь с моментом, произнес:
        - Пацаны, пора уже.
        - Ладно, будь что будет, - махнул рукой Отец. - Я вас люблю, да ну вас всех к идолу.
        Тень улыбки скользнула по лицам друзей. Отец протянул Мормону руку:
        - Давай дружище, не тужи. Сына Отцом назови, в честь меня.
        - Это за него природа сделает. Я Лизой назову. У нас дочка будет. Я просчитал вероятность.
        - Ну а потом сын. - Добавил Трибун. - Я тоже ее просчитал.
        Друзья округлили глаза. От него не ожидали этого. Этот любопытный малый знает больше, чем ему позволила природа.
        - Ты что в мои данные залез? - Удивился Мормон. - Вот нахал. Кто разрешил?
        Трибун покачал головой. Этот жест был настолько неопределенным, что мог означать от «так получилось», до «это моя работа».
        - Может, увидимся когда, я, правда, не обещаю… - Отец протянул руку Мормону.
        - Да ладно. Если все срастется, то мы уже не увидимся. - Мормон пожал руку Отцу.
        Попрощавшись с Трибуном, Отец отправился к шлюпу. На трапе он повернулся к друзьям и махнул им рукой, давая понять, что им тоже пора отчаливать. Мормон ему ладонью указал на локтевой сгиб, чтобы тот не тешил себя надеждой отчалить от Харона первым.
        Пробравшись в шлюп, Отец надел на себя тяжелый и громоздкий монтажный скафандр, закрепил шлем и уселся в кресло. За спиной пискнула автоматика, задраивая люк. Приборная панель оживилась, напоминая Отцу пристегнуться. Тот попытался проигнорировать ее совет, и лишь после того, как щелкнул последний замок ремня, автоматика активировала двигатели.
        SMART система шлюпа проверяла бортовое оборудование. Отец огляделся. Шлюп как шлюп. Точно в таком он с Дексом подходил к точке прохода. Автоматика пискнула, давая понять Отцу, что теперь дело за ним, теперь он должен вручную проверить те же механизмы. Отец пропустил эту инструкцию. Пусть те и проверяют, кто составлял эти правила.
        В шлемофоне зазвучал голос Трибуна:
        - Отец, проверь еду. Я роботам давал задание на неделю тебе запас загрузить. Посмотри.
        Отец сошел с кресла и протиснулся на корму. Там находился биотуалет, контейнер с едой и резервуар с водой.
        - Все пучком, родной, все в порядке. Еда на месте, не погибну… по крайней мере от голода.
        - Я не был бы так уверен, - захихикал противный скрипучий голос Трибуна.
        - Это ты мне счастливого пути так желаешь, бродяга? - Съязвил Отец. Ему сейчас все простительно.
        Он подошел к креслу и снова погрузился в него, заново пристегивая ремни. В носовом иллюминаторе было видно, что Трибун с Мормоном уже заняли свои места в каре, вокруг которого светилось голубоватое защитное поле.
        - Трибун, ты же назад на Плутон нульнуть решил? - Спросил его Отец.
        - Сейчас улетишь - нульну, не хочу чтобы меня двигателями по стенке ангара размазало. - Ответил хакер.
        За бортом брызнула в разные стороны пыль, гонимая стартовыми двигателями. Шлюп поднялся над плитами посадочной позиции и стал медленно разворачиваться. Отец в последний раз поглядел на друзей, в последний раз помахал им рукой и отвернулся от иллюминатора, пряча свои неуместные глупые и ни кому не нужные слезы, хлынувшие по лицу в два ручья. Отец старался не завыть, хотя все его существо требовало нечеловеческого звериного вопля. Отец крепче сжал зубы, чтобы в эфире не выдать свою слабость. Шлюп медленно двигался к шлюзу.
        - Ну все, Отец, держись, не падай духом. У нас все получится. - Крикнул Мормон и эти последние слова, словно выжженные огнем, осели на коре головного мозга.
        У нас все получится… Отец много раз еще вспоминал этот оптимизм в голосе друга. У нас все получится.
        Чернота расползлась в стороны вслед открывающемуся шлюзу, за ней шлюзовая камера, затем космос. Вспыхнули голубым свечением маршевые двигатели, и Отца вдавило в пилотское кресло. Шлюп набирал скорость, удаляясь с Харона. Казалось, он двигался куда быстрее кара, быть может, это страх заставлял верить в это. Сейчас единственная надежда на шлюп да на мозги Трибуна, который единолично придумал этот дикий безумный план. Отправится на край вселенной к малоизученной расе, чтобы воспользоваться их изобретением, о котором мало кто знает, которое к тому же и не доработано, на это способен безумец, или человек, потерявший всякую надежду.
        - О космос, - пробормотал Отец, - идущий на смерть приветствует тебя.
        Не успел он это произнести, как новый толчок маршевых двигателей втоптал Отца в кресло. У него затекли руки и основную точку опоры, сдавило дыхание, каждый вдох давался с большим трудом, в глазах поплыли фиолетовые круги.
        - Вот же… меня угораздило. Борт, доложить обстановку, - сквозь зубы процедил Отец.
        Единственное, что понял Отец из кучи цифр и летных характеристик, это то, что борт следует согласно летному плану. Трибун, видимо, перестарался, планируя этот безумный полет. Каков сам, таков и план, подумал Отец. Есть надежда, что этот полоумный программер не собирался убить Отца, и что он ничего не напутал.
        Звезды побежали по космической черноте, они двигались все быстрее, пока не стали похожи на яркие светлые полосы. Спасательный шлюп удалялся от Солнечной системы, где предстоял первый прыжок до проксимы Центавра. Отец начал немного адаптироваться к нарастающему напряжению. Сердце перестало бешено колотиться, тяжесть в руках несколько ослабла. Отец поднял руку, пытаясь вытереть испарину, выступившую на лбу. Рука, облаченная в тяжелую броню монтажного скафандра, скользнула по гладкому стеклу шлема. Вот незадача, подумал Отец.
        Шлюп прошел орбиту Кваоара, десятой планеты Солнечной системы, на которую Отец собирался слетать, да видимо не судьба. Кваоар, такой же бездушный и безжизненный шар молча, в гордом одиночестве летел вокруг Солнца, гонимый неизбежностью и космическими силами.
        На приборной панели шлюпа загорелись индикаторы, включился радар. На экране Отец увидел несколько космических тел, образуя правильный многоугольник. Значит так со стороны выглядит портал, подумал Отец. Шлюп несся в черноте космоса к центру многоугольника. В иллюминатор не было видно ничего, кроме ярких полос, образующихся от бега звезд. Шлюп неуклонно приближался к порталу. Вот он подошел очень близко, еще ближе, еще. Вспышка. У Отца вырвался сдавленный вздох. Казалось, ему на грудь положили несколько кубометров ртути. Дыхание сдавило. Отец, теряя сознание, отметил, что в стороне от курса возникла из ниоткуда ослепительная звезда. Включились светофильтры, защищая странника от палящего излучения проксимы. Вот она - проксима Центавра. На радаре появилась карта незнакомой звездной системы. Отцу было не до нее. Огненный шар стремительно удалялся в стороне от курса. Шлюп несся с непостижимой скоростью. Отец доселе никогда так быстро не летал. Шлюп все дальше уходил от ближайшей к Солнцу звезды.
        Спасательный кораблик уже пересек пятую орбиту системы проксимы, когда на радаре снова появились границы портала. Отец зажмурился. Сейчас начнется…, только и успел подумать он. Вспышка. Нестерпимая боль пронизала тело. Отец крепче стиснул зубы, стараясь пересилить боль. Из носа потекла кровь. Он уже не мог двигаться. Даже выключить автоматику и перейти на инерционный полет он уже не мог. От усталости и нечеловеческого напряжения странник не мог уже и думать. Мысли путались. Во рту появился уже привычный за последнее время вкус железа. Фиолетовые круги перед глазами сменились на красные. Эритропсия - скверный признак, это значит, не выдержали сосуды сетчатки глаза и какой-то капилляр лопнул, подумал Отец. Плохо. Так можно и ослепнуть. Шлюп несся по глубинам галактики в окрестностях Альтаира. Отец из географии помнил только перистые облака, а из курса астрономии дальше Луны его живое воображение так и не смогло проникнуть. Альтаир. Что о нем знали в его времени? Да ничего, кроме того что это - яркая звезда. Шлюп начало трясти. Эта машина способна на перегрузки, только, видимо, никто всерьез ее не
испытывал на прочность. Тряска становилась сильнее. Отца это тоже не радовало. Другое дело, что вибрация позволяла эритроцитам, прижатым к стенкам капилляров немыслимыми перегрузками, протиснутся немного вперед. От тряски у Отца защипало в ногах. Кровоток несколько компенсировался. На панели замигали Alarm индикаторы. Основной гравикомпенсатор с трудом справлялся с перегрузками.
        Работай, работай, думал Отец. На вспомогательных гравикомпенсаторах ему не выдержать еще один скачок.
        Альтаир. Звезда как звезда, подумал Отец. Лишь яркие полосы бегущих мимо светящихся пятен стали чаще. На такой скорости Отец и не смог бы при всем желании отметить для себя все прелести экзотической системы Альтаира. Портал. Вспышка. Отец хрипел сидя в кресле. По щеке из угла рта потекла тонкой струйкой кровь. Глаза заволокла красная пелена. Глаза слезились. Отец задыхался. Сработали датчики сатурации, прикрепленные к пальцам в скафандре. Насыщенность крови кислородом упала до критических 60 процентов. В ушах стоял шум. Сработала автоматика скафандра. Из баллонов потек чистый кислород. В обычном состоянии скафандр подавал своему питомцу кислородно-гелиевую смесь, в условиях гиперкапнии же, космонавт дышал чистым кислородом. В голове немного прояснилось. Кислород сделал свое дело. Даже при поверхностном дыхании Отец почувствовал облегчение. Дышать становилось все тяжелее и только чистый кислород поддерживал жизнь в изможденном перегрузками теле. На экране радара приближалась многогранная установка портала. Отец с ужасом ожидал приближение транспортной установки. На лбу вместо испарины выступили
огромные капли пота, крупные, как виноградины. Они капали на губы и заливали ушные раковины. Спина тоже была мокрая. Отца стала бить дрожь. С каждым мгновением, приближающим Отца к новым перегрузкам, дрожь усиливалась. Господи, подумал Отец, когда же это все закончится? Наверное, зря я все это затеял. Жил бы себе потихонечку, глядишь, все бы нормализовалась.
        Рыжая, что же ты наделала? Почему ты послушалась своей матери? Не она творец твоему счастью. Кто будет с тобой? Кто будет твоей спиной? Кто придет к тебе, когда наступит роковой час? Кто станет дышать за тебя, когда у тебя не останется сил? Кто станет молить Всевышнего, когда уйдет надежда? Зачем был сделан этот выбор, о котором никто не просил? Много жертв принесено твоей гордыне и будет еще больше. Кто в конце твоего пути станет тебе утехой? Сын - это чужой ребенок. Придет время и он прилепится к своей жене, и что будешь делать ты? Или ты собираешься встать у него на пути и сделаешь несчастными еще несколько человек, как это сделала твоя мать? Нет? Кто тебе верит? Что ты сделала, чтобы это было не так? Почему ты так сделала? Небеса запомнят эту обиду. Что может быть важнее любви? Ты променяла ее на гордыню и одиночество. Тебе не будут улыбаться небеса. На твоем пути разольются реки, чтобы смыть этот позор. В черных лужах растворятся твои слезы и никто не поймет тебя. В мокрых ветрах спутаются твои волосы, и никто не будет тебя боготворить. Холодные снега скрутят ревматизмом твои пальцы, и никто
не сможет их обогреть своим дыханием. Время покроет серебром твои виски и рыжее пламя твое угаснет. Холестерин покроет твои коронары, и боль будет твоим вечным спутником. Пелена скроет от твоих глаз красоту и останется лишь дым. У печали много лиц. У печали есть и твое лицо. У одиночества есть твои привычки. У ханжества есть твои амбиции. У негодования есть твои морщины в глазах. У непонимания есть твоя суровость. Ты так на них похожа. Сколько еще пройдет времени, прежде чем ты опомнишься? Сколько умрет нейронов, прежде чем ты поймешь, что этот мир тебе ничего не должен? Если ты не можешь изменить мир, измени свое отношение к нему. У мира хватает своих забот. У вселенной слишком слабое зрение, чтобы увидеть тебя. У звезд слишком мало времени, чтобы понять тебя. Найди понимание здесь. Здесь можно окружить заботой людей, которым ты дорога. Здесь можно найти любовь и быть любимой, и пусть вся вселенная катится ко всем чертям. Мы пришли в этот мир, чтобы оставить свой след, но не наследить. Нам необходимо оставить после себя добрую память, но не памятник. У нас есть глаза, чтобы глядеть и не
заглядываться. Нам дана в дар бессмертная душа, чтобы обрести любовь, но не сорить ею. Где логика в том, что ты сделала? Тебе так идет подвенечное платье. Ты его надела, чтобы скрыть свою похоть? Ты прикрыла глаза, чтобы никто не узнал твою тайну? Люди могут тебя простить, но не простят. Вечность может помнить о тебе, но она забудет. Ты еще мало прожила на этой планете, а уже сделала несчастными нескольких людей. Это плохое начало. Ты сделала свой выбор, перед которым тебя никто не ставил, ты сделала решение, которое не покроет лаврами твою голову. Бог тебе судья. Только знай, чужое несчастье не добавит тебе лишних лет. Чужие слезы не утолят твою жажду. Твоя корысть не сделает тебя самодостаточной. Эта боль на твоих плечах.
