Сохранить .
365 сказок Ярослав Зарин
        Это сборник драбблов, своеобразных сказок. Каждая - маленькое путешествие в иную реальность, образ, осколок, частица иного мира. Истории существуют отдельно и в то же время едины. В них - атмосфера путешествия сквозь красоту. Входите, располагайтесь, вот ваша чашка чаю, мы начинаем.
        Метки: символизм, таро, лес, магия, фэнтези, мистика, вымышленные существа, попаданчество, междумирье, затерянные миры, магические лавки.
        Примечания автора: В некоторых рассказах могут встречаться довольно жёсткие сцены, но общая атмосфера всех работ лишена жестокости, колеблется в рейтинге между G и PG-13. Возможны опечатки.
        Ярослав Зарин
        (RavenTores)
        365 сказок
        001. Первая ночь
        Вдыхаю холод, вдыхаю ночь, её бесконечность и холодную колкость. Нет тысяч глаз - облака-веки сегодня закрыли их все. Небо болит, небо стонет, роняя снег, как застывшие слова, невысказанные проклятья, нерассказанные сказки. Город кутается в саван из превращённых в лёд фраз, засыпает, приглушая огни, и только дороги звенят, дрожат натянутыми струнами.
        Было бы неплохо найти сигареты, разбавить ночь в лёгких горьким дымом, привкусом ментола, влажным дыханием огня. Но сигарет нет, только сиротливая пустая пачка на подоконнике, забытая среди прогоревших, распустившихся воском свечей, пепла ароматических палочек, уснувшего колокольчика, говорящего с ветром о несбыточном счастье.
        В открытое окно входит зима, качает и кружит ловец снов, треплет перья, путает паутинку, оставляя на ней лёгкие поцелуи инея. В комнате мгновенно становится холодно, точно вырастает лес, застывший в морозном дыхании января. Даже слышится гул ветров в кронах.
        Можно упрямо закутаться в плед, молча оглядывая внезапную чащу, а можно захлопнуть створку, чтобы тихонько звякнул стеклопакет, вернуть себе и дому ощущение сомкнутых ладоней, жара раскалённых батарей, хрупкого очага, которому всё равно не страшны бури.
        Не двигаюсь.
        Пусть ночь, и зима, и ветер приходят и сядут рядом. Пусть они протянут пачку сигарет, закурят со мной, оттолкнутся от подоконника, выстуживая забытый здесь же чай в термокружке. Термокружке, что всё равно сдастся подступившему, взявшему её за горло холоду.
        Зима сегодня молчит. Наверное, устала за день творить мороз, выстраивать снежные замки, вешать марево из мелких кристаллов над дорогами да пускать позёмочные вихри. Наверное, ей наскучило, быть может, так сильно, что уже завтра она заплачет оттепелью, но пока что она стоит на подоконнике - маленькая и хрупкая - и не решается сделать ещё один шаг. Ступни её укрывает снег, влажные капли от него с глухим стуком начинают разговор с полом. Подоконник напоминает подтаивающий, меняющийся под весенним солнцем сугроб.
        На этот момент нерешительности можно смотреть бесконечно: на искрящийся влагой снежный край, на стылые капли талой воды, серыми слезами марающие ковёр. Можно даже забыться настолько, что морок сна уведёт в ледяную страну, где давным-давно заблудился Кай, так и не найденный Гердой.
        Не желаю уснуть в объятиях зимы и закрываю окно. За стёклами на миг качаются и падают вниз резким взмахом огни. Всего лишь отражение мигающей на стене гирлянды, не более, но кажется, что это открылись тысячи глаз, моргнули и опять уснули, не найдя ничего интересного в мире вокруг.
        Комнату обнимает тишина, незваная гостья, прокравшаяся за спиной у зимы, кутаясь в плащ темноты. Прежде затаившись в углу, теперь она стремительно делает шаг вперёд, раскинув руки, чтобы убедить меня, как жаждет объятий. Но я-то не жажду, потому включаю музыку, и мелодия распрямляется, будто спавшая в коробке пружина, вышвыривая тишину прочь - из комнаты, из дома, из мира, быть может.
        На подоконнике остались капли и лужицы, в них танцует свет вновь зажжённых свечей, маленьких чайных «таблеток», прячущихся в фигурных подсвечниках. Дробные всполохи света озаряют часть комнаты, а из другого угла с ними соперничают светодиодные огоньки, и кажется, что теперь вокруг уже не лес, но луг в августе, когда сотни тысяч светлячков разжигают карнавальные фонарики.
        Кружение огней усыпляет, заставляет мечтать. Разум, секунду назад очарованно-напряжённый, наконец расслабляется, отпускает сам себя, и вскоре мысли исчезают как факт, оставляя место лишь ощущениям, невысказанным порывам, неясным отблескам и образам, которые невозможно поймать.
        Вот в этот самый момент можно лечь, попробовать уснуть, отдаться цепким пальцам сна. Но не хочу. И потому только делаю музыку громче.
        Она звучит, звенит, кричит, танцует… нет, выплясывает, творя тем самым мириады новых миров сразу. Осколки и грани на мгновение вспыхивают, отражая и живое пламя свечей, и смеющиеся светодиоды, а затем блики теряются, а миры исчезают, улетая сквозь стены.
        Холодный чай тоже ловит в себя свет, словно желая стать маленьким ложем для узкого серпа, столь похожего на месяц, но совершенно не умеющего летать. Нужно взять кружку и унести её на кухню, но идти по коридору в темноте, что успела захватить дом, не хочется. Включать электрический свет, мгновенно делающий слепым, тоже.
        В воздухе разливается аромат корицы. Что это - музыка, тишина, ночь? Запах густой, терпкий, напоминает о запечённых с мёдом яблоках, о пышных булках, о глинтвейне… Но исчезает так же внезапно. Наверное, это пронёсся сквозь меня ещё один мир, непременно с городами, где пекут все от мала до велика, с кофейнями, чайными, ресторанчиками у моря… Сказочный мирок, где слишком тепло для сегодняшнего вечера.
        Затихает одна композиция и начинается другая, свет по-прежнему мягок, за окнами темнота качает зиму на руках, в многоэтажке напротив горят тёплым оранжевым светом окна. Там тоже, наверное, рождаются миры, целые вселенные грёз и мечтаний, преждевременных озарений и… даже разочарований. Да, у скорби, печали и прочих тоже есть свои маленькие мирочки.

* * *
        …Много позже я всё-таки тушу свечи - одну за другой. Отключаю гирлянду, чтобы полностью утонуть во тьме. И тогда вдруг чувствую, как по обнажённой коже бьют плавниками рождённые вселенные. Они пока так хрупки, что часть из них превратится в пепел и песок ещё до рассвета, а другие вдруг обрастут панцирем, третьи же превратятся в жемчужинки и упокоятся в раковинах, пока кто-нибудь их не отыщет.
        Тьма - это как огромный океан. Можно смотреть сквозь стекло на то, как мимо проплывают акулы часов, на то, как стайки секунд разгрызают на части тело самой жизни, на величественные взмахи хвостов пёстрых рыб-минут… Терпкий привкус морской воды мешается с жаждой скорее вдохнуть кислород, вот только для этого требуется включить свет, а я всё тяну, всё отказываю себе, потому что мимо плывёт медуза многоэтажки, переливаясь, наползая, почти скользя щупальцами по моим собственным окнам.
        Очнувшись, я выбираю маленькую настольную лампу. Луч света разрушает иллюзии, но тьма всё же плещется в окна требовательной волной, зовёт, намекает, что от неё никуда не скрыться. Я ей верю. Никуда.

* * *
        Начало отсчёта, день 01, пусть даже не первый в календаре. Старт, тягучая первая нота, маленькая вспышка. Всё здесь, всё кажется слишком близким. Всё становится словом, словами, предложениями… Застывшими снежинками, которые роняет на спящий город зажмурившее веки небо. Кружение и бесконечное скольжение, ритмика сбитых фраз, недосказанных рифм, мягких полузвуков создают эту ночь, а может, все последующие ночи тоже или даже весь мир до самого последнего осколочка, до самого краешка, до самых границ между явью и неявью.
        Тише. Это ночь. Первая ночь - оборотная сторона первого дня. Она ничья, она - мягкая тишина.
        А я… я всего лишь не желаю засыпать.
        002. Хозяин холмов и леса
        С холмов долетают ветра, кружат, заглядывают в окна, словно стесняясь позвать. Идти недалеко, но всем телом владеет истома, а потому ничего не хочется, кроме пледа и чая. Свечной воск, недавно ещё податливый, горячий, застыл каплями на подсвечнике, позабыв об огне, и кажется, что он является идеальным символом этого вечера. На столе грустит полупустой бокал вина, в алом сердце его тонет звёздочка света…
        Слишком рано, чтобы размышлять о грустном, слишком светло, чтобы разжигать больше огней, а чай слишком горячий, чтобы напиться им вдоволь.
        Порыв задёрнуть шторы ветра встречают нерадостно, бьются снежинками в стекло, крутят туда-сюда флюгер на крыше соседского дома. Они не просят больше, не смущены, они требуют немедленно отбросить все дела, отогнать лень и тишину и отправляться. Дорога ждёт, искрит льдом в фонарном свете, чуть звенит, будто состоит из тысяч натянутых струн. Она ведёт прочь из города под нагие ветви леса, где среди снегов разлёгся вечерний сумрак.
        И всё же идти не хочется. Чтобы оттянуть момент расставания с домашним теплом, приходится подбирать одежду подчёркнуто долго, выбирать шарф, вспоминать о невзначай потерявшихся перчатках, шарить по карманам в поисках ключей.
        Ветра тем временем уже танцуют на крыльце, зовут, шепчут в замочную скважину. От них не отвертеться.
        Но наконец дверь закрыта, отступать бесполезно. Дорога уводит прочь, мимо занесённых снегом домиков, мимо припорошенных садов с дивными кружевами инея на ветвях и выбегает в лес, где тут же обращается извилистой тропкой.
        Ветра больше не хватают за руки, не норовят отобрать шапку и шарф - одни присмирели, другие ускакали сбивать с ветвей снег, оттого в лесу напряжённая, словно звенящая тишь, совсем не такая, как в опустевшем доме.
        Остановившись на краю поляны, задумчиво осматриваюсь, точно мне здесь намечена встреча, вот только не понять, с кем же. С ночью? Но мы виделись буквально вчера. С лесом? Но он спит в хрупких объятиях зимы. С тишиной, сестрой моей домашней? Но она не подходит ближе.
        Выступая вперёд на почти нетронутый, только аккуратно разрубленный тропкой ковёр снега, я уже почти понимаю, кто меня ждёт.
        Увенчанная короной рогов голова, глаза, в которых утонули звёзды…
        Мне бы хотелось протянуть руку, чтобы коснуться, но, конечно, это невозможно: мы и рядом, и слишком далеко сразу.
        Наш диалог состоит из тишины, из взглядов, из трепета воздуха между нами. И покой, разлившийся по лесу, нельзя перепутать или сравнить с чем-то ещё. И я остаюсь до утра.
        Мороз крепчает, но мы не разводим огня, серебрится снег - это луна выглядывает из-за облачной пелены, едва заметно улыбаясь. Хозяин холмов и леса задумчиво качает рогатой головой, луна тут же путается в разветвлённых рогах и рассыпается крошечными искрами.
        Понимаю, что скоро рассвет - часа через полтора, если переводить в отрезки, к которым привыкли люди. Под деревьями сумрачно, но не слишком темно - снег сияет и сам по себе, точно уговаривая потерпеть ещё немного. Холода я почти не чувствую, в конце концов, какой может быть холод, когда рядом стоит живое божество. Мы словно сидим на пороге двух миров, и наш диалог - неслышный, но важный - где-то в иных реальностях станет дождём и туманом, где-то превратится в солнечные и лунные лучи, а здесь лишь множит тишину.
        Чувствую кожей, а может, каким-то внутренним взором вижу, как на востоке небо выцветает до белого. За линией горизонта рождается огненный росток, пока его не видно, но он уже совершенно точно есть.
        Лес будто выпрямляется, поднимает ветви, а ветра, напротив, укладываются у корней - наступает время их сладкого сна. Звёзды над нами всё ещё сияют, рассыпались бесконечным шатром, перемигиваются, но таящийся покамест за горизонтом свет уже заставляет их замирать. Они словно закрывают глаза.
        Хозяин холмов и леса встаёт во весь рост, раскидывая такие осязаемые и такие бесплотные разом руки. Он обнимает небосвод, и деревья, и каждый холм по отдельности и вместе. Смотреть на него почти невозможно, если неосторожно моргнуть, то легко потерять среди стволов эту тонкую и худую фигуру. Только глаза… Взгляд ещё можно поймать, но и то на краткий миг.
        Не замечаю, когда на самом деле начинается рассвет. Огненный цветок распускается на востоке, поднимая бутон, а с небосвода как будто бы уже льётся сияние, лёгкие облака румянятся, звёзды стыдливо прячутся, глубже ныряя в расцвечивающуюся разными тонами гладь. Синева мешается с алым и золотым, вспыхивает перламутр, откликается бликами лавандовый, лиловый, фиолетовый. Отобразить это невозможно, но лес пытается запомнить, старается поймать каждый блик.
        Его хозяин уже покинул меня на промёрзшей поляне. Оставшись в одиночестве, я продолжаю смотреть на буйство рассветного пламени. Сейчас холод начнёт пробираться под одежду, проникать, растекаться в каждой клетке, стараясь забрать меня в этот хрупко-хрустальный мир навсегда.
        Я, конечно, не поддамся, хотя порой бывает такой искус. Но даже сейчас, когда на востоке огненный цветок наконец-то превратился в солнце, я не хочу остаться среди холмов, под кронами деревьев. Не хочу слышать вечно лишь пение птиц и шорохи трав, не хочу сам стать цветком, ростком, забытым деревцем. И потому на щедрое предложение холода я не соглашаюсь. Ему приходится отступить.
        Повернувшись к востоку спиной, я нахожу взглядом тропинку. Она блестит, и сияет, и звенит радостнее, чем вчера. Теперь предстоит недолгий путь к дому. Там ждёт тепло, и плед, и остывший чай, и бокал вина с ароматом корицы. Двигаюсь медленно - отчаянные оковы холода крепки, но с каждым шагом в крови всё больше рассветного огня. Вскоре хочется и бежать, и смеяться.
        Лес остаётся позади, в тишине утра пробуждается город, гудит и шумит, выбрасывает клубы белого, серого и цветного дыма. Просыпаются люди, толпятся на улицах, спешат, не поднимая глаз к небесам. Кто из них поверит, что я встречал сегодня рассвет в лесных объятиях?..
        Прохожу в дом, сбрасываю одежду, опускаюсь в кресло. Череда действий - скучных, размеренных, каждодневных, нанизанных одно на другое. Но в душе всё ещё горят неземным светом глаза хозяина леса, всё ещё кажется, что под веками проступит узор его дивных рогов. Он будет ждать в гости снова, быть может, не завтра, но весной. И пусть до весны ещё далеко, в сердце она жива прямо сейчас. Ведь именно из-за неё я не проиграл холоду.
        Ветра крутят соседский флюгер, вино допито, только капелька его в стеклянной ладони бокала всё так же ловит световой блик. Нужно лечь спать, хоть за окном новый, полный сил и радости день.
        Медлю. Смотрю сквозь стекло. Сердце моё видит дальше. Видит лес и его хозяина.
        003. Сновидение города
        Северный ветер снова постучался в стекло. За окном снегопад, всё укрыли пушистые подушки, мир погружается в сон. Город погружается в сон. Только мне спать ещё рано, да и я совсем не хочу. Недавно сварился кофе, и теперь привкус корицы и горечи бодрит и дарит удивительные мысли.
        Когда закат угас, напоследок поцеловав стёкла многоэтажек, небеса окутались облачной пеленой, и вот уже который час идёт снег. Завтра город проснётся и не узнает себя, а может, и не найдёт себя. Забавно было бы посмотреть на это. Люди проводят в поиске самих себя порой целую жизнь, отчего бы и городам время от времени не заняться тем же самым? А какое, наверное, странное чувство заблудиться в городе, который не может найти себя. Как, должно быть, это удивительно, блуждать в том, кто заблуждается в себе. Тут уже не только словесный каламбур, тут целый каламбур пространства и времени.
        Чашка кофе опустела, а в турке лишь гуща… Снег всё сильнее, и, конечно же, ничуть не усидеть на месте. Стоит выйти на улицу, и снегопад пригласит на вальс.
        Фонари уже сейчас слепо перемигиваются между собой, где-то далеко ещё слышен шум машин, но вот прямо здесь звучит только музыка снегопада. Почти колыбельная…
        Когда выхожу из дома, небо не видит меня, слишком слепое из-за облаков, а город забывает меня почувствовать. Если он окончательно уснёт, то потеряет себя - это становится кристально ясно, перестаёт быть только маленькой шуткой для усталого мозга. Всё слишком реально, слишком уж по-настоящему.
        И невольно я ускоряю шаг, ведь так хочется пробежать по грани между городом, который ещё помнит, кто он есть, и городом, который полностью заблудится в снежной круговерти. Грань тонка и остра, как мгновение, которое отделяет прошлое от будущего, было от быть.
        Фонари мигают в такт нарастающей мелодии, город кружится со снегом вместе, больше нет ни людей, ни машин. Кажется, что здесь и сейчас на улицы не сумеет выйти никто, может быть, я уже внутри сна, ведь город уснул, а значит, должен видеть сны.
        Сновидения города похожи на снежные облака, они плотные и кудлатые, переполнены туманных оттенков, погружают во мрак. В них просто потеряться, потерять себя, но найти что-то иное. Иногда даже что-то более важное, чем утерянное. И это тоже меня забавляет.
        Возможно, где-то здесь, в темноте, таятся сотни тысяч чужих масок и лиц. И когда они вот так присутствуют в материи сна, даже не различить, чем же отличается маска от лица, что более настоящее. Главное, не прикладывать ни одну из них к себе, ведь мало ли, какой попадётся характер…
        Город спит и смотрит сон, в котором не видит себя, но находит множество зеркал. Те ничего не отражают, кроме клубящегося снегопада. Я тоже вижу эти зеркала, но для меня они - точно двери. Я прохожу сквозь каждое, стремясь надышаться мирами, в которые они ведут, уводят и увлекают.
        Мне сегодня легко находить дорогу назад, потому что достаточно идти на голос снегопада. Оп! - и я уже снова танцую с ним вальс. Тягучие ноты разносит северный ветер, сегодня он сместил всех своих братьев. У него, видимо, сольный концерт.
        Прохожу улицей, которой никогда и не было прежде. Вполне возможно, что для заблудившегося в себе города появление новой улицы как раз оправданно. Интересно, как же утром город поступит с ней, когда пробудится. Неужели стыдливо спрячет? Или же примет как должное?
        Между людьми и городами на поверку оказывается много общего. И когда идёшь по граням городского сна, только о том и думаешь. И кстати, очень легко проникнуть в сон каждого из людей, что сомкнули веки с городом вместе. Некому мне помешать, и я брожу из мира в мир, из сна в сон, из города, который представляет себя, в город, который не знает, что он такое…
        Странная ночь. Странный ветер. Я тоже становлюсь странным. Это лёгкое чувство, оно растает, если только вглядеться в него пристальнее, рассыплется, если попробовать коснуться его пальцами. Но я не смотрю и не касаюсь. Только ощущаю. Это гораздо лучше, а мгновения словно растягиваются. Есть время налюбоваться.
        Снегопад превращается в кружение мотыльков. Фонари замирают на месте, но сейчас кажется, что они выросли в чаще, похожи на плотные переспевшие плоды: только тронь - и брызнут сладким соком. Город окончательно потерял себя и стал лесной чащей. Кто же поручится, что внутри себя город не может быть лесом? Кто же скажет, что ему должно всегда придерживаться одной и той же навечно застывшей формы? Уж тем более кто заставит город поступать так внутри его собственного сновидения?
        Я не боюсь ни леса, ни зеркал, ни забывших себя городов. Но застыв посреди чащи, я вспоминаю о доме. Мысль чуждая и несвоевременная, мечтать о выходе из изменчивого пространства ищущего себя города только ради того, чтобы обнаружить собственный дом, как-то слишком уж дико, даже если всё вокруг странно.
        Потому-то я остаюсь на месте, а через мгновение уже понимаю, что вокруг не лес, а горы. Город-горы. Как многого город не знал о себе, что ищет таких сравнений.
        Теперь я стою на краю ущелья. Там, далеко внизу, гуляет северный ветер и идёт снег. Но я слишком высоко, смотрю на тела снеговых туч, что медленно переползают от одного края ущелья к другому. А город… города почти нет, я только знаю, что последний, запутавшийся в ветках дерева фонарь, кажется, раньше стоял на моей улице.
        Всё снова меняется, миры вырастают и развеиваются пылью, снеговой крошкой, водяными каплями. Подо мной, надо мной и во мне катятся волны моря, а потом сон вспыхивает тысячью огней, те становятся звёздами, и…
        Да, город просыпается. Ещё не рассвет, в снежном мареве тонут и фонари, и дома, и улицы. Я стою почти на крыльце и медлю, не зная, как высказать городу, что мне понравилось бродить в его сне. Северный ветер смеётся надо мной, ему-то как раз всё давно понятно.
        Наконец я открываю дверь. Прихожая темна, но мне и не нужен лишний свет, внутри меня горит звездой клочок сна. Тот самый, где есть новая улица, что прежде не существовала. Знаю, она поведёт на холмы, пробежит мимо леса… Знаю, но всё же не спешу выпускать её из себя.
        До рассвета не больше получаса, снегопад скоро совсем перестанет, уляжется и северный ветер, тогда будет самое время выпустить улицу в мир. Пока же она ещё так хрупка. Почти что только моя. Моя и, конечно, спавшего города.
        004. Юная и Прекрасная и первый Сновидец
        Тонкий абрис, только ниточка, выстраивающая силуэт, отделяющая тьму от тьмы - по засохшим чернилам ночи скользит острое перо с белой, почти сияющей краской. Постепенно очертания набирают плоть, становятся осязаемыми, получают лицо и голос. Передо мной стоит юная и прекрасная, создание ночи, улыбается, а в глазах тонут умирающие звёзды.
        - Кто ты? - это не я задаю вопрос, это она говорит, обращаясь притом не ко мне, а к самой себе. Она ещё не ведает различий между «я» и «ты». - Кто… ты? - вот теперь она смотрит и на меня, и пауза, тончайший миг придыхания между «кто» и «ты» даёт понять, что она наконец-то отделила одно от другого.
        - Твой проводник, - нахожу я ответ, хотя сейчас мы оба в материи сна, где никто никого не может вести, потому что сон равно не сотворён ни одним из нас, а существует где-то вне. Лишь мы - в нём. Это не я приснил себе её, не она приснила меня, в сущности, она ещё только родилась, а может, почти не родилась, зависла в материи чужого сновидения, остановившись в миге от сотворения.
        Но она принимает мой ответ, кивает, кладёт ладонь на грудь.
        - А я, - и этот жест на самом деле призван ещё раз подчеркнуть её самоосознание, - Юная.
        - И Прекрасная, - я киваю. Такого имени здесь и сейчас ей более чем достаточно. А моего имени ей знать не нужно.
        Теперь мы идём по почти неизменным пространствам сна. Идём рядом, но не вместе, а мир вокруг почти не даёт ответов. Юная молчит, ей всё ново, но интереса в глазах не заметить - когда у тебя внутри умирают настоящие звёзды, любопытство может вызвать лишь совсем из ряда вон выходящее.
        - Почему же здесь? - наконец вопрошает она. Мы стоим на обрыве, который падает в темноту. Внизу, наверное, найдётся вода, глубокая темнота, в которой утонет всё, даже сам этот сон.
        - Почему бы и нет.
        Мой ответ под стать этому сновидению. Да и сам я тут начинаю растворяться, меня почти что и нет, да и зачем бы я был тут нужен. Кто-то вытащил меня в сновидческую реальность и забыл зачем.
        - Потому что нет света? - она не спрашивает, не отвечает, но в конце её фразы слишком отчётливо рисуется вопросительный знак. Он звучит чуть фальшивой нотой. Она здесь потому, что не умеет задавать вопросы, теперь я это знаю.
        - Звёзды - тоже свет, - намекаю я. Над нами рассыпается купол звёздного неба, разламывается и крошится, начинает кружиться и падать мелким песком, снегом, осколками звёзд.
        Она внимательно смотрит, протягивает руку, чтобы поймать. Разочаровывается, потому что ещё не до конца воплощена - все осколки пролетают сквозь тонкие пальцы.
        Сквозь меня тоже, но лишь потому, что это по-прежнему ничуть не мой сон. Чей-то ещё. Найти бы хозяина, который грезит о Юных и… Усмехаюсь, небо как раз закончило падать и обернулось алым. Здесь наступает рассвет.
        На губах её читается невысказанное «Что это?»
        Рассвет для неё впервые. Ночь тоже была первой, но Юная сама - часть ночи. А вот встающее солнце - это нечто совершенно новое. Нечто такое, чему она не может найти названия, не может отыскать понимания сразу.
        - Восход солнца, - доносится не мой голос. Оборачиваюсь, чтобы заметить прячущегося в облаках Сновидца.
        Причудлив здешний творец, но скромность - это даже хорошо.
        - Солнце, - повторяет она, чтобы лучше запомнить. Раскидывает руки в стороны, обретая внезапно и крылья тоже. Только пока что ей трудно понять, как развернуть их, как поймать рассветный ветер.
        Теперь уже я отступаю в тень. Мне тут совсем нечего делать.
        Просыпаюсь.
        Тягучий сумрак кутает всю комнату, даже кажется, что на самом деле я проснулся в ещё один сон. Проверять не хочется, только вспоминаю Юную, стоящую перед лицом рассвета и улыбаюсь. Должно быть, это здорово - увидеть восход солнца в первый раз.
        Интересно, хватит ли у Сновидца сил дать ей жизнь?..
        Где-то бьют часы, требовательные четыре утра. И можно снова попробовать уснуть, но вместо того я поднимаюсь и иду на кухню - варить кофе, мечтать о первом рассвете, кормить ранним завтраком внезапно залетевшие на огонёк миры. Рутина, такая приятная и умиротворяющая.
        Когда поворачиваюсь с туркой к столу, вдруг вижу в дверях её. Она смущённо оглядывается, растеряв то своё внезапное всезнание, которое не давало пробиться росткам любопытства.
        - Ты здесь? - удивляюсь и сам.
        - Да, - она присаживается к столу, молча кивает на чашку. Конечно, моя порция кофе теперь уже принадлежит не мне.
        - Отпустил? - спрашиваю, чтобы хоть немного разобраться, как же она связана со Сновидцем.
        - Убежала, - усмехается она. И я понимаю, зачем ей были крылья.
        Быть может, Сновидец и сам планировал нечто подобное, но всё же насколько изменяет её осознание своего бегства, преступание закона, а не получение разрешения. Так она себя чувствует вдвое свободней. Бунтаркой, юной и… прекрасной. Собой.
        Сновидец всё сделал правильно. Внутри даже вскидывает голову ненавязчивое желание встретиться с ним ещё разок. В его мирах или моих, на дорогах среди холмов, на побережье или даже в городе, почему бы и нет. Вот только как бы назначить ему свидание?
        Она же пьёт кофе, задумчиво рассматривая полупрозрачную сферу: мыльным пузырём в кухню вплыл новорождённый мирок. В нём перемигиваются огоньки - крошечное солнце, маленькая луна…
        - Это солнце тоже умеет делать рассвет? - уточняет Юная. - Как забавно.
        - Можешь проверить, - я маню мирок к себе, тот приближается, раздумывает, а потом устраивается у меня на коленях.
        - Как же мне туда попасть, я ведь… - она рассматривает свою ладонь - то солнце, внутри сферы, меньше даже самого маленького её ноготка.
        - Это просто, если захочешь.
        Она смотрит так недоверчиво, что, хоть мне и мечталось бы побыть в её компании немногим дольше, я всё равно отсылаю её в этот мирок. На секунду внутри сферы вспыхивает маленькая звёздочка. Крошечное солнце медленно плывёт вокруг едва заметной планетки - да, в том мире иные законы. Однако рассвет там обязательно настанет.
        Ради интереса опрокидываю её чашку на блюдце. Гуща укладывается фрактальным узором, в котором всё же можно заметить крылья, звёзды и солнце. Всё, что составляет её причудливую, юную и прекрасную душу. А может, душу Сновидца - творца, отца и просто интересного существа, которое сейчас прячется среди материи сна, не желая прислать мне приглашение на встречу.
        Когда занимается утро, а сонный город выпускает со вздохом дым прямо в светлеющее небо, я снова засыпаю, пусть только на пять минут.
        Сновидец стоит рядом со мной, он в белом. Глаза его полны звёзд и всполохов.
        - Привет, - говорит он.
        И я, лишившийся голоса, улыбаюсь.
        005. Из огня и воды[Музыка настроения Les Discrets - Apres L' Ombre.]
        Если наблюдать только краем глаза, то даже в самой спокойной тени заметишь что-то странное. Но сегодня нет необходимости приглядываться или стараться обмануть их, чтобы рассмотреть истинную сущность - тени и без того сошли с ума, выросли лесом вокруг, мешая пройти от спальни до кухни. Нужно выбираться из дома, пока он полностью не сломлен тьмой, мраком, вышедшим из-под контроля. Вырваться, пока тени не изменили его суть…
        Мне не нужно долго собираться, я выхожу под потоки лунного света и оглядываю город, точно не узнаю. А может, его действительно не узнать - тени выплёскиваются из окон, выглядывают из стен, тянут щупальца, безглазо таращатся из каждого угла. И как ни старается луна, а их всё больше, так много, что даже ветер поймался в их сети и больше не может вдохнуть. Целое нашествие, река, сменившая русло и теперь плеснувшаяся на улицы.
        Деревья тревожно звенят оледеневшими ветвями, фонари вдоль дороги кажутся свечами, и вот я уже иду зеркальным коридором, удаляясь от самого себя, от дома, в пространство, сотканное из мрака и огня разом.
        Я сам тоже соткан из огня и мрака, во мне сейчас нет ни капли воды, и это удивительно - считать себя принадлежащим стихии воды, а потом отказаться от неё разом и будто бы почти навсегда. На самом деле в эту ночь нет никакого времени, и она будет длиться бесконечно, пока я не найду, где именно должен кончаться и начинаться путь. Где должны возникать и разрушаться тени.
        Началось ли всё прямо сейчас?
        Сказать точно нельзя, но я иду вперёд, потому что это единственное ясное направление. Города вокруг уже нет, только морок, туман, свечи в человеческий рост высотой, роняющие тяжёлые горячие капли воска прямо на мостовую. Влажный камень принимает воск и едва не проглатывает, и это так странно и так понятно, что не хочется даже останавливаться, чтобы рассмотреть получше. Луны тоже не стало, всюду бликует пламя, от него и светло, и темно сразу. Это неверный свет, слишком живая тень, и, может, даже стоило бы разозлиться, но я иду спокойно, дорога зовёт и тянет меня, некогда воевать.
        Может быть, изменилась сама материя мира, в очередной раз пропустив меня на изнанку, за стенку, в щель между тем и этим. И конечно, я не могу отказать, это приглашение слишком интересно, чтобы отбрасывать его или отвлекаться попусту на игры с изменчивой тьмой.
        Выдыхая огонь, рассматривая здешний мир сквозь пламенные очертания собственных рук, я продвигаюсь дальше по дороге, что причудливо вьётся между свечей. Мне кажется, что совсем рядом я слышу шорох зеркал. О, зеркала умеют шуметь так же звонко, как осиновая роща в час особенно сильного ветра. Просто звук этот слишком привычен, чтобы находить его в обычной суете. И люди никогда не обращают внимания, признаться, люди вообще мало на что обращают внимание, так уж странно они устроены.
        Но сейчас я уже не совсем человек, а может, и совсем не… Кто уж поручится за меня в мире, сотканном из пламени и сумрака?..
        Вдруг дорога выгибается мостом. Я замираю в верхней точке и перегибаюсь через перила. Они горячие, почти раскалённые, но что за дело тому, кто сам есть огонь? Вглядываюсь в темноту, влажно ловящую отражения свечей. Это влага? Вода ли? Настоящая вода?
        Призыв этой стихии, некогда бывшей мне столь же родной, как пламя, нельзя игнорировать, и я встаю на перила, снова глядя вниз. Ещё секунда - и сорвавшимся огненным сгустком я падаю в объятия воды, чтобы на миг удивиться тому, как она вскипает, обращаясь в пар.
        Долго я погружаюсь, теряя кусочки собственного пламени. Полная темнота, что обступает меня, душит, не давая ни глотка воздуха, она непроницаема для свечей, что горят где-то наверху. Я погружаюсь в чернильный мрак, в ледяной его холод, в остывшее нутро, которое с радостью поглощает даже намёк на тепло.
        А потом вдруг вижу под собой что-то. Нечто. И понимаю, что на самом деле в этой темноте потерял способность видеть. Наверное, это ощущение, а скорее, даже предчувствие, похожее на удивление, на мельчайший всплеск понимания. Это ничуть не работа зрения, только лишь воспоминание о нём, а на деле - это внутреннее чутьё, которое радостно заменяет мне всё в этот миг.
        Секундой спустя мои ступни касаются чего-то удушающе жаркого. Странно.
        Я падал в холод, но обнаружил на дне его нечто горячее. И пусть я ничего не вижу, но опускаюсь на колени и касаюсь ладонями - жар обнимает каждый палец, а затем проникает внутрь меня, бежит по остывшим венам, заменяя прежнюю пламенную кровь собой - тягучим жадным жаром, который не бежит весело, не сияет голодно, а медленно разгорается, неотвратимый как… магма.
        Зрение возвращается ко мне в тот же миг, когда огненная плазма растекается внутри. Теперь я состою из огня и воды разом. Мир вокруг обретает цвета и краски, начинает сиять, раскрывается, как гигантский цветок. И я вижу, что тени, те самые, из-за которых я отважился на это путешествие, вдруг отступают. Чего-то во мне они теперь отчаянно страшатся.
        Вырываясь из-под толщи ледяной влаги, взрывая её раскалённым паром, я поднимаюсь к мосту и встаю на его хрупкую спину. Передо мной захваченный тенями город, в котором только фонари ещё пытаются сражаться с тьмой. Но во мне течёт другой огонь, жаркий и стойкий, и теперь уже я бегу по улицам, таща за собой луну, как собачку на поводке.
        Наш общий свет развеивает мглу, тени собираются комками, клубятся, недовольно ворчат, но убираются прочь. Больше их тонкие руки, их щупальца не будут хватать сердце города. Не станут его сдерживать. Их можно выметать прочь, как мусор, как палую листву, как стылый пепел.
        Город дышит спокойно, и тихо горят фонари. Проснулся ветер, удивлённо заглядывает в освобождённые от теней окна. Стало так светло, хотя до рассвета ещё далеко, да ночь всё ещё лежит в пространстве вне времени.
        Останавливаюсь на собственном крыльце и бросаю взгляд на круглую луну, довольно взирающую на то, что мы сотворили вместе. Во мне мешаются огонь и вода, я смеюсь этому странному чувству, хотя знаю, что скоро ощущение стихий ослабнет, уснёт на самом дне моей души, чтобы пробудиться лишь в тот час, когда особенно нужно. В конце концов, пора возвращаться в физическое тело.
        Луна улыбается. Ей понравилась наша прогулка, она ценит мою помощь.
        А город свободен, он спит, даже не зная, что было с ним этой странной ночью.
        И в этот миг мы прорастаем друг в друга.
        006. Небо цвета лаванды[Музыка настроения Derniere Volonte - L'ombre des reverberes.]
        Тебе, тому, кого я некогда встретил и навсегда потерял.
        Тому, кто никогда не прочтёт.
        Казалось, засыпал в сердце января, но стоило открыть глаза - и вокруг внезапно лавандовое поле, мой извечный пятачок между мирами, место, где сходятся дороги и миры.
        Закатный свет - как тонкое полотно. Он заткал всё небо лиловым и перламутровым, розоватым и золотистым - мягкими тонами, которые не сосчитать, не назвать, не рассмотреть все, так они текучи, так легко переходят один в другой.
        Я здесь почти прозрачный, быть может, и присутствую только частицей, затерялся среди колыхающейся под музыку ветра лаванды. Однако больше я не хочу лежать, а когда поднимаюсь, вижу дорогу, что будто разрезает эту лавандовую пустошь надвое. Я ступаю на тёплый песок.
        Не стоит рассуждать, куда она может привести меня. В конце концов, ради таких путешествий я и существую. Здесь же каждый шаг лёгок, певуч и свободен. Это прекрасное Междумирье, где нет никаких ограничений, кроме тех, которые сам выбираешь. Можно было бы даже взлететь, но сегодня меня тянет чувствовать под ногами твёрдую плоть тропы.
        Раньше где-то там впереди меня ждал бы город, но не сейчас. Спускаясь с холма, я уже знаю, что нигде не найдётся ни одного строения. И, конечно, тропа выводит к обрыву. Внизу бьются о скалы лавандовые волны, море шумит и шепчет, поёт колыбельные берегу. Некогда оно поглотило город, будто тот был лишь куском пирога.
        Я сажусь на обрыве и прикрываю глаза, слушая море, и ветер, и треск цикад за спиной. Здесь ничто не может быть случайным, ничто не происходит просто так. Скоро появится кто-то, ради кого я пришёл в это Междумирье.
        И действительно.
        Неуверенные шаги. Цикады на мгновение замолкают, но незнакомец не несёт им опасности, потому треск-пение возобновляется с новой силой. Мне нет нужды поворачивать голову, я жду, пока пришедший не приблизится, пока он не сядет рядом. Хотя других прохожих тут не может быть, и этот - точно ко мне.
        - А здесь снова закат, - говорит он мгновением позже, когда уже устроился на твёрдой земле.
        - Как всегда.
        - Как всегда, - повторяет он задумчиво.
        Теперь-то я смотрю на него, но не прямо, нет. Только скашиваю глаза, а потом сразу же перевожу взгляд вперёд на прекрасное море, на вечный закат. Солнце не сдвинулось ни на миллиметр, точно его приклеили к небосводу.
        - Зачем?
        - Потому что это красиво, - нахожу я ответ.
        Но ему этого мало. Протягивая пальцы к солнцу, он смотрит на то, как на пару секунд становится почти прозрачным, и стискивает ладонь в кулак.
        - Всё здесь будто ненастоящее.
        - Напротив, здесь всё настоящее. Кроме нас, - я смеюсь. И эта мысль и ему кажется смешной.
        В других мирах, когда тонешь в плену иллюзий, настоящее заключается в тебе самом, но здесь наоборот - только ты сам и являешься иллюзией, что чудом залетела в реальный мир, который настолько плотен, что ты кажешься бликом света или же крошечной тенью.
        - Это освежает, - признаёт он наконец, поправляя длинные волосы, которые так легки, что ветер уже несколько раз изменил ему причёску.
        - Затем мы и здесь, - соглашаюсь и снова смотрю вперёд.
        Ночь не таится за горизонтом, она вообще не приходит сюда. Не придёт и январь со своими вьюгами, не появится февраль с оглушающими холодом ветрами. Вечный август и вечный закат - вот что на самом деле реально. По крайней мере, в этом мире иного не существует.
        Мы молчим и теперь понимаем друг друга лучше. Странная встреча, мы ведь уже давно никак не соприкасались ни в одном из миров.
        - А ты нисколько не скучал, - заключает он позднее - время совершенно замерло, теперь даже и не скажешь, прошёл час или только его четверть.
        - Мне некогда скучать.
        Он морщится, потому что не ждал такого ответа. И ждал - тоже. Но такой вариант реальности ему ничуть не по нраву.
        Снова нас кутает тишина, вплетённая в стрёкот цикад, в шелест волн.
        - Быть может искупаемся? - он встаёт и смотрит вниз.
        Будь мы в другом мире, будь мы сейчас не эфемерными, не свободными, такого предложения было бы не дождаться: скалы чересчур высоки, прыгнуть отсюда - чистое самоубийство. Но не сейчас.
        Я прыгаю первым.
        Вода принимает меня спокойно и мягко, нет никакого удара. Я вхожу раскалённым ножом в кусок масла, погружаюсь к самому дну. Вода удивительно черна, чиста, а если глянуть вверх - сияет лавандой. Таково небо сквозь эту толщу.
        Моё одиночество в водной стихии прерывает он. Смотрит на меня.
        Нам не нужно даже дышать, и мы кружим друг вокруг друга, как глубоководные рыбы, зачем-то поднявшиеся к поверхности. Мы шевелим руками-плавниками, мы чувствуем хвосты друг друга, мы… В какой-то миг становимся так едины, будто были рождены одним существом.
        Это обман, но мы играем в него с самозабвением, точно только так и можно прочувствовать здешний подводный мир, причудливый и изменчивый. Избирая направление, мы мчимся под водой на закат, к зацепившемуся за небеса, навечно прикипевшему к ним солнцу, вырываемся из воды в центре солнечной дорожки, в волнах, что кажутся то золотыми, то лавандовыми.
        И разделяемся, чтобы снова посмотреть друг на друга, теперь уже пристально, подмечая изменения, поступь и резец времени.
        Никто из нас не стал старше, но каждый изменился. И я вижу в его глазах сталь, а не прошлый туман, а губы теперь смыкаются жёстко. Интересно, каким я предстаю перед ним? Ответа мне не получить, но иногда достаточно правильно поставить вопрос.
        Мы плещемся в волнах, дно океана под нами поднимается и опускается, словно танцуя, только солнце висит прямо над нашими головами, очень низко и всё равно почти недосягаемо. Я поглядываю на него тоже, почти не удивляясь, хотя тут солнце совсем не такое, как в том мире, где я родился.
        В одном из миров, где я родился.
        - Теперь мы встретимся нескоро, - говорит он вдруг. И я вижу, что он почти растворился, будто бы его тело было лишь куском сахара, а солёная морская вода слизала его, обсосала, точно леденец.
        - Но встретимся, - отвечаю ему. И называю его имя.
        В этом имени есть буква «Л» и звонко произносимое «Р», и есть ещё тихое придыхание, шепчущий отзвук на грани осознания.
        Его глаза расширяются. Он будто хочет сказать: «Так ты помнишь?!», но не успевает, потому что закатный свет растекается внутри него, совершенно вычёркивая из этого мира. Я остаюсь один в волнах лавандового океана, опрокидываюсь на спину, чтобы ещё долго-долго качаться, болтаться, кружить, будто щепка…
        Наступает мгновение, когда я тону, опускаюсь на дно между рыб и водорослей, становясь его частью, илом, растениями, что почти не знают света. А надо мной - прекрасным куполом, восхищающими красками полыхает небо цвета лаванды.
        007. Поющие пески{Музыка настроения Dead Can Dance - Opium}
        В этом мире свет столь мягок, что все краски имеют пастельные тона. Они нежны и воздушны, почти прозрачны, легко смешиваются и сплетаются между собой, создавая всё новые оттенки. А ещё свет здесь… звучит.
        Остановившись на песчаной дюне, я окидываю взглядом лежащую передо мной пустошь и прислушиваюсь. Да, вот уже сейчас раздаются мягкие звуки, похожие на аккорды неведомого инструмента. Что-то среднее между музыкой ветра и хангом, похожее ещё и на голос поющей чаши…
        Я опускаюсь на горячий песок, чтобы послушать, и закрываю глаза. Мелодия пробуждается и разворачивается, раскрывается прямо передо мной сотней звуков и призвуков. И все они рисуют на моих веках удивительные картины.
        На самом деле в этом мире больше нет ничего. Вокруг насколько хватает глаз - песок. Ни единой былинки, травинки, цветка. Нет ни деревьев, ни воды, даже пересохшего русла ручья тут не отыскать. Зато здешние дюны умеют петь.
        Ветер тут ленив, он едва касается лица, принося с собой только духоту. Песня льётся не благодаря ему, а вопреки. Поёт на самом деле сама земля. А если сжать в кулаке горсть стремительных песчинок и выпускать потихоньку, то в мелодию вплетутся новые звуки. Так можно стать частью удивительного оркестра, не ошибаясь ни в одной ноте.
        Удивительный мир, полный жизни и совсем её лишённый одновременно.
        Что вообще есть жизнь? Я чувствую её в этом мягком и жарком воздухе. Она щедро разлита в ветре и песках, звенит музыкой, распевает и всякий раз причудливо изменяется. Но никого конкретного тут не найти. Нет животных, нет насекомых, даже растений - и тех совсем нет. Так жив ли этот мир? Отчего же хочется ответить, что да?
        А есть иные реальности, тёмные и мрачные, в которых множество монстров, но… Они не кажутся живыми.
        Может быть, жизнь - это свет? Мёртво ли наше собственное Солнце, которое пылает и внутри, и снаружи? Можно ли сказать, что оно живёт? Или же это что-то иное, существование, к которому никак не применить слово «жизнь»?
        Странные вопросы рождаются на этой песчаной дюне. Ни смысла они не имеют, ни ответа. Иногда кажется, что и в тех, с кем разговариваешь, не осталось ни капли жизни. Однако же они о себе наверняка скажут, что живы. Удивительная это материя - жизнь.
        Я снова зажмуриваюсь, и ветер выдувает из головы остатки непонятных мыслей. Не иначе, я подцепил их где-то в другой вселенной, в какой-нибудь, что насквозь пропахла тоской. Такие ведь тоже есть, их немало.
        Но вот здесь и сейчас думать о таком не время, концерт ведь только начался. До захода местного светила пески будут петь ему хвалу, играть и трепетать. И музыка эта ничуть не надоедает. Я прихожу сюда не впервые, но каждый раз всё звучит иначе, точно пески знают неисчерпаемо много песен.
        …Когда ветер бьёт меня по плечу, я удивлённо поворачиваю голову. По-прежнему один на песчаной дюне, я понимаю, что кто-то или что-то всё равно присутствует рядом. Уже вечереет, мир пастельных красок, жара и поющего песка готовится ко сну. Здешнее небо не знает луны и звёзд, едва жара спадает, как всё засыпает, пока свет не согреет с наступлением утра.
        Может быть, здешняя жизнь есть жар?
        Слышится смешок. Невидимка, что замер рядом, не торопится показываться. В общем-то, он может быть совсем в другом мире, может видеть эти места во сне, почти касаться и в то же время никогда не бродить здесь.
        Открываю дверь и переступаю порог. Пусть остаётся там - неизвестный, безымянный, невидимый.
        Но присутствие не ослабевает. Правда, в том мире, куда я так беспечно шагнул, ещё только полдень. Всё ярко, всё сияет. И я замечаю короткую тень. Вот ты где, невидимка.
        Спустя мгновение полуденный свет вычерчивает незнакомца, вырисовывает его фигуру, лицо, высветляет глаза. И я теперь знаю, кто передо мной. Мы никогда не спрашивали имён друг друга, но встречались бесчисленное множество раз.
        Смотрим друг на друга без слов. Как и всегда. Протягиваем ладони, но избегаем прикосновений. Наше общение обычно в том и заключается. Путешествующие не часто разговаривают, достаточно и взгляда, чтобы понять, найти ответы и отринуть любые сомнения.
        Однако сегодня мой знакомец нетерпеливо дёргает головой и отстраняется. Ему не нравится, что тайна развеялась, потому один шаг - и он снова исчезает. Растворяется в местном зное, чтобы оказаться где-то ещё. Удивительное это дело - путешествия между мирами, да. Должно быть, он хотел поиграть со мной, но мы слишком отчётливо не совпали. Возможно, он не вслушался в музыку песка так глубоко, как я, не поймал тот же ритм. Ах, как много зависит именно от правильного ритма. Порой судьба целых вселенных от него одного.
        Но я тоже иду дальше, не стремясь размышлять. Неисчислимое количество миров пролетает мимо меня, и скоро я уже стою на крыльце, теребя ключи в руках. Здесь снова январь, вечер, в глубокой синеве купаются звёзды, фонари окутаны едва заметной туманной дымкой, снежные сугробы спят. Не тепло, но и не слишком холодно.
        Во мне ещё живёт музыка песчаных дюн, здесь такая чуждая и непривычная, я помню так ясно безграничную пустыню, похожую на уснувшее и обратившееся песком море. Всё-таки она на самом деле жива. Не могу отрицать этого. Сердце в таких вещах разбирается лучше разума. Намного лучше.
        Уже совсем поздно, на грани между одним днём и другим, я смотрю за окно, удивляясь немного, что здесь столько звёзд. Почему в том мире нет ни одной?
        Может быть, он лишь маленькая сфера, похожая на те, что порой проплывают мимо меня, пока я завариваю чай? Может, он даже ещё меньше, потому вся жизнь там рассеянна, не сумела собраться в какое-то… существо? Наверное, так, это многое бы объяснило.
        Нежный свет свечи, запертой в жестяном фонаре, напоминает мне о том, как в песках заходило солнце. Блики ложились на волны дюн, и казалось, что вот-вот всё придёт в движение, плавно покатится, заиграет… Вот только музыка в тот момент как раз засыпала.
        Наверное, больше всего я люблю именно вот такие пограничные мгновения. Когда так ярко можно оценить и до, и после. Разве можно отрицать, что это самые чарующие секунды?
        Моя свеча почти прогорела, свет её тускнеет, а мой чай совершенно остыл. Снова я частично увяз в Междумирье, пока сидел у окна, вглядываясь в такую обычную, привычную синюю ночь, заметённую снегом.
        Улыбнувшись, я задёргиваю шторы.
        В мире поющих песков скоро настанет утро. Отправлюсь туда, я ещё не дослушал их концерт. И не сыграл с ними.
        008. Наперегонки с дождём
        Льёт дождь, на тропе собрались блестящие лужи, целые ручейки бегут вдоль неё, пропитывая лесную подстилку, пахнет сырой землёй, застоявшейся влагой, чем-то неуловимо свежим и в то же время слишком отсыревшим. Деревья покачивают обнажёнными ветвями.
        Когда за очередным поворотом тропы начинается резкий спуск, приходится ухватиться за колючие ветви разросшегося кустарника, всё ещё украшенные уже потемневшими ягодами. Но ничего, пусть и исцарапавшийся, я вполне благополучно спускаюсь и замираю на миг среди молчаливых елей. Под их пушистыми лапами намного суше, только одинокие капли срываются то здесь, то там.
        Пробираясь сквозь ельник, я почти забываю, что могу в любой момент променять здешний неуютный мир на какой-нибудь солнечный и яркий. В конце концов, в дожде тоже есть своя прелесть.
        Вот ели расступаются, и передо мной возникает новая крепкая тропа. Она ведёт к ручью, через который перекинут добротный мостик, а дальше убегает за округлый холм, из-за которого пробивается белый дымок. Пахнет жаркими дубовыми поленьями.
        Ускоряя шаг, я раздумываю, кого могу встретить в домике, потерявшемся в лесной глуши. Кто там скрылся ото всех, слушает, как дождь стучит по крыше, готовит себе чай, топит печь.
        Тропа снова виляет, и я оказываюсь перед частоколом, на котором развешены разбитые глиняные горшки. Они сиротливо мокнут, и на секунду становится их по-настоящему жаль, точно они не заслужили вот такого завершения жизни.
        Тут дверь домика, стоящего в глубине огороженной делянки, распахивается. На пороге стоит настоящий шаман, приглядывается ко мне и усмехается. Я смело прохожу дальше. Мой хозяин опрятен, но в одежде из звериных шкур, его лицо не имеет возраста, а седые и длинные волосы сплетены в косы. Руки тёмные, изрезаны морщинами и мелкими шрамами, и мне не нужно спрашивать, почему так.
        Пока я устраиваюсь за деревянным, грубо сколоченным столом, шаман молчит. Мне тоже нечего сказать, в каком-то смысле мы с ним настолько же едины, насколько сейчас неразделимы лес и дождь.
        Когда же передо мной оказывается чай на травах с брусничными ягодами, я всматриваюсь в тёмные глаза шамана и говорю:
        - Спасибо за гостеприимство.
        - Когда пройду твоим миром, примешь меня в ответ, - отвечает он. И мы киваем друг другу. Дальнейший разговор пока что не имеет смысла. Наше общение не должно звучать в словах. Но вот шаман вытаскивает пан-флейту, а я - варган. Теперь самое время для беседы.
        Глубоко за полночь я выхожу из домика. Шаман смотрит мне вслед.
        Дождь прошёл, лес вглядывается в очистившиеся небеса, и я знаю, что наступил момент, когда следует оставить один мир и отправиться в другой. Но я всё же не тороплюсь, поворачиваю за холм, иду к мостику и на мгновение замираю, вглядываясь в быстрые воды ручья. Тот несёт лесной мусор, крутит опавшую хвою, лопочет почти сердито.
        Ельник же молчаливо взирает на меня, словно раздумывая, приглашать ли под сень своих ветвей. Я решаю, что в этот раз обойдусь без приглашения, и с мостика шагаю в новый мир.
        Пахнет мёдом и солнцем. Заросший клевером луг тянется как будто бы до самого горизонта. Самое время сбросить промокшую и так и не высохшую до конца в домике шамана куртку. Прищурив глаза, смотрю вдаль, и улыбка сама собой возникает на губах. Хороший подарок дал мне шаман, пропуск в красивый мир, где я прежде не был.
        Чтобы отблагодарить, я снова вытаскиваю варган и играю так долго, так самозабвенно, как только получается в этом чудном краю. Мелодия обязательно достигнет ушей шамана, так уж устроены наши пути.
        Позже я иду на восток, солнце светит в спину, окончательно согревая, высушивая излишнюю лесную сырость. Впереди меня ждёт поселение, где, я уже знаю, снова придётся пройти по грани миров. Но пока что я могу оставаться здесь, и это большое счастье. Путешествовать - это всегда великое счастье.
        Но вот клевер сменяется плотной дорожкой, посыпанной округлыми сизыми камнями, и я прикрываю глаза, чтобы оказаться где-то ещё.
        И снова стою над морем.
        Так получается, что именно здесь я оказываюсь чаще всего. Быть может, именно этот мир и стоит считать своим? И эти скалы, и пологие зелёные холмы, и странно щебечущие реки… Эти места почти что были мной. Нигде больше я не чувствовал подобного.
        Но, конечно, моё обиталище совсем не здесь. Я вспоминаю уютную комнату, мягкий свет, знакомые предметы. Как бы ни любил я седое море, как бы ни обожал эти скалы, а всё равно, нагулявшись по мирам, приду туда - пить чай, смотреть на опускающуюся на город ночь.
        Так причудливы наши пути.
        Вот только каким же миром хочет пройти давешний знакомец-шаман, чтобы я приютил его? Этим? Или же взойдёт на крыльцо моего дома, прежде чем отправляться в город, шумящий и дымящий в небеса?..
        Удивительный вопрос. Но когда-нибудь я и с ним разберусь.
        Не торопясь, я иду по тропе мимо гряды холмов, с другой стороны, очень и очень близко обрыв, внизу беснуются волны - сегодня у здешнего моря настроение не слишком хорошее, да и с севера ползут тяжёлые и сумрачные тучи. Похоже, и тут хочет догнать меня дождь.
        Я почти готов ему уступить. Открыться стихии, остаться среди остовов скал, даже выйти на захлёстываемый волнами пляж, чтобы влага наверняка промочила меня целиком. Но мне кажется, что всё же не время.
        И очень скоро ветер вдруг тянет меня в следующий мирок.
        На этот раз я оказываюсь почти дома, в одном перекрёстке от своего вечернего чаепития. На ветру шелестит ковыль, уже разливается закат, а дождевыми облаками и не пахнет. Значит, я всё-таки опередил этот ливень, оторвался от него.
        Решаю сначала подняться на холм, окинуть здешнюю степь взглядом, и когда уже выхожу на самую вершину - оголённую ветрами, отполированную, почти блестящую - вижу, что далеко на севере всё же клубятся тучи. Как это странно - убегать от дождя по мирам!
        Но я продолжаю эту игру, шагаю прямо с вершины вперёд и… стою на крыльце дома, настойчиво сражаясь с ключами, запутавшимися в кармане. На порожек падают несколько хвоинок, шишка и даже уже немного увядший клевер. Когда я открываю дверь, по козырьку над крыльцом начинают барабанить первые капли.
        Всё же в этой гонке я выиграл, наверное, в этом мне тоже помог знакомый шаман. И, улыбнувшись, я прохожу на кухню, ставлю пузатый чайник на огонь. Скоро ко мне будут гости, и в такой дождь они наверняка захотят выпить горячего брусничного чая. Даже не одну и не две чашки. Так оно всегда и случается у путешественников по мирам.
        009. Я - Лес
        Я - Лес. И Лес - я.
        Существовало ли что-то до того, как встал здесь Лес?
        Шорохи и шелесты, звук мягко накатывающей на пологий и заболоченный берег воды пруда, похрустывание лесной подстилки под ногами зашедшего напиться оленя… Крики птиц, суета зайцев, довольное похрюкивание изрывших мягкую почву кабанов… Все эти звуки и звучки, все эти проявления жизни составляют часть моего существа, часть существа Леса. Они в каком-то смысле - я. И олень - тоже я. И кабан. И каждый куст, каждое дерево.
        Но только моё дерево - я…
        Сливаясь с Лесом, можно бесконечно долго дремать, но то не бессмысленное и безыдейное существование. Жизнь, что таится в нас - во мне - в Лесу - намного любопытнее, чем кажется на первый взгляд. Хищник и жертва ведут тут постоянный диалог, и кто станет кем - вопрос не из лёгких.
        И я слышу, как несётся от волка олень, как замирает мышь, за которой пришла лиса, как мотылёк прикидывается листком, чтобы не изловила его птица… Но то повседневность, интересная, но не влекущая. Это жизнь в довольстве, которая нравится всем нам, но не бередит нашу кровь, нашу древесную древнюю кровь.
        Лишь одному бесконечно рады мы все, мы - Лес.
        Лишь одно заставляет нас по-настоящему трепетать от восторга.
        Неосторожный путник.
        Он приходит нам чуждый, чужой, странный. С ним так и хочется поиграть. Он мнит себя охотником, расставляет силки и капканы, тревожит тетиву лука, точит кинжал, наивно веря, что каждое орудие сумеет сделать его выше, чем Лес.
        Он радуется, когда ему удаётся изловить трепещущее от страха живое существо, но тщетно надеется, что это существо - Лес. Хоть ещё пару секунд назад оно и было Лесом, в тот миг, когда неосторожная, даже грубая рука прерывает его жизнь, существо становится пустышкой, в которой от Леса ничего вовсе нет. Это позже, когда останки будут брошены под кустом, там опять зародится нечто… совершенно лесное.

* * *
        Я слежу тысячью глаз, тяну сотни рук, я шепчу колыбельные и пугаю вскриками птиц. Спи и не спи, волнуйся и тревожься, успокаивайся у моих ступней, которые ты принимаешь за корни. В конце концов тебя охватит дремотой, а когда ты смежишь веки так плотно, будто и не Лес вокруг, он - я - мы как раз и проникнем в тебя.
        Чтобы ты тоже пустил корни.
        Стал нами.
        Стал Лесом.

* * *
        Новый охотник прошёл сегодня под сень нашего общего дома. Вступил внутрь нас, внутрь меня. Расположился на берегу ручья, развёл костёр.
        Этот был не из пугливых, ухом не повёл, когда треснули ветки, наставил силков на зайцев, долго играл на дудочке.
        Я следил.
        Мне не нравился он. Мне чудилось в нём что-то слишком знакомое. Но не потому вовсе, что он походил на тысячи тысяч охотников, некогда сгинувших в этих местах, чтобы встать рядом со мной плечом к плечу, вместе со мной впитывать плоть земли, вместе со мной читать язык облаков. В нём было что-то ещё, и чем дольше я вглядывался в него, тем сильнее понимал, что и до Леса бывает что-то ещё.
        Странно, быть может, не рассуждать о том, что видишь. Но зачем рассуждать нам? Мы - Лес. Все знания умножены, все мысли едины. Мы течём друг в друге и шепчем друг другу всё новые истории. И вскоре становимся неделимы. Но всё же я выделяю себя и в порыве ветра, и во вскрике птицы, и в звоне капли, упавшей с листа того самого дерева, которое, по сути, является моим телом.
        Или… стало моим телом?
        Мысль нравится мне, но я слежу за охотником у костра.
        Не спится ему, встал, прохаживается. Чует, что скоро обратится жертвой, и это мы будем охотиться за ним. Тот, кто первый вбросит ему семян, первый пронзит ростком, тот и станет его отцом и матерью, примет в Лес. Сладкое чувство предвкушения.
        Лес умеет ждать своего, умеет исподволь завлекать, подавлять, пеленать корнями, баюкать, чтобы в итоге оказаться победителем.
        И я жду, завлекаю, подавляю, пеленаю.
        Но охотник беспокоит меня, и сладостного азарта, что заставляет сок наш струиться быстрее, не приходит, лишь душная, как перед грозой, тревога.
        Что же ты за человек, зачем пришёл сюда, что ищешь?
        Вкушу твоё тело и узнаю обо всём!

* * *
        Подступает ночь, силки пусты, плещет вода в ручье. Охотник стоит на границе круга, вычерченного костром, лицо его бледно, отчётливо видны старые шрамы, следы усталости и печали, но глаза смотрят зорко. Красивое лицо, но у Леса тысячи ещё красивее.
        Я вглядываюсь в его глаза, тянусь и склоняюсь. Я так близко, что даже на мгновение забываю, что близость - всего лишь игра, ведь охотник буквально стоит внутри меня. В Лесу, в моём чреве, в чреве Леса.
        Тяну ветвь-ладонь-руку… И на мгновение отражаюсь в зрачках охотника. Знаю, что он всё равно не увидит меня ни за что. Да только это мне не важно! Важно то, что вижу именно я.
        Вцепляюсь в него прежде братьев и сестёр, что растут со мной из одного корня, прорываю его тело, раскрываю чудовищным цветком рёбра, но только для того, чтобы смотреть в диковинно расширившиеся глаза, ради того, чтобы обнять и сжать его трепещущее сердце. И видеть…

* * *
        Трепетал и почти погас костерок, и сгущалась тьма. Не шумел ручей, только пруд зацвёл, да пахла тиной мгла. На коленях у самой воды стоял, боль не пережив. Голос тонкий от крика дрожал, дрожал, будто перелив.
        Распевался в старых кустах тогда соловей во тьме, прорастал Лес в меня, прорастал насквозь, прорастал во мне. Раскрывался внутри, затмевал собой весь мой прошлый мир, и в ночи, в той ночи глухой, кем тогда я был?..

* * *
        Последний раз с хрипом вдохнул охотник, сплюнув кровь. Глаза его погасли, и больше в них было не увидеть никакого прошлого. Тело тут же дало жизнь новым росткам, и в тот миг, когда его соки влились в наши изголодавшиеся тела, я услышал одно-единственное имя и уже знал, что оно - моё. Брат мой принёс мне его, брат, что ушёл за мной на поиски. Тот, с кем не ладили мы никогда, но теперь-то… теперь-то поладим. Теперь братские узы в сотни раз крепче, в тысячи раз прочней, теперь он накормил меня, я дал ему вторую жизнь. Теперь все прошлые обиды забыты, а новых никогда не будет…
        Ведь мы - одно.
        Ведь мы - Лес. Я - Лес.
        Тот, кто некогда имел иное тело и лицо, ставил силки на зайцев, бродил от дома к дому, от деревни к деревне…
        Я - Тик.
        010. Ключи
        В руках моих - ключ, но замка поблизости никакого нет. Здесь вообще не может быть никаких замков, ведь вокруг лишь степь, степь, насколько хватает глаз. Ковыль ходит волнами, нестерпимо пахнет полынью, гудят тяжёлые насекомые, а солнце клонится к западу, но ещё достаточно высоко.
        Можно выбрать любое направление, но ближе к замку не станешь. Он потерялся где-то в других мирах, никак не найти никакой ниточки, что могла бы привести, куда следует. И я сжимаю ключ крепче, а затем валюсь в объятия травы. Ну и пусть. Значит, не время ещё.
        Время. Застывает капелькой мёда и солнца, не торопясь скатиться. Чуть горьковато, как будто полынный привкус… И, закрыв глаза, я наслаждаюсь медленно, как медовая патока, текущими моментами, мгновениями, капельками времени, которые здесь, в мире степей, настолько осязаемы, что в других начинаешь скучать по этому ощущению.

* * *
        …Наверное, я погрузился в сон, но будит меня невероятная тишь.
        Когда открываю глаза, надо мной звёздным пологом висят небеса. Тысячи тысяч глаз смотрят сверху, и тишина, которую сохраняет степь, кажется осторожной и внимательной. Будто они все, оно всё, всё это пространство, ожидает, что же я скажу.
        Но голос мне не подвластен, и я молчу, только ключ, что всё сжимаю в руке так крепко, пропорол кожу, и теперь капли крови медленно текут по запястью, чтобы наконец-то добраться до земли.
        В миг, когда это произойдёт, мир степей примет или отвергнет жертву, и…
        Примет или отвергнет?
        Небосвод всё так же взирает на меня, и хочется спрятаться от этого пронзительного взгляда, но я не отвожу глаз. Капля крови добирается до примятого ковыля и течёт по стеблю. Ещё секунда, другая…
        И вот степь вздыхает проснувшимся ветром, а звёзды начинают дрожать, звенит небо, гудит земля - мою кровь, в которой намешаны ароматы разных миров, принял и этот. Ковыль подаётся в стороны, расступается, как море, и пространство передо мной прорезает блестящая в звёздном свете дорога.
        Прежде чем встать на этот новый и почти бесконечный путь, я замечаю у самой обочины причудливо свитую раковину. Поднимаю и рассматриваю. Она небольшая, легко помещается в моей окровавленной ладони. И даже не нужно подносить её к уху, и так слышно, что внутри неё заперт голос океана.
        Положив ракушку в карман, к ключу, я начинаю новый путь. Ковыль шепчет о чём-то, звёзды благосклонно смотрят с небес, и до рассвета ещё целая бесконечность.

* * *
        К утру я прихожу на берег - ракушка была обещанием. Дорога выводит прямо к каменистому пляжу, где тут и там расселись крупные чайки. Завидев меня, они взмывают в воздух с печальным и пронзительным криком. Я узнаю этот берег, но я не был здесь прежде, только видел во сне чужую картину, осколок чужой мысли, в котором это побережье чего-то бесконечно ожидало. Оно и сейчас продолжает ждать, но не меня, и я присаживаюсь на крупный обломок скалы, чтобы посмотреть, как из сизых морских глубин поднимется солнце.
        Ракушка в кармане с глухим стуком ударяется о ключ, и я вынимаю его, чтобы погладить пальцами узорчатую бородку, изучить холодный металл, вдохнуть его чуть ржавый запах. Сталь раскрошится, рассыплется со временем, и ключ станет совсем бесполезным, а точнее, перестанет быть ключом. Нужно скорее найти замок. И теперь я знаю, что он находится в двери, которая смотрит в сторону моря.
        Мягкий свет разливается вдоль всего восточного края, он золотой и розовый, слишком нежный. Потом алым всплеском пробуждается солнце, медленно ползёт ввысь. И я уже знаю, что где-то, на краю иного мира, стоит маяк, пламя под стеклом которого такое же ало-золотое, как это встающее солнце. Чтобы подняться к неугасимому огню, нужно отпереть три двери. От первой у меня есть ключ.
        Где же ещё два?..
        Чайки кричат, тоска в их голосах льётся над океаном, что медленно накатывает на пляж, и отступает, и снова накатывает, выбрасывая ракушки, похожие на ту, что осталась в моём кармане. Она - мой проводник, мой билет сюда. Но теперь пора повернуться к восходящему солнцу спиной, и миры пропустят меня по грани, а я продолжу поиск.