        Вспышка. Отец потерял сознание. Космический спасательный шлюп несся уже в другом секторе галактики близ звезды, у которой не было даже названия. Он несся, покрывая многие тысячи километров в одно мгновение. Он уже и не видел ту звезду, вокруг которой много миллионов лет кружило девять планет с их многочисленными спутниками, кометами и астероидами. Сейчас он лежал недвижимый. Бледность его лица, скраденная отсветом индикаторов приборной панели шлюпа и скафандра, указывала на критическое состояние. Система жизнеобеспечения скафандра работала, согревала его тело, подавая кислород. Оставался последний прыжок через пространство. Отец, недвижимый лежал в кресле, Alarm индикаторы горели красными огнями, звездному страннику, гонимому ностальгической грустью, было уже все равно. Появились элементы последнего портала, последняя вспышка. Сдавленный выдох сопроводил прыжок через пространство. Шлюп стремительно несся по вселенной в Богом забытом уголке галактики. Отец лежал в кресле, пристегнутый ремнями безопасности. На приборной панели красным светом кричали Alarm - индикаторы. Основной гравикомпенсатор
все-таки вышел из строя. Теперь назад дорога отрезана. Даже при диком желании вернуться было невозможно. При неисправном гравикомпенсаторе шлюп раздавит и в самом маломощном захудалом портале. Датчики, установленные в скафандре, продолжали фиксировать критическое состояние пилота.
        Наконец движение спасательной посудины стабилизировалось. Постоянное прямолинейное движение никоим образом не отражалось на сердечно сосудистой системе. Дыхание Отца стало ровнее и глубже, пульс несколько участился. Ушел цианоз губ, кончики пальцев порозовели. Сатурация вернулась на 95 процентов. Отец выжил. Слава Всевышнему. Этот немыслимый прыжок Отец проделал впервые за всю историю человечества. Даже самому смелому полету инженерной мысли не привиделось бы такое испытание технического тандема человека и машины в обычных условиях. И само конструкторское решение о прочности и расчетной резистентности машины к перегрузкам было лишь гипотетическим. Никто и не посмел бы провести испытание при таких показателях перегрузок с человеком на борту. Да и не нашлось бы на всем свете нормального человека, изъявившего добровольное согласие на подобного рода издевательство над организмом. Прав оказался этот необыкновенный Трибун. Его расчеты были верны. Отец выдержал, хотя имел все шансы отправиться к праотцам.
        Веки пилота дрогнули. Отец отстегнул фиксирующие ремни.
        Он не помнил, как потерял сознание. В голове остались лишь смутные воспоминания о футболе, к которому Отец абсолютно ровно дышал, о теннисе, в который хотел научиться играть по-настоящему, о Рыжей, которую он любил больше всего на свете, о сыне, которого он никогда не видел и, по всей вероятности, никогда не увидит. Во рту остался привкус железа. Эта чертова кровь. Почему она на вкус не ванильная, к примеру, или не апельсиновая? Почему всегда железо? Он встал и начал растирать затекшие конечности, прошелся по шлюпу и попил воды, у которой вкус был, словно из унитаза. Хотя Отец никогда не прикладывался к фаянсовому трону, по его мнению, этот вкус должен быть именно таким. Вероятно это все от крови, скопившейся во рту за время этого головокружительного променада по Млечному Пути.
        Отец размялся, походил, попрыгал, насколько это вообще возможно в условиях маленькой посудины. Проверил все системы кораблика. По всей видимости, Отцу еще повезло. Значительных поломок не было, если не считать основной гравикомпенсатор. Жизнеобеспечение не пострадало, значит жить можно. Это уже полбеды. Лучше быть красивым, молодым и богатым, подумал Отец, чем страшным, старым и больным. Без гравикомпенсатора можно лететь на уже набранной скорости, его отсутствие станет препятствием к дальнейшим прыжкам. Хорошо, что он не сломался раньше. В его отсутствие Отца вместе со шлюпом размазало бы по этому сектору галактики, что даже современные медицинские технологии не смогли бы его восстановить.
        - Компьютер, где мы находимся? - Спросил он.
        Время шло, Отец слонялся по шлюпу, словно медведь в жару. Наконец, ему это наскучило и, надев шлем, он вернулся в базу. Время хороший врач, и ужасно плохой косметолог.
        Как было все давно. Давно он учился со своими сверстниками в институте, давно ему пришлось сорваться с места и отправиться на поиски своего потерянного брата. Давно его забрали в далекое будущее, давно он встретился с Рыжей. Как это все было давно. Отец очень устал. Еще сегодня он был на Земле, еще сегодня он летел с Мормоном на Марс. Все еще сегодня он побывал на мертвом Плутоне. Еще сегодня неприветливый Харон одолжил ему спасательный шлюп, на котором Отцу суждено пролететь в безумной скачке через всю галактику. Еще сегодня он пересек орбиту десятой и последней планеты солнечной системы - Кваоара. Все это было сегодня, и вот теперь, он, Отец, одинокий в своих скитаниях находится в неделе лета до Цватпахов, в неизученном и неприветливом уголке космического пространства, где он никогда не был, где его никто не знает и никто не ждет.
        Ну, что же. Все реки текут. Акценты смещаются согласно бегу времени и событий. Он здесь, его не может не быть здесь, коль скоро он все равно прилетел. Значит, нужно выпутываться из этой ситуации. По другому нельзя.
        База. Отец вернулся в тихий уголок зеленой заводи, скрытой от непогод дубом и могучими вязами. Невдалеке шумел водопад, расточая окрест мириады сверкающих, словно изумруды, брызг. На поляне остались низенькие стульчики и стол, заваленный рыбьей чешуей, да полупустые бокалы с пивом. На берегу, на корточках сидел Басмач спиной к Отцу, подбрасывая в руке разноцветные речные камни. Казалось, виртуальный собеседник не замечал ничего вокруг. Отец подошел легкой поступью и шлепнул своего мультимедийного компаньона по плечу:
        - Здорово, недруг! Чем дышишь?
        - Ах, это ты… Заходи, давненько тебя видно не было.
        - Никак соскучился? - С улыбкой спросил Отец. Вид давнего своего друга несколько взбодрил его.
        - Нисколько. - Сказал Басмач, вставая на ноги. - Еще бы пару - тройку лет тебя не видать, вот бы жизнь настала.
        - Не говори… только от меня тебе будет трудно отделаться. Ты - праздник, который всегда со мной.
        - Ты, я вижу, все-таки улетел с Земли. Отец, у тебя с головой очень большие проблемы. Чего тебе на Земле не сиделось? - Басмач театрально вскинул в воздух руки. - Благодать-то, какая. Не то, что в твоем каменном веке. Что ты там делать будешь?
        - Тебе не понять. - Сказал Отец, присаживаясь на низенький стульчик.
        Басмач сел рядом и молча уставился на Отца.
        - Чего ты смотришь на меня, дырку во мне просмотришь?
        - Смотрю, вот, я на тебя и думаю. - Ответил Басмач.
        - Ну? - Спросил Отец, - кого думаешь?
        - Думаю, что нелегко тебе на свете жить придется, конечно, при условии, что ты выживешь. - Басмач пожал плечами.
        - А это уже не твоя забота. Мне жить. Здесь что мне ловить?
        - У тебя хоть какой-то статус был, работа была…
        Отец едва не подскочил на месте:
        - Работа??? О какой работе ты говоришь, черт возьми? Лежать на диванчике всю жизнь в шлеме, моделировать траекторию спутников и прочую канитель? Это ты называешь работой? Я тебе скажу, твоя работа это - похороны заживо. Работа… - Фыркнул Отец и снова сел.
        - Разговоров нет. У тебя будет лучше работа, если ты вообще сможешь вернуться.
        - Да пошел ты. Вывел меня. Такое настроение было хорошее. - Отмахнулся Отец рукой.
        - Ладно. Не бузи. Я вот что тебе скажу… - Начал, было, Басмач.
        - Ты уже, по ходу, все сказал. - Буркнул Отец и приложился к пиву. - Лучше рыбы на стол принеси.
        - Будет тебе рыба. - Сказал Басмач и на столике, усыпанном рыбьей чешуей, появилась связка сушеной тараньки. В бокалах потемнело пиво и занялось пеной.
        Отец нехотя кивнул, одобряя жест доброй воли, но промолчал. Басмач продолжил:
        - Если ты вернешься к себе на родину, я имею в виду в твое время, чем ты собираешься заняться?
        Отец молча потягивал пиво. Не хватало сейчас еще и отчет давать этому вымышленному герою - любовнику, оригинал коего уже лет триста как гниет в земле.
        - Чего молчишь? - Басмач запустил в Отца сушеной рыбьей головой.
        - Напьюсь. - Молвил Отец и вгрызся зубами в сухую рыбью плоть.
        - Вот и я про то же. Не с того ты начнешь свою новую жизнь. - Покачал головой Басмач.
        - Бог ты мой. Вот ты-то меня и научи, что мне делать и как мне быть. - Отец закатил глаза.
        - Вот и научу. А ты сиди и на ус наматывай. Ты мне скажи, ты сперму сдавал в банк?
        - Пошел ты… - Отец сверкнул глазами в сторону Басмача.
        - Вот и я про то же. Ты не сдавал ее, значит, тебе предстоит ее сдать. - Кивнул Басмач и отвернулся от онемевшего от странного чувства Отца.
        Такой оборот событий Отец никак не мог ожидать. Он округлил глаза и посмотрел на Басмача.
        - Объяснись! - Потребовал Отец. Басмач сложил руки на груди и смиренно выжидал, когда у Отца лопнет терпение. - Ты, шалый, ну-ка говори, чего ты там придумал?
        - Сам подумай, - буркнул в ответ Басмач, но краем глаза наблюдал за Отцом, наслаждаясь его нетерпением.
        - Говори, говорю, кому говорят, говори. - Отец пихнул в бок Басмача. Тот лишь лениво повел плечом.
        - Ладно, слушай, - сказал Басмач, делая вид, что еще сердится на него, хотя готов выдать государственную тайну. - Ты сперму сдавал?
        Отец покачал головой.
        - Все просто, значит, ты ее сдашь. - Развел руки Басмач, будто сразу всем все стало ясно.
        - С каких это щей я разбежался сперму сдавать? У меня, кстати, до тебя и в мыслях об этом не было.
        - Теперь появятся. Мы тебя как нашли? - Спросил Басмач и, не дожидаясь ответа, продолжал, - По ДНК, а где мы ее нашли? В банке спермы. Понял? Если те сперму не сдавал, значит, ты ее сдашь, все ясно, как Божий день.
        Отец начал понимать. Действительно все просто. Если он еще не сдавал, значит, сдаст, а это значит, что его миссия у Цватпахов увенчается успехом. Все сходится. Только с какой стати нужно подыгрывать Басмачу и всем этим прихвостням из института временных аномалий, Дэксу, Захарову, Ефимову? Пошли они все куда подальше.
        - А если я не сдам? - Заупрямился Отец. С ним такое случалось.
        - Сдашь. Никуда не денешься. - Махнул рукой Басмач, давая понять, что этот вопрос уже давно решен и не Отцом.
        - А если не сдам. Вот возьму, напьюсь, забуду про все и никуда не пойду?
        - Тогда всем нам будет крышка. Нарушится временной континуум. Всей вселенной придет конец. Если ты это хочешь - можешь попробовать. Дело твое. И тебе и всем твоим родным и близким придет конец. - Пожал плечами Басмач.
        - А что, прецеденты уже были? - С участием спросил Отец, хотя ответ знал заранее.
        - Нет, ну ты совсем дурак, или фифти-фифти? Ты есть? - Спросил Басмач, Отец кивнул. - Я есть, есть Рыжая, есть Мормон. Значит, прецедента не было и не тебе его создавать. Понял?
        - Я понял, что все это - полная ерунда. Прецедента не было потому, что его создать невозможно. - Ответил Отец и откинулся на спинку стула, закуривая ароматную сигарету.
        - Объяснись, - потребовал Басмач.
        - Сам смотри. Если я вернусь назад в свое время и никуда не пойду, значит, вы меня не сможете найти в этом времени, потому что кроме моей ДНК у вас про меня ничего не было. Все просто.
        - Да не все так просто, как ты говоришь. Смотри. Ты уже у нас побывал, следовательно, ты в свое время уже сдал все свои… - Басмач замялся, а затем продолжил, - анализы. Это уже все случилось в прошлом. И твои анализы и то, что мы тебя по ним нашли. Понял? Вывод - ты вернешься к себе и сдашь их. По-любому.
        - В этом что-то есть, - задумчиво произнес Отец. - Но предположим, что я никуда не пойду, тогда вы не сможете меня найти, а это значит, что меня никто не заберет в ваше время, а дальше история пойдет другим путем. Это значит, что это я ничего не буду помнить. Следовательно, история пойдет другим путем.
        - Может и так, но тогда получится, что тебя не будет, такого, каков ты есть сейчас. Может, конечно, это и не конец света, и может к лучшему, что тебя здесь не будет, уж много от тебя всем хлопот.
        - Вот видишь. Всем от этого будет лучше. Решено. Я никуда не пойду. - Заключил Отец, и на душе у него стало легко и свободно, будто он только что освободился от непосильной ноши, которая мешала ему дышать.
        - И ты это приключение, быть может, самое занимательное, какое когда-либо выпадало на долю человека, сможешь вычеркнуть из своей памяти? Тогда ты полное ничтожество. Тем более что, по всей вероятности, ты все-таки сможешь вернуться к себе.
        - Зато в моей жизни, в обмен на это приключение, никогда не будет Рыжей. Буду себе по своим подружкам ходить. Быть может, женюсь на своей малявке. Кто его знает?
        - На ней ты, к примеру, никогда не женишься. Ты сам про это в базе узнал.
        - Да какая разница. Может на ней, может не на ней. Зато не будет в моей жизни Рыжей. Это тоже кое-чего да стоит. Я так думаю.
        - Знаешь, Отец, ты распустил слюни сейчас. Это не красит тебя. Не по-мужски это. Из-за какой-то женщины расстаться с целым миром это, по меньшей мере, глупо как-то. - Басмач постучал себя по голове, и в тишине по тихой заводи пронесся глухой звук.
        Отец смотрел на небо. Такое призрачное и голубое. Сейчас уже все не важно. Скоро все это кончится. Он вернется к своей нормальной жизни, забудет навсегда Нюру, Мормона, хотя, конечно, жалко. Мормона можно и оставить себе. Никогда в его жизни не будет Рыжей, никогда не будет сына. А мог бы получиться удивительный парадокс. Ребенок, который должен появиться на свет от отца, который несколько столетий назад умер. Зато теперь все станет на свои места. Никаких парадоксов, никакого волнения и ни зависти, ни упрека.
        В вышине, в самом поднебесье, верхушки платанов и рододендронов касались друг друга. Можно было даже подумать, что деревья целуются, отдавая друг другу свою нежность в лучах ласкового солнышка, скрытые от посторонних глаз могучими лапами ветвей. Они нежно шептали что-то ласковое и бережное. Они едва касались друг друга, чтобы несмелыми прикосновениями ощутить ласку и нежное томление. Они трогали листву друг у друга, наслаждаясь интимностью момента, они смотрели друг на друга, едва улыбаясь, чтобы почувствовать торжественность красоты и непорочности. Лишь тихий ветерок был немым свидетелем единения духа. Он робко обволакивал их своим воздушным телом и незримо подталкивал верхушки друг к другу, словно говоря: «это ваш мир, это ваше время, любите друг друга». От трогательности этого свидания листочки дрожали от возбуждения и гибкие ветви переплетались между собой, не оставляя и шанса року разъединить их. Стволы медленно раскачивались в унисон, будто стремясь приблизиться хоть на толику друг к другу, чтобы ощутить тепло соприкосновения и радость близости. Словно медленный танец, словно чуткое
понимание желаний и волнений читалось в тихом движении прекрасных тел. Безмолвное любование деревьев сродни влюбленных, которым волею судьбы не суждено быть вместе. Не высказанная боль отражалась в каждом трепетном движении молодой листвы, будто страсть рожденная здесь же должна неподалеку умереть вскоре.
        - Пусть глупо. - Ответил Отец, запрокинув голову.
        - А с братом что же? Пусть де пропадает себе. Так?
        - А вот про брата я у цватпахов и проведаю. Может он все-таки у них? - Словно очнулся ото сна Отец и глубоко затянулся ароматным сизым дымком.
        - Трибун тебе сказал, что нет его у этих пингвинов. - Басмач соскочил со своего стульчика и стал расхаживать перед Отцом, заложив руки за спину.
        - Может, он ошибся. - Сказал Отец, с нотками неуверенности в голосе.
        - Ты себя послушай, что ты несешь. Цватпахи они хоть и делают какие-то эксперименты, только они при всем желании не смогли бы твоего брата увести. Ты сам это прекрасно знаешь.
        - Ничего я не знаю. На месте разберусь. Возможно, мы где-то ошибаемся.
        Басмач нервно махнул рукой.
        - Делай что хочешь. Ты уже и так дел натворил.
        Отец покосился на Басмача.
        - Сядь, в глазах рябит.
        - Да пошел ты… - Сказал Басмач, а затем произнес довольно сложную по своей структуре тираду, не везде согласованную, зато красочную и богатую эпитетами и необычными фразеологическими оборотами.
        - Сядь, кому говорят. Каких я дел наделал? - Удивился Отец.
        - Сам подумай: сейчас на Земле тебя, наверное, с ног сбились, ищут.
        - Подумаешь. Меня когда украли, не спросили. А я какого мяса их спрашивать буду? Тоже мне указ.
        - Тебе легко тут рассуждать, крест чугунный. Там многим по шапке надают, да не одна голова с плеч полетит.
        - Не мое дело.
        - Ладно. - Басмач сел. - Давай с тобой так договоримся. Ты вернешься, так хоть сдай все, что тебе на роду сдать придется. Я имею в виду сперму. Никому не нужны парадоксы. А там посмотрим.
        - Что ты ко мне с этой спермой пристал, как кот к валенку. Я еще не решил.
        - Мыслитель…
        - Так все. Мне уже это надоело. - Отец соскочил со стула. - Компьютер, выход.
        Появившаяся меж деревьев черная пасть выхода вобрала в себя взбешенного Отца. Очутившись в своем кресле в спасательном шлюпе, он снял с себя шлем и посмотрел на карту незнакомой звездой системы, которая стала уже различима.
        Вот козел, все настроение испортил, подумал Отец. И так на душе кошки скребут. Если себе представить эту ситуацию на свой лад. При возвращении домой я никуда не пойду, тогда обо мне в будущем знать не будут, а это значит, что когда я поеду с Леликом к месту аварии, меня никто не сможет забрать в будущее. Я вернусь в общагу и займусь своими делами. Это тоже вариант. Если я все-таки вернусь к себе и пойду сдавать анализы, значит, они меня украдут из Кичигинского леса, следовательно, могут и еще один раз украсть после моего возвращения, подумал Отец. А мне это нужно, как зайцу балалайка. Если, предположим, Дэн все-таки находится у цватпахов, мне предстоит это выяснить, и если он там - забрать. Тогда я точно никуда не пойду, и пусть катятся все в мире парадоксы в преисподнюю, мне до этого нет дела. А если Дэна нет у этих пингвинов? Что тогда?
        Отец задумался. Если у цватпахов нет Дэна, значит он где-то еще, поэтому его нужно будет найти. Все просто, как день. Вот дела. Все решится, когда я разведаю у цватпахов про все эти дела. На том и порешили. Если у них нет Дэна, там будем думать, если Дэн все-таки у них, вопреки рассуждениям Трибуна, тогда я его забираю с собой домой, и никакого банка спермы. Все! Решено!
        От души заметно отлегло. Отец откинулся на спинку кресла, которое зажужжало под нижней точкой опоры. Включились микродвигатели, изменяя форму кресла под новое положение пилота. Жить хорошо. Отец даже потянулся от удовольствия, сознавая, что скоро он поставит финальную точку в этой безумной феерии. Предположить, что Трибун мог ошибиться и выработанный план не сработает. В жизни бывает всякое. Предположим, автоматика спасательного шлюпа сможет посадить маленькую летательную машину на планету. Что будет дальше? С чего нужно будет начать? Как внедряться к этим еще малоизученным пингвинам? Отец нахмурился. Снова проблемы навалились на него с каким-то циничным прагматизмом. Система цватпахов уже близко и по шкуре побежали маленькие противные мурашки, от которых в спине становилось щекотно и суетливо.
        Тут машину здорово тряхнуло. Отец даже немного сполз с кресла. Тяжелый монтажный скафандр не располагал к быстрым движениям, благодаря этому Отец не просто не вылетел с кресла, но, к своему дикому удивлению, даже не разбил голову. Он опасливо бросил взгляд полный тревоги и сомнения на приборную панель, на которой вспыхнули индикаторы работы двигателей. Слава Богу, подумал он, что не метеорит какой-нибудь шальной, затем приказал бортовому компьютеру откинуть с носового иллюминатора светофильтры, чтобы воочию следить за происходящим. Не успели светофильтры умерить свою непроницаемость, как по глазам, привыкшим за неделю к тусклому освещению сигнальных и габаритных огней, полоснуло ослепительным синим светом, бьющим из дюз боковых двигателей.
        - Борт, назад светофильтры верни. - Приказал Отец, щурясь и прикрывая глаза ладонью.
        Наступила блаженная темнота, которая после неожиданной вспышки казалась абсолютной. Зрение постепенно восстановилось. Нужно обдумывать приказы, подумал Отец, так и ослепнуть недолго. Он чуть ослабил проницаемость фильтров, в ответ за бортом стали появляться синие языки пламени, целующие нос шлюпа.
        - Доложить обстановку, - потребовал Отец, надеясь, что в ответ на эту команду он не ослепнет, не погибнет и не умрет.
        Бортовой компьютер сухо мягким баритоном сыпал терминами и цифрами. Отец для себя уяснил, что включились тормозные двигатели, что борт приближается к системе Цватпахов и что торможение продлится еще много часов, прежде чем машина выйдет на орбитальную траекторию. Ну и ладушки, подумал Отец.
        Делать все равно нечего. Интересно, подумал Отец, расхаживая по шлюпу, сколько я уже километров намотал здесь? Четыре шага вперед, четыре назад. Если предположить, что средняя моя скорость пять километров в час, пусть даже четыре, с поправкой на повороты на виражах, в день, в общей сложности, я слоняюсь как малое три часа. Значит, я прохожу минимум двенадцать километров. Если я уже неделю здесь провел, значит, я прошел чуть больше восьмидесяти километров. Странно. В шлюпе пройти восемьдесят километров, когда он в длину четыре шага. Наверное, белка себя чувствует гораздо хуже. Не хочу быть белкой, хотя, если об этом подумать с другой стороны, меня никто об этом и не просит. Наверное, я схожу с ума, подумал Отец, если я начал всерьез рассматривать перспективу стать белкой. Хотя белка не так уж и плохо. Наверное Phtyrus Pubis живется не сладко. Столько всего увидишь! Если на миг забыть о ленточных червях, которым на роду написано жить в чужой кишке. Когда Бог сотворил Адама, Он стал показывать первому человеку всех животных, и голый праотец называл их именами. Вот тогда то и стал гиппопотам
гиппопотамом, а кенгуру - кенгуру. Отцу всегда было интересно, как Адам познакомился с глистами? Даже трудно себе смоделировать такую ситуацию. Логично себе предположить, что гельминт покинул свой ареал, чтобы поздороваться с Адамом. А что же было потом? Как случилось, что глист оказался снова у первого человека? Чушь какая-то. Отец сел в свое кресло. Хватит про глистов. Нужно думать о прекрасном, чтобы не свихнуться, подумал скиталец. У меня нет глистов - это же прекрасно, черт возьми!!!
        - Борт, покажи карту системы, - сказал Отец.
        Перед ним засверкала карта звездной системы, где наш путник собирался найти ответы на все свои вопросы. Словно МКАДом, звездная система ограничила себя от внешнего космоса поясом Койпера, в котором искрились огромные куски замерзшего льда, обломки малых планет и всякий космический мусор. Похожая на Кваоар, в Койперовском кольце неслась небольшая планета, окруженная двумя спутниками. У этой планеты была даже атмосфера, но Земные космологи не сочли нужным отнести этот крошечный кусок звездной системы к разряду планет. Возле нее значились цифровые характеристики, которые свидетельствовали, что земным Левшам не по душе оказались ее невеликие размеры, и хотя, эта малая планета не знала о столь оскорбительном в ее отношении решении, она не спеша крутилась вокруг красного солнца, которое едва было крупнее нашего. Найденный в родной Солнечной системе пояс Койпера, оказался универсальным законом космической архитектуры. Возле каждой, пусть даже самой захудалой звездной системы, имеется такой пояс астероидов и космического лома. Думали: как их называть в каждой отдельно взятой системе, и решили отдать дань
уважению старику, впервые открывшему внешнее кольцо астероидов, с тех пор принято эти пояса называть Койперовскими, причислив астронома к лику старых воинственных богов.
        За поясом болтались две мертвые каменные планетки, немногим больше нашего Кваоара, лишенные спутников. За ними шли несколько газовых планет, как неотъемлемый атрибут систем, населенных разумом. Вслед за ними располагался пояс астероидов, похожий на наш Фаэтон, далее была еще одна планета с небольшим спутником, а затем Цватпа, которая была третьей планетой от светила. И две маленькие внутренние планеты завершали портрет системы.
        Как же эта система похожа на Солнечную, подумал Отец. И вслед за этой мыслью, словно блоха за котом, появилось ностальгическое томление за грудиной. Земля родная, как там ты? Может быть, и Цватпа похожа на тебя? Скоро мы это выясним. Отец попробовал включить бортовую оптику, чтобы рассмотреть третью планету этой неведомой системы, но сухой баритон объявил, что на этом расстоянии оптика ничего не даст, и желанная планета в лучшем случае будет выглядеть как мутное пятнышко, едва различимое на общем фоне. А гравирадары дали бы ту же картинку, что и карта. Отец откинулся на кресло. Не плохо было бы закурить сигарету. Он уже неделю по настоящему не курил. Горло пощипывало, будто в него воткнули несколько маленьких иголок. Легкие гудели, что казалось, одним вдохом Отец может вдохнуть содержимое шлюпа. Мысль о том, что можно вернуться в базу и спокойно покурить там, пусть даже и виртуально, неприятно смутила Отца. Недавний разговор с Басмачом несколько деморализовал его, и звездному скитальцу нужно было немного времени, чтобы прийти в себя и пропыхтеться. Лучше посидеть здесь. Можно, конечно, уйти с
Николаичем пострелять в козлов или в зайцев. Или пристрелить пару - тройку лебедей.