* * *
        Когда пляж остаётся где-то вдали, я понимаю, что вокруг сгустилась лесная мгла. Тихо, только листва шуршит, тревожимая ветерком. Закат в этом мире истёк, уступив место ночи, лишь мгновение назад. Можно было бы устроиться на ночлег в корнях ели, но мне хочется идти дальше, меня что-то зовёт и тянет. Я подчиняюсь.
        Свет мне не нужен, я ориентируюсь в лесном сумраке, а скоро зрение привыкает настолько, что я сам себе кажусь диким зверем, который скользит в тенях. Надо мной бесшумно взлетает крупная сова, мимо проносится испуганный заяц. И всё затихает.
        Лес не спит, он наблюдает за мной.
        В воздухе разливается сырость, скоро я выхожу к ручью, который почти бесшумно, лишь изредка взбулькивая, бежит на север. Вода в нём холодная, но прекрасно утоляет жажду, а дно усыпают мелкие камешки. Я погружаю руку до самого локтя и только тогда касаюсь их округлых бочков. Внезапно пальцы, уже почти заледеневшие, не потерявшие чувствительность лишь потому, что ладонь нещадно саднит, так как ранка ещё не затянулась, вцепляются в какой-то плоский предмет. Темно, не видно, что это такое, потому я вытаскиваю и рассматриваю, расположив на ладони - поблёскивает влагой ещё один ключ. Он из камня, но сделан так изящно, что невольно уважаешь неведомого мастера.
        Второй ключ.
        Я улыбаюсь и закрываю глаза, чтобы в следующий момент оказаться в ином мире. Здесь солнце жарит вовсю, ночная прохлада, ещё затаившаяся в складках одежды, испуганно испаряется. Теперь я сижу на холме, а солнечные лучи оглаживают мои плечи.
        Дорога зовёт меня к городку, что раскинулся внизу, окаймлённый садами, где наливаются красные бочка яблок. Поднимаюсь. Вот тут я найду убежище на вечер, но пока что поброжу улицами, присматриваясь, выискивая, что звало меня сюда.
        Может, ещё один ключ?
        Этот город не знает морских ветров, здесь всегда тепло и солнечно, ведь лежит он в чаше гор, с которых не сходят лавины. Удивительное местечко, где почти всегда лето. Наверное, стоит остаться тут на пару деньков.
        Я снова сжимаю оба ключа в ладони, они всё ещё холодят кожу, а ранка то и дело напоминает о себе.
        Мои ключи вдруг почти задают вопрос. И я обещаю, мои дорогие, мы здесь ненадолго, ведь нас по-прежнему ждёт маяк. Но пока нам точно лучше вдохнуть этого яблочного мира, отыскать тут ещё одно сокровище. Если, конечно, сам этот городок не является маленьким сокровищем.
        Или ключом.
        Пора это проверить.
        011. Маяк и Смотритель
        Маяк стоял на изрезанной стылым солёным ветром скале, возвышаясь над каменистым пляжем. К нему вела тропа - грубые ступени, некогда вырубленные в камне, но уже искрошившиеся от времени. Первая дверь оказалась железной, местами проржавела насквозь, но держалась крепко. Замок в ней тоже сработал нехотя, проскрежетал недовольно и щёлкнул далеко не сразу, а когда уже стало казаться, что ключ сломается, не сумев победить сопротивление постаревшего металла.
        За дверью оказалась тёмная каморка, пыльная, пропахшая сыростью. По углам висела паутина, стены скрывала зеленоватая плесень, первые ступени винтовой лестницы заволокло морским песком. Петли настолько заржавели, что закрыться дверь больше не могла, и теперь золотистый солнечный свет прорезал уставшее от сумрака пространство.
        Однако шаги отдавались гулким эхом, которое поднималось всё выше и выше, будто звало кого-то, приветствовало или даже желало напугать. Виток за витком - и лестница показалась бесконечной, тем более, свет угас и ничто больше не развеивало сумрака. Некогда тут горели факелы или стояли фонари - по стенам здесь и там встречались кольца для одних и полуистлевшие деревянные полочки для других.
        Шаг за шагом я поднимался, поглаживая холодный и немного пористый на ощупь камень кончиками пальцев, вслушивался в гуляющий в теле башни звук, чуть улыбаясь пробуждению этого древнего места. Остро пахло пылью и морем.
        Наконец лестницу перегородила ещё одна дверь. Она казалась частью стены, пришлось вытаскивать из кармана маленькую гнилушку. Неяркое зеленоватое свечение позволило рассмотреть выбитые в камне узоры и отыскать скважину, прикрытую металлическим лепестком.
        К этой подошёл каменный ключ.
        Замок почти не упрямился - чем выше по лестнице, тем суше становился воздух, и механизму уже не угрожала ржавчина. Если этот механизм вообще был из металла. Так или иначе, петли тоже повернулись почти бесшумно, дверь отошла в сторону.
        Снова ступени, снова виток за витком. Теперь откуда-то сверху лился приглушённый свет, но с каждым шагом он становится ярче, темнота расступалась и даже паутина как будто исчезла, но на камнях вновь появился песок, он серебрился, казался лёгким и воздушным, напоминал, что за стеной есть безграничный океан, которого было почти не услышать здесь.
        А потом лестница сделала последний поворот. Выход в круглую комнату, спрятавшуюся под хрустально-стеклянным колпаком, загораживала решётка. Она была такая частая, что даже ладонь не проходила дальше.

* * *
        …Последний ключ отыскался в центре города. В фонтане.
        Посреди большой и светлой площади, которую окружали невысокие, удивительно изящные здания из белого камня, располагалась каменная чаша, похожая на раскрытый цветок. Сердцевинка его, омываемая струями щебечущей воды, сияющей алмазами в солнечном свете, была занята дивной статуей - хрупкая фея с флейтой в руках запрокинула голову к небу, поднесла свой инструмент к губам… Ах, как прекрасен был её облик! Как должна была звучать её дивная музыка.
        И вот на поясе этой статуи поблёскивал хрустальный ключ на потемневшей от воды цепочке. Скульптор был столь талантлив, что фея казалась живой, но полупрозрачный ключ привлекал внимание гораздо сильнее.
        Забрать же его из фонтана оказалось не так-то просто, площадь была оживлённым местом. Пришлось ожидать тут до самой ночи, пока, наконец, не разбрелись по домам все гуляки.
        Промокнув насквозь, я всё-таки смог взять ключ в ладони. Цепочка на удивление легко подалась одному сильному рывку. Холодный и влажный, ключ теперь маняще поблёскивал в моих пальцах, а стоило поднести его к губам и выдохнуть воздух, как он запел - и голос его был лучше самой прекрасной флейты…

* * *
        И вот я с трепетом вложил его в замочную скважину на решётке. Он повернулся мягко, почти беззвучно, лишь механизм замка внутри тихонько скрипнул и звякнул, будто бы соглашаясь с проникновением. Решётка только однажды скрежетнула по каменному полу, усыпанному песком, и впустила меня в фонарь маяка.
        В центре дрожало пламя. Оно горело само по себе в колбе, которая мягко и медленно вращалась, отчего световой луч то скрывался, то вновь пронзал уже сгустившуюся вокруг маяка тьму.
        Ночь наступила, пока я поднимался сюда.
        Раз за разом луч света прочерчивал комнату по кругу, и я рассматривал всё новые удивительные вещи - тут и там были рассыпаны шахматные фигурки, кое-где шуршали от залетающего под треснувший колпак ветра почти рассыпающиеся карты, сухие мотыльки усыпали круглый стол, в центре которого и жило негаснущее пламя за хрустальной стенкой…
        Странно было ощущать, что здесь прохладно. Конечно, рассыпавшиеся стекляшки от разбитой части колпака подсказывали почему, но всё же… И в неловкой догадке я коснулся стекла, за которым танцевал огонь, чтобы убедиться - тот и правда холодный.
        Сердце маяка было ледяным, но он всё так же исправно служил кораблям, даже если тут их не видели множество лет.
        Я устроился на каменной скамье и долго смотрел на тёмный океан, который с равными промежутками озарялся лучом, ускользающим вдаль, вдаль, едва ли не к горизонту.
        Зачем же дороги привели меня сюда? Неужели кто-то или что-то жаждало подсказать, что здесь требуется… смотритель? Но я - путешественник - не подхожу на эту роль, ведь меня унесёт первым же ветром, а маяк снова осиротеет.
        Или я должен найти смотрителя, скитаясь по мирам, и пригласить его сюда?
        Я видел, что неподалёку стоит старенький дом, камень его стен ничуть не уступит в возрасте маяку. Наверняка именно там должен был жить смотритель, да только маяк как-то расстался с ним и теперь тоскует. Ждёт кого-то другого или того же самого, да в новом теле и с новыми мыслями.
        Прикрыв глаза, я сосредоточился, словно желал услышать историю маяка. Но тот, конечно, молчал - маяки много разных знают легенд, но о себе вот предпочитают не болтать, зато рады порассказать о кораблях, капитанах, русалках, плещущих под луной хвостами… В общем, о том, что видать с высокой скалы, пока вглядываешься золотым глазом во мрак.
        И вдруг где-то внизу раздался звук шагов. Он нарастал, раскручивался, звенел, гудел, точно набирал силу. Это был уверенный и размеренный звук, надёжный и верный. Заинтересованно посмотрел я на вход, где виднелись прутья решётки, въехавшей в углубление в стене не до конца. Кто-то поднимался чуть медленнее, чем я, но всё же не отступал. И можно было посчитать, сколько ступенек преодолел он шаг за шагом, пока наконец не оказался напротив меня.
        Тут же свет вычертил волевое лицо, отразившись в серых глазах. И померк, а путник остался в тени, удивлённый тем, что не одинок.
        - Ты смотритель? - спросил я.
        - Да, - кивнул тот. - А ты?
        - Хозяин ключей, - и уложил на столешницу все три - стальной, каменный и алмазный. - Не теряй их.
        Он приблизился, деловито нанизал все ключи на кольцо.
        - Ступай, тут много работы, - в голосе его послышалась лёгкая ворчливость.
        Он был одиночка. Как все смотрители.
        И все путешественники по мирам, которых я знал.
        012. Снег и кровь
        Пробуждающиеся миры приносят много историй, самых разных - грустных и смешных, тревожных, даже страшных, и мягких, как суфле, загадочных и совсем простых, в которых нет ни капли таинственности. Слушая их, я порой представляю, как они выплетаются мелодиями, звенят, дрожат на ветру. Иногда от таких историй остаются колокольчики, которые можно повесить на дерево в саду. В ветреный день все они заливаются звоном, и даже кажется, что этот звук такой силы, что где-то из него непременно родится море.
        Но этот мир был молчаливым.
        Он вился у чашки с чаем, словно вдыхал аромат, облетел всю кухню и недолго повисел у торшера, скрывшегося под уютным абажуром. После замер у окна, точно за стеклом было что-то, кроме ночных огней и скучных пятиэтажек напротив.
        - Какая же у тебя история? - спросил я, заметив, что остальные миры потихоньку меркнут и растворяются: им не откажешь в чувстве такта.
        Вот только тот мирок продолжал молчать. Тишина исходила из него такая осязаемая, что её можно было прясть и сматывать в клубки, чтобы потом ткать ковры и пледы.
        Я подошёл ближе и всмотрелся в прозрачную сферу. Внутри неё раскинулась безмолвная снежная пустыня. Прикрыв глаза на мгновение, я оказался там.
        На первый взгляд здесь было не отличить неба от степи, усыпанной глубоким снегом. Тот был не рыхлым, плотный наст не позволял провалиться, особенно если ступать осторожно. Чуть позже я всё-таки различил, где проходит граница между белой пустотой и пустотой, заполненной снежной крошкой, но это не помогло сориентироваться. Идти было всё равно куда. Ничего, что могло бы помочь в выборе направления, тут не существовало.
        Чем дольше я смотрел на раскинувшееся передо мной белое безмолвие, на белую пустоту и бесконечность, тем больше мне хотелось нарушить его красками и звуком. Казалось, этот мир недосоздан, в нём должно быть что-то ещё, не хватало наполнения, некоей почти неосязаемой сути, которая помогла бы ему обрести голос.
        Наугад я двинулся вперёд.
        Присматривался… Нет, до боли вглядывался в белую мглу, стараясь найти хоть что-то, из чего можно было бы… вырастить жизнь?
        Этот мир был живым, я не мог с этим спорить, но не хватало воплощения, мельчайшей былинки, которая сумела бы зазвучать. У этого мира ещё не было историй, он был нем и грустил, слишком отличаясь от других, умеющих болтать, смеяться, плакать и рассказывать.
        Здесь не было даже ветра, который мог бы запеть, тем самым разрушая тюрьму тишины!
        …Я шёл так долго, что устал и присел прямо в снег. Холод уже пробрался под одежду, глаза слипались, внутренний голос нашёптывал, что можно уснуть и даже такой глупой смертью изменить судьбу этого маленького ледяного мира. Ведь моё тело станет единственной краской, что исказит белоснежность, послужит началом.
        Вот только мне ничуть не понравилось, что жизнь в этом мире начнётся со смерти. С глупой и моей смерти - не понравилось ещё сильнее.
        Но тело, которое становится краской…
        Эта мысль меня по-настоящему увлекла. Я обшарил карманы, пытаясь отыскать хоть что-то подходящее. Как назло пальцы уже заиндевели настолько, что я почти не мог шевелить ими. Но всё-таки после продолжительной борьбы вытащил из потайного кармана небольшой нож.
        Светлое лезвие, рукоять, перевитая алым шнурком - почти совершенно обычный нож, небольшой и лёгкий. Вот только здесь и сейчас он станет самым важным оружием в мире. Пусть даже в мире маленьком и недоделанном.
        Пальцы слушаются плохо, и я всё сильнее замерзаю. Я замерзаю настолько, что мне уже не шагнуть за дверь, которая отделяет этот мир от моей тёплой кухни. Впрочем, о бегстве я и не помышляю. Мной владеет лишь одна мысль, одна идея, и я до слёз хочу её осуществить.
        Нож в пальцах дрожит, но мне нельзя его уронить - он пробьёт наст и мне никогда не отыскать его больше в таком снегу. Наконец я сжимаю его достаточно твёрдо, чтобы полоснуть по другой ладони.
        Порез несмело набухает алыми бусинами, они постепенно заполняют всю ладонь, слегка темнеют… А затем я выплёскиваю накопившуюся в ладони жизнь на снег, где она тут же расцветает яркой оранжевой кляксой.
        Вмиг я оказываюсь на краю обрыва, белые скалы уступами падают вниз, за ними - новая пустошь, но на краю её сияет оранжевой кляксой восходящее солнце. Лучи света золотят и красят алым снега, вырастают, множатся лиловые тени, а вслед за ними встаёт лес, пронзают верхушками белое небо горы, и оно, точно кровью моя ладонь, набирается синевы.
        Мне больше не холодно, или я уже лишился возможности чувствовать холод, и мне всё равно - на моих глазах вырастает мир, пробегают серебристыми лентами реки и ручьи, шевелят обнажёнными ветвями деревья, снег укладывается шапками на зелёных еловых лапах. Из-под сугробов показываются тёмные скалы, а потом меж ними вдруг начинает петлять золотистая тропка.
        Улыбнувшись, я понимаю, что больше не удержусь на краю. Обессиленный, я смотрю вниз - там уже раскинулось глубокое озеро, затянутое сине-голубым льдом. Ветер толкает в спину, и я соскальзываю с обрыва, падаю бесконечно долго, набираясь до краёв новым миром, и голосом его, и звуками жизни. И разбиваюсь об этот лёд.
        На мгновение меня обжигает морозной водой.
        Белое сменяется темнотой.

* * *
        Я прихожу в себя дома, в постели. Всюду тишина, не видно любопытных миров и мирков, не тикают часы в гостиной, не шумит чайник.
        Я промок насквозь, мне всё ещё холодно, нестерпимо саднит ладонь, но это всё мелочи, главное, что мир стал полноценным, обрёл звучание. Вот только нож…
        Помню, как он лежал на насте, лезвие окровавлено и от него змеится короткий ало-оранжевый след. В тот миг, когда я соскользнул с обрыва, нож падал со мной, но наверняка он сейчас погребён под толщей воды и льда, покоится на дне у мира, которому дал рождение.
        Что ж, так тому и быть.
        Поднимаюсь и долго прихожу в себя, иду в ванную, распугивая по дороге миры и мирки, спотыкаясь о причудливые тени. Я вернулся ещё не до конца, часть меня пока что бродит и не придёт, если не выманить её горячим душем, и чаем, и ароматом корицы.
        Струи воды приводят в чувство, и я снова улыбаюсь, ставлю чайник, задумчиво смотрю в окно. Там занимается новый день, пробуждается утро, идёт снег - и всё это разом, одной мелодией, почти что единой нотой.
        И уже когда я отворачиваюсь от промёрзшего стекла, слышу тонкий звук, иной, чистый и юный.
        Да!
        Это тот самый мир.
        Он проплывает по ту сторону стекла, бросая в кухню радужные блики, плывёт, сам не зная куда, но сколько же в нём теперь историй… Понадеявшись, что он поделится ими со мной, я возвращаюсь к плите. Вода вскипела, пора заваривать чай.
        013. В поисках дракона
        Как заглянуть в глаза своим демонам, своим драконам?.. Путешествуя из мира в мир, я видел многих, кто пытался найти ту самую тропу, что вела бы в логово их личного монстра. Сколько тягот выпадало на таком нелёгком пути, сколько раз тропа меняла направление, терялась в лесах, обрывалась среди скал! Непросто было вновь отыскать её, перебраться через расщелины, преодолеть бурные горные реки, а порой - и целые моря, да и то только чтобы узнать, что логово всё ещё за тем холмом, за иным лесом, за следующим поворотом.
        Странники упрямо стремились вперёд, потрясали оружием, выкрикивали лозунги, чтобы взбодриться. Другие усаживались на обочине, перекусывали, размышляли, не желая уже идти, третьи поворачивали назад, и вовсе отчаявшись. Но всё же меньше таких путешественников не становилось. Извечная тема - поиск личного дракона, индивидуального демона, желание убить его и привесить над камином уродливую голову в назидание потомкам.
        У кого-то, по слухам, вообще драконов целый выводок. Этим приходится ещё тяжелее, стремятся они сразить хоть одного, да как уж тут сразишь, когда никакого места встречи не назначено? Лишь изредка дракон махнёт крылами, рыкнет в вышине, наводя ужас, и скроется за горой, оставляя путешественника чуть хмельным от осознания - вот оно, счастье, близко, всего лишь в паре часов пути…
        Единственное, чего я, пожалуй, не встречал, так это рыцаря, который сумел бы сразить собственного дракона. Того самого, из-за которого и выехал в путь на ночь глядя. Чужих - это пожалуйста, чужого-то просто взять в оборот, он же не от тебя прячется. Диких? Да сколько угодно. Эти вообще безумны, бедные создания - для того и рождаются в мирах, чтобы стать добычей, законной гордостью, чучелом в замке, которым похваляются всем и каждому. Демонов всяких да разных - бессчётное количество, некоторые миры ими под завязку забиты, вот только своего-то среди них и не сыскать.
        Да, нелегко разобраться.
        И всё же поговаривают, что своего-то дракона всегда узнаешь. Когда найдёшь, конечно. Когда догонишь, войдёшь в логово. А демона ещё загодя почувствуешь, точно он испускает аромат особенный.
        Гоняются же даже не за военным трофеем. Драконы или демоны сторожат нечто совсем таинственное, вот этого и алкают рыцари, путешественники, странники… Но в бесконечной дороге иногда теряют последний разум.
        Смотришь им вслед, грустишь немного о загубленных судьбах, но помочь ничем не можешь. Такая это штука - индивидуальный поиск.
        Редко же на дороге встречаются совсем другого вида путешественники. Этих как будто суета никакая не трогает, а советы они дают на редкость мудрые. Но стоит прямо спросить: «Неужто дракона ты своего нашёл, неужто сразил демона проклятого?», в ответ получаешь лишь улыбку и молчание. И нет у них ни камина с привешенной головой, ни даже дома порой.
        Странники же, зачем им такие привязанности?
        Подозрительно это всё, но, конечно, все скачут, трубят рога, звенит оружие, боевые кони бьют копытами о землю. Куда тут задуматься, почему же эти-то, мудрые, никуда не торопятся больше?
        Даже закрадывается ощущение, что, может, не каждому демон и полагается? Не каждого ждёт дракон? Может, кому-то просто повезло вот так, живёт он себе, хлопот никаких не знает. Оттого-то и цветёт улыбка на губах?
        Отмахиваются путники, продолжают своё странствие, не чувствуют печальных взглядов, что ласкают их спины, пока не вильнёт прихотливо дорога.
        Не каждому ведь дано смотреть и видеть суть.
        Спешат рыцари, бегут вперёд путешественники, торопятся преодолеть очередную веху странники. Они не смотрят, им куда важнее на дороге не оступиться. Не заглядывают они в чужие глаза, не обращают внимания на чужие плечи. Да и понятно - своя-то рубаха ближе к телу, на своих плечах свой рюкзак, да ещё и тяжёленький небось.
        А уж те, что коня оседлали, и вовсе под ноги взгляда не опустят. Некогда им. Что тут скажешь.
        Но кто-то стоит в стороне, приглядывается. Ни рыцарем себя не зовёт, ни путником. Странником - ещё может быть, но меча у пояса не держит, а часто и плохонького кинжальчика не носит. Зачем ему, дескать. Кто таков? Тоже ли ищет дракона своего?..
        Подобные часто с мудрецами-то потом до рассвета просиживают, выспрашивают что-то… Время тратят, да. Может, и зря, а может - не совсем. Как тут сказать наверняка? Никак, никому ведь неведомо, а кое-кому ещё и наплевать.
        Есть, конечно, слухи, что именно к таким странным типам драконы да демоны личные сами выходят. Таятся-таятся в чаще лесной или в тине болотной, а потом вдруг встают, как лист перед травой, в глаза заглядывают, любопытствуют. Но, конечно, не всякому слуху поверить можно, особенно когда он таких хрупких вещей касается.
        Да и любой рыцарь скажет, что при встрече с драконом и демоном выдержка нужна. А какая выдержка у того, кто оружия в руках не держал? Смех один!
        …И снова топот копыт, звон кольчуг, охриплые рога тянут призыв, а тот и рад по горам и долам раскатиться… Суета. Почти хаос.

* * *
        Развожу костёр. Мне давно такое уже не интересно. Столько миров есть, так и хочется в них подальше от торных дорог зайти, песни послушать ветров, коснуться привольных дубрав, в воду чистую вглядеться, звёзды посчитать. Много есть дел, если от вечной гонки отойти, много есть путей, что гораздо любопытнее. А что там таинственное у дракона или демона хранится…
        Тут я осекаюсь. Шуршит листва, клонятся травы - проводили только что рыцарей, которые пару дней отдыхали в долине. Затих шум, снова в мире затаился покой под каждым кустиком, небо раскинулось чистое и глубокое.
        В костре потрескивает хворост, искры кружатся, будто танцуя, а сумерки уже ползут из-под крон раскинувшегося чуть дальше леска. И среди теней вижу знакомые черты, скоро уж и весь облик складывается, вырастает, обретает плоть.
        - Ну привет, - говорю первым, и в ответ темнота кивает, глаза её искрятся зеленью и золотом.
        - Привет, - скоро и весь дракон появляется, укладывается у огня, кольцом тёмного тела обвивая кострище. Можно подсесть к тёплому боку, по чешуе погладить, а дальше уже и разговор сам собой заведётся.
        - Уехали?
        - Ага.
        - Нет там ничего, - вздыхает дракон, укладывая большую рогатую голову на лапы.
        - Нет, - согласиться с ним не трудно, особенно потому, что слова его истинны.
        - Я думал, хоть кто останется, - никогда в нём эта надежда не иссякает.
        - Ещё придут, не волнуйся, - чешу его за ухом, и в ответ слышу почти кошачье мурчание.

* * *
        Как же заглянуть в глаза своим драконам, своим демонам?.. Где же искать их логово, тёмную нору? Грот, пещеру, укрытие?
        Дракон смотрит на меня, а я смотрюсь в узкие зрачки, что всё шире и шире с приходом ночи.
        Мы с ним знаем: логово не впереди, не позади. В сердце оно. Там и надо искать своего дракона. А личный демон… Этот и вовсе всегда на плече.
        014. Мост
        Если долго идти по тропе, что петляет среди камней и холмов, а потом убегает в лес, то приходишь к ручью, через который нет ни моста, ни брода. Не слишком узкий, но и не чересчур широкий, он течёт по оврагу, и спускаться к его берегам приходится очень осторожно. Здесь топко, растёт рогоз и квакают жабки в маленьких заводях, но сам ручей, несущийся по центральному руслу, очень быстр и холоден, а вода в нём прозрачна и так чиста, что видно присыпанное песком и мелкими камешками дно и рыбок, снующих туда-сюда.
        Негде устроиться на отдых: даже если стоишь чуть дольше минуты, в след начинает набираться влага, но и продолжать путь трудно - на тот берег не перепрыгнуть, а глубина ручья большая, обманчиво близким кажется дно, да вот воды наберётся с головой. Можно долго брести вдоль ручья, пока склоны оврага не подойдут слишком близко, не нависнут, затеняя даже быстрый поток, тогда уж придётся карабкаться наверх, цепляясь за выступающие корни.
        А когда поднимаешься, понимаешь, что на ту сторону и тут не перейти - слишком уж легко упасть, слишком уж далеко прыгать.
        Ещё немногим дальше ручей вдруг разливается небольшим, но тёмным озером. Оно и самым ярким днём кажется чернильным на глубине, хоть середину его совсем не затеняют отступившие от берегов деревья. В пасмурный же день тьма внутри него так густа, что невольно удивляешься, какая же глубина может быть у такого крохотного водоёма, уж не колодец ли это, принадлежавший раньше какому-нибудь тайному лесному народу?..
        Вокруг озёра колышется осока, шуршит на ветру, пугая стремительных стрекоз. Если отступить чуть назад, то найдётся и полянка посуше, где наконец-то можно дать отдых ногам.
        Обойти водоём кругом непросто, временами берег заболачивается, остовы деревьев высятся обломанными клыками, слишком зелена и мягка травка, покрывающая ложные кочки. А ещё немногим дальше из болота берёт начало новый ручей - шире и глубже предыдущего, уже почти выросший в реку, звонкий и бурный, с илистым дном, в котором так просто увязнуть.
        Кажется, что в другую часть леса уже никак не попасть, хоть возвращайся и плыви через ледяной ручей, надеясь, что разгорячённое во время пути тело справится с внезапным холодом.
        Ну или уже совсем забыть о дороге, признав, что эти места дальше не пускают.
        Хотя…
        Если уж всё-таки дотерпеть, дождаться заката, то тогда можно стать свидетелем удивительным вещам. Такое увидеть и узнать, что только терпеливым и открывается. А ещё - смелым, как тут без капельки храбрости.

* * *
        Когда солнце скатывается за гряду облаков на западе, а в лесу густеют сумерки, над озером поднимается мягкий туман. Он медленно набирает силу, тянется белыми щупальцами к берегам, обвивает поначалу и камыш, и рогоз, и осоку, потом добирается до кустов, охватывает кольцом каждое дерево, растекается по лесу.
        Засыпает в его объятьях ветер, замирает всё, не слышно ни зверя, ни птицы, только кроны вверху переплетаются дивным узором.
        И вот, когда от туманной дымки уже как будто и не видно ничего даже на расстоянии вытянутой руки, появляются ступени.
        Не каждый решается последовать этим путём, не каждый отважится подняться даже на парочку… Но в том-то и хитрость. Можно не бояться! Каждая ступенька тут прочнее мрамора, осторожно ступая, легко взобраться на мост, который возносится далеко над лесом, выгибается гордой дугой, соседствует с переполненным звёздами небом.
        Весь лес просматривается отсюда, да что там лес! И горы видно, что вырастают на севере, а за горами едва серебрится полоска океана… Ах, как красив мир с высоты!
        Здесь-то и ждёт вторая сложность. Если прежде следовало набраться смелости, то теперь придётся набраться мудрости, чтобы оторвать восхищённый взор от раскинувшегося вида.
        Нельзя слишком задерживаться, краткосрочное это колдовство.
        Волшебный туманный мост не очень долго держится в воздухе, а рухнуть может и вовсе с одним порывом ветра. Тогда уж тёмная гладь озера всколыхнётся, принимая в объятия незадачливого путника и сохраняя его тайны навечно. И никому не известно, сколько таких уже было, где там их кости среди мглы и ила. Не белеют из-под воды черепа.
        Но кто успел на ту сторону перебежать, тот может радоваться - мокнуть в ледяной воде не придётся, да и жизнь сохранит. Говорят даже, хоть и странно, что такие слухи есть, здоровье у перебежавших поправляется, будто и молодость способно вернуть такое путешествие. Но любителей риска всё равно набирается немного.

* * *
        …Утром от моста и следа не останется, туман же клочьями по лесу расползётся. То в овраге уснёт, то на опушке росой выпадет, то ивы прибрежные серёжками влаги украсит - всюду успеет. Можно продолжать путь под птичий гомон: рассвет, весь лес поёт, крыльями трепещет, радуется новому дню. Озеро снова уснёт, воды его по-прежнему кажутся тихими и глубокими, но будто и не скрывают ничего, и таят что-то разом.
        Тропа, конечно, найдётся не сразу - сначала придётся подняться на холм, поросший совсем ещё молодыми деревцами, потом пересечь округлую поляну, где видимо-невидимо лесной земляники, а вот после уже и дорожка покажется, она как раз за кустами орешника прячется.
        Лес тут словно приветливее, чем на другой стороне. Светлее, пахнет ягодами и грибами, колючек меньше встречается, белки с ветвей цокают чаще. А может, так только кажется после ночных чудес.
        Выведет к вечеру дорожка в долину, лес совсем отступит, за холмом скроется, скоро начнутся обработанные поля, а там и дымом потянет из ближайшей деревеньки.
        То-то люди удивятся путнику, который из леса пришёл, когда он в ворота застучит, собак беспокоя! Не поверят даже, скажут, что трактом торговым прибыл, детей припугнут, что в лес без дела ходить не стоит. Но кое-кто, из тех, что постарше, подмигнёт - они тоже тайну ручья и озера знают, мост волшебный видели.
        Можно будет в местной пивнушке, пусть маленькой, на вечерок с медовухой посидеть. Здесь все любят рассказы послушать, соберутся, рассядутся у жаркого камина, где так здорово дубовые поленья горят… Но только про озеро лучше не упоминать, не время, не место. Да и так все знают правду, чувствуют, откуда набрёл, но вслух произносить не станут, только посомневаются который раз. Верят они, что если про мост волшебный попусту трепать, он больше не встанет.
        А ведь каждому хочется на старости-то лет перейти на ту сторону. Найти свою молодость. В глаза её посмотреть…
        Признавайся, путник, сам-то ты зачем искал тот ручей? Почему долго шёл вдоль потока, зачем дожидался ночного часа в лесу? Что искал?
        Сама собой возникает на губах та же хитрая улыбка, глаза лучатся светом звёзд, которые с моста видно, в груди будто клочок тумана оживает. Да, перешедшему мост и правда вторая жизнь даётся. Вот только решиться на самом деле непросто, ох как непросто.
        Уж стоит мне поверить.
        015. Солнечный луч
        В тот тихий утренний час, когда летом солнце только-только встаёт, эту комнату заполняет свет, словно бы отражённый, но такой чистый и ясный, что в нём хочется раствориться. Он нежно гладит по лицу, кутает невесомым ощущением покоя, дарит улыбку, почти счастье.
        Уже через час он исчезает, уходит, в комнате пусть и по-прежнему солнечно, но уже совершенно точно не так. День становится обыденным, вмещающим и печали, и радости, и проблемы, и минуты отдыха.
        Если не успеть, не поймать тот самый первый луч, то ничего особенного и не почувствуешь - свет как свет, день как день.
        Потому-то она и просыпалась всегда затемно, стараясь успеть хотя бы на мгновение прикоснуться к волшебству. Конечно, иногда небо с утра пораньше затягивалось тучами, никакого солнца не рассмотреть, но всё же так было нечасто. Обычно рассвет в этих местах оказывался ясным, пусть после и приходили дождевые облака…
        Тяжело бывало и зимой, когда пелена туч не собиралась никуда исчезать, а так и повисала над городом, словно намереваясь потихоньку задавить его кудлатой массой. Но случалось - конечно, уже не в такую же рань, как летом, - когда яркий солнечный луч забирался в комнату и освещал её так же чисто и мягко.
        Она так старалась подружиться с этим лучом…

* * *
        Мы же встретились с ней, конечно, в пути.
        Путники случаются разные, кто-то напевает себе под нос, разгоняя реальности, кто-то вечно серьёзен. Есть те, кому все дороги кажутся игрой, и те, кто переходить из мира в мир отчаянно боится, и те, кто и дня не может пробыть в одном месте.
        Она была… как будто не из тех, не из других, не из третьих. Особенная, единственная, странная. Хотя странный путник, казалось бы, никого не должен удивлять.
        Вот на одном из привалов - а так получилось, что у костра собралось порядочно народу - она и рассказала тихонечко свою историю про необыкновенный солнечный луч. На краткий миг среди отдыхающих воцарилось молчание, потом же кто-то спросил:
        - Отчего же ты не осталась дома, ведь ты была там так счастлива?
        - Потому что он пропал, - и глаза её наполнились слезами.
        Может ли пропасть солнце?
        Каждый путник удивлённо воззрился на небо, где, впрочем, сейчас можно было рассмотреть только россыпь звёзд. Да только ведь любая звезда тоже могла оказаться чьим-то солнцем, и все о том знали.
        - А что же случилось с твоим миром? - подал голос ещё один человек. - Если солнце пропало, то…
        - Нет, солнце на месте, - возразила она. И теперь тишина стала ещё яснее. - Но тот луч… Это он пропал. Он не появляется даже летом. Я ждала и не засыпала всю ночь, чтобы встретить его, я просыпалась чуть раньше, чем вставало солнце, я терпеливо ожидала день, и два, и три… Но его больше нет.
        - Как же это случилось? - рыжеволосая ведьма, знаток путешествий по грани тени, смотрела на неё так строго. - Как тебя зовут, дитя? Расскажи нам подробнее, почему ты в дороге, что ищешь?
        - Лэй, - она на мгновение осипла. - Я… Я хотела отыскать этот луч. Может, он заблудился, может, зацепился где-то в иных мирах? Может, его кто-то похитил? Сковал из него клинок? Я узнаю его непременно, как только увижу. Но ещё не встречала ничего похожего.
        - И мы не встречали, - вздохом пронеслось над костром.
        Грустная это была история. Лэй повела плечом, точно собиралась что-то добавить, но не прервала молчания. Сама она была хрупкой, даже щупленькой. Такие плохо переносят тяготы дорог. Волосы её падали на плечи русой волной, но уже истрепались, потускнели, дорожный костюм казался старым, местами даже пестрили заплатки, но было ясно, что починка ни капли не помогла. Почти прозрачные кисти Лэй такие ломкие, точно она высохла, стала былинкой в поле и вот-вот совсем улетит вместе с ветром.
        И только глаза - лучистые, почти золотые - освещали не очень привлекательное личико. Наверняка она ещё и улыбалась приятно, да только вот улыбки и смеха из неё оказалось не вытянуть.
        - Отчего же мог он пропасть? - бормотала она себе под нос, ежесекундно пытаясь разгадать загадку, из-за которой пришлось ей выбирать бесконечные дороги. - Почему, почему он покинул меня?
        Может, её любовь к этому единственному лучу была слишком сильна, а может, то была всего лишь болезненная и даже эгоистичная привязанность, но Лэй вызывала сочувствие. Многие хотели ей помочь, да только не знали как. А рыжая, та сама ведьма, призадумавшись, раскладывала веерами карты Таро. Раз за разом верхней ложился аркан Солнца.
        - Послушай, детка, - сказала она тихо, когда все уже уснули, расползлись по палаткам. Только Лэй, ведьма и я остались у костра - поддерживать огонь и разговаривать с ночью. - Карты не врут мне и не играют со мной, я точно знаю, что они говорят. И всякий раз они убеждают меня - твой луч не пропал. Он очень близко. Не нужны тебе скитания, это не твой путь. Подумай же, зачем ты отправилась из родного дома так далеко?
        - Но я ведь не вижу его, - удивилась Лэй. - Он не приходит ко мне.
        - Или давно уж внутри, - ведьма вздохнула. - Дождись с нами рассвета…
        Странная фраза ведьмы не утешила Лэй, наверняка она не раз уже слышала нечто подобное. Но всё-таки рассвета она дожидалась, не засыпая. Вглядываясь в ночь, клубящийся туман, она всё шептала и шептала про свой луч, который потерялся в иных мирах.
        В предрассветный час Лэй совсем переполнилась нетерпением. Она поднялась и стала бродить вокруг костра, посматривая на небо. За ночь она почти осипла - столько раз пересказала самой себе грустную историю собственных путешествий. Движения её стали угловатыми и резкими, на лице залегли тени, вот только глаза сияли по-прежнему.
        Глядя на Лэй, и я, и рыжая ведьма, и остальные путники хранили молчание, точно могли помешать какому-то таинству, какой-то диковинной шаманской пляске.
        На востоке же небо порозовело, высветлилось… И вот первый солнечный луч пронзил туманную долину, упал прямо на плечи Лэй.
        Мир осветился мягким и нежным сиянием. Каждый тут же понял, о чём рассказывала эта милая девочка, когда плакала у огня, но только она сама будто и не видела ничего подобного. Только не отрывала взгляда от солнца, беззвучно умоляя вернуть ей то, что она так жаждет.
        - Ты ведь и сама луч, - недовольно проворчал один из тех, кто путешествует только ночью. - Хватит сиять, я спать хочу.
        Лэй повернулась к нему, едва ли не в гневе, но тут вдруг заметила свои руки, излучавшие мягкий свет. И улыбнулась.
        Наверное, тогда взошло солнце, а может, случилось и что-то ещё, отчего Лэй так засияла. Когда же всё развеялось, её уж не было.
        Видать, нашла, что искала. Подружилась с солнечным лучом.
        016. В том суть Шамана
        Завывает за окном, кидается в окно снежинками, шуршит по крыше зимний ветер. Он сегодня невыносимый, жестокий, требует закрыться в доме, никуда не выходить. Но я всё равно открываю окно и усаживаюсь на широкий подоконник - сегодня хочется промёрзнуть до костей.
        Ветер рвёт волосы, бьёт по щекам, и уже секунду спустя я прыгаю в его объятия, чтобы на мгновение представить себя летящей снежинкой, которая не властна сама над собой.
        Приземляюсь в сугроб, снег впивается ледяными жалами в босые ступни. В ушах нарастает звон, телу морозно, зябко, нехорошо, но я делаю первый шаг, прикрываю веки и раскидываю руки.
        В следующий момент всё будто утихает, хотя на самом деле стихия не исчезла, а только клубится вокруг.
        - Зачем пришёл, шаман? - спрашивает Ветер, и теперь я могу открыть глаза, рассмотреть его.
        Сегодня он - юноша в белых одеждах, просторных и напоминающих причудливое кимоно. Если присмотреться, то на тяжёлой ткани можно разобрать узор, подобный тем, что мороз рисует на стёклах.
        - Жаждал свидания, - смеюсь я. Голос мой здесь и сейчас слаб и не подходит для разговоров с духами стихий, но Ветер слышит, подходит ближе, всматривается в лицо.
        Знаю, что он видит внезапную пустоту, чёрный шрам в душе, который я и мечтал бы вылечить ледяным его дыханием. Да вот только захочет ли он мне помочь? Это вопрос из вопросов.
        - С этим так просто не сладить, - заключает он после и отворачивается, сияющие глаза на мгновение скрываются за пушистой белизной ресниц. - Ты ищешь забвения, но я дарю его лишь в смерти, шаман. Ты и это знаешь, но сможешь ли прийти из неё?
        Белая круговерть вокруг нас сравнима со штормом, смерчем, бешеной метелью. Ни города, ни дома, ничего больше рядом нет, только снег, снег, снег, мельтешащие льдинки, больно режущие лицо. Вот только боли я сейчас уже почувствовать не могу. И улыбаюсь.
        Моя кровь - хотел того Ветер или нет - уже превратилась в лёд, который едва движется по выстывшим и ломким сосудам.
        - Я хочу помнить, - возражаю я наконец. - Не забвение мне нужно. Но белизна.
        И Ветер понимает, кивает. Чёрный шрам глубоко внутри меня змеится уродливой трещиной, и я не хочу о нём забыть, но желаю, чтобы стал он белым рубцом.
        - Это можно устроить, если протанцуешь до зари.
        Танец - это священнодействие, я был готов к такому требованию, но всё же медлю, вслушиваясь в голос Ветра, кажется, что он ещё не всё сказал.
        - Неясно, чего ты ищешь, - раздаётся позади меня. Ветер теперь словно со всех сторон, хотя я продолжаю смотреть в его глаза. - Но я не могу препятствовать в поисках. Танец даст тебе ответ, а может - не даст ровным счётом ничего. Но танцуй, шаман, потому что в час моей власти можно жить только в танце.
        И всё действительно танцует - снег, небеса, безумные тучи, дым над городом, сам город и каждый дом. Ломкий, неслышный ритм втекает сквозь пальцы, остаётся отголоском во всём теле, и вскоре мне уже не составляет труда найти в нём себя. Танцующий Ветер кружит рядом, приглядываясь ко мне.
        В чём-то он лукавит - но ветра всегда лукавят, такова жизнь.
        Мне сейчас и не нужно его правды, внутри меня звучит моя собственная, главное расслышать. И пока я танцую, мысли становятся кристально чисты и холодны, тогда-то и проступают слова, тогда-то я и могу прочесть, почему уродливый чёрный шрам рассекает мою душу.
        Ритм сложен, каждая фигура танца требует внимания и осторожности. Ветер танцует со мной, но вскоре лицо его расслабляется, становится даже прекрасным. Видимо, ему нравится, что я не сбиваюсь с шага. И вот его ладонь падает мне на плечо, и я синхронно дублирую жест, мы обнимаем друг друга, вглядываемся в глаза, продолжая снежную пляску.
        Казалось бы, мы противостоим друг другу, но на деле наш танец синхронен и чёток, в нём нет соперничества. И никто не ведёт, и никто не ведом. Ветер впервые улыбается, улыбка его мягка и мимолётна, глаза становятся светлее, чище - я вижу, каков он, когда отдыхает от своих трудов в поле, где снег особенно мягок.
        - Зачем тебе лекарство? - спрашивает он. - Почему ты хочешь перекрасить этот шрам? Почему не желаешь избавиться от него?
        - Хочу выпустить черноту, - моё пояснение ничего не поясняет, но Ветру понятно и без него. Взгляд снова становится цепким и задумчивым. А потом Ветер заявляет мне:
        - Может, ты хочешь вскрыть его?..
        В белом поле мы танцуем среди холмов, заносим метелью лес, засыпаем город. Замираем лишь на миг, а затем ещё быстрее кружимся, не расцепляя объятий.
        Сердце бьётся гулким колоколом, и я вижу уже, как взрезаю собственную грудь, как рассекаю её, чтобы вынуть изнутри уродливую черноту, разлить её чернильными кляксами по белоснежной коже снегов.
        - Дай мне нож, - шепчут мои губы сами собой.
        В том суть шамана - самого себя раз за разом приносить в жертву, изымать из собственной груди то, что должно быть перековано, отдавать стихиям, принимать из их ладоней оружие.
        Клинок Ветра хрустальный, он прозрачен, покрыт замысловатым узором рубленых рун. Он взрезает плоть, как бумагу, входит без боли, орошая всё вокруг не алым, а чёрным. С лезвия капает сама тьма, и я нетерпеливо вбиваю клинок по рукоять в самого себя, чтобы расширить рану.
        Теперь звон сердца слышно так громко, что Ветер отступает на шаг, морщась от звука. Пальцы мои выпачканы чернотой, клинок перепачкан ею, уродливая тьма струится по рукояти. Но в то же время мне не больно, а лишь безумно смешно. Сначала улыбка змеится на губах, а вскоре рвётся и смех, почти ликующий, яркий, затмевающий собой рваный ритм ударов сердца.
        Снега влетают в меня самого, заполоняют белизной, и я опускаюсь на колени, давая им приют в моей груди. Они изгоняют черноту, шипят и тают в алом, пробирающемся наружу. Последний раз зачёрпываю прямо из собственной груди накопившуюся влагу. Она уже не чёрная, в ней по-прежнему тают снежинки. Ветер склоняется к сложенным в лодочку ладоням и приникает ледяными губами.
        - Моя доля, - говорит он, и я не могу отказать, молча гляжу, как он вдумчиво пьёт, ни одной капле не позволив вырваться из плена пальцев. Удивительно, зловеще.
        Он вытирает ставшие алыми губы.
        - Вот и всё.
        Одним касанием он закрывает мне грудь. Внутри сияет белым новый и прежний шрам. Чернота занесена снегом. Мы стоим у моего окна, прямо в воздухе.
        - Возвращайся домой, шаман, приходи ко мне позже, - говорит ещё Ветер.
        Внутри нарастает усталость, но я успеваю перешагнуть подоконник прежде, чем падаю. Лишь час спустя прихожу в себя и закрываю окно, оставляя снегопад за стеклом. Ветер танцует за городом с кем-то ещё.
        017. Зажигающая маяки
        Каких только историй не наслушаешься, пока бродишь по мирам, чего только не насмотришься, с кем только не повстречаешься… Чужие слова плетутся разноцветными вышивальными нитками, которые совершенно внезапно становятся цельной картинкой. Так я и пришёл на этот угрюмый берег.
        Море здесь было свинцовым и буйным. Волны то темнели, то угрожающе вскидывали пенные бело-жёлтые головы, кусая берег, кроша скалы и перемалывая их в мелкий гравий, что усыпал прибрежную полосу. Небо затмевали кудлатые тучи, мрачные, недвижимые, точно могли соперничать по плотности со скалами.
        Многие рассказывали про эти негостеприимные места. Кто-то приходил сюда в часы горя, долго любовался сумрачным миром, а потом, словно оставив все печали здесь, уходил освобождённым. Другие же старались бежать отсюда, едва завидев кромку стылого пляжа, тяжко им тут дышалось, а холодный и влажный ветер зажимал прозрачной рукой и рот, и нос, будто бы желал задушить. Были и те, кто ничего не чувствовал, называл этот берег скучным и невыразительным…
        Одно объединяло все рассказы - маяк.
        Сейчас я как раз рассматривал его. Старая каменная башня вырастала из скалы, а между берегом и ею бесновалось в узком проливчике море. Стеклянный купол запылился, в нём не было света, и неудивительно - никому было не перебраться туда, кроме птиц, а те огонь зажечь не умели.
        Скалы резко обрывались в воду, не было никакой тропы, даже если воспользоваться лодкой. Да и ту, вероятно, разобьёт о скалы прежде, чем найдётся более-менее безопасный вариант пристать к берегу. Площадка, из которой точно вырос маяк, была совсем маленькой, и не оказалось вокруг никаких тропинок.
        Не крылатым ли, и правда, был смотритель?..
        Маяки - моя страсть, и мне хотелось попасть и в этот. И не только попасть, но и зажечь. Вот только крыльев у меня нет, потому я долго смотрел на башню, выискивая хоть какую-то возможность подобраться к ней ближе.
        Вечерело. Солнце по-прежнему пряталось в глубине туч, и потому пришли сумерки, впрочем, и они быстро стали темнотой. Башня высилась вонзённым в скалы клинком. Едва проглядывались на сизых тучах очертания стеклянного фонаря. С темнотой никакая магия не заставляла его загореться.
        Как жаль!
        Неужели нельзя вновь заставить биться сердце этого маяка?…
        Я сидел на холодном камне уже несколько часов, но разум никак не мог решить поставленную задачу. Мне нужны были крылья, но ничто здесь не могло мне их дать. Незнакомые ветра были не моими братьями, да и мир здешний слишком уж отличался, чтобы просить их помощи.
        Нельзя было сложить моста, соткать из воздуха колдовскую переправу. Нет, маяк оставался недосягаем, какой бы способ я ни предлагал.
        Только одна история успокаивала меня и дарила надежду, что так не навсегда. Рассказывал её у костра старый путник. Сколько ему было лет, сказать было трудно - прорезанное морщинами лицо, седые космы волос, сухая фигура могли равно принадлежать и тому, кто едва перешагнул за сотню, и тому, кто путешествует тысячу лет.
        - Каждый умеет что-то своё, - говорил он. - Кому-то судьба бродить по мирам, а кому-то - зажигать звёзды. Кто-то вдыхает в ветра жизнь, кто-то же пробуждает океаны. И вам ни за что не узнать, для чего вы, пока не выпадет самого главного путешествия, - он начинал так почти каждую историю, а потом замолкал. И казалось даже, что кроме этого ничего он не скажет, но чуть позже голос вновь разносился над костром, и все затихали, вслушиваясь.
        Историю о маяке он начал так:
        - В свинцовом море давно не сыскать кораблей, потому что маяки не горят… А маяки не горят, потому что нет того, кто их зажигает. Одно дело - присматривать, когда огонь в сердце маяка уже трепещет и жаждет указывать путь… Совсем другое, когда сердце остыло. Но как есть те, кто расцвечивает на небе звёзды, так есть и тот, кто согревает своей душой маяки. И когда это происходит, маяк пробуждается и разгоняет тьму.
        Никто не прерывал старика, никто не спрашивал имени… Да и вряд ли бы он назвал его. И вот сейчас, глядя на остов маяка, я думал, что не отказался бы знать, кому в целой Вселенной открылся дар пробуждать сердца маяков.
        Увы, не мне.
        Нужно найти одарённого…
        Я поднялся. Побывав здесь однажды, теперь я мог всегда найти сюда дорогу, и меня не смущала ни свинцовая тяжесть небес, ни угрюмое море, ни холодные камни, ни дикие ветра.
        Сердцу больно было смотреть на маяк, который во тьме казался всего лишь бессмысленной башней. Точно у него отняли возможность жить. В свинцовом море не сыскать кораблей… Потому что маяки не горят.
        Я бы шёл по кромке прибоя, чтобы отыскать все маяки этого мира, чтобы найти к каждому тропу, но пока я не мог их зажечь, мой путь не имел ни малейшего смысла. История этого маяка сейчас останется недосказанной.
        Я отвернулся от моря, чтобы больше не видеть тёмную башню, шагнул в сторону унылых песчаных дюн, между которыми змеилась тропа, и вдруг мне навстречу вышла девушка.
        Сильная, даже мощная её фигура словно разрезала ночь. Светлые - до белого - волосы колыхались у лица, и глаза из-за этого казались пронзительно сияющими.
        - Что ты делаешь здесь? - спросила она.
        И хоть мы не были знакомы, становилось ясно, что шли одним путём.
        - Ищу историю маяка, - кивнул я на темноту за спиной.
        - Тогда ты вовремя.
        Почти толкнув меня плечом, она пошла дальше, а мне оставалось только следить за бледным всплеском её волос в окружающей темноте. Я знал, что там обрыв, но то, с какой уверенностью она двигалась, не давало мне предостеречь, окликнуть. Словно лишившийся голоса, я смотрел и смотрел, не понимая, как же она…
        Под ногами её вдруг вспыхнул свет. Точно лунная дорожка пробежала от берега до маяка, расчертив и площадку перед ним. Она шла, не сомневаясь ни в чём, и за её спиной свечение пропадало.
        Море словно притихло, безмолвный маяк возвышался над светлой фигуркой, а она казалась такой маленькой рядом с ним. А потом и совсем исчезла - вошла в невидимую мне дверь.
        Опустившись прямо на песок, я решил подождать. Сердце моё билось нестерпимо сильно, точно намеревалось остаться на этом пляже. Неужели я всё-таки увижу прямо сейчас, как это случается? Как загорается маяк? Впервые или после долгих лет тяжёлого сна?
        Ждать пришлось долго, наверное, винтовая лестница насчитывала много ступеней. Потом что-то светлое мелькнуло в стеклянном, избитом ветрами, пропыленном куполе. Темнота вокруг точно подалась ближе, тоже рассматривая небывалое в этом мире событие.
        И вот наконец-то ночь прорезал ровный голубоватый луч. Засияли пенные волны в нём, тьма точно заискрилась, и я понял, что тучи исчезли, а небо оказалось полным-полно звёзд. И горел маяк. Впервые и навеки засияло его сердце, даря сумрачному миру со свинцовым морем надежду.
        История стала цветной ниткой и обвила моё запястье. Я ещё расскажу её кому-то другому, кому-то, кто будет искать, какой же маяк зажечь.
        018. Варган
        Тишина в доме, только в камине весело трещит пламя, блаженное тепло разливается по комнате, и уже даже нет желания вылезать из объятий пледа. То ли усталость, то ли истома, но в этом маленьком и уютном уголочке вдруг хочется провести всю жизнь. Как покой ласкает руки, как жаркий язык тепла вылизывает ступни… Эх…
        Для путника опасно останавливаться в таких местах. Нет-нет, а зародится в душе вопрос, стоит ли и дальше брести пыльными дорогами, стоит ли терпеть удары северных ветров, нужно ли мокнуть под дождями и ёжиться от попадания снеговой крошки за шиворот? И камин словно нашёптывает: «Не нужно, не стоит». И ведь верить ему так сладко.
        Пока за окном бушует непогода, камин укачивает, убаюкивает, обещает приятные сны. И в таких сновидениях дороги уже не сыскать, там только покой, и тишина, и мягкость. Вырваться из плена уюта после них уже и не получается, да и нужно ли, а? Что там можно найти среди дорог да полей, среди лесов да диких круч? Ничего хорошего. Да-да. Так и скажет вам камин, и плед, и подушечка под ноги…

* * *
        Вырвавшись из цепкого тепла, замираю на пороге, не стремясь обернуться. Вот уж попал из северных широт и сразу в каминный рай! Этот мир путнику не подойдёт. Если пройти по домам, постучаться к каждому здешнему обитателю в дверь, то легко можно заметить глаза, в которых искорка узнавания вспыхивает. Оседают тут путешественники, что с коварством тепла не справились, тоскуют себе потихоньку, счастье ведь для каждого своё, не всем у камина жизнь просиживать нравится.
        Мне вот точно нет.
        Захлопываю дверь и сбегаю с крыльца, торопливо одёргивая плащ. Прямо тут и дверь в иной мир не соткать, и сюда ведь долетают отголоски каминного шёпота, а значит, гранью мир не повернётся, чтобы открыть в нём переход. Нужно прочь, прочь бежать от посёлка, искать глушь, и тишь, и синь.
        Только вот небо тучами затянуто, дождик моросит. Как раз такой, что под крышу ловко загоняет. Убеждает, что ничего же плохого не будет, если его вот прямо сейчас немного переждать. Не по лужам же, не по ручьям же ноги мочить…
        Но я буду упрямей.
        Приходится бежать во всю прыть. Улочки посёлка неровные, завиваются лабиринтом, дома мелькают, зазывая золотистыми окнами, тянет дымом, а кое-где и вкусными блюдами. Хороший мир, уютный мир, да не для меня, не нужно мне такого тепла, не хочу я такого уюта, пустите!
        Крыльев бы, но нет их у меня, ветра бы, но и тот улёгся, и лишь назойливый дождик всё шепчет и шепчет, соблазняя: «Иди в дом, там тепло, иди в дом».
        Перестук и шуршание капель до того назойливы, что приходится вытащить из кармана варган. Ну-ка, посмотрим, умеет этот дождь танцевать или только топчется, никакой плясовой не зная, тоску в лужах разводя?
        Тугие звуки ввинчиваются в шорох, и тот словно отступает назад, опешив. Дождь прислушивается, пробует новый ритм, шуршит недовольно, видать, не привык разминаться. Но я не останавливаюсь, продолжаю и играть, и идти, но уже пританцовывая. В первый раз ли мне плясать посреди чужих миров? Нет, конечно!
        Всё быстрее ритм, всё ярче раскрывается мелодия, вот уже и дождь поддался, вот уже и его капли отстукивают мне, помогая складывать песню о путешествиях. И даже не тяготит меня одиночество на мокрых улицах, которым конца и края не найти, но…
        Раскрывается со скрипом дверь, выскакивает на улицу почти седой старичок, флейту к губам тянет. Минута - и мы уже вдвоём разворачиваем мелодию. Она стала и крепче, и ярче, и веселее. Дождь пошёл сильнее, но в дом уже не гонит, с ним, напротив, как-то легче танцевать.
        Но что это?
        Позади нас треском разлетелся новый звук. Кто-то выхватил банку с горохом и задаёт уже иной ритм, ещё быстрее да интереснее. Не оглядываюсь, веду музыкантов по улицам, почти забыв, что мне бы только дверь в иную реальность отыскать. И дождь совсем выдохся, не перетанцевать ему нас, лишь водяная пыль осталась. А позади уже целый оркестр - и гитара, и дудка, и флейта, и даже гулкий звук ударов по натянутой коже - у кого-то целый барабан дома затесался!
        Знаю, что в глазах людей веселье, неподдельное счастье, что мир каминного уюта новыми красками расцветился. Даже солнце где-то там проблёскивает. Скоро радуге мостом выгибаться.
        Но вот мне пора уже, пора…
        Отнимаю варган от уставших губ, пока музыка сама по себе течёт, плывёт над посёлком, кричит и смеётся. Вступаю в тень, где никому меня не заметить. В этом местечке грань мира выступает острой ключицей.
        Закрываю глаза.

* * *
        Когда меня обступает тишь и прохлада, осторожно осматриваюсь. Этот мир тёмен и дик, тут путешественникам никакой камин тепла не предложит. Но мне и не надо. Я стою, счастливый и вольный, а где-то там, в посёлке всё ещё продолжается веселье. Потом они снова уползут к своим каминам, будут складывать сказки, грезить о путешествиях, в которые никогда-никогда не пойдут… Но это всё не моё. А вот новый мир, неприветливый на первый взгляд, так и жаждет раскрыться, принять, показать чудеса и чудесности.
        Мягкая мшистая лесная подстилка дышит влажностью и рыхлой землёй, ветерок где-то наверху рассказывает кронам небылицы, звёзды подмигивают, прячась в вуалях облаков… Как же хорошо здесь. Пусть и холод уже пробирается под одежду.
        Не теплом, не карнавалом меня можно обольстить, а только тропой через чащу, озёрами глубокими, шумом морского прибоя, крепкими скалами. Когда-нибудь рассыплюсь я отголосками по всем таким мирам, пусть меня поищут ещё, пусть позовут… Никто не откликнется, только ветер и поднимется, растреплет волосы.

* * *
        К рассвету выхожу на вершину холма, с которой как на ладони видать сизые леса - бескрайни они, до горизонта тянутся острыми кронами вверх. Улыбаюсь и присаживаюсь на камень. С собой лишь краюха хлеба и родниковая вода. Скоро в очередной мирок подаваться - прыгну с вершины в еловые объятия и буду там. Что ждёт - не знаю, но и ладно, как будто это самое важное.
        Снова просится петь варган, и я уступаю ему. Но на этот раз мелодия у нас тягучая, медленная. Она далеко разносится, пробуждая леса, птицы вот уже и подпевать начали. Закрыв глаза, я и дышу только этой мелодией, только новым чудным ритмом. Ах, всё есть музыка, и вот эта - дикая и прекрасная - моя.
        Просыпается ветер, смеётся в вышине, ещё дальше тянет мою мелодию, целый мир окручивает ею, как верёвочкой, а мне и дела до этого нет. Варган - ключ и конь, он уносит меня вдаль, вдаль… Я, наверное, уже и прозрачен, сквозь меня проливается туман и свет. Потому что скоро уже я и вовсе отсюда исчезну. В новый мир, каким бы он там ни был, к новому солнцу.
        019. Семя
        Небо здесь было и серым, и пустым. Однородный тон не казался плотной грядой туч. А может, в этом мире это и не было облачной пеленой, может быть, здесь никогда не существовало синевы. Мне встречались миры с небесами цвета лаванды, с небом, ярким, как долька мандарина, с небосводом алым и золотым, но такой пустой серости я не видел раньше ни разу.
        Пустошь, лежащая передо мной, тоже не блистала красками, но и не казалась свежим холстом, к которому стоило бы притронуться кистью творения, чтобы вдохнуть наконец жизнь. Казалось, мир этот давно истлел, превратился в пепел, да и тот уже истрепался, став почти пылью и прахом.
        Неуютный неприятный мирок, хотя никакой опасности тут не найдётся, да и… никого живого, похоже, тоже.
        Гоняясь за маяками, за огненными вспышками в ночи, за яркими звёздами, я забыл, что мне могут попасться и другие миры. Те, где с ошеломляющей ясностью понимаешь, что никакого движения нет.
        Неуверенно переступив, я всё же подбросил на ладони золотистую каплю кулона, а когда она указала носиком направление, отправился туда, шагая по испещрённой трещинами земле, не знавшей воды, песен дождя, шороха трав, не знавшей ничего…
        Неужели этот мир таким был всегда? Неужели за грядой серых холмов на горизонте не скрывается благодатной долины, где и травы, и цветы, и животные найдутся в изобилии? Где пробегут серебристые ручьи, где будут живые ветра?..
        Но сколько бы я ни шёл, а холмы не приближались и ничто не менялось. Вечный сон мира, который не знает живого участия. И как же это было больно!..
        Усталость вместо света текла с серого неба, пропитывала каждую клеточку тела, и скоро я понял, что нужно или выбираться отсюда, или остановиться на отдых. К тому же нельзя было бы сказать, что я приблизился к цели своего путешествия. Признаться, цели-то никакой особенной тоже не было, но я наметил точку между холмов, намереваясь именно там миновать гряду… И не прошёл и половины пути! То ли холмы действительно оказались очень далеко, то ли зрение обманывало меня, то ли это тоже было свойством странного мира с серостью вместо небосвода.
        Нельзя было ни развести костёр, ни пополнить запасы воды. Я сидел на жёсткой земле и вглядывался в череду холмов, пытаясь разгадать их тайну. Оседлать бы ветер, тот вмиг бы домчал… Но нет тут ветра, и ничего нет, и никого нет.
        Я снова подкинул на ладони кулон. Он походил на маленькое зёрнышко, отливал золотом, янтарём и гречишным мёдом. Он нашёлся у меня в кармане, когда я ступил на эту серую пустошь.
        Зёрнышко?.. Зёрнышко!
        Не задумываясь, зачем я это делаю, я разгрёб сухую землю. Она поддавалась плохо, потому пришлось вытащить нож, чтобы углубить получающуюся лунку. Наконец та стала достаточно большой, чтобы можно было бы опустить семя. Снова взвесив на испачканной руке кулон, я уложил его в ямку и аккуратно засыпал рыхлой пылью. Отбросив всякие сомнения, потянулся за фляжкой с остатками воды и щедро полил свою посадку.
        Странно, но все эти действия отняли у меня столько сил, что, откинувшись на собственный рюкзак, я задремал.