        Отец несколько разочаровался в этой гордой птице, так чудесно воспетой стариком Андерсеном, после рассказа бородатого охотника. Оказалось, что лебедь отнюдь не так прекрасен в природе. Там где поселяется длинношеий ублюдок, там не станет водиться другая птица. Он самым нахальным образом разоряет гнезда, прогоняет уток и гусей, и проказничает, как гаишник под знаком.
        Но охотиться тоже не хотелось. Сейчас бы булочку, да на печку с дурочкой, подумал Отец. Нет. Женщину тоже не хочется. По мнению одной знакомой Отца, у женщины на одну извилину больше чем у лошади. И нужна эта извилина для того, чтобы, когда женщина мыла пол, она не пила из ведра.
        Отец сидел и сидел в кресле, задремал, и ему привиделось, что он остался жить на Цватпе, потому, что установку демонтировали и сделали из нее много губных гармошек, в результате чего осталась довольна пингвинья детвора, а Отец решил пожертвовать собой ради жирных ласточек. Очнулся он от писка сигнальной аппаратуры.
        На голографической карте было видно, что шлюп подходит к кольцу Койпера, с нижней плоскости эклиптики, как и предписывали правила системного пилотирования, принятые на многих цивилизованных мирах, входящих в состав Конфедерации. За бортом заметно сильнее били синие языки тормозных двигателей, или просто так казалось из-за долгого пребывания в темноте, да из-за приглушенных светофильтров. Шлюп шел по концентрической орбите, сужающейся вблизи Цватпы. Курс был указан мерцающим пунктиром, словно тонкой серебряной ниточкой паутины в майскую росу.
        Отец привстал с кресла и заглянул вверх, в носовой иллюминатор. Где-то в черноте космоса мелькали неясные тени и пятна элементов пояса. Странно, что Отец не видел их, улетая из Солнечной системы. Просто глаза приспособились к темноте. Ведь не может же быть, чтобы в этом поясе элементы были крупнее. Хотя, почему бы и нет. Быть может все, кроме того, что быть не может. Отец еще немного ослабил проницаемость светофильтров и свет звезды, взрастившей разум, заполнил мучительный сумрак шлюпа. Даже с такого расстояния, свыше восьми миллиардов километров от светила, освещение позволяло прочитать надписи на панели управления шлюпа. Странно, почему было так темно на Плутоне? подумал Отец. И не находя другого решения, сделал вывод, что за время пребывания на холодной планете, он находился на ночной стороне.
        Светило росло. Шлюп прошел через орбиты плотных планет, приблизился к орбите газовой планеты, которая, судя по цифровой подписи, была в полтора раза крупнее Юпитера окруженная семнадцатью спутниками. Наверное, в каждой системе должна быть планета - дублер на случай безвременной кончины основного солнца. Планета величаво выплыла из сумрачных глубин космоса, являя свое великолепие перед непрошеным гостем. Шлюп огибал газовый гигант, при этом, снижая скорость о гравитационное поле небесного тела, о чем свидетельствовали показания на главной приборной панели. Двойник Юпитера был расчерчен разноцветными полосами, которые были от едва различимых с такого расстояния, до жирных. Вульгарно разлинованный смелой кистью Создателя, он был похож на жирную круглую юлу, возмущающую своим гравитационным полем все вокруг. Вблизи экватора краски смешивались и закручивались в неправильный овал. Здесь бушевала буря, которая началась много столетий назад и которая продлится еще много веков.
        Мимо Отца проплыло два из множества других спутников гиганта, каждый из которых мог бы соперничать с Землей своими размерами. Красотища-то какая, подумал Отец, не смея отвести взгляда от этой волнующей картины.
        - Борт, снимай видео, - скомандовал Отец бортовой автоматике.
        Планета так же стремительно исчезла из поля зрения, как и появилась. Но дело было сделано, уготованная роль газового гиганта была сыграна. Отдав малую толику своей энергии спасательному шлюпу, планета убежала прочь. Шлюп при этом, значительно снизив свою скорость, продолжил свой финальный променад по Млечному Пути.
        Отец протер глаза. Зрелище настолько тронуло его душу, что в полузабытьи странник упал в кресло. Перед глазами по-прежнему плыл величавый гигант, старший брат нашего Юпитера, с его многоцветием, представляющим все цвета радуги от простых до сложных и комбинированных. Фотографии Юпитера, которые Отец помнил со школьных времен, мало его трогали, тем более что на эту огромную планету и спутники-то долетали через много лет после старта с Земли. Расстояние, на котором он находился от родной планеты, Отец представлял достаточно скверно, это тоже мешало проникнуться величием планеты и буйством ее палитры. Увидеть воочию пусть не Юпитер, но его больший двойник оказалось очень впечатляющим и волнительным моментом.
        Ух, ты. В мое время об этой системе никто ничего не знал, а уж про то, что ее сфотографировать, да так близко, об этом и речи быть не могло, подумал Отец. Круто. Будет о чем рассказать. Хотя кто поверит?
        При лучшем рассмотрении эта система все больше походила на солнечную. Пояс Койпера, Кваоар, этот двойник Юпитера, да и Цватпа тоже третья планета… Толи еще будет. Отец присмотрелся на карту звездной системы и заметил, что шлюп движется не под плоскостью эклиптики, а в плоскости вращения планет.
        - Борт, почему нарушаешь правила дорожного движения? Что такое? - Удивился Отец.
        - Сформулируйте вопрос по-другому. - Вежливо баритон дал понять, что с правилами дорожного движения он мало знаком.
        - Почему мы летим не по правилам? - Рявкнул Отец и покосился по сторонам, будто стараясь отыскать невидимого собеседника.
        - Борт следует согласного летного плана. - Казалось, что голос бортового компьютера слегка удивился.
        - Почему мы в плоскости эклиптики летим, а не под ней? - Отца начало нервировать непонимание.
        Казалось, компьютер догадался, чего же от него требует вспыльчивый пассажир, и сухо ответил:
        - В плоскости эклиптики торможение о планеты будет много эффективнее, нежели за ее пределами.
        - Ясно. Так бы сразу и сказал. - Махнул рукой Отец. Бортовой компьютер проигнорировал замечание странника.
        - Включи музыку какую-нибудь что ли. - Проворчал недовольно Отец, как же он раньше не догадался добавить музыкальное сопровождение. Провести всю неделю в маленькой посудине практически молча, если не считать грубые соображения по поводу затекших рук и ног, когда он выходил из базы, было очень скучно.
        Полились мягкие звуки какой-то релаксирующей музыки, от которых в норме слипаются глаза, но возбужденный пережитым волнением от встречи гиганта, Отец даже и не заметил, какую композицию ему поставил бортовой мозг.
        Шлюп скользил в плоскости движения небесных тел, приближаясь к очередному газовому гиганту, который был много меньше своего предшественника. Предложенная траектория движения шлюпа не была идеальной в плане экономии пройденного пути и времени, зато была более эргономична. Форсированное торможение шлюп вынести не мог, поскольку основной гравикомпенсатор вышел из строя. Горючего тоже не хватило бы на безопасное торможение. Приходилось выигрывать в экономии горючего и плавности снижения скорости за счет потерь во времени и пройденном пути. Направление движения шлюпа резко отклонилось от направления на Цватпу. Придется сделать несколько кругов вокруг звезды, тормозя о притяжение планет, прежде чем наступит долгожданный момент встречи Отца и населенной планеты. Из кромешной тьмы навстречу шлюпу выплыл другой представитель газовых планет, который уступал своему соседу в величии, зато выигрывал в красках.
        Новая планета, встреченная Отцом, выглядела еще наряднее. Цветные пятна газовой атмосферы не имели строгой линейной упорядоченности, зато были богаты различными узорами, которые вплетались в общий розовый фон, создавая эффект многоликости и непостоянства. Отец прищурил глаза, в ответ на что краски несколько сгустились. Теперь были видны узоры недоступные обычному зрению. Феерия красок была настолько впечатляющая, что лишь спустя несколько минут Отец заметил, что у него болят руки, сжимающие подлокотник кресла. Стало заметно слабое унылое дрожание корпуса. Без главного гравикомпенсатора стали ощутимы настроения спасательного шлюпа. Бортовая автоматика рассчитывала курс на максимально возможные цифры перегрузок. Без такой поправки шлюп развалился бы на куски. Скорость заметно снижалась, о чем свидетельствовали показания приборов.
        Планета ушла в сторону значительно медленнее, чем ее предшественник. Хороший прогностический признак, подумал Отец, тормозим помаленечку. На карте системы было видно, что борт уже сделал один полный поворот вокруг светила и продолжал следовать выбранной концентрической траектории. Приближалось время «Ч». Скоро-скоро мы построим город. Отец от нетерпения встал со своего кресла и направился к коробке с железками, отобранными у Трибуна, и стал их перебирать. За носовым иллюминатором воцарилась непроглядная темень. Звезда светила в стороне от курса, поэтому, в условиях космоса граница света и тьмы выглядела максимально контрастно. Отец разложил все свои сокровища, любуясь ими и представляя в уме, что для чего сгодится. Генератор иллюзий, миниатюрный антигравитатор, аннигилятор. Зачем Отец его прихватил, он бы и сам не смог с уверенностью ответить. Пусть будет и всё тут. На полу оказался компьютер с урезанной базой. Блоки памяти с записями конверта и базы. Оружия не было. Авось пронесет, может и не понадобится ни в кого стрелять. Отец не любил убийства. Каждый субъект имеет право жить, это было его
искреннее убеждение. Он повертел железки в руках, осмотрел с разных сторон, стараясь в этом созерцании найти для себя успокоение, которое ему было необходимо. Покой не пришел, а созерцание лишь раззадорило Отца. Он скидал весь хлам в коробку и начал расхаживать. Раз, два, три, четыре, поворот. Раз, два, три, четыре, поворот, раз…
        Да что такое творится, где же покой? Он бросил на коробку унылый и полный тоски взгляд. В каждой избушке свои игрушки. Отец походил по шлюпу пока ноги не стали отказываться повиноваться. Отдав должное профилактике гиподинамии, он с размаху плюхнулся в кресло и вовремя. Из темноты плыл шар новой, еще невиданной планеты. Она ширилась. Уже видны ее розовые с коричневыми пятнами очертания. Шлюп задрожал. Мимо, словно тени от выпущенных стрел, промелькнули тени спутников, которых, если верить карте было четыре. Отец даже не успел испугаться настолько стремительно шлюп обошел их и стал приближаться к космической сфере. Обогнув планету, почти в пол-окружности в пугающей близости, он стремительно унесся прочь. Траектория выбрана не случайно. Взаимодействие сил притяжения обратно пропорционально квадрату расстояния, а эта планета была самой маленькой из своих сестер газовых гигантов.
        Шлюп прошел еще пол-оборота вокруг звезды, когда за бортом вспыхнули дюзы боковых двигателей, и шлюп опустился под эклиптику.
        - Почему меняем курс, борт? - Спросил недовольно сквозь зубы Отец.
        - На пути пояс астероидов. На набранной скорости мы не сможем его пройти без потерь.
        - Ясно, продолжать в том же духе. - Сказал Отец и добавил, - и чтоб без фокусов всяких там…
        Потери нам не нужны, это ясно, как день. Как будто Отцу воткнули что-то острое меж ягодичных складок. Он соскочил и стал метаться по шлюпу. Скоро уже приземление, подумал Отец. Эта чертова неизвестность. Как дальше жить? Что делать? Сядем - разберемся. Кому от этого легче? Люди, скажите, что мне делать? Пес его знает, что творится. Отец за всю свою жизнь не был в переделке, которая хоть капельку напоминала эту ситуацию. Случалось врать, случалось лукавить и изворачиваться. Было всякое, но вот такого…
        In manus tuаs, Domine. Как же прожить еще несколько часов в такой вот путанице мыслей, когда не помнишь и своего имени? Нет, он помнил, его зовут Отцом, правда не все. Мама его звала Саней.
        Per signum crucis de inimicis nostris libera nos Deus noster. Пробормотал Отец. Такой страх, хоть святых выноси. Последний раз он боялся вот также до безумия еще в детстве, когда простыл и лежал под одеялом укутанный в кофты и шарфы, напичканный лекарствами, которые были ему скормлены ласковыми руками его матери. Он забылся тогда в тревожном сне, и ему снилось, что он разрушил широкую девятиэтажку. Скоро должны были прийти с работы жильцы этого дома и времени у него оставалось минут двадцать, за которые он был обязан заново изваять новый дом и разместить в нем все как было, чтобы жильцы не заметили. Вот тут-то и наступил тот ужас. Ему было бесконечно страшно, что ему скажет мама, если он не уложится вовремя и не отстроит дом. Это был безумный и всепоглощающий страх. Он проснулся в горячке и поту, а страх еще некоторое время жил, но и он потом улетучился вместе с температурой.
        Где-то далеко вверху нет-нет мелькнет блик, отраженный от куска льда в поясе астероидов, или метнется сумасшедшая быстрая, как мысль, тень огромной скалы. Шлюп проходил под поясом скальных обломков, застывших глыб углекислого газа или воды. Наконец снова вспыхнули за бортом двигатели, и шлюп поднялся до плоскости обращения планет. Приближалась очередная космическая сфера.
        Вот она, чуть не крикнул взволнованный Отец, когда планета с небольшим спутником оказалась на пути. Она оказалась безжизненной, как и все предыдущие планеты этой незнакомой системы. Лико ее было исчерчено бородавками кратеров и шрамами горных массивов, то утопающих в плоскогорьях, то вздымающихся из проломов. Слабое опалесцирующее свечение у поверхности указывало на наличие тонкой атмосферы. Шлюп снова задрожал. Огромная скорость и близость планеты рвала посудину на куски, но шлюп держался. Когда планета ушла из видимости, Отец посмотрел на скорость хода. Она значительно уменьшилась, но была все еще слишком велика, чтобы входить в плотные слои атмосферы Цватпы. Что же, остается последняя точка торможения - сама Цватпа. Если уж и тут не удастся сбавить скорость, значит, придется сажать шлюп на безумной скорости, может и выживу, подумал Отец, будь что будет. Он следил за движением шлюпа. Напряжение росло и тут сработал защитный механизм. Отец от усталости склонил голову набок и забылся коротким, тонким, словно вуалетка, сном. Он продолжал гадать сядет или нет, выживет или ему уготована судьба
сгореть на этой еще неизученной планете.
        Недолгий сон несколько восстановил силы Отца. Он очнулся из забытья и чуть не подскочил с кресла от удивления. Затем взяло верх возмущение, потом гнев и, наконец, страх. Шлюп миновал орбиту Цватпы и направлялся к внутренней второй планете с двумя спутниками.
        - Борт!!! - Закричал он благим матом. - Какого рожна ты делаешь??? Мы же пролетели Цватпу!!! Что за напасть!!!
        - Летный план изменился, - сухо констатировал электронный мозг, словно не замечая идиом Отца.
        - Вижу, … твою мать. Какого черта ты наделал? Ну все! … …! Помылись!
        - На данной скорости мы не смогли бы сесть. - Скупо ответил борт.
        - Не смогли? И это ты мне говоришь? Не смогли? Сели бы еще как сели! - Бушевал Отец. Он снова, как ужаленный выскочил из-за приборной панели и заскакал по узкой спасательной посудине. - Угол вхождения помягче, и сели бы. Защитное поле на что? Не сгорели бы.
        - При низком наклоне нас отбросит от планеты как бильярдный шар. - Сказал борт. - Поле здесь ни при чем.
        - Ну, тогда на крутом угле бы сели, - рычал Отец.
        - При вертикальной посадке борт бы разбился. Даже при исправном гравикомпенсаторе такой перегрузки шлюп не выдержит. Лобовое столкновение всегда чревато, здесь у нас не было бы шансов.
        - И что ты предлагаешь, консервная банка? - Спросил с надеждой Отец.
        - Борт изменил летный план, мы входим на орбиту внутренней планеты, делаем оборот вокруг нее, затем еще один оборот вокруг звезды и возвращаемся на орбиту Цватпы.
        Отец встал как вкопанный. А почему бы и нет, такой алгоритм он уже встречал в базе, когда с оперативной группой рассчитывал траекторию какого-то спутника. Не обязательно же прямиком лететь к назначенной цели. Для бешеной собаки сто километров не крюк, тем более что это оправдано. Торопиться ему некуда. Съестных запасов хватает, воды - море плюс консервы и компоты, кислород натурализуется из углекислоты нормально. Можно и полетать. Он немного успокоился и упал на пол так, чтобы можно было видеть голокарту и носовой иллюминатор.
        Некоторое время спустя, настигнув внутреннюю планету почти на три четверти оборота вокруг звезды от места вхождения на орбиту Цватпы, шлюп задрожал, приветствуя мелкой дрожью нового встречного.
        - Здравствуй, солнце, Новый Год. - Пробурчал Отец, увидав вторую планету. Она была немного крупнее Земли, окруженная плотной грозовой атмосферой, где непрерывно полыхали молнии. Сквозь непроницаемую серую атмосферу поверхности не было видно, зато было очевидно, что на ней неуютно. Там нас не ждут, подумал Отец, и нам туда не надо.
        Шлюп наклонился на борт, что у летчиков называется навалиться на крыло, и в ужасающей близости пошел вокруг нее. Атмосфера планеты приветствовала Отца слабыми всполохами молний, что стало похоже, будто атмосфера изрезана венами и синяками.
        Скорость была все равно велика, хотя и удалось немного успокоить бег шлюпа. Еще один оборот! Еще один маленький оборот вокруг этой неизвестной звезды. Борт обогнул планету и пошел по кривой орбите вдоль солнца. Отец не заметил, как снова включились светофильтры, оберегая глаза измученного странника от жесткого космического облучения. Планета лениво отползла в сторону, вслед за ней и спутники. Шлюп шел вокруг красного шара бурлящей плазмы с колоссальным давлением и температурой, имя которой - Звезда. Дрожь не унималась. Теперь шлюп использовал силу притяжения светила. На карте было видно, что кораблик близко подошел к орбите первой внутренней планеты, но затем пошел по эллиптической орбите пробежал звезду, и повернулся прочь от нее на встречу к Цватпе. Вот снова шлюп пересек орбиту второй планеты, и стал приближаться к вожделенной синей планете, которая подарила вселенной разум.
        Показания приборов на этот раз не были столь критическими как в первый раз при ее приближении, хотя и не укладывались в рекомендованные. Отец заставил себя пристегнуться ремнями. Можно ожидать всего, кроме мягкой посадки. Прошло много времени, прежде чем желанная голубая планета показала свое озорное лицо из черной глубины космоса. Она даже с такого расстояния была похожа на родную и обжитую матушку - старушку Землю. Такое же синее марево, кутавшее третью планету, такие - же белоснежные кружева нежной сизой дымки облаков. Те же синие-синие моря. Такие же нежные бледные круги циклонов, проносящихся над Цватпой. Материки были другие, но Отец готов ей простить это маленькое лицемерие, пусть ее.
        Шлюп приближался. Цватпа росла. Отец даже забыл испугаться неизвестности и посадки, так он истосковался по своей родной планете, по живым разумным существам, которые не ругают тебя, стоит им только бросить беглый взгляд. И пусть это не Земля, пусть. Пусть там живут не гуманоиды. Пусть. Главное что она живая и теплая. Наверное, она будет приветливой, может даже ласковой, а возможно и любящей. Она по-своему прекрасна, она нежная и терпеливая, она красивая и нарядная. Еще предстоит с ней познакомиться поближе, если она его сразу не убьет.
        Отец засмотрелся на незнакомую, но желанную планету, и не сразу заметил, что из-под белых облаков этого чудесного уголка вселенной к нему, превозмогая силы притяжения, несутся параллельным курсом две боевые ракеты.
        Глава 5.
        Странно, подумал Отец, их тысяча двадцать четыре на семьсот шестьдесят восемь. Странное это совпадение, или они помешаны на математике? Не могли бы сделать что-то традиционное. Жесткая щетина впивалась в бока, а лежать на полу было очень неуютно. Что за материал? Наверное, трава какая-то, на пластик не похожа. Точно, трава. Или кустарник выделанный, что-то вроде ивовых прутьев или луба. Что же это такое, что они совсем бессердечные? Сволочи, по-другому не скажешь.
        Отец лежал на сером полу на циновке. Время от времени его уводили, но приводили снова, чтобы он мог коротать свое время на этой чертовой колючей подстилке. Количество прутьев ее давно было подсчитано. Их было тысяча двадцать четыре поперек и семьсот шестьдесят восемь вдоль. Концы взлохмачены, чтобы половичок не распадался на прутья. Около него, у стенки, ближайшей к двери, сиротливо стояла пустая деревянная миска, еда из которой давно разбежалась по углам. Миска была из легкой древесины, очень тонкая и хрупкая. Сначала отец пытался проскрести себе лаз в серой стене, подобно старому французскому графу, но миска лопалась при первом же нажатии ее на стену. Осколки тоже крошились, словно мука, при попытке использовать и эти бесславные останки в качестве орудия высвобождения. Испорченную миску ему меняли на новую, но участь последующих посудин была неизменна до тех пор, пока Отец не убедился в нерушимости желаний его тюремщиков не дать ему шанс улизнуть из этого помещения.
        Сколько он здесь уже находился, Отец и не смог бы припомнить. Сутки на планете были значительно короче земных. В этом он смог убедиться на своих ощущениях, когда по его внутренним часам ночью его будили и куда-то волокли, а затем, через небольшой промежуток времени возвращали назад. На другой день его забирали уже днем, на третий день вечером. Он успевал выспаться и намаяться от скуки, пока за ним не придут. Иногда они его не будили, а участливо ждали, пока дебошир и нарушитель порядка выспится. Видимо они поняли, что с этим зверем нужно считаться, дабы уменьшить производственный травматизм и сопрягающиеся с ним неприятности. Кормили скверно. Иногда давали ему похлебку из какой-то ботвы, время от времени потчевали листьями каких-то растений, сдобренных соками местной флоры. А нет-нет, как вчера, на ужин приносили полную миску жирных ленивых белых червей, облитых маслом. Отец догадывался, что черви проходили какую-то пищевую обработку, поскольку к моменту выдачи пищи чуть заметно шевелились, но затем действие червяных транквилизаторов заканчивалось и они расползались из чашки по всему помещению.
Отец пытался протестовать против подобной диеты, но его не понимали, а может из вредности давали их. Иногда червей они заменяли аппетитными, на их взгляд, личинками. Отец их игнорировал тоже. Воду ему не приносили. Вдоль дальней стены помещения был выдолблен желобок, по которому журча вода лилась круглые сутки. Под удобства ему не полагалось никакого сосуда. Отца это немного не устраивало, но потом он перестал обращать на это внимание. Справлял нужду он прямо в тот ручеек, который ему провели для эстетики. Если умывался и ходил на водопой в проксимальном конце водотока, то физиологические отправления совершал в дистальном, таким образом, не нарушая видимых норм гигиены.
        Отец обследовал оба конца ручья. И в том и другом направлении, поток воды был закован в прочную сетку, которая не поддавалась грубой физической силе. Она держалась даже тогда, когда Отец молотил по ней ногами, предварительно расположившись в ручье. Никаких выходов, кроме двери, из которой появлялись его тюремщики, не было. Отец успел уже с этим смириться. Единственным развлечением была циновка, поскольку кроме ручья с водой, половичок был единственным предметом убранства. Сначала он вертел его, скручивал в трубочку, передвигал по комнате. Затем стал время от времени пересчитывать соломинки. Число их было неизменно, сколько не считай.
        Почему нельзя сюда поставить кровать? Подумал Отец. Хотя, если посмотреть на это с другой стороны, его чашка была сделана из очень хрупкой древесины, чтобы из нее нельзя было изготовить оружие или лопатку для подкопа. Из кровати можно наделать кучу полезных в положении Отца инструментов. К примеру, реально изготовить дубину, чтобы каждому вошедшему можно было с размаху врезать по затылку или клюву. Можно изготовить ковырялку и проделать себе лаз. Можно изготовить нож и перерезать всех, в том числе и себя. Но Отец убедился, что он для них очень важен. Его даже ни разу не избили, хотя он поколотил их уже несколько туш.
        У Отца даже отобрали одежду, видимо боялись последствий. Он не плохо бы им дал, будь у него хотя бы рубашка. Отец в мыслях себе рисовал чудесные картины кровавых расправ, будь у него тряпица, из которой можно было изготовить веревку. Но тряпицы не было и с этим необходимо было мириться. Они не сделали ему, в общем, ничего дурного, в чем могло быть позже стыдно. Отец подозревал, что причиной тому - коллективный разум. Причинить ущерб одному индивиду - дело поправимое, когда он занимает определенную ячейку в обществе. Ее можно заменить другим элементом или обойтись без нее как таковой. Причинить же вред целому разуму - задача очень трудная и Отцу она не под силу. А Разум знал это и снисходительно относился к разными выходками пленника. Отец даже, рассвирепев однажды, выдернул несколько перьев у одного пингвина, неосторожно зазевавшегося близ опасного элемента, откуда у того росли ласты. Последний взвизгнул от неожиданности и лишенный всякого стыда скрылся. Отца это немного позабавило.
        Цватпахи, а это были они, не понимали юмора Отца и не выказывали ровным счетом никаких эмоций в ответ на его выходки, а может, просто их умело скрывали. Отец пытался пародировать их, орать, петь непристойности и материться. Он гримасничал, ходил на ушах, цватпахи же не умаляли своего интереса к происходящему, но никоим образом не заводились от такого чванства. Отец плюнул и на это. Кривлянием их не пронять, это ясно. Он старался дать им понять, что нуждается в одежде, на что они весело помахивали своими куцыми хвостами, расположенными у самой земли, чем показывали свое несогласие. Отец пытался объяснить им, что он не козел и что листья жевать дни напролет не согласен. Они его не понимали и замирали в смиренной позе в ступоре.
        - Как с вами тяжело. - Говаривал Отец, когда сталкивался с очередным ступором и маскированным за ним непониманием. - Ничегошеньки вы не понимаете, пингвины…
        Отец пытался жестами показать цватпахам куда он с превеликим удовольствием бы засунул им червей, которых ему подносили на трапезу, но они это разумели превратно, решив, что Отец желает на них озорным способом посидеть. Отец отказался от их участия. Цватпахи так и не решили, нравятся пленнику черви или нет, однако с очевидной регулярностью их приносили.