* * *
        В каждом мире приходят свои сны. Где-то они наполнены страхами, где-то сказками, а здесь тоже были серыми и пустыми. Я словно смотрел в бесконечность, которая оказалась плотным листом картона и только. Утомительное и безыдейное сновидение хотелось как можно скорее прервать, но и это не удавалось, пустота не желала отпускать опрометчивого путника.
        Я, сколько мог, отстранялся, почти отпихивал её, может, даже что-то кричал, пока вдруг по картону не заструились трещины. Они были чёрно-зелёными, и новые краски обрадовали меня. Змеясь, выгибаясь, они всё больше напоминали причудливые ветви растущего дерева. И, конечно, это меня успокоило, теперь я смотрел, как ветви заполоняют всё пространство, как они растут и растут, дотягиваясь даже до серых небес, а потом пробивают и их, устремляясь куда-то ещё.
        Проснулся я от толчка и не сразу понял, что произошло. Надо мной расстилалась чернота, и я сначала решил, что наступила ночь, но потом нахмурился, недоумевая. Плотный полог ветвей, а вовсе не темнота - вот что меня окружало. Я и лежал на молодых ветвях, прогибающихся от каждого неловкого движения, а земли под собой совсем не чувствовал.
        Подобравшись ближе к стволу и ухватившись за него для надёжности, я огляделся, пытаясь понять, что произошло. Выходило, что семя дало росток, да какой! Он развернулся настоящим лесом, шумел ветвями, раскрывал всё новые почки, и воздух был переполнен ароматами весны.
        Улыбнувшись, я двинулся по ветвям. Перешагивать, перепрыгивать, рискованно карабкаться пришлось немало, но всё же я сумел подняться выше и отыскать такое местечко в плотной кроне, откуда можно было бы рассмотреть побольше.
        Серая пустошь превратилась в весёлый и молодой лес, а холмы на горизонте тоже зазеленели. Удивительно! Откуда же в этой пустыне нашлась вода? Как они росли так быстро без всякого солнца?
        Ровный белый свет с небес тоже стал иным, он словно изменил тон и теперь казался почти живым. Я несмело улыбнулся. Неужели ожил и этот мир? Не испугался серой пустоты?
        До холмов, конечно, было не добраться, но я присел на ветку, опираясь спиной о ствол, и прикрыл глаза, наслаждаясь ветром и песней растущих деревьев. Скоро я потерялся в мечтах и ощущениях. Мне виделись удивительные картины - источники среди скал, выходящие на поверхность золотые жилы, гроты, чьи стены сияли от сплетения драгоценных кристаллов, леса, под сенью которых цвели цветы и спели ягоды, рощи, в которых можно было прятаться от дождя, долины, где разливались реки и пахло клевером.
        Каждая моя мысль была точно и не моей тоже, как будто бы мир вытаскивал из меня эти картины, стремясь воплощать их в жизнь. Было ли так или только казалось, я судить не брался, мне просто нравилось ощущение ветра на коже, и грезить здесь было на удивление приятно.
        Когда же я почувствовал, что грань миров близко и готова открыть мне дверь, мир вокруг преобразился настолько, что я бы никогда не узнал его, если бы не прожил эти моменты вместе с ним. Красивый и яркий, многоцветный и сильный, он блистал всё новыми красками.
        Дверь открылась прямо передо мной. Перешагнуть порог оказалось мучительно сложно, но всё же я пересилил себя. Обернулся лишь раз, чтобы убедиться - мне не приснилось. Или всё же приснилось?
        Молодой лес качал ветвями мне вслед. А над кронами раскинулось шатром ослепительное синее небо, настолько чистое, точно в него можно было нырнуть, как в озёрную воду…
        020. Орёл и дева
        А эта история прозвучала, когда путники остановились на ночлег среди горных круч. Площадка, с двух сторон закрытая скалами от ветра, приютила почти десяток странников, костёр горел ярко и жарко, закипал на углях чайник. В такие моменты разговоры ни о чём сменялись сказками, легендами и байками, пережитыми на собственной шкуре.
        В тот вечер рассказ повела высокая женщина, возраст которой невозможно было определить навскидку. Ветра выбелили её волосы, закалили кожу лица, и морщинки вокруг глаз говорили разве что о том, сколько она любит улыбаться. Яркие губы казались сухими, но были красиво очерчены, а лицо было настолько худым, что рельеф скул очаровывал тонкой красотой…
        Голос был под стать внешности - глубокий, бархатистый, как будто его можно потрогать, ощутить настоящую мягкость. Поначалу она говорила тихо, и невольно все замерли, вслушались, почти не дыша.
        - Среди гор, ущелий и острых скал есть деревенька, - начала она, ни на кого не глядя. - Там живёт суровый народ, крепкий и коренастый. Любят местные одежду из шкур, плотную кожаную обувь, добротное оружие, которое и ковать научились получше многих. Лица их суровы, кожа тёмна, а глаза почти всех оттенков синевы. Волосы всегда уложены в косы и у мужчин, и у женщин. В таком краю и не выжить тому, кто телом слаб…
        Она замолчала, потянулась к костру и поворошила угли увесистым суком, растревожив пламя. Как раз вскипел чайник, и скоро рассказчице подали плошку с травяным отваром. Она только кивнула в ответ.
        - Но вы и сами понимаете, что не было бы истории, если бы в том краю всё шло, так, как заведено изначально, - сделав глоток, она продолжила: - Так однажды родилась там девочка у солидной четы - именитого воина и лучшей швеи тех мест. Дочь оказалась слабой и болезненной, бледнокожей и хрупкой, едва сумела сделать первый вдох, не завопила радостно, как другие младенцы. Повитухам пришлась не по нраву. Впрочем, была там одна древняя уже женщина, что сразу одёрнула остальных. Пригляделась к младенцу и решила, что жить девочка будет, приказала только побольше согреть воды, получше кутать в шкуры после первого купания.
        У костра стояла тишина, за спиной говорящей развёртывались крылья ночи. В паузах, пока она пила мелкими глотками травяной отвар, все терпеливо ожидали продолжения рассказа.
        - Родители девочки не были молоды, это была их третья дочь. Так что им и в голову не пришло уделять ей больше внимания, чем остальным. Приняв, что ребёнок может уйти до срока, они никак не старались упростить её жизненный путь. Да и не принято это было в том селении, ведь горы неженок не прощают, слабому не поддаются. Девочка же росла смышлёной и пусть уступала сверстникам в силе, но порой превосходила в разуме и хитрости. Дети пытались обижать её, но вот взрослые стали замечать и даже ценить. Однако никуда ей было не скрыться от печати смерти. Всем чудилось, что она не заживётся на свете, все украдкой вздыхали ей вслед.
        Едва голос затих, над горной грядой показался краешек луны. Неяркий ещё лунный свет мазнул лучом по щеке рассказчицы, и та прикрыла глаза. Было в ней что-то странное, что-то неземное, хотя ни один из путешественников, собравшихся у этого костра, не походил на обычных людей ни внешне, ни внутренне. И всё же…
        - Приготовила судьба особенный путь такому ребёнку, - словно вспомнила рассказчица, что пора вести повествование дальше. - И чем больше зим переживала хрупкая с виду девочка, чем ближе было её совершеннолетие, тем утончённее, интереснее становилась её красота. Уж стали заглядываться мужчины, да только каждый из них понимал, что жена должна быть крепкой и выносливой, а такая, пусть и красавица, а умрёт родами, оставив дитя сиротой. И никто не смел подойти к ней близко. Она же и не искала любви. Всё чаще уходила подальше от селенья, спускалась на луг, чудом затесавшийся меж двух горных вершин, собирала там травы и будто говорила с ними. Стать бы ей травницей, но и это её словно бы не тянуло, а что влекло по-настоящему, того никто не знал.
        Костёр стал меркнуть, путешественники засуетились, подкладывая поленья, а рассказчица ждала, рассматривая собственные ладони, точно с них и читала историю неведомой девушки. Когда же все уселись, рассказ полился сам собой.
        - Однажды осенью она собрала все свои вещи и ушла из селения. Никто не стал ей препятствовать, никто и не обратил внимания. Отчего-то каждый решил, что она отправилась на любимый луг собирать травы. Но девушка шла в другую сторону, поднялась она на скалу, откуда далеко-далеко видно было всё, что окружало родной ей край, и закрыла глаза, вслушиваясь то ли в звуки ветра, то ли в стук собственного сердца. Стоило ей постоять так немного, как из-за горной вершины показался крупный орёл. Таких больших птиц раньше здесь не видывали, да и после того не встречали ни одной. Орёл дал девушке сесть на спину и взмыл к солнцу.
        Снова пауза, и многие теперь вглядывались в лицо рассказчицы, чудилось им что-то птичье.
        - Куда она стремилась? - спросила между тем женщина. - Куда унёс её орлиный бог? Горы молчали. Родные забыли о ней, даже имя истёрлось, показавшись бессмысленным, как шелест дождя. Но девушка не умерла, не исчезла совсем. Она выучила магию.
        Многие этого и ждали, шепоток прошёлся над костром. Но рассказчица подождала и договорила:
        - Она не вернулась в родной край никогда, хоть поначалу сердце её просилось туда за поддержкой, а чуть позже - за расплатой. Но когда все стадии своего обучения она закончила, ни месть, ни любовь не были над ней властны. Говорят, и сейчас она бродит по подлунным дорогам. И тот, кому она встречается, может попросить у неё один дар. Странный дар…
        И каждому в тот же миг стало ясно, что это за странный дар. Рассказчица вглядывалась в суровые лица, в глаза тех, кто повидал и перешёл мириады миров. И ожидала.
        - Забери у меня желание мстить, - попросил вдруг один. - Месть гнетёт меня, сколько бы я ни бежал, сколько бы миров ни узнавал, а тянет вернуться и убить обидчика. Забери мою месть.
        И она кивнула.
        - Забери мою любовь, - прошептал едва слышно другой. - Не то чувство, которым следует гордиться, забери его, чтобы больше не терзало.
        И она опять кивнула.
        А чуть позже просьбы стали раздаваться отовсюду, но она каждой отвечала только кивком. И стоило ей это сделать, как отступала тяжесть с сердца, становилось легче дышать, уходили навязчивые мысли. Таков был её дар.
        - Неужели ты не хочешь любви? - вдруг прозвучал вопрос от девушки, сидевшей позади всех. - Неужели ни капли?
        Рассказчица поднялась, повернулась к сияющей луне. Орлиный клёкот разнёсся над горами.
        - Чтобы получить дар, приходится пожертвовать чем-то, - пожала она плечами.
        Орёл улетел, унося свою всадницу, скоро над костром зазвучали разговоры. И только девушка стояла у самого края, до боли в глазах вглядываясь в лунный диск. Она не успела попросить избавить её от того, что причиняло ей нестерпимые муки. Только отчего-то ей было совсем не жаль.
        021. Звёдный мальчик
        В город снова приходит ночь, засыпают улицы и фонари, мягкий ветер пробегает по крышам и тоже замирает. Сидеть на самом верху сейчас особенно хорошо, наконец-то обступает тишина, и лишь изредка её нарушает шорох автомобильных покрышек.
        Появляются кошки - таинственные ночные звери, почти что слуги ночи. Они приносят в своей пушистой шёрстке сон, мурлычат, навевая приятные грёзы, осторожно ловят звёзды, которые оказались слишком низко.
        В этом городе всегда особенно спокойно по ночам.
        Есть и другие миры, другие города, где ночь пронизана настороженным ожиданием, где стучат громко сердца охотников и жертв, где аромат крови кажется сильнее, чем запахи цветущих трав. Но не здесь. Потому я и забрался сюда.
        Долгий путь иногда настолько утомляет, что хорошо отыскать такой вот мирок. Уснуть на крыше в объятиях ветра под голоса сонных кошек, раствориться всего лишь на одну ночь в городском покое, пронизанном сотнями тысяч разнообразных снов. Это похоже на погружение в податливые воды тёплого озера. Всё глубже и глубже, пока не коснёшься светлого песчаного дна… Уютно, совсем не умирание, совсем не утопление, что-то другое, но ты будто в воде и принадлежишь ей, течёшь с нею вместе.
        Так я и чувствовал себя, пока смотрел, как котята играют на крыше, слушал, как гудит в проводах ветер. Почти задремал уже, когда прямо на крышу упала звезда, покатилась по жести с мелодичным звоном. Котята отпрянули и спрятались за трубами, а звезда остановилась и обратилась ребёнком.
        - Больно, - раздался детский голос, но его обладатель не думал плакать. Присмотревшись, я понял, что это действительно мальчик. Звёздный мальчик, дитя звёзд. У него были рыжие волосы, остриженные чуть ниже подбородка, и если бы футболка не светилась, то легко было бы спутать его с обычным ребёнком лет десяти.
        - Отчего ты упал? - поинтересовавшись, я подошёл ближе и протянул ему ладонь.
        - Такое случается, - дёрнул он плечом и сжал мои пальцы. Его рука оказалась невозможно горячей. - Теперь придётся ждать дождя на рассвете.
        - Почему именно дождя? - это было интересно, даже любопытно. Звёздный мальчик сел на крышу, и я устроился рядом с ним. Он принялся объяснять:
        - Когда будет вставать солнце, оно всё равно взглянет на город, даже если придут тучи. Смотри, они уже ползут вон там, - я проследил за взмахом тонкой руки, действительно на севере уже собрались облака. - Так вот, солнце взглянет, а будет идти дождь. И тогда появится радуга. По ней я легко доберусь назад. В небо.
        Он кивнул мириадам звёзд, что смотрели сейчас с высоты. Где-то там затерялся кусочек чёрной пустоты, маленькая заплатка - его место.
        - А по-другому никак? - удивился я. - Вдруг не будет дождя?
        - Ну, если не будет, то придётся долго ждать… Или просить птиц, но с ними я не в ладах. А ветер и сбросил меня сюда, мы в ссоре.
        - Да уж, - я не нашёл, что сказать, только погладил Звёздного мальчика по руке.
        Он пожал плечами и вгляделся в ночь. Потихоньку на крышу снова выбежали котята и принялись играть, ветер совсем улёгся, а город полностью заснул. Только несколько фонарей горели у дорог.
        Я тоже почти задремал, когда Звёздный мальчик вдруг поднялся и торопливо подошёл к самому краю крыши.
        - Смотри-ка, - воскликнул он. - Разве это не кит?
        В небе и правда плыл кит. Я знал таких, они выбирали самый большой океан - воздушный. Их песни были удивительно прекрасны, но сегодня кит молчал, а может, был слишком далеко от нас.
        - Он нас не видит, - заметил я.
        - Да, жаль, жаль, что не видит, - Звёздный мальчик приуныл. - Он бы подбросил меня домой. И не нужно было бы ожидать дождя.
        - Его можно позвать, - мне захотелось тут же вытащить из кармана варган и сыграть для кита, и для этого мальчика, и для котят на крыше, и даже для целого города. - Он услышит песню и обязательно прилетит, потому что небесные киты очень музыкальны по натуре своей.
        - Разве же до него доберётся эта тихая мелодия? - усомнился Звёздный мальчик. - Ты, конечно, можешь попробовать… - но голос его звучал так, что любому бы расхотелось. Не за это ли его сбросил с небес обиженный ветер?
        Впрочем, мне было не привыкать, и я вытащил свой варган, поначалу тронув его осторожно и мягко. Тонкая нота словно повисла в воздухе, на мгновение почти засияв. Она была не только слышна, но и ощутима, её и потрогать можно было бы, если б успеть. Следом за ней появилась и другая, короче и звонче. На этот раз Звёздный мальчик заметил её и потянулся рукой. Нота сбежала из его пальцев.
        А я продолжал играть, вычерчивая ритм, пытаясь найти в этой ночи то правильное созвучие, которое позовёт кита петь. Довольно скоро я заигрался настолько, что уже и ночь, и звёзды, и кит, и город стали для меня нотным станом. Казалось, я могу музыкой описать каждого и, более того, каждого позвать.
        Котята замерли у моих ног, облака застыли на севере и теперь казались картонной аппликацией, город был будто вырезан из чёрной бумаги. Даже луна воздушным шаром подплыла поближе. Звёздный мальчик забрался на неё, но оказался слишком тяжёл - она не могла поднять его выше, туда, где оставалось чернотой его место.
        Кит приблизился. Теперь можно было видеть, как он выпускает сияющие фонтаны, ведь небесные киты умеют выпускать из себя свет. Звёздный мальчик, очарованный то ли этим чудным зрелищем, то ли мелодией, почти не шевелился, сидя на округлом боку луны.
        Вскоре кит оказался совсем близко и даже запел. Никогда прежде не играл я дуэтом с таким чудесным зверем, но получилось очень хорошо. Даже ветер снова проснулся, даже город будто бы прислушался всеми своими стенами, крышами и трубами. Кит пел и пел… и наверное, мы бы с ним забыли о главном, но Звёздный мальчик вдруг звонко спросил:
        - Можно ли мне забраться на твою спину? Отвезёшь ли ты меня домой, наверх?
        Киты не только музыкальны, они очень добры, потому большой наш солист протянул к звёздному мальчику хвост. Что то был за хвост - целая дорога, особенно для ребёнка. Взбежать по нему было не только просто, но и весело. И Звёздный мальчик смеялся, когда выбирал, куда же усесться на широкой спине. Последний раз кит пропел мне и медленно поплыл выше и выше… Мы остались на крыше с луной, котятами и ветром. Я опустил варган.
        - Может, и не стоило ему помогать, - вдруг сказал ветер. На мгновение я увидел его облик, но тот снова спрятался в тенях. - Он слишком уж балуется.
        - Он ещё совсем ребёнок, - возразил я. - Да и кит не помогает тем, в чьём сердце нет ни капли добра.
        Над городом всё ещё звучала песнь кита…
        022. Колода Таро
        Свечи горят так ровно - пламя кажется мазком кисти, что застыл в воздухе. В комнате тихо, так тихо, что даже звук дыхания - почти грохот и рокот отдалённой грозы. Далеко за полночь, в раскрытое окно заглядывает только полная луна, свет струится спокойный и мягкий. Всё тонет в тенях, становится дрожащими миражами из-за неяркого сияния свечей. Полумрак, сумрак и тишь.
        Именно сейчас - то самое время, когда лучше всего слышен шёпот карт, когда каждая из них говорит чётко и ясно.
        Время доставать Таро.
        Карты с серебряным обрезом уже не спят в своей коробочке, колоде не терпится оказаться в ладонях. Тяжёлые и гладкие, они готовы рассказывать и рассказывать, нужно только правильно ставить вопросы, и они откроют такие тайны, о которых и помыслить было страшно. Или же помогут лучше всякого зеркала вглядеться в самого себя.
        Вот только у меня сегодня нет вопросов, но хочется - да и нужно - коснуться карт и послушать их. Нужно дать им окунуться в лунный луч, как в быстро бегущую воду. И я открываю коробочку, вынимая колоду.
        Пока я тасую колоду, в комнату будто входят всё новые люди. И пусть пламя свечей не дрожит, а из окна веет прохладой, я чувствую множество взглядов, словно внезапно оказываюсь посреди причудливого бала, где ведут неспешный танец прекрасно одетые дамы и господа. Слышится вздох и трепет их разговоров.
        Стоит закрыть глаза, и картина развернётся во всех красках, но мне рано тонуть в этом, рано разбираться в чужих па. Я вытаскиваю первую карту и кладу её посреди стола. Вздохом отвечают свечи.
        Передо мной оказывается старший аркан - Ату Луна, то ли предупреждением, то ли побуждением к действию. Она обещает мне путешествие по сверкающей дороге, идущей между холмами, полными самых страшных страхов. Вот только я не раз проходил этим путём, а потому встречаю госпожу Луну улыбкой.
        Следующая карта ложится рядом, точно в пару госпоже Луне. И это оказывается беспечный и вечный Дурак. В улыбке его таится бесконечность, и всматриваться в безумные его глаза можно столь же долго, как в горящий огонь или бегущую воду.
        Но я отвожу взгляд, лишь кивнув. Я не делаю расклада, но приветствую, и, вытаскивая новую карту, уже опять чувствую старший аркан. Кончики пальцев покалывает, в тишине отзвуком пробегает тень мелодии.
        Этой карте не нужна пара, они и так уже пара - и танцуют вместе, и почти не видят никого, кроме друг друга. Сегодня не время дурных предзнаменований, потому сердца их чисты и бьются в унисон. Влюблённые. Ату VI.
        Карта за картой… На столе всё больше открытых арканов, старшие мешаются с младшими, колода в руках становится всё тоньше, огонь играет с блестящим обрезом, блики рассыпаются по лаковым рисункам.
        Знаю уже, что одна из карт скрывает в себе историю. И именно её мне нужно найти, прочесть и почувствовать. Луна в небе хмурится облаком, свечи тихонько трепещут, слишком много сил в воздухе.
        Скорее, скорее, где же та самая карта?..
        Сердце бьётся чуть быстрее, предвкушением заполняется каждый вдох. Кажется, что вот-вот я встречу ту самую… Того самого…
        Рыцарь мечей? Нет, не он. Королева чаш? Вовсе нет.
        Может быть, это двойка пентаклей? Нет, сбежала из пальцев, едва ли не смеясь.
        В комнате становится холодно, всё сильнее дрожат огоньки свечей, и, кажется, я уже знаю имя, но падает Башня, и… Нет. Не тот аркан. Не Ату XVI.
        Бессильно откидываюсь на спинку кресла. В ладонях осталось с десяток карт. Бал вокруг набирает обороты, почти слышна странная музыка, затанцевало даже пламя свечей, луна за окном подёрнулась вуалью, будто тоже собралась броситься в сумасшедший вальс.
        И я кладу на стол ещё одну карту. Это Дьявол, но не он - тот самый. Лишь улыбается хитро, и можно прочесть его обещания, но не стану, потому что этот ответ сейчас ничего ещё не значит.
        Последний раз перебираю карты в ладони. И вдруг одна сама собой вырывается, выпадает сквозь пальцы, открывается… Я вижу Ату XIII.
        Да, вот она, та самая карта… И этот ответ такой яркий, чёткий и лаконичный, что представить себе иной невозможно.
        Вот только я не задавал вопросов.
        Господин Смерть смотрит мне в глаза, и мы улыбаемся друг другу. Этот танец нам суждено исполнить вдвоём. Вмиг я оказываюсь на паркете, в котором блещут отражения тысяч свечей. Мы словно стоим посреди тёмного звёздного неба, которое под нашими ногами трепещет и переливается.
        Наши пальцы соприкасаются, его ладонь обнимает мою талию. Смерть ведёт всегда, и с этим ничего не поделать. Шаг… Ещё шаг… Мы несёмся по кругу, не отрывая взглядов друг от друга. Музыка сфер льётся вокруг, льётся сквозь нас, колотится в сердце, ритмом взрывает виски.
        Нет, этот танец не угроза, нет, он не обещание. Это только скольжение и кружение по грани, по лезвию между этим и тем, между вчера и завтра, между днём и ночью. И холодные пальцы, что сплелись с моими, не дрожат, и шаг наш твёрд, и мы почти одно целое, но совсем нет, вовсе нет.
        Времени больше нет, миров больше нет, под ногами нашими не паркет танцевального зала, а небеса, вокруг нас кружатся галактики. Господин Смерть танцует со мной, и нет более чуткого и надёжного партнёра. Когда он отпустит меня, это будет лишь мгновением отдыха. Мы ещё сойдёмся в танце, и устоять перед таким приглашением не дано никому.
        Лунный свет, звёздный свет или же даже сияние самой Вечности - мы кружимся в луче, и я слышу вместо музыки шелест карт Таро в своих руках. Я бы закрыл глаза, но они закрыты, я бы распахнул их, но увижу всё равно то же самое. И нет такого момента, когда можно было бы сказать: «Стоп!»
        Нельзя вырваться из танца до срока.
        Шёпот историй окружает меня. Они разом вливаются в моё сердце, пронизывают сетку кровеносных сосудов, вспыхивают под кожей серебром. От них больше не убежать.
        Господин Смерть смотрит в глаза мне и кивает. Это его желание, его сказки, тысячи историй, которые теперь следует рассказать одну за другой, не сбиваясь и не ошибаясь в словах. Это поручение, потому что я ни о чём не просил, это ответ на вопрос, который я не задал и даже не сформулировал.
        Господин Смерть растворяется вместе с залом, светом, огнями небес…
        …Колода Таро разбросана по столу, старшие арканы смешались с младшими, свечи почти догорели, лишь одна ещё трепещет в пальцах утреннего ветра. Я снова в кресле и снова один, сущности карт уснули до поры, до времени. И только одна лежит напротив меня, притягивая взгляд. Старший аркан. Тринадцать. Смерть. Не обещание, не предупреждение, только танец.
        023. Обрести имя
        В тишине, в темноте прорастает сквозь ткань сновидения имя твоё. Неведомое и невысказанное, стелется туманом, набирает сок зелёным ростком, колышется, свивается, прядётся и скоро пробивает неплотный кокон, являя себя предрассветному сумраку. Смотрится в небо, где нет облаков и нет звёзд, где только светлая голубизна затаилась, ожидая рождения солнца.
        Ни вздоха, ни ветра, никакого колыхания воздуха, всюду расстилается тишь, и нет ни теней, ни мрака, ни бликов, ни света. Пограничное состояние между тем и этим замирает, застывает льдинкой и тихонько гудит, точно ждёт, когда же первый луч расколет, извлечёт звук, и имя, невысказанное, непроизнесённое, обретёт тело в мелодике звучания.
        Мгновение тянется медовой патокой, течёт так неспешно, что будто стоит. Небеса чуть светлеют, наливаются неясным сиянием, но всё это слишком зыбко, чтобы не принять за воплощение собственного желания, за самообман, за грёзу и сон наяву.
        Но вот тонким краешком, огненным языком на востоке облизывается небо. Приотворяется рот горизонта, видно лишь тонкий серп, нестерпимо полыхающий алым и золотым. Всё вокруг вздыхает, просыпается и тянется вперёд, забывая в бывшей тишине о невысказанном и неугаданном имени. Но и оно растёт, обратившись травинкой, былинкой, полевым цветком, растёт, внутри себя сохраняя собственную неспетость.
        Крики птиц, дыхание пробуждённого ветра, шорох трав и листвы - всё обретает мелодию, ритм, чёткость, катится волной, эхом отражается от склонов холмов, грохочет и ворчит вдаль по долине. Огненный язык становится больше, яростно бледнеет, рассыпая по небесам ало-розовый румянец.
        Росток имени качается вместе со всеми, но безмолвен, точно именно рядом с ним кто-то выключил звук. Всё в мире радуется, бежит и летит, а имя растёт и вызревает, пока не распускается красивым, но неизвестным цветком, трепещет под порывами утреннего ветра.
        Прислушавшись к этому неясному шелесту, к тончайшему шёпоту эфемерных лепестков, ты - единственный, кто в этом мире пока лишён самого себя, - наконец-то слышишь первый звук, не оформленный буквой, первый вздох, который катится в твоей груди, впечатывается в сердечную мышцу, отдаётся протяжным стоном в причудливом инструменте позвоночника.
        Это ещё не ответ, только частица вопроса, ещё не символ, но уже первых взмах кистью для каллиграфии. И скоро на чистейшей бумаге души проступает первый мазок. Не время рассматривать его, не время о нём размышлять. Цветок имени продолжает тянуться вверх, выпускает новые плети, обволакивает ствол выросшего рядом деревца, ползучей лианой бежит по его ветвям, выбрасывая один за другим бутоны.
        В них запечатаны и спят иные звуки, иные знаки, и вскрывать нужно осторожно, иначе можно перепутать всё имя, и оно увянет, так и не прозвенев в наливающемся теплом воздухе утра.
        Свет становится ярче, над бескрайней равниной в мягких ладонях покатых холмов замирает золотой шарик солнца. Косые лучи гладят травы, отражаются в росах, превращая их в драгоценные камни, в слёзы небес. Согревая, они осторожно обласкивают один из бутонов и…
        Звоном и шелестом над полем проносится следующая частичка. Внутри обретает самое себя первая буква. Она сияет, и можно на мгновение посоперничать с солнцем, пока то ещё так неярко, что на него можно смотреть, не боясь сжечь глаза.
        Но вот светило ползёт вверх и больше не похоже на язык, оно раскалилось, яркость уже слепит, только цветок твоего имени не боится заглядывать ему в лицо. Следующий бутон вызревает, наливается соком, становится то алым, то пурпурным, то внезапно перекрашивается в чернильный мрак. Когда его лепестки расходятся, сердцевина вспыхивает оранжевым, а звучание глубокое и чистое, как у виолончели. Он поёт, этот раскрывшийся бутон, и звук его вплетается следующими росчерками в самую твою суть. Ты и знал его всегда, и никогда не знал тоже. Потому - повтори, сначала отдельно, затем вместе с первой уже немного померкшей буквой. Повтори и внеси в собственную память, хотя это будет не запоминание, а воспоминание. Вспоминание о том, что случилось с тобой прежде, чем ты обрёл это тело.
        Свет так ярок, так чист, он льётся не с небес, а изнутри тебя, из сердца, с белого полотна души, где алым и золотым сияет не рассветное солнце, а две первые буквы имени, которое никто ещё не прочитал.
        Ветер качает бутоны, играет в ветвях, шелестит травами и гоняет туда-сюда изумрудную волну, осыпающуюся каплями росы. Свежесть и радость, беспечность и вечность порыва заставляют раскрыться ещё один бутон. Флейтой и стоном разворачивает он к небесам своё нутро, добавляя новых штрихов, нового звука в мелодию. Он зелёный и голубой, лазурный и прозрачно-туманный.
        И вот уже три буквы произносятся вместе, в недосказанности чудится удивительная тайна, так хочется поторопить весь мир, качнуть требовательно окрепшую лозу, на которой не раскрылись лишь два ярких бутона. Но солнце гладит по щеке, ветер ласкает волосы, и хочется замереть, прочувствовать утро, его бескрайность, его бесконечность. Время стоит, солнце не поднимается выше… Бутоны дрожат в ладонях ветра.
        В тот миг, когда один из них не выдерживает, раздаётся хлопок. Новый ритм завладевает, чудится, что и всем миром, всем, что можно охватить взглядом, что можно охватить мыслью. Движение, устремлённость, - и вот уже больше не тянет остаться в определённом мгновении, жажда жить и действовать овладевает… Это пришла ещё одна буква, ещё несколько росчерков, ещё один знак, который стал определять тебя, проник внутрь и, как оказалось, всегда там находился. Он сплетён из оттенков и полутонов, переливается перламутром и сразу темнеет, но слишком долго не стоит смотреть на него, ведь остался только один-единственный бутон, тот, что и хранит ключ, тот, что и является главной тайной.
        Последняя буква.
        Момент наступает не сразу. Сначала приходится долго лежать на подушке из свежих трав, повторяя про себя одну за другой все открывшиеся буквы. Пока что они - не слово, не его частица, они распадаются, кажутся бусинами, вольно катающимися по крепко натянутому полотну. Сталкиваясь, они сухо потрескивают, раскатываясь - шелестят сухой травой. Можно спрятать их в банку и встряхнуть - ничего не произойдёт, они не потеряют своего волшебного значения, но и не обретут целостность.
        Но когда солнце подползает к зениту, простреливая самое сердце небесного шатра, тогда нужно встать во весь рост и поймать бутон.
        Сжать его в пальцах.
        Сок покажется тёмным, будет пахнуть почти как вино и немного - полынью. Сожми его крепче, пусть течёт сквозь пальцы, капает в землю, где родилось до рассвета твоё имя. Капля за каплей… И рождается новый звук.
        Вот оно!
        Всё встало на свои места, и нет больше бусин, но есть вписанное в тебя, яркое, жаркое, жадно имя. И ты произносишь его раз за разом, удивляясь, как столько времени не мог узнать его. Не мог впустить его.
        Ведь это так просто - обрести имя.
        024. Рассказанная история
        Когда очередные слова пронзают насквозь, привкус крови на губах заставляет подняться с колен. Здесь, в этом сумрачном мире, нет более опасного оружия, чем слово. Нет ничего острее, ядовитее, ничего смертоноснее. И внутри меня сотни и тысячи орудий, которые готовы прорвать мою кожу, сломать мои кости, вырваться наружу с алыми каплями крови.
        Я замираю на обрыве, под порывами холодного ветра, потому что знаю, следующий шаг заставит что-то внутри меня взорваться новыми фразами, обрывками рифмованных строк, даже отдельными словами… И это будет сродни самоубийству.
        Дышать тоже надо как можно осторожнее, от каждого вдоха, который будет немного глубже обычного, они - спящие, грезящие изнутри - тоже сорвутся, прорвутся, рассыплются, а вместе с ними на куски разлечусь и я.
        И есть только одна возможность спастись.
        В этом холодном мире слово за словом я стараюсь сложить историю, выпуская острые клинки по одному, не все сразу, пусть даже иногда с губ слетают капли крови или кровавая пена.
        Я выпускаю историю изнутри, из себя, из своего нутра, уже раскуроченного, изрезанного и больного.

* * *
        …Где-то в иной реальности, где дожди были светлы, а ночи озарялись лунным сиянием, на краю леса жила хрупкая девочка, совсем одна. Она не была колдуньей или чем-то вроде, не водила дружбы с оборотнями или лесным народцем. Просто так вышло, что мать умерла, оставив ей только этот странный домик, почти развалюшку, так далеко от других людских селений, что был шанс позабыть собственное имя, пока хоть кто-то доберётся оттуда.
        К людям девочку не тянуло, она и не думала о них, ведь всю жизнь видела только мать. Ей и в голову не могло прийти, что кроме них в целом мире был кто-то ещё, на них похожий. И оставшись в одиночестве, оплакав мать, девочка почти справедливо предположила, что осталась одна в целом мире.
        Но что ей было делать? Она продолжала жить, собирать ягоды и сушить грибы, приносить хворост, чтобы обогреться позже, долгими зимними ночами. У неё была хижина и колодец рядом с ней, пара яблонь и несколько кустов смородины в маленьком саду. Она умела выбирать лекарственные травы и искать съедобные корни.
        И она умела быть счастливой тем малым, что имела. А о другом она не могла даже и подумать. В сущности, из этого и росло её счастье.

* * *
        …Задохнувшись колючим словом «счастье», я обессиленно опустился на землю. Рассказ только начался, внутри было так много неозвученных фраз. Чтобы унять желание раскашляться, я долго смотрел вперёд, в туман, клубящийся за линией обрыва. В туман, где история рождалась в материальном мире.

* * *
        Девочка звалась Арэ. Имя это дала ей мать, и значения его Арэ не знала. Зато знала, как заготовить еды на зиму, как поёт рассвет, как плести ветра.
        Она жила так спокойно и тихо, что природа принимала её за свою и ни один лесной зверь не боялся Арэ, ни одна птица не замолкала в её присутствии. И может, это тоже было счастьем.
        Но однажды…

* * *
        …Однажды отозвалось болью. Сколько раз это слово становилось толчком к развитию истории, сколько раз оно и приносило боль, разрушая привычную и слаженную жизнь. Я выпустил однажды и вытер кровь с губ. Пусть так.
        Однажды.

* * *
        В лесу не было дорог, лишь звериные тропы, луга не пересекали тракты, потому Арэ так удивилась, когда ранним утром услышала не пение птиц, а дробный перестук копыт. Так не скачет олень, так не проносится мимо быстрая лань.
        Необычный звук заставил Арэ выйти на крыльцо. Она давно сбилась со счёта и не знала, сколько лет уже живёт в глуши без матери, но исполнилось ей двадцать два, и красота её - столь же простая и дикая, как само её житьё - расцвела именно этой весной.
        Вскоре зоркие глаза разобрали, что по изумрудному лугу скачет дивной красоты зверь, несущий на спине кого-то ещё. Арэ знать не знала, что такими бывают кони, и что этот всадник - мужчина.
        С трепетом и невинным любопытством наблюдала она за приближающимся необычайным событием, которое в её жизни меняло всё, что только там было. Но вот у крыльца конь резко затормозил, с боков его падали клочья пены.
        - Здравствуй! - произнёс незнакомец, голос его был полнозвучным и приятным.
        Арэ не сразу вспомнила слова - старый язык почти истёрся в памяти, ведь повторять его было не с кем.
        - Здравствуй, - повторила она, надеясь, что всё сказала правильно.
        - Ты живёшь здесь одна?
        - Здесь есть лес, - возразила Арэ и оглянулась на высокие деревья чуть позади. - И звери, и птицы…
        - Одна, - сказал он, словно желая отрицать всех её друзей, всё её понимание мира. И спешился. - Мне нужна крыша над головой.
        Она только посторонилась, пропуская его внутрь. В хижине была лишь одна комната, но чисто выметенная, как когда-то учила мать. Арэ жила скромно и не знала, что это плохо. Но путнику не понравилось, он хмуро огляделся.
        - А где ты спишь?
        Не умея объяснить, она указала на шкуры у печи. Кровати у неё не было.
        - Я отдохну, - бросил он недовольно. - Приготовишь поесть?
        Арэ кивнула и вышла во двор. Сейчас было самое время собраться в лес на поиски пропитания.
        Распрягать лошадь она не умела, но отвела к ручью и напоила, обтёрла бока травой и оставила пастись на лугу. Лес манил её, и она почти забыла о незнакомце, когда подхватила корзину и отправилась за корнями и травами. Весна только-только сплелась с летом, так что пока пропитание было совсем скудным, но можно было проверить сеть, что стояла в ручье, там обязательно оказалась бы пара рыбёшек.
        Арэ не печалилась, она наслаждалась каждым мгновением жизни своей, непонятно ей было хмурое лицо незнакомца. Разве не должен он быть рад тому, что кроме него в этом мире есть ещё кто-то похожий?
        Арэ вернулась к полудню и принялась варить рыбий суп, как учила мать. Незнакомец выспался и с интересом смотрел на неё.
        - Отчего ты не подашься в город? - спросил он. Но для неё это был пустой звук.
        - Отчего ты одна?
        - Мать умерла, - Арэ глянула на него, но говорить ей по-прежнему было нелегко.
        - Ты красивая, кто-то взял бы тебя в жёны, - продолжил рассуждать он. Но на это Арэ не знала, что ответить. - Разве ты счастлива здесь одна?
        - Да, - и она поставила перед ним похлёбку. - Ешь.
        - А я вот никак не найду своё счастье, - но он взял ложку и зачерпнул суп. И на мгновение в глазах его мелькнула тень счастья - Арэ без труда узнала его.
        Они простились следующим утром. Арэ не дарила ему ласк, а он не настаивал, его путь лежал вдаль, поиски счастья не окончились, а у Арэ - не начинались.