        - Вы что жрете их или мне просто кажется? - Однажды возмутился Отец, сопровождая изреченное оживленной жестикуляцией.
        Пингвин, принесший ему живую пищу, понял Отца с потрясающей гастрономической точностью и склевал полчашки червей, при этом у него задрожал хвост от переполнивших его чувств.
        - Ну ты, чума, даешь. - Охнул от удивления Отец, но поедать червей отказался.
        Черви - полбеды. Одну трапезу из многих он мог пропустить без видимых для себя неудобств, тем более что пищу ему приносили чаще, чем Отец успевал проголодаться. Его беспокоили стеклянные глазки камер, висевших в углах комнатки под потолком. Отец пытался их достать и свернуть им бока, но не доставал, а посему находился под неусыпным контролем со стороны цватпахов. От скуки он иногда вскакивал с циновки и непристойно им жестикулировал, но его ментальные атаки игнорировались. Его озлобляла циновка, которую он не мог порвать, она была жесткая, колючая и прочная. Ему не были по нраву серые стены и пол. В комнате не было жарко и не было холодно. Правда после изрядных прыжков перед камерами у Отца на лбу появлялась испарина, и казалось, что стало теплее. Или после долгого бездействия у него начинала ныть спина и затекать ноги, Отцу начинало казаться, что в комнате похолодало. Его бесило, что его не понимают, что не с кем поговорить и прочистить кости этим несносным зазнайкам и чистюлям пингвинам. Его бесило, что цватпахи кувыркаются. Сначала Отец удивился, как эти жирные черно-белые существа
передвигаются, затем его это стало смешить, теперь же он их ненавидел. Цватпахам природа подарила очень коротенькие ножки, которые заканчивались рудиментарными ластами. Ноги были так коротки, что куцый хвост, который здесь же брал начало, волочился по полу. Даже при неуемном желании цватпахи не могли бы расхаживать, как это делают их земные двойники. Эволюция пошла по другому пути. Она заставила цватпахов группироваться в калачик, подгибая голову к хвосту, прижимая плотно короткие крылья к жирным лоснящимся бокам и кувырками перемещаться, что делают они очень грациозно, точно и быстро. Отец ни разу не видел, чтобы цватпах не вписался бы в поворот или врезался в стену, хотя был бы этому очень рад. Этот способ передвижения его очень расстраивал. Ввиду такого необычного движения, цватпахи не носили одежд, и посему выглядели очень однообразно, словно монашки в армии.
        Ростом цватпахи похвастаться не могли, коль скоро были немногим выше земных императорских пингвинов, но отличались друг от друга размерами талий, конфигурацией белых пятен на груди, которые выглядели словно манишки на трубочисте, да формой клювов. Сначала Отец и не пытался их различать, но позже начал. Пингвина, который отводил Отца на занятия, узник величал Слесарем, поскольку тот имел вид лихой и глупый, как у подчиненного. Тот самый цватпах, который волочился у него за спиной во время прогулок, был Сусликом, за его очень скромную вегетативную массу и за выражения его мордочки, которой не была ведома мудрость. Тот цватпах, который находился ближе всего к Отцу во время обследования, был назван Козлом, за его небольшой хохолок из перьев, торчащий под клювом. Другие цватпахи, которые сидели за мониторами и приборами во время исследований, были названы Духами за их отчужденность и неприветливость. Тот цватпах, который старался подражать словам Отца, пытаясь понять и без того сложный Русский язык (а в случае с Отцом язык становился еще неприступнее ввиду перегруженности фразеологизмами и лексикой
средней Русской полосы, не всегда корректной, но всегда богатой), наш странник именовал Писарем Чумичкой за его проникновенный взгляд и готовность что-то записывать в маленькой записной книжке. Пингвин, который был крупнее всех, именовался Бык, а иногда Бык Фанерный. Назван он был так не за заслуги перед Отечеством, но за скверный нрав, поскольку тот нет-нет порыкивал на остальных, да за особую неторопливость, отличительный признак начальства. Был еще Нетроньгад, который цеплял на Отца различные электроды и датчики на липкой основе, а в конце обследования грубо срывал их, оставляя на теле маленькие залысинки, как неизбежный результат бесцеремонной механической эпиляции. Было еще много цватпахов, которым Отец скоропалительно давал новые имена, и приводить их здесь было бы очень нескромно.
        Отец стал для себя замечать, что пингвины стали к нему относиться более благосклонно, чем в начале их знакомства. Некоторые выходки Отца, которые бы на Земле показались неуместными, цватпахами были расценены как поведенческие особенности ксеноорганизма. За все время пребывания на этой планете Отец оказался не заразным (земная микрофлора оказалась не вирулентной для цватпахов), не ядовитым, умеренно агрессивным, поскольку никого до сих пор не убил и не покалечил, если не считать отдельных пинков и тычков, чуть склочным, но в общем терпимым. Почуяв относительную безопасность непрошеного гостя, к нему перестали применяться силовые методы как раньше.
        После посадки на планету и захвата, Отец находился в фиксирующих ремнях оглушенный газом, вследствие чего не мог громко материться и лягаться. Затем вязки постепенно ослабляли, чуть позже их сняли вовсе, оставив Отца на ошейнике с двумя поводьями, а, некоторое время спустя, отказались и от него. Отец был этому нескончаемо рад, поскольку находиться в положении дикого зверя ему не нравилось, оставались еще некоторые неудобства, как, скажем, убранство в его комнате, отсутствие кровати, телевизора и других мелочей. С этим Отец был согласен некоторое время мириться, чтобы затем сторицей обязать цватпахов возместить все причиненные неприятности.
        Отца водили на исследования, снимали с него энцефалограммы, кардиограммы, правда, в непривычных для Отца анатомических областях. Эти процедуры нисколько не принижали его достоинства даже по земным меркам, а по сему Отец не возражал против этих малоинвазивных манипуляций. Но когда дело касалось соскобов кожи и щечного эпителия, пункционных биопсий, Отец реагировал грубо и не выбирал выражений. Особенно его оскорбили цватпахи, когда сбрили всю его растительность. Сразу после этого походка Отца изменилась и руки приходилось держать подальше от боков, дабы не было больно в подмышках. О лысине Отец даже и не вспоминал.
        Он плохо представлял правила поведения при первом контакте с внеземными цивилизациями, и по этому решил придерживаться норм поведения, которые сам считал целесообразными. Наверное, Дэксаметазон бы охнул, увидев первый контакт Отца, когда тот, не успев вылезти из спасательного шлюпа после посадки, раскидал несколько мирных цватпахов, пришедших посмотреть на приземление неизвестного болида. Звездный странник пытался скинуть с себя металлическую кожу - скафандр, а затем старался на себя нацепить генератор иллюзий. Очень многим цватпахам он расшатал нервную систему видом своего разоблачения. Для этой расы одежда была неведома и вид страшного чудища, снимающего кожу, для многих оказался невыносимым.
        Отца ставили под лучи Рентгеновского аппарата. Его спутать ни с чем нельзя. Массивная установка, окруженная со всех сторон свинцом и увешанная толстыми черными кабелями на опорах, должна на всех планетах выглядеть одинаково. Пингвины делали снимки и смотрели за строением этого субъекта в люминесцирующие экраны. Они чертили на матовой белой коже Отца цветными маркерами линии и что-то щебетали.
        Звуки, которые сыпались у них из клювов, напоминали речь лишь при отдаленном рассмотрении или после недавних излишеств. Чирикание, квохтанье, кудахтанье, но никак не речь.
        Писарь Чумичка изо всех сил старался подражать Отцу, но в произношении этого нехитрого имени дальше «Атисьсь» он не пошел.
        - Атись, так Атись, - соглашался Отец, когда цватпах тыкал ему в грудь своим крылом, унизанным мелкими коготками, силясь назвать его по имени. - Хоть горшком называй, только в печку не ставь.
        - Нита-а-а, - выдавливал из своих недр Писарь Чумичка.
        Познание языка цватпахам давалось с трудом, и мало помалу Писарь Чумичка к своему активу добавлял фразы, как то: «лоза-а-а казина-а-а» или «идъёт».
        Отцу однажды принесли карту звездного неба и старались выяснить, откуда он взялся. Лысый странник сначала разводил руками, чем вводил в ступор цватпахов, у этих жирных ласточек подобный жест считался неприличным, затем наугад ткнул пальцем куда-то в звездное скопление вблизи с центром галактики. От этого цватпахи шумно стали что-то обсуждать и выказывать при этом некоторое недоверие. Однажды Отцу принесли его железки, отобранные у Трибуна еще на тихом и родном Плутоне. Отец несколько оживился при виде этого кибернетического мусора, стараясь во что бы то ни стало завладеть своим хозяйством. Цватпахи ему не дали приблизиться к коробке и на шаг, опасаясь, что в ней окажется оружие. Отчасти он были правы. В руках Отца и носовой платок мог стать бомбой. Они лишь издали доставали предметы и показывали их Отцу, жестами упрашивая его дать разъяснения об их назначении, но, по всей видимости, остались неудовлетворенными ответами, поскольку по жестам становилось очевидно, что все эти предметы должны прикладываться к паху или к двум гемисферам ниже спины.
        - А не надо было стрелять в меня, когда я к вам летел, козлам неблагодарным. Теперь мучайтесь, гадайте. - Сквозь зубы ворчал Отец, сетуя на боевые ракеты, которыми встретили его Цватпахи на подлете к планете.
        В ответ цватпахи что-то чирикали, видимо догадываясь о смысле его выражений. Бык Фанерный иногда усаживал Отца напротив себя перед небольшим столиком, вроде Японского для чайной церемонии, и рисовал непонятные рисунки, стараясь что-то выяснить для себя и дать понять что-то Отцу. Невольник всеми нейронами силился разобрать его схемы, но только разводил руками, вводя жирного начальника в транс, или начинал рисовать чертиков и разные непристойности. Эти рисунки, как выяснилось позже, изучались криптографами и лингвистами. Но даже знай это Отец заранее, смысл его художеств мало бы чем отличался от нынешних.
        - Дебилы, дайте мне кровать и еду и я все вам расскажу. - Сказал однажды Отец и присовокупил к сказанному рисунок кровати со спящим мужиком.
        Получилось криво, но сносно, однако вскоре у Отца в комнате появилась настоящая литая, неподъемная кровать, которую нельзя было оторвать от пола. Оставалась еда. Как можно инопланетянину объяснить, что Отец любит есть? Нарисовать им корову - поймут, что это его божество. Нарисовать курицу - обидятся. Отец нарисовал им огромных червей в миске и жирно перечеркнул их карандашом. Цватпахи замахали хвостами. С этих пор червей и личинок он не видел и дела в понимании друг друга пошли на поправку.
        - Атисьсь, ни пинаисьсь, - однажды попросил Отца Писарь Чумичка, когда пристегивал его к креслу прочными пластиковыми ремнями.
        - А что ты делать собираешься? - Спросил его Отец.
        - Ни болна-а-а, - уверил его Писарь и захлопал крыльями, стараясь по возможности старательнее убедить Отца в безболезненности манипуляции. - Чирик, снимать.
        - Я тебе дам чирик снимать, я с тебя чирик и шкуру спущу, вот только мне не понравится. - Кивнул Отец Писарю.
        - Ни-и-и, - замотал головой Чумичка, - ни болна-а-а.
        Отца, фиксированного ремнями в кресле, поместили в прозрачный бокс, по голому, лишенному растительности телу побежала полоска света. Томография, или что-то в этом духе, успокоился Отец, ладно, пусть сканируют, потерплю.
        - Только смотрите у меня! - Погрозил Отец пальцем. Бык оживился, выказывая свое недовольство, замахал крыльями, давая понять Отцу, чтобы тот лежал смирно.
        Дни летели. Отец начал привыкать к своему пернатому окружению и иногда даже ловил себя на мысли, что кувырки перестали его раздражать. Он привык к своей чугунной литой кровати со станиной, словно для пушки, перестал чувствовать уколы своей циновки, в которую укутывался во время сна. Понимание продвигалось. Великим подспорьем оказались способности цватпахов к телепатии. Писарь Чумичка ловил все на лету и день ото дня его становилось все легче понимать.
        - Чумичка, мать твою растак… - начал, было, Отец однажды, когда Писарь Чумичка осторожно кувыркнулся в комнату.
        - Пла-а-а мать ни нада так… - Оборвал его Чумичка.
        - Ты клюв свой не криви, а то так и останешься. Ты вот что, дай-ка мне бумагу, нарисую кое-что.
        Писарь Чумичка курлыкнул что-то Суслику и тот рысью кувырками метнулся из комнаты и через пару-тройку минут явился с листком бумаги и карандашом, зажатыми в крыльях.
        - Смотри. Знаешь что это такое? - Спросил Отец и уставился на своего черно-белого переводчика.
        Он нарисовал два больших круга, по краю пересекающих друг друга, окружил их несколькими орбитами электронов, затем пририсовал шесть кружков поменьше и один кружок средних размеров.
        Цватпах весело завилял хвостом.
        - Не понимаешь. - Кивнул Отец. - Сам смотри. Эти два кружка - это углерод, вот эти шесть, что поменьше - водород, а вот этот, - Отец ткнул в средних размеров круг на самом краю рисунка, отмеченный двумя черточками, - это - кислород.