* * *
        История была рассказана, но слова звенели внутри. Им хотелось сложиться тысячью иных концов. В одном - умирала Арэ, истерзанная и уничтоженная, в другом Арэ и незнакомец оставались жить вместе в маленькой хижине на краю леса, в третьем они расставались, и она каждый день ждала… Слов было так много, они заполняли меня, нестерпимо жгли изнутри, кусали и царапали, рвались наружу.
        Но я сумел сделать шаг под небо иного мира. И слова унялись, здесь они были лишены острых граней, здесь они были звук.
        И я мог плести другие истории, не опасаясь, что с ними вместе изойду кровью.
        Где-то в другой реальности Арэ встречала счастливый одинокий рассвет, а незнакомец искал счастье.
        025. Господин С
        Не каждый вечер хочется отправляться в путешествие и не каждый тянет принимать гостей. Задёрнув шторы, погасив свет, я в полумраке, который едва разгоняет одна-единственная свеча, перебираю карты, а вместе с ними - и воспоминания.
        Если взять книгу, то снова придётся отправиться в путь - по её страницам, если включить музыку, то она утащит в другие миры. Только тишина, одинокая свеча и собственные мысли могут служить сегодня компанией и развлечением.
        За окном в темноте мягко плывут снежинки, снегопад такой тихий, точно и ветер, и вечер, и сама зима решили не тревожить меня сегодня. Я бы посмотрел немного на танец снежинок, но и он способен повести за собой, а желание остаться дома этой ночью пересиливает.
        Ни разумом, ни чувствами, ни телом не хочу я покидать уют тёмной комнаты. Надёжно скрыта она от миров, раньше пробиравшихся в коридоры дома, паривших в комнатах, стучавшихся в окна. И я надёжно укрыт от всего и ото всех.
        Даже Таро тихи, почти молчат. Куда только подевался былой задор, тот бал, где мы так упоённо танцевали… Сейчас они словно не входят, не ведут диалога, и я выкладываю карту за картой бездумно, рассматривая только красоту рисовки, но не ожидая услышать голос.
        Пришёл бы сон, но я знаю, что его не будет долго. Да и… не всякому сновидению я был бы сегодня рад. Ведь сон - тоже путешествие, тоже путь, слишком легко уйти, даже не заметив того. Так что пусть пока стоит на границе сознания, а я буду рассматривать карты, чей серебряный обрез легонько искрится - свет свечи ловится гранью.
        Нелегко путешественнику избежать самого себя. Стоит задуматься, и ты уже держишь путь в неизвестные дали, стоит обратить на что-то пристальное внимание - и вот уже раскрывается новая дверь. Как сдержаться, не убежать, не пересечь рубеж, отделяющий один мир от другого, когда это и есть твоя суть?
        Покой и тишина не надоедают мне, но всё больше и больше замечаю я теней, дрожащих бликов, туманного морока, что бывают только на границах миров. Будто бы сегодня они решили пройти через мой дом, через мою жизнь, через меня.
        И когда я закрываю глаза, вокруг нарастает шорох и шум. Будто шелестят книги страницами, словно хлопают шторы, точно трещит огонь свечи.
        Стоит осмотреться, и становится ясно, что случилось - миры сдвинулись, теперь этот дом вовсе не мой. Я и не узнаю его, всё стало иначе, нет даже свечи, только фонарь стоит с открытой дверцей, а в окна льётся солнце. За стеклом не снегопад, а привольность света и тепла.
        - Так-так, - говорю я. - Это что же получается, как отсюда выйти и кто сюда привёл?
        Это не было усилием моей собственной воли, значит, кто-то втащил меня в иную реальность силой. Но кто он, зачем сделал это?
        У моих ног лежит карта из колоды, одна-единственная, двойка кубков. Забавный намёк, точно кто-то приглашает меня на свидание. Но мне ничего не остаётся, приходится согласиться и сделать шаг этому миру навстречу.
        За дверью не коридор, там открывается сад. Я прохожу по тропинке совсем недалеко и натыкаюсь на ещё одну карту. Быть может, она поможет понять, кто же втащил меня сюда? Но это восьмёрка жезлов, и мне пока не совсем понятен смысл. Положив эту карту к первой, я медленно иду, сознавая, что этот сад на самом деле майский, переполненный теплом, ароматами цветов, яркий и лёгкий.
        Однако сад кому-то принадлежит, он слишком ухожен, чтобы быть спонтанным, хаотичным проявлением воли миров. Кто-то следит за ним, да и за мной в нём тоже. Теперь внутри меня просыпается азарт, я забываю, что не хотел сегодня покидать своего жилища. Вкус путешествий снова кружит мне голову. И… вот она, новая карта!
        Это десятка чаш.
        Я иду дальше, поднимая карту за картой, они попадаются по две и по три, а под цветущим кустом я нахожу сразу десяток. Теперь считать знаки почти невозможно, но я иду вперёд, выжидая, потому что знаю - хозяин этих мест придёт ко мне, скажет своё имя или хотя бы выглянет из-за кустов. Нужно быть внимательным.
        Неподалёку прячется среди низеньких вишен беседка. Я вхожу туда и на столике вижу ещё несколько карт - старшие арканы. Здесь и Любовники, и Сила, и даже Колесница. Но предсказания не прочесть, ничего не понять. Карты молчат, тоже затаились.
        А в моей колоде теперь не хватает не так уж много.
        Посидев в беседке, я вновь выхожу в сад. Он опять изменился - словно наступило лето. Больше зелени, меньше белоснежных лепестков, да и солнце жарит уже по-настоящему сильно. Так странно попасть сюда после зимнего вечера. Правда я уже и не помню о зимнем вечере, слишком далеко он остался, а этот мир увлекателен и не слушается меня совершенно.
        Не слушается, потому что меня ведут, а не я иду.
        Кто-то там продолжает играть с тропами, пробегающими по граням реальности.
        И снова карта.
        На этот раз как усмешка - Король пентаклей. Что ж, раз ты здесь в своей власти, значит, мне нужно найти дверь, только так.
        Даже если она будет закрыта.
        Я блуждаю по саду, а в нём наступает осень и закат - одновременно. Свет золотится, листва зажигается оттенками оранжевого и алого, пахнет яблоками, вспыхивают искрами паутинки.
        И в этих красках я вижу наконец дверь. Рядом с ним улыбается давно знакомый мне господин, но я не называю его имени, а он - не зовёт по имени меня.
        - Отдых не пошёл бы тебе на пользу, - говорит он.
        Нет смысла ему не верить, нет желания с ним спорить, но я хмурюсь.
        - Это будет ещё одним тестом, откроешь дверь и окажешься там, где должен быть на самом деле, - предлагает он.
        - То есть не там, где, как полагал, хочу? - уточняю, но он, конечно, не собирается ничего объяснять, пряча все ответы в улыбку.
        Остаётся только преодолеть последние несколько шагов и коснуться дверной ручки. Она подаётся не сразу, петли чуть скрипят, и я шагаю, закрыв глаза, чтобы волшебство могло свершиться, чтобы дорога пролегла от мира к миру.
        Одобрительный смех за моей спиной тает, превращаясь в шум ветра. Грань так тонка, вот уже и новая реальность раскрывает объятия.
        В моих руках лежит полная колода Таро, я знаю это, нет никакой необходимости пересчитывать карты. Одна из карт ещё хранит улыбку моего проводника, она останется со мной надолго, а может, она и так со мной всегда.
        Прямо передо мной лежит сияющая дорога. Она ведёт к новым и новым мирам. Я вздыхаю и чуть улыбаюсь. Да, мне нужно идти. Тут я и должен был оказаться.
        Где-то далеко-далеко в комнате, где никого нет, за окном которой танцует снегопад, догорела свеча.
        026. Сокровище
        Историю можно услышать не только во время отдыха, когда языки пламени с удовольствием лижут бока поленьев. Порой самое интересное рассказывают в иных ситуациях, иногда - даже в очень опасных.
        И хоть на этот раз, быть может, нам почти ничего не угрожало, но…
        Но мы стояли рядом на узком уступе и смотрели на холодный океан внизу.
        Иногда прямо под нами проползали облака, отсюда напоминающие туман, и тогда нам уже не видны были волны и барашки желтоватой пены на их гребнях. Не видны были острые клыки скал, на которые мы могли упасть, если бы рискнули шевельнуться лишний раз.
        Мы держались за руки, хотя прежде никогда не встречались, но уступ был так узок, а дверь так далека, что мы негласно приняли друг друга едва ли не за самых близких людей во всем веере миров. Это иллюзорное ощущение, конечно, готово было рассыпаться каплями ледяного дождя, но прежде нужно было дождаться, когда выход раскроется перед нами.
        У каждого мира свои законы, и тут мы были обязаны выжидать.
        - Наверное, время пройдёт быстрее, если мы поговорим? - предложил мой безымянный попутчик.
        - Вероятно, - я снова глянул вниз. Порядком ныли колени, да и спина устала. Мы плотно прижимались к скале, тут даже сесть было негде. Как нас ещё занесло в этот мир на один и тот же уступ? Вероятно, это такая шутка вселенной.
        - Не против историй? - он так спросил, как иные осведомляются, не против ли кто, если они закурят. Но и история может оказаться тем ещё сигаретным дымом.
        - Валяй, - я прикрыл глаза. Мы сжимали пальцы друг друга только для того, чтобы чувствовать осколок чужого тепла, убеждавший, что мы ещё живы.
        - Далеко-далеко… или даже близко-близко, - он усмехнулся. - Высился лес…

* * *
        …В лесу всегда было светло - слишком высоко от земли шуршали кроны, золотые солнечные лучи пронизывали всю чащу, и даже дети не боялись забредать далеко. Но главное, было в глубине сокрыто невероятное сокровище. Как водится, о том слагали легенды и песни, да и смельчаки поискать вызывались не раз и не два. Да толку. Никто не встречал ровным счётом ничего, только зря бродил под сенью древних как мир деревьев, что возносились к небесам. Ни детям, ни взрослым, ни рыцарям, ни колдунам, ни прекрасным дамам не открывалась лесная тайна.
        Легенды не описывали сокровище конкретно, нашёптывали, что нужно быть чистым сердцем и помыслами, и конечно, скитальцы и искатели только озлобленно ругали друг друга на все лады, подтверждая косвенно и прямо, что они ничего недостойны.
        Иногда охота за сокровищем утихала, иногда - разворачивалась пуще прежнего, а порой кое-кто и вовсе заявлял, что все легенды лгут. Лес всё так же возносил в небо ветви, давал приют птицам и животным, всё так же расцветал весной и множил краски в осенние часы.
        «Неизменность, - шептали иные старики, что в юности тоже прошли лес из конца в конец, - вот его тайна. Вот его сокровище. Мы конечны, а он - неизменен».
        Не находилось отчаянных голов, чтобы опровергнуть такое. Даже к опушкам не подступались с топорами или огнём, побаивались, что если проверить лес на неизменность, можно разгневать что-то по-настоящему страшное. Так что иногда лучше всего было признать именно такую точку зрения.
        Однажды в те края забрёл издалека странный путник. Он не просил приюта, отказывался от еды, был нелюдим и боялся собак. Не задержавшись в селении и дня, он направился в лес, будто именно он мог укрыть и приютить лучше всякого дома.
        Был странник одет в серый плащ, капюшон скрывал его лицо, а голос его оказался таким тихим и свистящим, что никто его не запомнил. Знал ли он о сокровище лесном? Вряд ли, ведь не говорил ни с кем и пары мгновений, так что принять его за искателя было почти невозможно.
        Он углубился в лес в вечернюю пору, а когда сгустилась тьма, никто уже не помнил о нём.
        Странник же уходил всё дальше и дальше. Он шёл мимо сладкозвучных ручьёв, мимо причудливых скал, мимо зарослей ежевики. Он касался гладких стволов, точно говорил с каждым, но не останавливался, продвигаясь вперёд, к самому сердцу леса.
        Там, как было давно всем известно, валуны образовывали круг, и только в центре, среди высокой травы, странник нашёл себе приют и покой.
        Он вытащил ломоть хлеба и флягу с водой и утолил голод, вглядываясь в плетение ветвей в вышине. Светлая кора на тёмном фоне неба казалась удивительным кружевом. В ночном мраке лес будто немного светился.
        Казалось бы, отдохни в красоте и тишине, пока лес поёт колыбельные. Отдохни, не боясь криков совы, не опасаясь радостного рыка преследующих оленя волков. Здесь, в самом центре вековечной чащи никто никому никогда не вредил.
        Но странник не спал, не желал отдыха. Он прошёлся по кругу, касаясь каждого валуна, будто это были спящие звери. Он шептал что-то себе под нос, бормотал непонятный речитатив, чертил в воздухе знаки.
        Он знал об этом лесе много больше, чем те, кто прожил бок о бок с ним всю жизнь.
        Наконец странник вышел из круга и опустился на колени у одного из деревьев. Наверняка оно было самым высоким и самым древним в этих местах. Над булыжниками, над высокой травой мерцало, переливаясь, туманное облако, но странник более не смотрел туда, он закрыл глаза и, не прекращая своей молитвы, покачивался из стороны в сторону.
        Так и прошла эта ночь.
        Когда же первые солнечные лучи сияющим потоком пронизали чащу, странник поднял голову к нему. В кружеве ветвей, в трепете листвы он видел тайные знаки, что никому не были ведомы в этих краях.
        Он нескоро поднялся на ноги, но в руках у него напряжённо дрожал серебряный клинок. Когда солнце почти вскарабкалось в зенит, странник снова вошёл в круг булыжников и вонзил тонкое лезвие в собственное сердце.
        Травы оросились кровью, он, конечно, осел, чудом не упав. И тогда вдруг засияло что-то нестерпимо ярко. Открылось ему древнее сокровище, потаённая мудрость вековечного леса…

* * *
        Я укоризненно скосил глаза на рассказчика.
        - Так была ли это смерть? Или он открыл дверь?
        - Суди сам, - он усмехнулся. - Его не нашли. Всё было забрызгано кровью, земля пила её жадно как зверь. Но не было тела.
        - Понятно, - я вгляделся в туман. Облако приползло к нам и закутало по шею. Но дверь была рядом, её узнало сердце. - Откуда ты знаешь, как это было?
        Некоторое время он молчал. Шевелиться нам больше не хотелось, мы почти вросли в эту скалу. Дверь приближалась, а нам было уже почти плевать.
        А потом он резко дёрнул завязки, рубашка раскрылась крыльями, обнажая бледную грудь, на которой змеился бело-розовый шрам.
        В тот же миг распахнулась дверь.
        Он не ответил. Но я и так его понял.
        Мир вновь изменился.
        027. Хозяин сокровища
        Сначала приходит боль. Кажется, что она гнездится в каждом, даже самом маленьком кусочке тела, кажется, что с каждым вдохом она растёт, кажется, что кроме неё ничего и нет. Глаза открыть трудно, но потом ещё труднее им поверить, ведь вокруг не красное, не чёрное, а всего лишь солнечное утро, кроны деревьев смыкаются шатром где-то высоко-высоко.
        Нужно бы встать, но как пошевелиться, когда от боли слёзы текут сами собой, когда даже говорить невозможно - горло сдавила невидимая рука? И приходится обратиться к памяти, отыскать в ней ответы или хотя бы намёки на то, что случилось. Тело будто бы врастает в лесную подстилку. Может, это оно и есть? Бесконечно повторяется эта история, хоть раз на тысячу миров попадётся тот, что старается сквозь тело путешественника выпустить самое себя, привязав того навечно, изменив его существо.
        Но нет, похоже, можно всё-таки сесть.
        И когда я наконец принимаю иное положение, понимаю, что внешне нет никаких причин для боли, сейчас мурлычущей сытой кошкой на грани сознания.
        Что же случилось?
        У меня пока нет ни единой догадки.
        Заставив себя встать, я прохожу несколько метров до лопочущего в корнях ручейка и тщательно омываю лицо. Удивительно, но крови нет, хотя по ощущениям я должен быть изорванным, измочаленным, измолотым в мелкие клочья.
        Чуть поодаль, где вода разливается спокойной гладью небольшого прудика, можно даже взглянуть в собственные потемневшие от напряжения глаза. Боль живёт внутри меня, она не признаётся, откуда пришла, а я не помню, откуда пришёл я сам.
        Падение?
        …Облачная взвесь, скалы и морской берег далеко внизу. Это встаёт перед глазами так живо и ярко! Но нет… Я не падал, только стоял на уступе почти с любопытством глядя на открывающийся простор.
        Тогда что же?
        И где я?
        Сердце чувствует, что грани миров разошлись надолго, быть может, до самого вечера не найти мне ни единой двери. Я заперт в ловушке этого мира, где нет ничего знакомого, хотя как будто бы мир не враждебен. Только боль… Откуда она? Может, воздух здесь отравлен? Может, в моей крови теперь течёт яд, оттого-то я горю изнутри?
        Иду вдоль ручья, потому что во время ходьбы боль словно засыпает, будто движения убаюкивают её. Моё тело - громадная люлька для маленькой боли, и я иду, покачивая её внутри себя, заставляя спрятать когти и больше не терзать меня с отчаянной жестокостью.
        Вот только выбросить из себя её никак не могу. Может, она жаждет вырваться из этого мира, выбрав меня своим перевозчиком? Может, я даже сумею поговорить с ней, едва пересеку грань, отделяющую этот мир от какого-то другого?
        А может, она всё же сожрёт меня, и я останусь лежать под сенью этих деревьев, совершенно позабыв о себе, о жизни и дорогах в иные реальности.
        Что ж, посмотрим.
        Воспоминания не приходят, память пуста, как кошель после ловких пальцев воришки. Кто знает, не к лучшему ли это, не стоит ли довериться блаженному незнанию.
        Приходит на ум только необычное, будто острое лицо.
        Имени этого странника я не знаю, но он держал меня за руку, и мы стояли на уступе, едва не падая от порывов хищного морского ветра.
        Только есть ли его вина в том, что я теперь - обиталище боли?
        Я не уверен.
        Деревья зашумели, встречая ветер, боль проснулась и вгрызлась в моё нутро с новой силой. Но я всё же успел уловить, что дверь, которая может увести меня прочь, где-то близко, пусть и заперта пока. Ничего, дождаться щелчка замка проще, чем отыскать саму дверь, если та вздумала затеряться.
        И наконец меня осеняет. Я в том самом лесу, о котором говорил мне мой внезапный попутчик! В лесу, где сокрыто сокровище, которое можно найти лишь в собственной груди.
        В тот же миг я выхожу на поляну, в центре которой громадные булыжники образовали круг.
        Каждому путнику порой приходится приносить себя в жертву, чтобы выбраться из мира, слишком настойчиво проявившего интерес. И лезвие кинжала в ножнах, что всегда у меня на поясе, потеплело, словно вопрошая, будет ли сегодня для него работа.
        Ответа я пока не знаю, но прохожу в центр круга и осматриваю булыжники. Трава тут доходит мне до пояса, тихонько шуршит, когда я двигаюсь от одного камня к другому, разглядывая и касаясь их.
        Дверь действительно прямо здесь, её сердце бьётся в унисон моему и… надо же! Здесь боль почти утихает. С облегчением я усаживаюсь в круг, опираясь спиной об один из камней и вытягивая ноги. Что ж, подождём. Дверь или откроется сама собой, или потребует испить моей крови. Но пока что даже нескольких мгновений облегчения мне достаточно, чтобы обрести ясность мысли.
        Лес вокруг трепещет и поёт, невольно я почти задрёмываю, настолько чарующа и прекрасна мелодия.
        Зачем он втолкнул меня сюда? Зачем рассказал мне историю?..
        В последний миг, пока наши пальцы ещё соприкасались, он улыбался. Отчего?
        Снова память пустеет, нет ничего, кроме музыки ветра, ничего, кроме песен крон и птиц. Я бы станцевал здесь, но боль опустошила меня настолько, что тяжело даже встать. Закрывая глаза, я уже не пытаюсь решать вопросы.
        - Мне нужна была жертва. Ты жертва? - вплетается в музыку голос.
        И я всматриваюсь в возникшее передо мной существо. Оно иссохло века назад, почти превратившись в собственную тень, а глаза его голодны и темны, но тёмного голода я совсем не боюсь. Страшнее белой пустоты голода не бывает.
        - Ты жертва?
        - Нет.
        - А кто?
        - Странник.
        Ветер вновь играет на небесной виолончели. Существо размышляет, приглядывается, втягивает тонким носом воздух.
        - Ты не отсюда. И запах твой чужероден.
        - Так и есть.
        - Но тебя оставили в жертву, - существо уверенно тянется к моему запястью.
        Прежде чем отдёрнуть руку, я усмехаюсь.
        - Похоже, жертва твоя ускользнула.
        Существо морщится и отступает.
        - В другие миры дверь открылась, - шепчет оно. - В другие миры сбежал он, пряча сокровище в груди своей.
        - Что за сокровище? - мой интерес не более чем порыв ветра, но существо разворачивается, вглядывается в меня и визгливо кричит:
        - Сердце, сердце, сердце!
        - У каждого такое есть. У тебя - нет? - теперь уже я хватаю сухонькую ручку и притягиваю к своей груди. Моё сердце бьётся спокойно и ровно.
        Существо моргает и стонет.
        - Сердце. Нет… У меня нет.
        - Отчего же?
        - Унёс…
        Я вспоминаю странника. Может ли быть такое, что он унёс второе сердце в своей груди? Или же у них одно на двоих? Как причудливо?
        И вдруг из травы поднимается, вырастает арка. Дверь.
        Я рывком встаю на ноги, отпихивая существо от себя.
        - Мне пора.
        - Как найти его, как? - существо кричит, задыхается. А меня охватывает боль такой силы, что я не могу сделать решающий шаг.
        Но я не знаю ответа. Пути того странника мне не изведать.
        - Как?!
        И музыка взрывается болью, весь мир взрывается болью, я почти падаю, но хватаюсь за сырые камни арки. Ветер иных миров обнимает меня и тащит вглубь.
        - Сердце-е-е-е… - кричит существо позади.
        Теряю сознание.
        И оказываюсь в собственной постели. Свечи догорели, тьма заполнила комнату, в окно дышит испуганный ветер.
        - Сердце и приведёт его назад, - шепчу я, найдя наконец-то нужный ответ.
        Но существо не слышит.
        028. Чефировый кот
        Я - Чефировый кот, как Чеширский… Немногим моложе, и от всяких невзгод подберётся лекарство, похоже. Если буря иль зной, если снег за стеклом, грязь, туманно, если полдень хмельной, утро, ночь златоокая… Ладно, что бы ни было там, ни стучалось бы в дверь и в окошко, я поставлю вам чай, заварю его с мятой немножко. Я могу и с корицей, с приправой чудною заморской, и со мною не спится, не кажется воздух промёрзлым, не знобит и не жарко, не кроются шорохи в тени, не колеблются шторы, не прячут шкафы привидений, если только, конечно, вы сами не звали их к чаю…
        Я - Чефировый кот, и со мной не сказать «Я скучаю».
        Вместе с чашкой горячей - печенье, конфеты иль сласти… Расскажите мне всё, расскажите о горе и страсти, о своих диких бедах и о счастье своём заодно, я - Чефировый кот и смотрю на вас через окно, я смотрю из дверей, с потолка гляжу тоже порою, я в тенях, я в углах, я для вас всякой тайны открою по чуть-чуть, понемногу, пока вы закончите чашку. А потом и ещё, так и будет, ни капли промашки…
        Я - Чефировый кот, тот, кто знает, насколько вам больно, тот, кто знает, когда вы не дышите больше свободно. Я позволю вам плакать, слеза не испортит чаинок, своё горе смахнёте и выпьете сладкого, сгинут ваши горести-беды в густом аромате и вкусе. Я - Чефировый кот, вас сегодня усталость отпустит.
        Если счастливы вы, вот вам чай - земляника и сливки, а хотите ликёр из таинственной этой бутылки? А хотите, мы вместе на крышу - и звёзды считать, обещал я, со мною вы не станете больше скучать.
        Апельсинами пахнет вот эта вот кружка, проверьте. Этот вот аромат отгоняет предчувствие смерти. А вот здесь, посмотрите, глубокий букет дивной вишни, этот чай не для всех, только если вдруг кто-то обижен.
        Я для каждого вновь подбираю забавный букет, не бывает такого, чтоб вдруг - и чего-то в нём нет.
        Я - кудесник, волшебник усатый, немного мохнат, я - Чефировый кот, я плантаций всех чайных магнат. Я для вас и пуэр, и сосновые иглы достану… Только нет, в другой раз, для пуэра ещё слишком рано.
        Что, немножко тоски в средоточье души вдруг осталось? Подойдёт этот чай, пусть последний, то даже не жалость. У меня всегда есть пару способов, чтобы ещё… Вот, глотните, обидчик сегодня пусть будет прощён, а душа ваша чистой и светлою птицей вспорхнула. Это дивный был чай, я купил в переулках Сеула.
        Есть кенийское утро, смотрите, искрится немного, в нём сокрыты кусочки от истины, боль и дорога - лишь для тех, кто катарсиса ждал и не мог обрести. Этот чай им подскажет вернейший маршрут для пути. А вот здесь есть мешочек, где ягод немного и травок наберётся на несколько тысяч забавных отгадок. Это если дитя потерялось в болезненных днях. Я ему помогу, для меня-то пустяк, а чай - ах! Вы не пили такого и вряд ли когда-то попьёте. А вот этот для тех, кто боится летать в самолёте. Вот другой - если сказки, стихи - и не пишутся больше. Есть для тех, кто мечтает увидеть Париж или Польшу.
        Заварю и такой, вам, пожалуй, полезным он будет: этот - чуете - дарит покой, он полезен к сплетению судеб. Что ж, согрелись? И больше ничто вам не кажется странно, даже чайник и кот в вашем доме? И три чемодана? Ничего-ничего, за собой я привык убираться. К сожалению, мне никогда не полезно остаться. Прихожу лишь однажды, когда позарез одиноко или если простужены, жизнь обходилась жестоко. А второй - когда счастливо сложится всё, что хотелось. Но не каждый увидит… Не бойтесь - вот чайная смелость.
        Я - Чефировый кот и умею скитаться во тьме, даже если никто не предложит остаться тут мне.
        Мы когда-нибудь встретимся, вам-то покажется чудом, но я каждого помню, и вас тоже вряд ли забуду. Вы увидите, как я другим новый чай предлагаю, вы узнаете запах, вам тоже захочется чаю, вот тогда и настанет то время, ну да, для пуэра, а пока что вот вам ещё капелька - чайная вера. Не такая, как в этих, в богов, что там в небе на тучках, это вера в реальность и в сказку немного, так лучше.
        Напоследок я вам подарю крупный лист, двести граммов, он не даст январю в вашей жизни разыгрывать драму, может, только добавить хоть ложечку этой приправы… Да, пожалуй, что так, чтоб февраль не накапал отравы. Если март занеможет, откройте вот эту вот банку, но добавьте немного гвоздики туда спозаранку и вдыхайте, пока он заварится, полною грудью, вас тогда не осудят, не станут преследовать люди.
        Я - Чефировый кот, и я знаю места почудесней, вы когда-нибудь тоже отыщете сложную песню, вы когда-нибудь тоже найдёте себя или счастье, и припомнятся вам этот вкус, и конфеты, и сласти. Потому что в душе чаепитие наше - навечно, я всегда внутри вас, хоть исчезну из жизни, конечно.
        Я - Чефировый кот, посмотрите, вы жизнью горите, я - Чефировый кот, остаюсь вашим сном, как хотите. Я мурчал на подушке и тыкался носом в ладони, я заваривал в кружке чай, который тревогу прогонит. И когда вам опять станет горько, и больно, и грустно, вспоминайте меня, заберёт чашка чайная чувства, оставляя взамен бодрость, свежесть и даже тепло. Вам ведь хочется этого, всем вашим бедам назло.
        Я - Чефировый… Чайный и словно немножко Чеширский. Я найду к вам подход и придумаю сон богатырский, я найду для вас чай, с которым вам жить станет легче. Подходите к столу, здесь намеренно блюдца и свечи. Даже если в тенях не желают растаять невзгоды, даже если у моря не выпросить мягкой погоды, даже если… Придумайте сами, что может случиться, я налью в вашу чашку прекрасного чая с корицей, я налью вам лимонного, с яблоком иль каркадэ, вы такого, пожалуй, не выпьете больше нигде.
        Я - Чефировый кот… Замирает сознанье в бреду, и по снегу, и осенью, да и зимой я приду. Я сумею спасти вас, пусть даже вокруг полный швах, мой напиток волшебный, хоть чаем зовётся он в снах. А бывает такое, мне трудно об этом молчать, но вам всё-таки нужно, вам это вот нужно узнать… Да, бывает такое, когда даже мне не под власть, когда кажется, ниже уже ни за что не упасть.
        В час такой я приду и опять принесу вам фарфор, в чашке будет прекраснейший чай, лучший он, не в укор, выпив этот напиток, забудете вы обо всём, что бы ни было, всё растворяется тотчас же в нём.
        Что бы ни было… Больше не будет, совсем никогда. Этот чай называется смертью, о да, иногда. Я - Чефировый кот, я лекарство от всех бед найду, даже если лишь смерть вас спасёт от страданий в бреду.
        029. Дверь для Сказочника
        Тени кажутся мягкими и лиловыми, сумерки вплывают в дом почти незаметно, хотя за окном ещё видно голубеющее небо и золотые росчерки последних солнечных лучей. Скоро, конечно, и они сдадутся, вечер захватит весь видимый мир, а затем придёт и ночь.
        В бликах света и в тенях, в полутьме и пламени свечи - всюду кроются истории. Я вхожу в этот дом впервые, но уже слышу их шепотки, их настойчивое гудение, точно в потолочных балках, внутри стен за обоями, в глубине каждого предмета скрываются шмели - большие и маленькие, звонкие и басовитые. Выпустить бы их…
        Здесь давно никого не бывало, вот и получается, что истории переполнились ожиданием и теперь жаждут выплеснуться, обрести чёткие голоса, стать знаками, в конце концов. Найти слушателя, зрителя, читателя, кого-то, кто внял бы им.
        Я беру в руки маленькую шкатулку, вытираю с неё пыль, отчего выложенное мелкими камешками и осколками перламутра изображение обретает правильность и красоту. Орнамент причудлив, вьётся змеёй по крышке и стенкам, миниатюрная замочная скважина кажется приоткрытым в изумлении ртом. У меня нет ключа.
        Поставив шкатулку на место, я поднимаю статуэтку, которую она раньше заслоняла, подношу к глазам, чтобы рассмотреть получше. Всё-таки в сумраке уже легко не заметить многих деталей.
        Это пастушка. Девчушка из фарфора с золотыми росчерками - черты лица, линии на волосах и лёгком одеянии. Красивая, но печальная. Когда-то в ней тоже крылась сказка, а, быть может, есть и сейчас. Где-то потерялось её фарфоровое стадо. Или возлюбленный. Или серый волк.
        Ставлю фигурку на место, чтобы выбрать иной предмет. Ведь здесь каждому есть что сказать.
        Каким же был хозяин всего этого места? Кто приносил сюда статуэтку за статуэткой, кто расставлял шкатулки на полках, кто выстраивал корешок к корешку запылённые книги? Я отступаю на шаг и иным взглядом окидываю комнату. Здесь очень много вещей, каждая - со сказкой внутри. Но главное не это.
        В каждом предмете сокрыта маленькая тайна, осколок мозаики. Если собрать их все, можно освободить душу автора. Автора, который собрал их, создал эту коллекцию. И точно знает каждую историю наизусть. Жив ли он, исчез ли в тёмной утробе времени - душа его всё равно остаётся здесь, будто он совершил магический обряд, вложив всего себя в этот дом.
        Совсем темнеет. Я оглядываю комнату, где теперь мрак скрадывает предметы, кутая их плотно-плотно, хоть и не может унять их желания рассказывать. На низком столике, спрятавшемся в углу, стоит подсвечник. Свечи в нём целы, их три, потёки воска застыли причудливыми украшениями.
        Подойдя ближе, я рассматриваю фитили, соскучившиеся по живому жару огня, и высекаю искру. Скоро тёплый свет озаряет этот уголок комнаты. Немного пахнет сгоревшей пылью.
        В золотом сиянии каждый предмет становится ещё притягательнее, но я не тороплюсь брать их в руки теперь, не спешу вслушиваться в разнобой их историй. Не с того следует начинать в этом доме, слишком уж легко будет запутаться и потерять нить повествования, а тогда всё высказанное станет лишь нелепицей и вздором.
        Нужно найти зерно, что-то первое, ниточку, за которую можно распутать клубок.
        Удерживая подсвечник, который оказался тяжёлым и немного неудобным, я иду в другую комнату. В коридоре всюду картины. Они смотрят со стен, наблюдают за тем, как я прохожу к лестнице, ведущей наверх, на чердак. Пусть дом одноэтажный, чердак у него высокий, и там, похоже, затаилась ещё одна комнатка.
        Мне кажется, что там… сердце? источник?.. нечто изначальное.
        Дверь не сразу вспоминает, что должна открываться, приходится поставить подсвечник на верхнюю ступеньку лестницы и действовать двумя руками, сильно налегая плечом, прежде чем поржавевшие петли с тягучим скрипом поворачиваются и створка уходит в темноту. Напротив маленькое оконце, куда с любопытством таращится луна. Мы встречаемся взглядами. Лунный свет вычерчивает пространство, представляя все предметы в комнате лишь росчерками белой пастели по чёрной бархатной бумаге.
        Свечи же заставляют комнату наполниться жизнью.
        Здесь много вещей и много пыли. Паутина свисает со стропил, напоминая густую вуаль. Пыльные клубки в углах похожи на затаившихся котят. Оставив подсвечник на стареньком комоде с покосившимися ящиками, один из которых беспомощно вывалился, словно не в силах удержать воспоминания, я прохожу в центр комнатушки и закрываю глаза.
        Теперь остаётся положиться на чутьё, тогда ответ найдётся сам собой. Если он есть.
        Ответ на вопрос, который даже не был задан.
        Когда же я открываю глаза, то никакой комнатки под крышей уже нет. Вокруг ухоженный сад, летний полдень, аромат цветущих роз.
        На дорожке сада стоит, задумавшись, мужчина. Не понять, сколько ему лет - нет тридцати? Далеко за семьдесят? В нём точно больше нет времени. Или это в саду нет времени.
        Он словно слышит удары чужого сердца и поворачивается.
        - Я забыл про дом? - вопрос кажется удивительно естественным.
        - Да, - и я живо вспоминаю едва освещённый чердак.
        - А они ждут…
        - Рассказчика.
        - Все истории! - он кладёт ладонь на сердце. - Все истории записаны только тут.
        - Вы им нужны, - подтверждаю и оглядываюсь, в надежде увидеть дверь. Но её там нет. В этом мире, похоже, совсем нет дверей.
        - Не могу выйти, - добавляет он, замечая растерянность в моём взгляде. - Не знаю как. Не придумал… Двери.
        - Ничего, - мне хочется его успокоить, хотя я и сам почти забываю, что такое дверь. Однако в памяти ещё хорошо удерживается маленькая и пыльная комнатушка, в которой продолжают гореть три свечи. И мысленно я пытаюсь рассмотреть её, почти выхватывая каждый предмет, касаясь его, впечатывая в себя понимание его реальности.
        Хозяин и автор, кто бы он там ни был, мнётся рядом. Он ничем не может помочь, слишком уж опрометчиво переступил порог, не понимая, куда входит.
        Но вот я добираюсь до стены, противоположной окну, словно одолжив у луны холодный взгляд. Да, эти очертания и есть дверь. И я могу создать такую же.
        Протягиваю ладонь хозяину, имя его сейчас не имеет значения. Он послушно сплетает со мной пальцы, точно ребёнок. И вот уже мы идём, пересекаем границу пространства без времени.
        Он бедром задевает комод, едва не роняя подсвечник, но тот всё же слишком массивен, чтобы вот так просто упасть. Луна всё так же таращится в окошко, пыль взбаламутилась и трудно дышать.
        - Мой дом! - восклицает он.
        Я слышу по голосу, что здесь ему за пятьдесят, но он ещё крепок и силён.
        - Истории ждут, - наверное, он не нуждался в напоминании, но всё же кивает.
        А вот меня ждёт дверь. Она всё ещё открыта позади меня, только ведёт теперь в какой-то иной мир. Мне пора, я так и не услышу этих сказок сегодня. Но зато я нашёл сказочника.
        Улыбнувшись, я прохожу в дверь спиной вперёд и закрываю её. Теперь он не попадёт в западню.
        Далеко-далеко, в ином мире, некогда пустой дом оживает, в его стенах начинают разговаривать сказки.
        030. Скиталец
        В палых листьях фонарик усталый - душа ноября - позабыта и брошена кем-то унылой порой. На осколках уснувшего мира искал я тебя, только ночь помешала, задёрнув небесный покров. В темноте, тишине свет бесцветен и слишком ослаб, и дрожание пламени вряд ли о чём говорит. В целом мире бывает, что негде пристать, как пират я крадусь между рифов туда, где маяк не горит.
        Я дышу этим воздухом в стылый холодный ноябрь и забыть не могу, как он сладок был в мае другом. Может, где-то за городом новый найду я корабль, но пока что лишь палые листья, всё кажется сном.
        День за днём я ищу, но пути заметает листвой, это вечная осень, и здесь не дождёшься зимы. Я хотел бы прожить каждый день только вместе с тобой, но листва океаном бежит, не касаясь кормы. Бороздить этот мир мне придётся три тысячи лет. Я скиталец, и нет больше дома мятежной душе. Догорает свеча в фонаре, небо чертит рассвет, только он не приблизил меня ни на йоту к тебе.
        Как так вышло, что наши пути навсегда разошлись? Отчего мы терзаем друг друга несбывшимся сном? И никто ничего не ответит, наверное, жизнь так решила за нас, мы попались ей пасмурным днём.
        Паруса истрепал хладный ветер и флаги порвал, и разбился бы вдребезги этот усталый корабль. В этом мире путь долог, а я же чудовищно мал, и мне кажется даже, что я не настолько уж храбр. Пить рассвет как вино и дрожать в пальцах ветра опять, так растерянно жалок усталый скиталец-изгой. Мне не хочется лечь и не хочется рано вставать, я бы часть своей жизни отдал бы за встречу с тобой.
        Шелестят, облетают, колышутся морем листы, замирает ноябрь, не согревшись в рассветных лучах. Мне мерещатся снова и снова чужие следы, всё мне чудится путь на уснувший на скалах маяк.
        Я найду эту дверь - острой гранью разрезала мир, я её обрету, даже если придётся пешком. И пускай моё сердце навечно протёрто до дыр, всё равно сохраняет твой облик и память о нём. Закрывая глаза, представляю, как шепчется дождь, тот, что нас убаюкал и бился волной о причал. За дождём, ноябрём и листвой ты меня всё же ждёшь, а над морем от сырости сизым так чайки кричат!..
        В города не пробиться, в них тысячи окон и стен. Мой корабль там зацепится, споро пойдёт он ко дну. Хотя, может, того бы и надо - чуть-чуть перемен, даже пару, а может, и вовсе, наверно, одну. В тишине только парус трепещет, оборван мой стяг, и я кутаюсь нервно в обглоданный ветрами плащ. Вдруг меня ты не ждёшь?.. Без тебя я останусь здесь наг, облапошен, печален, навеки рабом неудач. Не поётся, не пишется, тяжко на сердце, увы, этот путь бесконечен, наверное, стоит признать. И на этом пути не сносить мне уже головы, не исполнить желания мне и тебя не обнять.
        От рассвета к закату…
        Я замкнут как в клетку в ноябрь, я забыл о себе и о счастье, как больно дышать. Паруса опадают, нет ветра, мой плачет корабль. Может, стоит спуститься на землю и бросить всю кладь? Да и что там, в нутре, в этом трюме теперь-то найдёшь?
        ПУСТОТУ.
        Он пустой, душа моя тоже пуста. Помнишь, нам он казался стеной, этот ласковый дождь? Мы укрылись за ним от всего, где была суета. Только сколько ни прячься, а час для разлуки настал. Мы условились встретиться там, где закат обнажён. Мне казалось, я не пропущу столь знакомый сигнал. Мне казалось, что вскоре столкнусь и увижу - вот он.
        Но реальность стирает в муку даже наши мечты, разбиваются в кровь об неё и сердца, и тела. Не упасть в глубину, не увидеть наш мир с высоты. Зря когда-то меж нами весною любовь расцвела. Мы не вместе, и миру плевать на страдания все, бесконечным клубком убегает день встречи от нас. Помнишь, как мы с тобой попрощались по пояс в росе. И смеялись, чтоб спрятать надёжно отчаянья глас.
        В палых листьях фонарик усталый…
        Уже не горит. И опять мне за бортом ночь стелет остывший туман. Я плыву сквозь печаль, через сквер… Потеряв фонари, я уже не бесстрашный, а просто больной капитан. Безнадёжно, бездарно. И парусник сядет на мель. Никуда я не сдвинусь сквозь ночь и постылую мглу. Тишина. В ноябре не дождёшься весёлую трель, в тишине этой я очень скоро, возможно, умру.