        Чумичка весело размахивал хвостом.
        - Не понимаешь? Твою маму под хвост… Вы что тут меня с голоду уморить хотите? - Взревел Отец.
        - Ни-и-и, - снова замахал хвостом Писарь Чумичка. - Ни нада-а-а.
        - Что не надо? Что не надо? Зови сюда своего толстяка. - Отец указал на дверь. - Он у вас по ходу самый умный.
        - Кав-во? - Участливо спросил Чумичка.
        - Быка вашего жирного. Кого? - Фыркнул Отец.
        Бык Фанерный не заставил себя долго ждать. Кувыркаясь жирный цватпах появился в комнате и примостился возле столика. Отец на корточках уселся рядом, указывая на рисунок.
        - Понимаешь? - Кивнул Отец.
        Между птицами завелся диалог. Они чирикали и вяло жестикулировали, большей частью хвостом. Наконец Бык к нему повернулся и нарисовал большой круг в окружении двух маленьких и кивнул в сторону канавы, в которой лился ручей.
        - Вода! Однозначно вода. Ай да молодца, ай да бык. С тобой, брат не пропадешь. Аш два О. Молодец жиртрест.
        - Засим эта-а-а? - Спросил Чумичка.
        - Тебе не понять зачем. Это мое топливо. Понимаешь, у нас на Земле все мужики на этом топливе работают, иначе - смерть, понял? Дуй за эта-а-а. - Отец махнул рукой в сторону двери.
        - А многа-а-а нада? - Спросил Чумичка.
        - Литров двести, для начала, там разберемся, - улыбаясь ответил Отец. Писарь Чумичка застыл в непонимании. - Вот сколько.
        Отец изобразил емкость, в которую мог бы поместиться сам с Быком, Сусликом, Чумичкой и Духами вместе взятыми.
        - Столка-а-а нита. - Замахал хвостом Чумичка.
        - Короче так, дружок, неси сколько есть, а потом гонца отрядишь за остальным, все понял? - Спросил Отец. Писарь Чумичка закивал. - Действуй.
        Приказы не обсуждаются, но выполняются. Вскоре Отцу на откуп в небольшой фляге принесли желаемое.
        - Ну все, братцы, держитесь. - Сказал Отец и жадно отхлебнул из фляги. Все нутро его обожгло, словно жидким свинцом, из глаз хлынули слезы, Отец закашлялся, судорогой перехватило живот. Отец припал к ручью возле истока, и, словно раненый лось, стал жадно пить. Затем он медленно поднялся с пола, уселся на кровати и расплылся в довольной улыбке.
        - Молодцы, вашу мать. Умеете если захотите. Драть вас некому, а мне некогда. Ух крепкий. Все девяносто шесть оборотов. - Отца передернуло от удовольствия. - Жизнь-то налаживается.
        Цватпахи смотрели на Отца. На их мордочках было написано удивление. Доселе этанол они использовали лишь в технических целях, протирая микросхемы, да растворяя в нем краски. Пить его никто не пробовал.
        - Ну? - Спросил его Писарь.
        Отец вытянул большой палец:
        - Во!
        По жилам потекла блаженная нега. Отец не прикладывался к своему топливу с тех самых пор, как покинул Землю. Ах, Земля, до чего же ты хороша. Как хорошо рядом с тобой. Голову заволокло мягким, как лебединое перо, туманом, зрачки расширились, кровь хлынула к лицу.
        - Слава Господу Христу, что не пьяницей расту, - молвил Отец и высыпал из своей миски мясистые зеленые листья на кровать, затем наполнил свою чашу спиртом и разбавил водой. - Ну, выпьем, чтобы солнце поскорее встало.
        Отец испил из чаши, закусил листьями и почувствовал, что ему стало еще лучше. Дозозависымый эффект, кивнул Отец. Это хорошо. Цватпахи наблюдали за Отцом, который стал распоясываться.
        - Так выпьем, Эсмарх, где же кружка? И сердцу будет веселей! - Вещал Отец.
        - Засим эта-а-а, Атисьсь? - Удивлялся Писарь Чумичка, но Отец нехотя отмахивался от него словно от мухи.
        Смерть за человеком приходит в черном, за капюшоном, с косой в руке, а за мухой смерть приходит в семейных трусах и с газетой.
        - Попробуй - поймешь. - Кивнул весело Отец. - Да не бойся, все в розовом цвете увидишь.
        Писарь Чумичка весело завилял хвостом.
        - Не хочешь, так и не надо, мне больше достанется. Ладно, давай ближе к делу. Я - Homo Sapience, понимаешь? Human! Человек. Ты - пингвин. Понял?
        Чумичка закивал:
        - Атисьсь - хуман.
        - Кроме меня здесь есть еще хоть один хуман? Пес такой. Его Дэн зовут. Есть?
        Писарь Чумичка замахал хвостом:
        - Ни. Хуман ни-и-и. Атисьсь - хуман адин. - Чумичка выставил один коготок.
        - Не врешь? - Спросил Отец, исподлобья глядя на Писаря, дабы навести на несчастного пингвина страху.
        - Ни, Атисьсь адин, адин! - Закивал Писарь.
        - До меня дошли слухи… - Начал, было, Отец. Объяснять, откуда до него дошли слухи не хотелось, да и не поняли бы его цватпахи. - Короче, еще должен быть один. Где он?
        Цватпахи переглянулись, затем меж ними случился диалог, состоявший из кряхтения и квохтания. Бык сразу укатился из комнаты, в коридоре, примыкающем к комнате, послышались резкие приказы, затем все стихло.
        - Слюп Атисьсь ни адин? - Спросил Писарь Чумичка и напрягся. Было видно, что он с ужасом ожидает положительного ответа на вопрос.
        Отец вздохнул и вяло замотал головой.
        - Нет, в шлюпе я был один. Но до меня здесь должен был появиться еще один хуман. Понял или нет?
        - Ни, - замахал хвостом Чумичка. Видно было, что он расслабился. - Атисьсь адин хуман. Слюп адин - хуман адин Атисьсь.
        - Ох не лги, я вас, как царь Петр, всех насквозь вижу. Я вам покажу, где волки воют, ежели Дэн здесь найдется.
        Так, подумал Отец, Дэна здесь нет. Это ясно. Он бы им дал разгон. Червей он тоже есть не станет, а значит, меня бы они встречали по-другому. Это раз. Исследовали бы меня не так рьяно, это два. Тем более что мы с ним похожи как две капли. Подстилку эту чертову не стали бы давать, да и по-русски уже говорили бы сносно. Короче нет его здесь. Тогда где он? Может здесь тоже несколько военных лагерей, как на Земле было? Может, он попал к враждебной стороне и его засекретили, а этот лагерь не знает? Нет! Чушь! Установка находится под ведомством территории Гаджет, я здесь и сел. Значит и я и Дэн, если он здесь, тоже должен находиться на этой земле. Это во-первых, а во-вторых у них коллективный разум, пусть и зачаточный, значит, если бы он чудом оказался на чужой территории, об этом бы знали многие, и, значит, были бы готовы к встрече со мной. Точка. Его здесь нет. Проверить все равно не повредит, этим я и займусь, думал Отец. А вот выпить мне ничто не мешает. Писарь Чумичка, словно прочтя его мысли, а может и в самом деле прочтя, подвинул к Отцу чашку с разбавленным спиртом:
        - Вот. - Гордо произнес он и его хвост затрясся от нетерпения.
        - Не могу, - начал Отец. Чумичка удивленно на него посмотрел, - огорчить вас отказом.
        Отец отпил через край спирта, закусил листом какого-то растения, от которого во рту вязало, и радостно выдохнул.
        - Ладно, говори: зачем пришел? - Спросил развеселый Отец.
        - Влемя, пасли-и-и. - Ответил Чумичка и скосился в сторону двери.
        - Ну время, так время, значит. Пошли. - Сказал Отец и встал с кровати.
        После долгого воздержания микросомальные ферменты печени не смогли адекватно среагировать на внезапное поступление алкоголя. Отца начало качать. Выпрямившись, Отец обнял цватпаха и сказал:
        - Ну, что, бродяга, запевай нашу! - И запел.
        Ой, то не ветер ветку клонит,
        Не дубравушка шумит…
        Неслось по коридору. Рядом с Отцом кувыркался цватпах, иногда опережая его, вставал на ласты и в тон певцу что-то поскуливал.
        - Для первого раза сойдет, - одобрительно похлопывал Чумичку по плечу Отец, - во всем нужна сноровка… твою мать.
        Идти было не далеко. Серые стены, серый потолок, такой же серый пол вдруг стали довольно сносными. Коридор был достаточно широк, чтобы полностью вместить в себя амплитуду колебаний Отца, а вот потолок оказался невысок для бурной жестикуляции и излития переполнявших пленника чувств.
        Отец для себя отметил, что убранство помещений у цватпахов было очень аскетическое. Не было картин, лепнины, гравюр, чего-нибудь такого, что отражало бы жизнь этих пингвинов. Только скупые указатели направлений, да какие-то значки на стенах. В лаборатории, где Отец проходил обследования, тоже не было никакого убранства, кроме лабораторной посуды, инструментов, приборов, следящей аппаратуры и компьютеров. Устроено все было очень просто и функционально. Нигде не висела проводка, нигде не были видны ржавые трубы и следы потеков. В каждом помещение, даже в лаборатории, возле дальней стены была вырублена ложбинка, которая, как и у Отца в комнате, дарила всем свежую прохладную проточную воду. Цватпахи не стесняясь подходили к ложбинке, нагибались, и, в позе «тетя моет пол», пили, прищелкивая клювами. Отдавая поклон эволюции, скупой на ноги, у цватпахов нигде не было стульев. Они располагались возле низких столиков стоя. Так они ели, писали и работали. Отец сначала хотел затребовать себе стул, чтобы чувствовать сносно, но, поразмыслив, решил, что на стуле он будет очень далеко от стола, и решил обойтись
без него. Он усаживался прямо на пол, когда его приглашали, и вальяжно раскидывал свои конечности, чем вводил в недоуменный ступор цватпахов. Они с уважением и крайним удивлением рассматривали, как Отец лихо передвигал ноги по полу, при этом не путался и не падал. Цватпахи считали такой способ передвижения крайне неудобным, но на кувырках не настаивали. Отец однажды на забаву кувыркнулся в лаборатории, при этом он повалился на бок, сбив нерасторопного Духа, и разбросал руки-ноги в разные стороны. От вида этакого кульбита все цватпахи заскрипели и захлопали крыльями.
        Лестниц в помещении нигде не было. Вместо них вились спиральные горки, по которым цватпахи перемещались с этажа на этаж. Были и лифты, но Отец их не любил, поскольку были они рассчитаны далеко не на него, и приходилось ехать сильно пригнувшись.
        Добравшись до лаборатории, Отец грузно опустился в новенькое черное блестящее кресло, изготовленное недавно специально для него. Суслик осторожно пристегнул конечности ремнями, чтобы не испортить чистоту эксперимента и удалился. К Отцу подкатился один из Духов, держа в руке шприц.
        - Давай поскорее с этим закончим, а потом поговорим. - Промямлил Отец и откинулся на подголовник.
        Дух, опасливо озираясь по сторонам, намазал руку какой-то терпкой жидкостью, видимо антисептического характера, и, посматривая на своих коллег, которые в свою очередь кивками подбадривали его, вонзил в руку иглу.
        - Кровопийца, - сквозь зубы процедил Отец.
        - Ни баисьсь, Атисьсь, ни болна-а-а. - Пропел сбоку Писарь Чумичка.
        - Ага, не больно, сам бы попробовал. Давай с тобой так договоримся, пес такой, когда все закончится, ты со мной выпьешь, fine? - Отец приподнялся на локте, пристально вглядываясь в бесцветные глаза Писаря.
        Писарь Чумичка отчаянно завертел хвостом.
        - Ну вот тогда и не мели чушь. Не больно! А к выпивке мы с тобой еще вернемся.
        Отец лежал смирно, его уже не трогали жужжащие аппараты, сканеры, смертоносные Рентгеновские лучи. На душе стало легко и приятно. Пусть делают свою работу, подумал Отец. Мне даже страшно себе представить, как бы цватпаха пытали у нас, окажись он на Земле.
        По окончании очередных исследований Отца развязали и Бык пригласил его жестом к столу, на котором были разложены листы белой бумаги и карандаш.
        - Слушай, Пикассо, мне надоели твои картинки. - Проворчал Отец.
        Бык вопросительно развернулся к Писарю Чумичке, тот склонился к уху своего жирного суправизора и что-то прокряхтел. Бык угрюмо кинул взгляд на Отца, разложившегося перед столиком, и подвинул ему листок бумаги.
        - Давай сначала погуляем, потом все остальное, мне нужен свежий воздух.
        Чумичка поворковал с Быком, тот утвердительно кивнул, и Писарь выложил:
        - Писать, а патом гулять. - Щелкнул клювом переводчик.
        - Ладно, чего там вам нужно? - Снисходительно кивнул Отец.
        - Атисьсь литать слюп аткуда-а-а? - В низком поклоне молвил Писарь Чумичка.
        - Не знаю.
        - Как? - Удивился Писарь.
        - Давай мои железки, я покажу. По вашим картам я ничегошеньки не понимаю. У нас система другая.
        - Там стрелять? - Спросил Писарь.
        - Нет. Там не стрелять, там показывать Атисьсь литать аткуда. - Сказал Отец и добавил, - пока мы тут болты болтаем, сбегай за моим топливом.