* * *
        Не спалось. И глаза закрывая, я выдумал крик. Я отдал всё, что было внутри, в этот яростный вой. Проклят будь ты, ноябрь, я здесь будто озябший старик. Но чёрт с ним, всё равно доживу я до встречи с тобой. Чёрт побрал бы ветра, эту морось и клейкую грязь, пусть мешает листва под ногами, пусть вязну во мгле. Чёрт бы с ним, с кораблём, я похож на отвратную мразь, разве стоило ждать столько лет, чтоб остаться на дне? И когда встанет солнце, по-новому будет сиять, и когда этот мрак разбежится, попрятав глаза, я найду, как бы вырваться прочь, как отсюда сбежать, я найду дверь насквозь, и наружу, и даже назад.
        За порогом раскинется поле, раскинется дол, рядом гряды холмов, меж которыми дом наш стоит. И почувствует сердце почти незаметный укол, пусть фонарь ноября в этой палой листве не горит. Там раскинется лето, я знаю, там нет ноябрей, ароматом от яблок наш сад меня будет встречать. И ты тоже окажешься там, среди тысяч огней, ты сейчас тоже там, не устану того я желать. И тебе не грозились веками дороги-пути, и тебе не мерещилась смерть в подворотнях миров, я всё выстрадал сам, тебе незачем больше идти.
        Ветер здесь не несёт смог, туман или дым от костров. Травы пахнут дурманом, но я-то к крыльцу подойду. Я в окошко не стукну, но дверь распахну, так и знай. Слишком долго скитался, прочь эту шальную байду. Сотворим в этих землях наш радостный маленький рай.

* * *
        Я шептал, но, не в силах подняться, смотрел на восток. Так устал, что, наверное, больше не встану совсем. Я не чувствую рук своих, губ своих, пальцев у ног, так приходит ли смерть? Тихо шепчется на ухо «Съем»?
        - Наконец отыскался, я знал, что ты где-то в бреду, я ведь знал, этот парус не выдержит столько ветров. Но теперь-то мы вместе, скорей опирайся, я жду. Мы с тобой подобрались почти к перекрёстку миров.
        Я твой голос из тысяч узнаю! Я тотчас же встал, пусть шатаясь, но чёрт с ним. Ты рядом теперь, вот и всё.
        - Ты не ждал меня, - кажется, это звучит как провал. - Я искал тебя тоже, но только не нужно ещё.
        Мы вдвоём отворим дверь, что в мир приглашает иной, переступим порог, навсегда позабыв обо всём, что здесь было плохого, и весь этот горестный рой из обид, из печали, тоски… И друг к другу прильнём.
        031. Музыка
        …Может быть, все пути и дороги - большая ошибка, попытка бегства от самого себя?
        Может быть, все миры - только бред обезумевшего от одиночества разума?
        Возможно, все истории уже рассказаны, а новые никому не нужны.
        Странники, путешественники, скитальцы - лишь несчастные тени, которые попались в клетку собственного отказа от реальности. Они шепчут свои сказки, но те теряют связность, утрачивают линии сюжета.
        Их не слушают и не слышат. Некому слушать, некому слышать. В этом мире им не место, а других миров нет.
        Может быть, всё есть обман, самообман, морок.
        Галлюцинация, жить которой бессмысленно, глупо и даже немного опасно…

* * *
        Я просыпаюсь в сером и пустом дне. Красок словно и нет, и не было никогда. Тишина - нет музыки, нет ритма, точно из этого мира вытащили самое его сердце. Даже порывы ветра на удивление лишены голосов…
        Оторвавшись от постели, я смотрю на собственные руки.
        Может, это всего лишь кошмар?
        Нет, сон не торопится отпускать. Холодный пол почти обжигает босые ступни. Одеяло колется, пальцы чувствуют боль, когда ударяешь в стену.
        Где я? И, наверное, кто я здесь?
        Мне приходится добраться до ванной, потому что только тут находится зеркало. Пустой и немного мутный кусок стекла, в котором моё отражение выглядит пугающе чужим. И безжизненным.
        Но я совершенно точно не умирал и не собирался. Да и не похоже это состояние на смерть. Больше на отсутствие чего-либо. Что же произошло?
        Но и память - пуста.
        В этом доме несколько комнат, они похожи одна на другую, слишком легко заблудиться и забыться, не находя ответа, где был, а где не был. Только коридор, ванная и кухня чуть отличаются друг от друга. Но всё однообразно серо.
        За окном унылый и тоже серый пейзаж, коробка за коробкой высятся многоэтажки, копии друг друга, они настолько одинаковы, что кружится голова. Когда на мгновение отвожу взгляд от окна, однообразные прямоугольники мерещатся мне и в комнате. Лишь немногим позже я понимаю, что это шкафы, кресла и диван.
        Во мне нарастает ощущение неправильности.
        Пусть я сбит с толку, пусть не могу чего-то вспомнить, но внутри меня что-то живо и требует ответов. Оно бьётся, и постепенно я подчиняюсь этому. Я будто бы запер в груди птицу, и она щебечет, рвётся, стараясь сломать клетку рёбер.
        Может, это моё сердце, но я даже не уверен, что в этом мире оно вообще во мне есть. Куда приятнее верить в птичью природу нарастающего волнения. К тому же из окна я не вижу других птиц, никаких. Даже чёрно-серые городские вороны, даже сизые голуби скрасили бы этот мир.
        Вот только их нет.
        Вполне вероятно, тут совсем никого нет. Кроме меня.
        Хотя не поручусь, что я хоть насколько-то тут… существую?

* * *
        Слушаю птицу в груди. В этом мире, лишённом ритма, кроме однообразного графического, ведущего только к застою, отсутствию динамики, к скуке в чистейшем её проявлении, птица вдруг начинает выстукивать для меня определённый темп.
        Звук внутри меня нарастает. И потому я желаю выпустить его. Мог бы и распороть грудину, да только так вышло, что под рукой нет ни одного ножа, никакого достойного инструмента.
        Я пробно шевелю губами, стараюсь подключить голос, но поначалу кажется, что мне вырвали голосовые связки.
        Ни звука.
        Пока внутри нарастает крик, наружу не вырывается ровным счётом ничего.
        Я сидел на полу, и стоило открыть собственную бессловесность, я подскочил и принялся отбивать ритм ногой.
        Пол не такой уж гулкий, его скрывает серый ковролин. В спальне получше, но комната слишком узкая, чтобы танцевать, а птица не позволила бы мне стоять на месте. Я вырываюсь на лестничную клетку.
        Места тут, конечно, отнюдь не больше, но зато оно звучит и гудит с каждым шагом, прыжком и ударом.
        Ритм скоро охватывает весь дом. Не знаю, сколько там этажей вниз и сколько вверх - я завис где-то на середине, в некоем сердце, но теперь сам стану источником звука и ритма, разгоню его, как кровь по венам.
        Поначалу, конечно, получается только шум, но я привыкаю, научаюсь владеть новым причудливым инструментом. Моя птица помогает в этом.
        Когда с губ срывается первый звук, стон, полуслово, меня охватывает самое настоящее счастье.
        С этим миром, с серостью и скукой можно сражаться.
        Что может быть более обнадёживающим?..

* * *
        Закрывая глаза, я танцую, мой хриплый, забывший слова и самые звуки голос рвётся вверх и вперёд, я слышу отклик, отзвук, вихрящееся эхо. Мне уже начинает казаться, что вслед за неровной мелодией дом качается, потягивается, обращается живым существом, чтобы отрастить себе лапы и помчаться по улицам, пробуждая другие здания.
        Есть ли в этом мире кто-то ещё, что-то ещё? Теперь мне почти всё равно.
        Захваченный звуком, песней, что звучит в первую очередь внутри меня, песней, что растёт из меня, я забываю думать о чём-либо, даю себе возможность и право только чувствовать, только проживать этот момент.
        Снова и насквозь.

* * *
        …Может быть, ни путей, ни дорог не существует, может, скитальцы, странники и путешественники - бредят и лгут себе. Возможно, мир действительно похож на серую коробку, в которой ничего не происходит.
        Но здесь и сейчас я не желаю впускать в себя ни эти мысли, ни эту веру.
        Во мне поёт, кричит, бьёт крыльями птица!

* * *
        По лестнице вниз. Ритм уводит меня, разгоняя тишину. Я бы должен был давно осипнуть, но мой голос окреп и вместо того звучит потрясающе сильно и чисто.
        Толкнув дверь, я перепрыгиваю порог…
        В глаза ударяет слепяще-белый свет. На мгновение я вижу, как плавятся в нём пустые коробки домов. Этот мир оказался почти декорацией, нереальностью, чем-то, придуманным второпях, а после забытым.
        Кажется, я падаю, лечу вниз, набирая скорость. Это точно убьёт меня, но сейчас я поразительно жив, птица во мне ликует и раскрывает крылья…
        У меня самого никаких крыльев нет, но я раскидываю руки и тут же чувствую рывок. В нарастающий ритм падения вмешивается боль, пронзившая спину, звук хлопка… Что-то рассекает воздух. И вот я уже могу управлять падением, оно оборачивается полётом.
        Страшно оборачиваться назад. Я не смотрю. Мы тонем в белизне, мы ликуем и поём, даже если в следующий миг нам суждено превратиться в крошево на дороге между мирами.
        Но ветер держит, ветер помогает лететь и кружить, ритм замедляется, но он живой, он динамичный, а мир внизу обретает краски, наливается светом и цветом. И мне не сдержать счастливой улыбки, пусть встречный воздушный поток пытается стереть её с губ.
        Всё же обернувшись, я вижу чёрные перья. Всё-таки они появились, наверняка изорвали мне спину…
        Впереди ещё одна дверь. И на этот раз я уже знаю, что делаю и зачем, помню, кто я есть. И музыка, что кутает меня коконом, никуда никогда не исчезнет.
        Она - я.
        032. Балкон
        Всё началось с того, что в моём доме появился балкон. Да-да, под утро, в тёмный предрассветный час он тихонько пророс сквозь стену, крепко вплетая корни, а к девяти уже вжился так плотно, что и не вырвешь. У него появились и кованые перильца, и стеклянная дверь, и козырёк из жести.
        Конечно, было бы глупо прирастать к дому в один этаж, потому и здание решилось немного измениться. Фундамент был крепок и впился в землю новыми корнями, стены потянулись, устремляясь ввысь. Крыша, подумав, отрастила новый водосток и вторую трубу - для камина, который потихоньку и сам собой проклюнулся на новом первом этаже.
        Почувствовав пустоту внутри, дом попросил помощи у ветров и миров, которые так любили забираться в кухню. Скоро казалось, что таким дом стоял лет пятьдесят, а не надумал всё это в пять утра перед самым рассветом. Появилось даже совершенно новое высокое крыльцо, правда я обнаружил это гораздо позже, совсем другая история.
        Так что я проснулся в комнате с балконом на третьем этаже. Солнечный свет забрался сюда гораздо раньше обычного. Дом теперь оказался выше многих на улице, да и балкон был просторен и не стеклён, не препятствуя прямым потокам утреннего света.
        Поначалу я не совсем понял, что же произошло. Вот только когда решил выйти из комнаты, обнаружил, что рядом с ней начинается лестница вниз. Коридор балконом - видимо, вдохновившись - обегал пространство, скромно утаивая несколько дверей. Обследовать обновлённый дом теперь можно было не один час.
        Вот только сперва я всё же спустился и отыскал ванную, а потом - и кухню. Поставив турку на огонь, я потёр переносицу и задумался. Раньше я не пробовал поговорить с домом, чтобы выяснить, на что он способен. Как-то само собой разумелось, что он мог становиться перекрёстком миров или возникать в иных реальностях, принимая меня, порой совершенно растерзанного. Но вот чтобы он мог вот такое… Честно, я о том и не подозревал.
        Впрочем, единственное, чего мне сильно хотелось, так это поблагодарить. Мне нравилось новое, пусть пока неисследованное пространство, мне нравилась сама атмосфера, которая словно освежилась и расцвела. Я только не понял ещё, что источником всей метаморфозы был балкон в спальне.
        Не знал недолго - когда кофе сварился, напротив меня за столом оказалось пушистое существо. Не кот, хотя ему я бы ни капли не удивился. Но существо щурилось и прижимало уши почти по-кошачьи, да и хвостом обладало удивительно длинным. Однако раскосые крупные глаза и нос пуговкой на круглом личике, лишённом всякой шерсти, убеждал, что это представитель какого-то иного рода или вида.
        - Можно и мне чашечку? - спросило существо.
        К такому я тоже привык, так что без вопросов налил маленькую кофейную чашку - для него она была настолько велика, что существо взялось двумя… руками? Лапками?
        - Ты кто? - решился я задать вопрос, сразу же смутившись, что почему-то перешёл на этакое панибратство.
        - Дух… дома, - существо моргнуло, отпило глоточек. - Крепкий, вкусно.
        - О, как раз хотел спросить, что это такое происходит и…
        - Это же ничего? - Дух сконфузился и шмыгнул носом. - Мы пошалили, но это же… Просто убирать… Ну, оно выйдет сложнее…
        Отчего-то я был уверен, что не только сложнее, но и намного болезненнее.
        - Напротив, мне понравилось, не знал, как отблагодарить, - выручил я Духа.
        - Кофе достаточно! - просиял тот.
        - Только как же это всё-таки…
        - Семечко, - степенно отозвался Дух, выдержав театральную паузу. - Семечко балкона. Такое нечасто случается, но ветер принёс, а оно попало в щель между кирпичами и начало расти. Удивительное совпадение, ведь совсем не сезон.
        Не представляя, когда же может быть сезон для отращивания балконов у приличных домов, я только кивнул.
        - Но это же не правильно, если балкон сидит на первом этаже, - торопливо продолжил Дух. - Совсем как-то… даже смешно. А перед этими, - явно имелись в виду соседи по улице, - нельзя так пасть. Они даже бродить по мирам не умеют. Забыли корни! Ветра не чуют.
        - Да-да, - подтвердил я, хотя мне, конечно, было недосуг разбираться в хитросплетениях жизни соседских жилищ.
        - Вот мы и потянулись, - завершил Дух. Он смотрел на меня с необыкновенным вниманием и искренностью, стараясь подметить любую эмоцию. Но мне было и легко, и весело, так что сначала я улыбнулся и кивнул, а потом понял, что этого как-то маловато.
        - Замечательно, - искренне похвалил я тогда. - А больше и не надо, хотя бы пока.
        - Да, лучше подождать августа, - скромно опустил глаза Дух.
        Мне пришла в голову чудесная мысль, я поднялся, протянув ему ладонь.
        - Проведаем балкон?
        - Ой! Как чудесно, как ответственно! - когда Дух спрыгнул на пол, оказалось, что он и до колена мне не доходит.
        Я хотел уже предложить взобраться ко мне на руки, но вдруг понял, что это почти оскорбит. Может быть, в этом образе Дух и был совсем крошкой, но дом-то вырос значительный, так что намекать на скромный размер было бы совсем нехорошо.
        Вдвоём мы прошли через заметно выросший холл, поднялись по лестнице и замерли перед дверью в спальню.
        - Он сам пророс тут, - посетовал Дух, точно проверяя мою реакцию. - Может, не самое удачное место…
        - Напротив, - успокоил я. И мы вошли.
        Балконная дверь была приветливо распахнута, в комнату врывался весенний ветер. Всё ещё удивлённый, я шагнул на балкон почти что с трепетом. Дух скользнул следом. Мы оглядели спящий пока район, улыбнулись небу и птицам.
        - Что ж, добро пожаловать, - пошутил я, не ожидая ответа.
        - Нравлюсь? - сразу же немного капризно отозвался Балкон. Его голос напоминал скрежет жести.
        - Да, - не утаил я. - Очень ладно всё вышло.
        - Хорошо, - Балкон успокоился. - Как прекрасно вот так прорасти… Летом ещё дикий виноград отпущу…
        Мы замолчали. Перед нами разворачивалось удивительное утро.
        По краю потихонечку разворачивались цветочные горшки, намекая, что нужно будет посадить цветы, кованые балясины сплетались, образовывая причудливый узор, новый водосток несколько раз выгнулся, выбирая для себя местечко поудобнее.
        Про себя я всё гадал, как же так получается. Что это за семечко, откуда оно взялось в этом мире? Когда пора цветения у балконов? Отчего не растут другие дома? Очарованный, я даже задумался на мгновение о том, не является ли мой дом порождением иных реальностей. Потом глянул на задремавшего Духа и хмыкнул. Может, и является, да только зачем об этом расспрашивать. К тому же всё удивительно хорошо получилось, решительным образом всё.
        Оставив дверь открытой, я тихонько ушёл обратно в комнату, чтобы заправить постель и заняться делами. Но нет-нет, а приходила мысль, что Балкон - это ведь только начало, совершенно точно впереди ждёт что-то удивительное… Обязательно. Не каждый же день просыпаешься потому, что твой дом внезапно прибавил два этажа и отрастил новый камин…
        033. Королевское сердце
        Когда разгорается пламя в камине, гостиную окутывает удивительная атмосфера. Кажется, что тени в углах перешёптываются, на книжных полках затаились духи, а под креслами поблёскивают чьи-то любопытные глаза.
        Ожидание и предвкушение…
        И конечно, нельзя отказать, нельзя не начать рассказывать сказку, ведь каждое слово почти оживает, каждый образ видится ясно и чётко.
        В этот раз вспомнилась история, что изначально прозвучала тоже перед камином. Только было это в странном мире, где кроме гор и скал ничего больше не отыскать. Таверна там ютилась на маленьком выступе, а дорога к ней вилась серпантином.

* * *
        В далёком королевстве, раскинувшемся на берегу тёмного и холодного моря, правителем стала юная, но невероятно смелая принцесса. Родителей её поглотила океанская пучина, и претендентов на трон оказалось немало, но смышлёная девушка сумела отстоять своё право.
        Тяжело ей пришлось в первые годы. Двор желал выдать её замуж, да непременно за такого принца, которым можно было бы управлять, соседи собирали войска, не таясь, даже народ ворчал, предчувствуя, что скоро времена станут намного сложнее.
        Однако принцесса - уже королева - отказалась от браков, пригрозила соседям и снизила налоги на несколько лет, чем завоевала народную любовь и ненависть казначеев. Впрочем, с последними она тоже не церемонилась.
        Так прошло десять лет, и все уже привыкли и к новой повелительнице, и к её жёстким порядкам, жёстким, но не жестоким. Исполнялось королеве двадцать восемь лет, и в честь того собрали удивительный бал, куда пригласили гостей даже из самых отдалённых королевств.
        Гости собирались месяц, а потом ещё два шло празднование. Сколько было прочитано речей, сколько привезено даров, но королеву всё это не слишком радовало. Впрочем, она понимала, что иначе нельзя. Каждый вечер блистала в первом танце, а потом восседала на троне, помимо веселья ухитряясь писать указы и читать отчёты министров.
        Однажды ночью, когда веселье было в самом разгаре, в центре зала заклубилось облако дыма.
        Кто это, что это, как это? Никому не было ведомо. Испуганные гости бросились врассыпную, а королева привстала, чтобы получше рассмотреть.
        Дымное облако расползалось всё шире, и в сердце его внезапно обрисовался силуэт дракона. Но не все рассмотрели диковинного зверя, а минутой спустя к трону смело подошёл мужчина лет тридцати. Стража преградила ему путь.
        - Я пришёл просить твоей руки, - сказал он так смело и даже нахально, что гости зашептались, а стражники нахмурились.
        - Я никому не отвечаю «Да», - королева пристально смотрела на него. - И не намерена ответить ни королю, ни магу, ни дракону.
        - Я предложу лишь раз, потом ты будешь просить об этом сама, - он усмехнулся. - Но пусть праздник продолжается. Обдумай лучше свой ответ. Я вернусь за ним утром.
        И снова всё заволокло дымом.
        Королева качнула головой, а затем призвала нескольких магов - самых сильных и самых верных. Она повелела проверить защиту дворца, изучить зал и не допустить никакой волшбы больше.
        Маги, конечно, старались изо всех сил, но не нашли никакого способа, что позволил бы незнакомцу появиться в зале. Словно не магией он пользовался, а иным способом.
        Королева была не лишена любопытства. Поняла она и то, что вряд ли незнакомец не сумеет явиться, как обещал, если маги не смогли понять, как именно он сделал это впервые. Что ж, значит, нужно было с ним поговорить и всё выяснить.
        Действительно, облако дыма возникло в святая святых - в спальне самой королевы. Но она была к тому готова - надела доспех, держала на коленях острейший клинок, закалённый магически.
        - Вижу, ты не согласна, - уселся незнакомец в кресло напротив.
        - Как ты попадаешь сюда? - королева устремила на него серьёзный взгляд.
        - А меня тут на самом деле нет, я лишь иллюзия. Но стоит тебе согласиться, и я приду.
        - Кто ты?
        - Я - странник, у меня нет королевства, нет и короны, нет подданных, нет драгоценных даров. Но я могу дать тебе свободу, долгую жизнь и пару драконьих крыл, - он смеялся, но глаза его оставались темны, ни искры смеха в них не было.
        - Зачем же тогда мне такой брак? Я в ответе за свой народ и свою страну, не могу оставить её ради мифической свободы и пары драконьих крыл, - она отвернулась, лишь на краткое мгновение пожелав узнать, что это за свобода и какова она на вкус.
        - Так твой ответ - нет? - он не испугался меча, а наклонился вперёд и коснулся её руки. Каким бы иллюзорным ни был незнакомец, а кончики его пальцев почти обжигали.
        - Я ничего не скажу, пока не услышу твоего объяснения, - она усмехнулась.
        Чужая ладонь - реальная или иллюзорная - не заставила её дрожать.
        - Трон достался твоей семье не по праву, - объяснил он. - Потому тебе всё равно недолго царствовать. Но ты можешь уйти в тот мир, откуда бежал твой отец. В мир, где у тебя не будет долгов.
        - Может, так оно и было, а может, было не так, - отвечала она. - Да только мне и здесь хорошо.
        И пусть она чуть лукавила, но всё же действительно любила свою страну, чтобы бросить её, погнавшись за чужими обещаниями.
        - Что ж, я понял твоё решение, - он поднялся. - В следующий раз не я попрошу, а ты.
        И исчез.