        Бык что-то буркнул, Суслик скрылся за дверью, неся флягу со спиртом. Один из Духов принес маленькую шкатулку, в которой сиротливо лежал антигравитатор, вслед за ним в дверях появилось несколько охранников, держащих наперевес короткие ружья.
        - Боитесь? Ладно, пусть тоже посмотрят. - Отец кивнул на охрану. - Только нужно другую штучку.
        - Ни, тех нет. - Помахал хвостом Писарь.
        - Как так ни?
        - Нас, - цватпах хлопнул себя по жирному брюху крылом, - изучат.
        - Вы что их разобрали что-ли? - Вскочил Отец.
        Охранники оживились и вскинули ружья.
        - Тихо, тихо. Все пучком. Зачем разобрали? Я вам сам бы все рассказал. - Отец осторожно, дабы не заставить охрану начать пальбу, уселся на свое место.
        - Нас не ломат, изучат.
        - Если сломаете, тогда всем вам крышка. Мои хлопцы за мной прилетят, все ваши перья из хвостов на веера распустят. - Сказал грозно Отец.
        - Ни, слюп адин, Атисьсь адин. - Чумичка завилял хвостом и кувыркнулся назад за спину жирного начальника.
        - Короче, дело к ночи. Принесете назад мне игрушки, тогда и будет разговор. А пока все, желаю счастья, - сказал Отец вставая. Охранники снова вскинули ружья. Отец медленно встал из-за стола и двинулся к двери, охрана двинулась за ним. Обернувшись в дверном проеме, он добавил, - да, и не ешьте много своих червей на ночь.
        Отец направился по давно уже изученной дороге в свою ночлежку. За ним кувырками несся Писарь Чумичка.
        - А, и ты со мной, неваляшка. Ну, заходи, гостем будешь. - Сказал Отец, кивком приглашая цватпаха внутрь. - Я так полагаю сегодня на прогулку не пойдем?
        - Атисьсь, нас делат прибор, ты казать нам. Да? - Спросил цватпах, заискивающе ища поддержки в глазах Отца.
        - Сказал же: покажу, значит покажу. Утыр. - Сказал Отец, садясь на свою кровать и показал пальцем перед собой.
        Чумичка уселся напротив на полу.
        - Давай выпьем. - Сказал Отец, наливая спирт в чашку.
        - Нас не пить.
        - Ты меня уважаешь? - Молвил Отец и цватпах отчаянно закивал своей курносой мордой. - Значит пей.
        Отец протянул чашку Чумичке, тот взял емкость в руки и нервно вздохнул, видимо прощаясь с жизнью.
        - Сюда бы Пиначета, вот было бы дело, - вздохнул Отец.
        Чумичка сделал осторожно глоток. Глаза его выпучились, из угла клюва потекла розовая пена. Цватпах выронил чашку, которая тут же рассыпалась на мелкие куски, и опрометью кинулся к канаве запивать.
        - Что? Продирает? То-то же. Я тебя научу Родину любить, твою мать. - Засмеялся Отец, глядя, как Чумичка озорно отплевывался.
        Цватпах вернулся к Отцу. В глазах засветился огонек так хорошо знакомый нашему истребителю зеленого змия. Язык цватпаха стал заплетаться.
        - О, дружок, ты совсем слабенький, на вот, закуси кисляткой. - Протянул Отец пингвину мясистый лист.
        Цватпах осторожно взял его в крылья, осмотрел с разных сторон, ища подвох, обнюхал, а затем отправил в клюв.
        - Будешь еще? - Бросил Отец Чумичке. Пингвин закивал. - Эка тебя с первого раза дернуло. Ну ладно, лови еще.
        В дверях показался Суслик, опасливо выглядывая из-за двери.
        - Заходи к нам, третьим будешь. - Чумичка что-то буркнул цватпаху, тот молнией скрылся, прикрыв за собой дверь. - Тебе жалко что-ли? Всем хватит, еще сбегает за топливом. Чего ты его прогнал?
        - Он слузба. - Уже еле ворочая языком проскрипел Чумичка.
        - От службы кони дохнут, ну ладно, мы отвлеклись. - Сказал Отец и отдал флягу пингвину. - Извиняй, чашку ты сам разбил. Только смотри, эта еще крепче будет.
        Цватпах снова сделал глоток и, замерев на пару секунд, навзничь упал. Жирное брюхо сделало несколько колебательных движений, коротенькие крылья раскинулись в стороны, послышалось богатырское сопение.
        - Ох и больно тебе завтра будет. - Покачал укоризненно головой Отец.
        Дверь перестали запирать, подумал Отец. Видимо я к ним в доверие затесался. Ладно, это уже что-то, дальше поживем - увидим. Только бы они окончательно не разобрали мой компьютер. Без него я не смогу починить эту чертову установку, а убираться отсюда по-любому придется. С базой мы, наверное, сможем ее восстановить.
        Отец встал, поднял с пола фляжку, из которой медленно вытекал спирт, приложился к ней и ухнул от удовольствия. Затем подошел к мертвецки пьяному цватпаху и осторожно носком ноги потрепал его по жирному брюху, проверяя витальные функции организма. Цватпах храпел во все горло, нет-нет подергивая крыльями. Жив, подумал Отец.
        - Ты, брат, как майор ПВО, - крякнул Отец с досады и сел на свое место. - Не пулей убит, доконали его.
        Чуть позже прикатились несколько цватпахов и вытолкали в коридор бесчувственного Чумичку. Отец наблюдал за выносом тела со своей кровати сквозь неплотно сомкнутые глаза. Уволят или нет, думал Отец. Завтра увидим.
        Завтра Чумичка не появился. Уволили, догадался Отец. Однако, вопреки элементарной логике, Чумичка объявился через день и выглядел не лучшим образом. Черные перья, которые покрывали жирные бока, уже не лоснились от жира, но торчали в разные стороны, словно несчастный цватпах ночевал под мостом, и не блестели, как во времена доалкогольной эры. Перья смотрелись серыми и иссушенными, словно выжженными солнцем. В бесцветных глазах застряла вселенская грусть, в которых можно было прочитать все великие тайны его бессмертной души о мировом порядке и предназначении. Кувыркался вяло, видимо его мутило с каждым новым поворотом. Отец живенько себе представил, что он чувствовал бы, окажись на месте несчастного цватпаха, коль скоро, после биохимической травмы, трудно резко повернуть голову в сторону, не рискуя потерять контроль над желудком.
        - Здорово, Чумичка! Как твое здоровьице? Я гляжу, тебе лихо? - Поздоровался Отец.
        За время отсутствия Чумички ему не с кем было перемолвиться словечком и, изголодавшись по русской речи, он был очень счастлив видеть незадачливого переводчика.
        - Плохо. - Сказал Чумичка. - Плохо - плохо.
        - Поправься, - сказа ему Отец, поднося к клюву заветную фляжку.
        Чумичка брезгливо сквасил свою невеселую физиономию, еще немного и его бы стошнило, не убери Отец своего бальзама.
        - Не вороти свой клюв. Клин клином вышибают. Я двенадцать лет на дудке играл, я знаю, поможет. - Снова предложил Отец цватпаху разбавленный загодя спирт.
        В результате недолгих переговоров, просьб и увещеваний, цватпах, после очередного «ты меня уважаешь», прощаясь с жизнь, сделал глоток.
        - Ну, что я тебе говорил? - Отец довольно похлопал жирного Чумичку по плечу. - Легче? То-то же. Слушайся батьку, я тебя дурному не научу.
        Глаза цватпаха остекленели, перья еще в большем беспорядке топорщились в разные стороны, но по выражению его мордочки было видно, что наконец-то наступило счастье. Он протянул свои крылья к Отцу:
        - Дай що-о-о. - Проскрипел Чумичка, застыв в вопросительной позе.
        - Хватит с тебя. Снова налижешься, что с тобой делать буду? Вот немного привыкнешь, тогда и приходи, а пока не дам. - Отец спрятал фляжку под подушку.
        Цватпах еще немного поканючил, выпрашивая для себя еще глоток Ханаанского бальзама, затем пригрозился, что он сам сможет раздобыть спирт, на что Отец только усмехнулся, но, наконец, сдался.
        - Говори лучше, зачем пришел? - Спросил Отец.
        - Атисьсь гулять хатель, шли гулять. - Сказал Чумичка пошатываясь. Язык плохо слушался его, а расторможенный алкоголем головной мозг был готов разразиться пылкой страстной речью, но роковую роль сыграл ограниченный словарный запас, который подвиг его лишь состроить глупую гримасу.
        - Это другое дело, пошли, - соскочил Отец с кровати.
        Завернувшись в циновку, Отец последовал за Чумичкой. Цватпах весело кувыркался по коридорам и винтовым платформам, иногда он останавливался, чтобы подождать Отца, который, путаясь в циновке, семенил вслед за пингвином.
        Отца опьянил свежий воздух, стоило ему выйти из здания. Он встал, закинул голову и сделал глубокий вздох. Мягкая сизая утренняя дымка окружила Отца, и ему снова захотелось жить, радоваться и смеяться. Белые облака, озаренные далекой зорькой, зависли над головой, словно изучая неведомого пришельца, любопытно осматривая его с разных сторон. Даже утреннее призрачное безветрие казалось смиренным созерцанием порожденной космосом невидали. Сухие серые здания, окружившие Отца, казалось, перешептывались, обсуждая безучастную наготу гостя, и внимательно следили за каждым движением и вздохом. Деревья и кусты, выстроенные в ряд, словно на параде, выгнулись к Отцу, замерев от неожиданности. Маленькие капельки утренней росы, повисшей на зеленых листочках, как любопытные зрачки неведомых зверей, вглядывались в лицо незнакомца, будто стараясь прочесть в душе его стремления и порывы. Они пристально наблюдали за биением жизни в розовых жилках на шее, за трепетом ресниц, дрожащих от утреннего света, за движением глаз, восхищенных простотой. Казалось, все в мире остановилось, чтобы приветствовать путника. Даже
шорохи притаились в листве и в дорожках, усыпанных хвоей. Ни звон падающей росы, ни дуновение ветерка, ни хлопанье крыльев летящей пичуги, ни шуршание насекомых, роящихся в тени кустов не нарушало величие момента. Хотелось закинуть руки за голову и в безумстве закружиться и закричать: «Здравствуйте, будьте добрыми и счастливыми. Какая радость, что вы есть, что есть солнце, дарящее благодать, что есть деревья, балующие тенью, что есть мурава, мягкая и теплая, что есть небо, непостижимое в своей синеве, что есть воздух, пронзенный миллиардами теплых розовых лучей, что есть облака, радующие глаз своей эфемерностью и бесконечностью форм. Здравствуйте. Здравствуйте. Здравствуйте!!!»
        В тени аллей, виднеющихся сквозь зелень листвы, блестели серебряные пятна еще не успевших просохнуть луж. В воздухе висело утреннее торжество, сдобренное влажными испарениями после ночного дождика, казалось, все вокруг искрилось и благоухало неведомыми ароматами и дурманом. Утреннее светило лениво выглядывало из-за верхушек высоких деревьев, окрашивая все вокруг в мягкие розовые тона. Оно тоже приветствовало все живое. Томные утренние лучи липли к облакам и казалось, будто те привязаны тонкими розовыми ниточками к неподвижным кронам высоких стройных деревьев. Чуть поодаль сверкало озеро, даря окрест медовые блики и багряный румянец вокруг тихого бесшумного плеса, к которому вилась прямая, словно струна, дорожка. Все вокруг дышало первозданной свежестью, будто в ожидании чуда, и казалось, что даже малейшее дуновение сможет нарушить гармонию этого мира. Пронзительная тишина, упоенная утренними ароматами, повисла нежным кровом над лужайкой. Длинные косые тени, исчерченные полосками света, и те, казалось, наблюдали за пробуждением всего сущего.
        Дорожки, усыпанные коричневой хвоей, ждали, беззвучно внимали и приглашали гостей, чтобы проводить их к озеру, где в волнах весело искрились лучи восходящего солнышка. Над водой, словно призрак, мелькали исчезающие пятна тумана, которые скрадывали утреннюю палитру. Еле заметные волны нежно касались прибрежных камней, нежно пробуждая к наступающему дню.
        - Мать твою!!! - Воскликнул восхищенный Отец. - И вы, сволочи, держали меня взаперти, Чумичка, я тебе вовек не прощу этого.
        - Мая ни-и-и, - опасливо пискнул Писарь Чумичка и покатился по дорожке.
        - Как же. Не ты, так такие же вроде тебя.
        Отец оглядывался по сторонам, любуясь свежестью раннего утра. Здание, из которого вышли Чумичка и Отец, стояло в стороне от массива других строений, похожих друг на друга, образуя целый научный городок. Меж зданиями были протянуты провода, трубы и средства коммуникаций. Городок был обнесен каменным забором из бурого известняка, из такого же были возведены и строения. Городок утопал в зелени небольших рощиц, пересеченных аллеями и тропинками. Всюду виднелись клумбы, усаженные цветами. Ландшафт был украшен искусственным водопадом, вокруг которого имелся небольшой пруд, выложенный крупной галькой. В центре искусственного водоема бил фонтан. Эти пингвины не лишены эстетики, подумал Отец. Озеро, прилегающее к научному городку, было широким и со всех сторон окруженным густым лесом.
        Чумичка покатился к берегу, Отец последовал за н