* * *
        Минуло ещё десять лет, и соседи всё-таки пошли войной, создав союз. Они жгли деревни и угоняли людей в плен, а королеву обещали предать огню, будто последнюю ведьму. Не было рядом с ней никакого сильного плеча, никто не желал оградить и уберечь её.
        До столицы добралась чужая армия, встала под стенами, но было сразу ясно, что осаждённые не продержатся дольше трёх дней. От королевы отвернулись все, никто не хотел слушать её, а военачальники обдумывали, какие сторговать условия, когда выйдут из ворот под белым флагом, вынося ключи от города.
        В горьком дыму поражения на балконе перед королевой, взирающей с тоской на любимый город, появился незнакомец-дракон.
        - Видишь, как оно обернулось, - сказал он, точно прежде они вели долгий разговор.
        - Ты пришёл предложить мне пару драконьих крыл? - она усмехнулась.
        - Нет, только выслушать твою просьбу, - глянул он на неё искоса.
        - Ведь эта земля проклята, потому и… - она вздохнула. - Что бы я ни делала, а всё бесполезно.
        - Ты права, есть проклятье, - кивнул он и теперь смотрел лишь на город.
        - И ты знаешь, как его снять?
        - Допустим.
        - Расскажи мне, - она схватила его за руку, ощутив слишком странный жар его тела.
        - Ты можешь попросить меня о крыльях, я заберу тебя в другой мир, где ты будешь молода и прекрасна. А можешь попросить снять проклятье, - он накрыл её холодные пальцы своими. - Что ты выберешь?
        Ей отчаянно хотелось вырваться отсюда, хотелось взмыть к небесам, но с балкона было видно, что военачальники уже направились к городским воротам. На алой подушке везли они её корону и золотые ключи…
        - Как снять проклятье?
        - Жаль, - прошептал он и толкнул её в спину. Каменные перила сломались, будто были из трухлявого дерева, она падала словно вечность, а затем алая кровь брызнула по влажным камням мостовой, ещё полчаса назад омытым грустным дождём.
        И в тот же миг магия чудовищной силы отбросила вражескую армию за пределы страны, встали будто из-под земли сожжённые города и деревни, в них вернулись люди, забывшие - или никогда не знавшие - плена. Преисполнились военачальники гордости за страну, которой служили, готова была армия отбить любое вторжение, колосились поля, плодами манили сады, стада паслись по лугам…
        Вот только королевы больше как не бывало. Растворилась туманной дымкой, напитав кровью камни. Исчезла династия, некогда не по праву занявшая трон.
        Незнакомец-дракон огляделся и взмахнул крыльями, поднимаясь высоко в небо. Он не остался в накладе, уносил в когтях сердце королевы, благородное и чистое - настоящий подарок для любой драконьей девы…
        034. Королева чаш
        Мягкий свет едва вычерчивал её лицо, линию волос, свившихся тугими локонами, покатые плечи, не прикрытые, не защищённые совершенно ничем. Она словно рождалась из темноты, когда луч поочерёдно высвечивал то острый подбородок, то стянутую чёрным корсетом грудь, то обхваченные алыми лентами запястья или сжавшиеся вокруг чашки пальцы с короткими ногтями.
        Такой она и появилась, в той же позе, с этой чашкой. Что там за жидкость внутри?
        Губы её влажно блестели, будто она только что пила, глаза скрывали перламутрово блестящие веки. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки.
        Первое время, вырастая из темноты, высвечиваясь, становясь всё реальнее, она совсем не шевелилась. Оживая в пальцах света, она всё же была картиной, которой любое движение чуждо. Но вдруг повернула голову и тогда показалась будто бы сразу вся.
        Пышная юбка спадала с кресла и терялась, точно таяла во мраке. Ленты обвивали руки до самого локтя. В волосах что-то засияло - то ли заколки с мелкими камешками, то ли капли или блестящая пудра.
        Она появилась в моей гостиной без всякого спроса, неизвестно откуда, и молчала, отчего тишина выгнулась и задрожала.
        - Добрый вечер, - мой голос показался глухим и невыразительным. Она же пожала плечами и наклонилась вперёд, выправляя платье.
        - Ночь, - прошелестело в ответ. Но вряд ли это сказала именно она. Мне даже показалось, что её горло охватил плотный ошейник, врезаясь в чересчур белую кожу, отчего она и не может говорить.
        - Чаю? - предлагая, я гадал, подаст ли она свою чашку, которую сейчас перехватила за ручку, отставив мизинец.
        - Нет, - она наконец-то посмотрела на меня, глаза её оказались тёмно-алыми, с проблеском рыжеватых искр.
        - Сказку? - теперь же я почти лукавил. Она улыбнулась уголками губ.
        - Сказку рассказывать должна я, не так ли? - и развернулась к огню.
        Чашка выскользнула из её пальцев и упала на пол, расколовшись напополам. Под осколками образовалась тёмная лужа. Она даже не заметила, потянувшись к камину, словно хотела отодвинуть заслонку и запустить ладони в угли.
        Мне показалось, что от неё не дождаться ни историй, ни сказок, ни чего-то там ещё. Поднявшись, я размял плечи и двинулся в кухню, оставив гостью обретать себя. Когда же вернулся и устроился с чашкой чая на своём обычном месте, она заговорила, монотонно, точно голос её был приливной волной, шуршанием воды по гальке:
        - В том мире нет больше огня и нет никакого света. Солнце погасло, звёзды поглотила тьма. Нет ничего, только влага, влага, влага…
        И я заметил, что кожа её стала блестеть сильнее, с платья потекли целые ручейки.
        - В том мире нет больше воздуха, он переполнен водой, что вытеснила всё, совершенно всё. Научиться жить в ней почти невозможно…
        Она не отрывала взгляда от языков пламени, точно была очарована им, её голос тёк плавно и медленно, иногда паузы слишком затягивались, а потом слова возникали, словно поднимались с пузырьками воздуха из глубокого омута.
        - Я выжила. Отреклась от воздуха, от света, но… Жажду мою не могла утолить никакая вода, - вот теперь и только теперь она посмотрела на меня пристально и требовательно, будто бы именно я хранил какой-то ответ, мог подсказать ей, как решить странную загадку, которая поставила её в тупик.
        Что говорить, я не знал, а потому встретил её взгляд и чуть склонил голову.
        - Как я оказалась тут?
        - Пришла с лучом света, - теперь я кивнул в сторону миниатюрного маяка. Он парил в сфере молодого мира, изредка его луч прорезал полумрак комнаты и вновь истаивал, чтобы промелькнуть опять через несколько мгновений.
        - Это странно, - и с ней нельзя было не согласиться.
        - Быть может, свет в твоей груди слишком ярок, чтобы ты оставалась в полном тёмной воды мире? - предположил я.
        Она поднялась, осторожно шагнула. Теперь её платье опять было сухим.
        - Но здесь-то мне тоже не место, - она приблизилась к сфере, где всё так же сиял маяк. - Что там?
        - Новый мир.
        Всматриваясь в то, что творится внутри маленькой сферы, она наклонилась, отчего локоны сорвались и закрыли от меня её лицо. Можно было решить, что она так скоро обрела новый мир, но в груди моей ворочалось тугое недоверие.
        - Как туда попасть?
        - Никак, если ты не путешественница или не должна ему принадлежать.
        Это поставило её в тупик, и она отошла, снова устремив взгляд в камин.
        - Может, мне и нигде нет места.
        - Так не бывает, - я знал это чувство, оно всегда было ложным. - Где-то тебя ждёт иной мир.
        - Но как туда добраться? - она развернулась, присмотрелась. - Почему я пришла к тебе?
        - Так бывает, - и иного ответа у меня всё равно бы не нашлось. - А мир… Здесь он сам придёт к тебе.
        На беседу я уже не надеялся, гостья оказалась слишком странной даже по меркам моего чересчур странного дома. Порой её словно отторгало само пространство, образ становился блеклым и почти исчезал, порой под ней намокал пол, с платья звонко капала вода, а в другое мгновение всё становилось сухим.
        - Когда… найдёт? - вопрос было легко оставить без ответа, но я пересилил себя и подошёл, осторожно взял оплетённое лентой запястье.
        - Возможно, скоро, а может быть, нет, но времени ты всё равно не заметишь. Пока ты в чуждом мире, время для тебя - лишь условность, которую ты имеешь право не принимать в расчёт.
        Выслушав меня, она только тихонько вздохнула.
        - В том… там… когда-то было тепло, - пожаловалась и замолчала.
        - Теперь ты сбежала, - уж в этом-то я был уверен.
        Я отпустил её, она тут же уселась в кресло, махнула рукой - и чашка опять оказалась у неё в пальцах, такая же целая, как и раньше.
        Приготовилась ждать.
        Оставив её у камина, я поднялся в спальню и вытащил Таро.
        Мою гостью назвали они Королевой Чаш, а её ожидание обозначили Звездой. Но ничего большего сказать не сумели. И я остался в полной тишине - размышлять и надеяться, что мир отыщется быстро. Так быстро, как только возможно, ведь для меня время здесь условностью не было.
        Её история осталась невысказанной, но я не желал слушать о мирах, где умерло солнце и не осталось света.
        Когда я вновь оказался в гостиной, камин почти догорел, а моя безымянная гостья задремала, устроившись в кресле с ногами. Я хотел укрыть её, но тут её облик стал меркнуть и скоро истаял. На полу осталась лишь лужа морской воды, в которой отражались алые угли.
        Так странно не уходил и не приходил больше никто.
        Может, стоило бы найти историю этой Королевы чаш?..
        Я обернулся к молодому миру, где всё так же вспыхивал маяк. Там занимался рассвет.
        - Ты забрал её?
        Мир не ответил. Но одно я знал точно - мы должны были ещё раз встретиться с нею.
        035. Обрела
        Миры дрожат и разбиваются на осколки, вновь собираются из звёздной пыли и опять распадаются искрами. Я стою посреди этой кутерьмы и жду чего-то совершенно конкретного, вот только в памяти пустота. Однако сердце убеждено - узнает, отзовётся, укажет, и мне приходится верить ему.
        Быть может, на самом деле я застрял во сне, в реальности, такой же зыбкой и податливой, как утренний туман, но меня это ничуть не беспокоит. Я вглядываюсь и даже почти вбираю в себя этот чудесный свет, эту звёздную пыль круговерти миров.
        - Я тоже ищу и жду, - проливается каплями певучий голос, и я оборачиваюсь.
        Королева чаш, те же алые глаза, те же тугие локоны, но на этот раз на голове сияет венец. Тёмное платье с неизменным корсетом расшито звёздами. Она пожимает плечами и отгоняет от себя хрустальную сферу свежерождённого мироздания.
        - Куда ты ушла? - до сих пор меня интересует этот вопрос, хотя сейчас я не помню даже, как она приходила прежде.
        - Вслед за светом, соскучилась по нему там, где умерло солнце.
        Она приближается, и вскоре мы стоим на расстоянии ладони друг от друга. Она чуть ниже меня ростом, запястья всё так же украшены лентами, но что-то всё же изменилось.
        - Тебе не понравилось солнце? - спрашиваю, пытаясь нащупать это самое изменение, но память отказывается служить, потому мне не сравнить и не вычислить.
        - Там не было воды совсем, - и она вздыхает. - Совсем без неё тоскливо.
        С пальцев Королевы чаш начинает струиться прозрачная влага, она взмахивает руками, и капли внезапно становятся мирами и звёздами.
        - Зато я научилась делать вот так.
        - Теперь ты рождаешь миры, - удивляюсь я этому чуду.
        - Только в сновидениях, - и она улыбается. Кажется, она стала спокойнее. Кажется, она стала старше. Хотя создание, которое выброшено из временного потока, будто бы не может стать старше ни на секунду.
        И в тот миг вспыхивает рядом ещё один мир. Я чувствую его притяжение и устремляюсь к нему. В последний момент она хватает меня за руку.

* * *
        Проснувшись, я некоторое время пытаюсь понять, удалось ли мне разрешить тот вопрос, что меня мучил, и какой это был вопрос. Только потом понимаю, что на балконе кто-то есть.
        Усаживаясь в постели, я дотягиваюсь до халата и набрасываю его себе на плечи, только потом иду к распахнутой стеклянной двери. В городе зима, и в комнате теперь очень холодно, босые ноги почти обжигает ветром.
        Королева чаш. Пришла со мной из моего сна.
        - Думала, ты заберёшь меня в другой мир, где есть солнце, - капризничает она, запрокидывая голову. Удивительно, как ещё никуда не падает её сияющая корона.
        - Тут есть солнце, - серое небо, конечно, пытается убедить нас в обратном. - Сегодня плохая погода.
        - Пусть так, - она разворачивается. - Ты замёрз. Что, тут холодно?
        Я понимаю, что она, должно быть, в своём мире, где осталась лишь тьма и вода, разучилась понимать разницу между теплом и холодом. Иначе ей было там не выжить.
        А может, она на самом деле умерла там? Это, конечно, было бы логично. Иначе почему бы ей бродить в поисках нового мира. Вот только смерть порой очень относительное понятие.
        - Ты мертва? - уточняю я, впуская её в комнату и накрепко закрывая балкон.
        - Не жива, ведь у меня нет мира, - она хмыкает. - Но и не мертва, потому что есть сама у себя.
        На полу остаются аккуратные лужицы, вода натекает с обнажённых ног Королевы. Я точно знаю, что она морская, даже пахнет водорослями, хотя сейчас её так мало, что этот аромат едва уловим.
        - Чаю? - спрашиваю почти невпопад.
        Она почти нелепо смотрит на свои ладони.
        - Я потеряла чашку.
        - Придётся найти для тебя новую.
        Мы вместе спускаемся на кухню, и она занимает место у окна. Пока вскипает чайник, пока я отмеряю заварку, Королева чаш смотрит на заснеженный город. Точнее, на тот кусочек улицы, что видно из кухонного окна. Ещё слишком рано, хоть и светло, почти никого на дороге нет.
        - Думаешь, он нескоро позовёт меня? - её голос снова напоминает звук капель - то, как они бьются по стеклу в дождь.
        - Никто этого не знает.
        Чайник вскипает, я заливаю заварку. Тонкий аромат фруктов плывёт по кухне.
        - Никто, - она проводит пальцами по стеклу. На мгновение за ним проступают очертания морского берега. - Жаль, что творить миры выходит только во снах.
        - Когда-нибудь ты одолеешь и другую реальность, - утешаю я, поставив перед ней прямо на подоконник узорчатую чашку.
        - Время меня игнорирует. Поэтому любое когда-нибудь - это никогда. Пока что никогда, - она смеётся, внезапно потеряв всю свою печаль и тоску ожидания.
        Может, её мир на самом деле очень близок? Но где?
        Она отпивает чай и прикрывает глаза. Её веки опять сияют перламутром, только теперь нет того чарующего ощущения, которое возникало, когда луч света очерчивал её постепенно, точно вырисовывал и создавал… Или он действительно вырисовывал и создавал?
        Королева чаш, лишённая своего королевства, была странно притягательна и очень красива. Но столько же непонятна. Она почти что казалась опасной. Интересно, тот её мир, полный воды и лишённый солнца… Не разрушился ли он, не рассыпался ли звёздной пылью во сне, где мы встретились сегодня?
        И такое может быть…
        - Он погиб, да, - Королева поворачивается и улыбается. - Ты ведь думал о нём, о моём… прошлом мире? - она выделяет голосом, подчёркивает, слово «прошлом» повисает на мгновение в воздухе, а потом падает тяжёлой каплей.
        - Значит, он мог стать пылью, из которой родится твой новый, - подмечаю я, чтобы не молчать.
        Она долго смотрит на меня, а потом резко встаёт.
        - Ты прав. Ты прав!
        За окном начинается снегопад, мягкие снежинки плавно опускаются, пролетая мимо окна, иногда касаются стекла, оседают на подоконнике.
        Я не понимаю, чем ей может помочь такая подробность, ведь звёздная пыль давно уже перемешалась, слилась с чем-то, а то и рассыпалась несколько раз… Но тут она вытаскивает из-за корсета сверкающий флакон, полный этой субстанции.
        - Я сумела собрать… Хоть что-то, - поясняет она почти с сомнением и вытаскивает плотно сидящую пробку.
        Облако звёздной пыли поднимается к потолку, и внезапно мы видим там черноту и тысячи созвездий разом. Она смотрит и улыбается, точно рассмотрела и что-то ещё.
        - Да, ты прав, прав, - шёпот уже почти похож на бред.
        Над нами колышется и дрожит полный создающихся миров купол, она протягивает ладони вперёд и вдруг взмывает над полом, устремляясь в самое сердце первозданной тьмы, откуда растут миры, куда уходят все мироздания. В начало и конец.
        И исчезает, поглощённая вспышкой света.
        За окном идёт снег, в кухне всё по-прежнему. Только чашка так и стоит на подоконнике да слабо-слабо пахнет морскими водорослями.
        Обрела.
        036. Зверь
        Снова весну скрывает снежной пеленой, город спит в белых подушках, а небо над ним перетекает из лавандового в индиго. Оставаться здесь уже нет никаких сил, но куда сорваться, куда сбежать, если все дороги заметены?..
        У камина тепло и уютно, и я чувствую себя слишком усталым для дверей и новых миров, я чувствую себя слишком разбитым, чтобы пробираться через эту ночь. Я в неё падаю и погружаюсь на самое дно, как это бывает с палыми осенними листьями, что тонут в лесном пруду. Дремотно и грустно, два чувства смешиваются во что-то одно, и я кутаюсь в плед, ни о чём конкретном не думая, почти засыпая.
        Пробуждение приходит внезапно и как-то сразу. Точно кто-то внутри меня переключил тумблер бодрости. Вскинув голову, я отмечаю сначала, что в камине остались лишь алые угли, потом понимаю, что стоит тишина, что ночь темна, а окна не завешены. Небо скрывают облака, отсветы фонарей дарят им грязновато-оранжевый болезненный цвет.
        Не понимаю, что же меня разбудило, что затронуло и позвало с собой. Какая-то мелочь? Или что-то очень важное?
        Отбросив плед прямо на пол - и не заметив того, я поднимаюсь и замираю. Осознание приходит так же внезапно, как пробуждение. В доме есть кто-то. Кто-то, ему чуждый. Не дух, не мир, не случайный гость.
        Этот некто или это нечто почти враждебно, но любопытно. Потому сейчас оно пробирается по верхнему этажу, совсем не скрываясь. Бесшумность его поступи - не попытка спрятаться, а всего лишь обыденная способность, черта, которой само это существо не придаёт никакого значения.
        Приходит на ум назвать его «чистое зло», вот только на самом деле в этом существе нет ни зла, ни добра. Чужое, оно ещё не сделало ничего, что дало бы право судить его.
        И я отбрасываю все ярлыки.
        У лестницы я некоторое время вслушиваюсь - занятие бесполезное, но всё-таки, а потом крадучись поднимаюсь. Ступенька за ступенькой, и мой внутренний компас будто сходит с ума. Словно это существо на самом деле огромный магнит, только притягивает он не железные стружки.
        Мои чувства направления, а главное, правильности, сбиваются.
        Наверняка именно это меня и разбудило. Предчувствие фрустрации, предвкушение падения куда дальше, чем дно усталости. Возрождающиеся в душе сомнения.

* * *
        …В коридоре темно. Само собой разумеется, что таинственное существо должно быть темнее тьмы. Однако я вижу сперва голубой отблеск. Три миндалевидных глаза взглянули на меня и тут же погасли.
        Теперь уже почти удивлённо я шагаю вперёд. И тогда тьма чуть расступается, и я вижу зверька. Он не чёрен и не сер, его шерсть не белоснежная. Он лавандовый, как будто рождён из отголосков сегодняшнего заката, такого февральского, такого лишённого надежды на скорую весну.
        Мы смотрим друг на друга с интересом. В этом мире зверьку-чужаку совсем не нравится. Он не любит здесь что-то столь сильно, столь страстно… Вот только, похоже, и сам не совсем понимает, что именно.
        Вряд ли мы поймём язык друг друга. Особенно здесь, на территории, которая ни капли не нейтральна для нас обоих. И тогда я зову дверь.

* * *
        …Каждый странник может однажды призвать такую дверь. Нужда в ней возникает так редко, что порой легче предпочесть смерть, чем вспомнить о зове. Но сейчас мне не нужно ничьей смерти, а дверь - необходима.
        Когда я переступаю порог, зверь идёт следом - в этом мы достигли полного взаимопонимания, какими бы разными ни оказались.
        Мир, что открывается перед нами, девственно чист. Можно остаться здесь и сотворить, что только придёт в голову. Однако самое главное в другом - этот мир помогает домыслить… а точнее, наделить любой способностью каждого своего гостя.
        А нам нужен общий язык.
        И я вписываю именно его в канву, вплетаю, запечатлеваю, отчего свет здесь немного меняется, становится более спокойным и тёплым.
        Зверь понимает, что происходит, и заговаривает первым:
        - Зачем ты привёл меня сюда?
        Похоже, ему непривычно слышать такой язык. А может, для него общение выглядело как-то иначе.
        - Здесь мы на нейтральной территории, - поясняю я. - Зачем ты пришёл ко мне в дом?
        - Не знал, что то был твой дом, - он сел, удивительно по-кошачьи обернув хвостом лапы. - Я выпал из мира и забыл туда дорогу.
        - Быть может, ты спишь?
        - И не могу проснуться, - зверь качнул головой. - Непохоже. Твой мир неправильный.
        - Нет, дело в другом. Он тебе не подходит, - и я тоже опускаюсь на белую и пока лишённую всяких черт поверхность. Наверное, со стороны мы словно нарисованы на огромном листе, две цветные кляксы, не более. Вот только тут некому нас рассматривать.
        - А какой подходит? Этот? - он оглядывается. - Тут ничего нет.
        - И может быть всё, что ты захочешь. И так ты сделаешь его подходящим… вот только это всё равно будет не твой, - я вздыхаю. - Иногда это соблазнительно, не спорю, но потом всё же захочется уйти.
        - Логично, - он чуть склоняет голову. - Как же тогда найти свой?
        Я вспоминаю Королеву чаш. Кого-то мир ищет сам, а кто-то находит мир.
        - Не знаю, как это должно быть с тобой, - белоснежность начинает тяготить меня, я понимаю, что должен уйти. - Мне пора.
        - Ты элегантно вышвырнул меня из своего мира, - зверь, наверное, смеётся. - Но там бы мне было слишком… непросто.
        А может, и болезненно, вот только он ни за что не признает.
        - Если ты откроешь дверь, - вдруг продолжает он, - получится ли сразу туда, где я буду чувствовать себя собой?
        Задумчиво оглядев ничуть не изменившееся более пространство, я пожимаю плечами.
        - Да, я действительно могу вообразить тут дверь для тебя. Но не поручусь, куда она сможет вести.
        - Хотя бы начнётся путь, - ворчит он и поднимается. - Давай же.
        Я закрываю глаза. Очертания двери видятся мне размыто, но всё же я понимаю, что она появилась прямо передо мной. Пока ещё не открытая, она являет собой тайну, любопытную загадку, и к ней потянет любого, даже того, кто мне лично совершенно чужд.
        Так и выходит.
        Вот только мне не следует смотреть, как он переступит порог, чтобы не повлиять на его выбор, чтобы не дать повода миру, схожему с моим, открыть ему свои объятия.
        Свою дверь я превращаю в люк, он раскрывается подо мной. Я падаю в звёздной черноте и просыпаюсь у почти погасшего камина.
        Первое время неясно, было ли всё это. Может, только сон?..
        Темно, ночь, и окна всё так же не скрыты за шторами. И небо всё такое же болезненно-оранжевое.
        Было?
        Не было?
        Впрочем, всё равно. Если зверь и путешествует сейчас по мирам, проскользнув в дверь, что я ему придумал, то пусть его дорога окажется удачной. Если же он - чуждый, враждебный, странный - часть моего сна… Тем лучше. Потому что такая чужеродная сущность в доме, который почти часть меня, немного не то, от чего мечталось просыпаться.
        Проходя на кухню, замечаю только, что в доме всё ещё слишком тихо. Может, зверь унёс с собой лишние звуки? Или это февраль уснул, и усыпил город, и усыпил даже время?..
        До весны так недолго и так бесконечно.
        037. Ахаэнс
        Череда удивительных гостей и новых реальностей увлекает и затягивает, но в какой-то момент хочется передышки. И путешественнику именно это желание может стоить головы. Ведь слишком легко принять за безопасное то место, которое таковым лишь кажется, пока жажда отдыха так пьянит и кружит голову. Но мне повезло, именно в этот день я никуда не планировал вырваться, остался дома, а желание отдохнуть накатило ближе к обеду.
        Чай, камин… Окна зашторены.
        Казалось, кто потревожит меня в уютном гнёздышке, в доме, который сегодня закрыл сам себя от иных миров? Даже ветер, что бушевал за стеклом, не стучал, не царапался, не просил выйти, точно из деликатности.
        Я почти отключился, убаюканный мерным тиканьем часов да потрескиванием дров. Наверное, если бы на самом деле уснул, то оказался бы в полной темноте и черноте, но не удалось. Дрёма накатывала и тут же отступала. И это сонное состояние было очень приятным, хотелось пребывать в нём долго-долго.
        Только, конечно, нисколько больше это продолжаться не могло - раздался стук.
        Поначалу мне не хотелось выпутываться из пледа и брести в холл, где намного прохладнее, чтобы открыть дверь. Но стук повторился, он был настойчивым и тревожным.
        Что ж, никакого отдыха, похоже, не предвидится. Кто бы это мог быть?

* * *
        Стоило распахнуть входную дверь, как первым ворвались ветер и снег. Никак не добрести весне через такие сугробы, вот уже опять завалило по самое крыльцо…
        Но кто же сумел пробраться сквозь метель?
        В белом мельтешении я даже не мог ничего разобрать, а потом только понял, что стоит посмотреть под ноги. И то существо, что постучалось ко мне, оказалось не более локтя ростом.
        Видимо, гость настолько замёрз, что уже был не в силах переступить порог, так что я, не размышляя, подхватил его на руки и внёс внутрь. Оставив существо согреваться посреди холла, я вернулся закрыть дверь и пригрозил ветру. Но тот только посмеялся, уносясь далеко-далеко. Играть с ним в салки точно уж было некогда.
        Я обернулся к гостю.
        Тот уже пришёл в себя настолько, чтобы начать отряхивать от снега свою шубку. Шёрстку. Похоже, он всё же ближе к зверьку, чем к человеческому существу. И очень даже тяжёлый, так что не из рода духов и прочих любопытных созданий.
        - Добрый вечер, - поздоровался я, подступая ближе.
        - Наверное, - тихо шепнуло существо. - Только холодный.
        - Чай? Сейчас мы пойдём к камину, там сразу станет теплее, - я даже умилился. Вот же удивительный гость, абсолютно уверен, что ему тут рады и предоставят возможность успокоиться и обогреться. Впрочем, ничего странного, наверное, ведь его уже впустили.
        - А можно ли попросить глинтвейну? - существо подняло на меня взгляд. Наконец-то я сумел рассмотреть разумную аккуратную мордочку. Глаза были яркими, почти что зелёными, но с травяным отливом, а вот шёрстка оказалась не белой - то был снег. Стоило освободиться от лишнего - и вот уже тёплый бежевый оттенок выступил вперёд.
        - Это запросто, - кивнул я. - У меня как раз есть бутылка вина, а специй всегда в избытке.
        - Буду весьма благодарен. И простите, что не представился. Я - Ахаэнс, понимаю, имя странное, - он даже показался смущённым. - Мне вас рекомендовали.
        - По случаю?
        Мы вместе пошли на кухню, где гость, не спрашиваясь, запрыгнул на высокий табурет у окна. Так, безусловно, говорить с ним было удобно.
        - Мне нужна дверь, - пояснил Ахаэнс.
        Собственно, что бы ещё ему могло быть нужно, уж явно не сказки. Я занялся специями и вином. На плите сам собой вспыхнул огонь - дом помогал мне. Уже скоро вино согревалось в специальном чугунке.
        - Что за дверь? - повернулся я к Ахаэнсу.
        - Неприятная ситуация, - он глянул за окно и поёжился. - Я выпал из своего мира. Ветра сказали, что нужен путешественник, и привели к вам… Поскольку слышали, что вы открываете двери.
        - Порой и такое случается, - мне снова пришлось отвлечься на приготовление нашего согревающего напитка. - Каков он был, ваш мир?
        - О, восхитительный! - Ахаэнс вздохнул. - Там всегда была весна, там всё цветёт… Пожалуй, и представить сейчас сложно, насколько он не похож на то, куда я волею судьбы попал теперь.
        - Ну, здесь тоже бывает весна, - усмехнулся я. - Однако немало миров её совсем не знают. Что ж, с этим можно работать. Но вот только…
        - Да-да? - он едва не подпрыгнул и пытливо вгляделся в моё лицо.
        - Не сегодня, - почти извинился я. - Не мой день. Ничего не получится.
        - Я готов… готов немного подождать, - но глаза его затуманились слезами.
        - Ничего, мы постараемся не затягивать, - пора было немного остужать глинтвейн и оставить его настаиваться. На это время мы всё же перешли в гостиную.
        Ахаэнс принялся рассказывать о родном мирке, который мне казался очень маленьким и уютным. Такой я никогда не встречал, впрочем, что-то в рассказе было странное. Да и почему бы столь чудному местечку выбрасывать какое-то из своих существ? Это не давало мне покоя, зудело на границе сознания.
        Когда я уже разливал глинтвейн по бокалам, то решил немного задержаться на кухне. Мои Таро всегда были со мной, и в этот раз я вытащил карту, чтобы понять, насколько же рассказ правдив. Мне выпала десятка чаш, похоже, что мой гость был чересчур переполнен эмоциями, но мир не отвергал его и действительно являлся прекрасным местечком.
        Что же случилось?
        Теперь уже азарт не давал мне надолго откладывать поиск нужной двери. Решив всё-таки забыть об отдыхе, я вернулся в гостиную.
        - Наверное, стоит заняться вашей просьбой сразу же, как мы закончим глинтвейн, - сообщил я, и Ахаэнс просиял.
        Прошла ещё пара часов, наступила ночь, и я почувствовал, что приближается удачное время. Таковым оно было не для меня лично, но для открывания дверей в иные реальности. Понадеявшись, что жажда отдыха не подведёт меня, я попросил распушившегося в тепле Ахаэнса вести себя тихо и выступил в центр гостиной.
        Пространства здесь хватало, потому мне нужно было только сосредоточиться. Поймать какую угодно дверь можно в пару секунд, но ту самую пришлось порядочно поискать. Мысленно я распахивал одну за другой, не позволяя, однако, им проявляться передо мной в реальности. Всё было не то. То попадались замёрзшие водопады, то осеннее море, то скалы, едва припорошенные снегом. Увидел я и летние поля, и ноябрьские леса, и горы - весенние, только совсем не те.
        От напряжения я уже взмок, пальцы дрожали, а по спине пробежал неприятный холодок, но вот наконец-то отыскалось что-то крайне похожее на мирок Ахаэнса.
        Представив себе дверь получше, я рывком распахнул её, и тотчас она оказалась в гостиной.
        - Ах, вы волшебник, - выдохнул Ахаэнс.
        Но я не оглянулся на него. За дверью стоял другой зверь, намного больше. Его голова была увенчана опасными на вид рогами, а глаза налились кровью. Тёмная, почти чёрная шерсть, струилась до самой земли. Он пока не мог переступить порога, но всё же… Совсем не внушал доверия.
        Послышались шаги Ахаэнса. Он встал за моей спиной и заметил:
        - А вот это уже вторая неприятная проблема, с которой я столкнулся сегодня утром.
        - Пожалуй, сначала именно с ней, - сказал я.
        - Вы удивительно проницательный волшебник.
        Зверь между тем принюхался. Дверь пока что была почти не ощутима в том мире, и всё же это существо явно её почуяло. И, конечно, оповестило об этом недоумённым рыком.
        Держать проход между мирами вот так, между тем и этим, было слишком тяжело, но отпустить означало неприятную встречу.
        Из оружия при мне был только шаманский клинок. Являясь частью меня, он мог прийти на выручку в любую секунду. Но что бы я смог противопоставить такому суровому противнику?..
        Одно я понимал - чем больше размышлений, тем меньше у меня сил. А значит, и верный выбор тоже окажется недосягаем. И я шагнул вперёд, шаманский клинок привычно лёг в руку.
        - Кто ты? - рыкнул зверь, увидев меня. Это успокаивало. С говорящими воплощениями зла можно прийти хотя бы к подобию взаимопонимания.
        - Странник, - отозвался я уклончиво.
        - Ты открыл дверь не для себя, - вот уж кто был удивительно проницательным. Или обладал отличным чутьём.
        - Для того, кто принадлежит этому миру, - я сощурился. - Ты так не считаешь?
        - Этот мир - только мой, - зверь вздыбил шерсть. - Пусть убирается.
        - Этот мир принадлежит в равной мере никому и вам обоим, - возражать, наверное, не стоило, но Ахаэнс зачем-то шагнул следом.
        - Пусть убирается, - а вот это они уже сказали вместе.
        И схожесть их голосов заставила меня присмотреться.
        В голову пришла совершенно непонятная мысль. Я даже отступил на шаг, чтобы в полной мере осознать её.
        - Ахаэнс, - позвал я.
        Но повернулись они оба.
        - Это моё имя, - как синхронно складывались слова, как цельно звучал голос, слившийся из двух!
        - Так вы - одно.
        Шаманский клинок запел в ладони, подтверждая догадку, он-то точно знал правду.
        Почему же они едины, но разделены и враждуют между собой?..
        - Пусть убирается! - никому уже не было дела до меня. Они смотрели друг на друга и только.
        - Шагните навстречу друг другу, и это случится, - посоветовал я.
        - Никогда! - на этот раз голос был неполным. Ахаэнс, разозлившийся на самого себя, не желал идти навстречу. Но Ахаэнс, что пришёл ко мне, послушался.
        - Нужно дотронуться, - подсказало проснувшееся шаманское нутро.
        И как бы один ни отшатывался от другого, они всё же соприкоснулись. На мгновение всё скрылось в сияющем свете.
        Едва я снова смог видеть, ко мне приблизился Ахаэнс. На этот раз был он велик ростом, глаза казались болотно-зелёными, шерсть лежала волнами, переливаясь от глубокого каштанового к почти золотистому бежевому.
        - Ты был прав, волшебник, - усмехнулся он.
        - Что ж, ты вернулся домой.
        - Гораздо больше того, я вернулся в себя, - и ему так понравилась шутка, что он заурчал от удовольствия.
        - Отлично, - я тоже не сдержал улыбку. - Как же вышло, что ты из себя вышел?
        - Слишком много таращился в отражение. Мне пора, да и дверь закрывается.
        …Я проскочил в свою гостиную в последний миг и устало опустился в кресло. Мне требовалась передышка.
        За окном даже ветер перестал играть со снегом, в камине почти догорели угли, а у меня ещё оставался глинтвейн. Да, пожалуй, теперь-то точно можно отдохнуть.
        038. По ту сторону неба
        Небо было синим-синим, лишь ближе к горизонту отливало лиловым. Казалось, что в нём можно утонуть или раствориться. Никаких облаков, только немыслимая синева и птицы. Я давно не видел мира с такими потрясающими небесами.
        Тропа, которой я двигался, вела по берегу обрыва, далеко внизу рос невзрачный лесок, сейчас запорошенный снегом, но здесь, наверху, никакого снега не было, видимо, ветра не позволяли ему тут залежаться. Вымерзшая редкая трава торчала из испещрённой трещинами земли, изредка глухо шелестя.
        Сухим и холодным воздухом так приятно и хорошо дышалось. Идти тоже было удивительно легко. И мне даже не хотелось, чтобы избранная тропа привела меня хоть куда-нибудь. Благо в этом мире и время тянулось потрясающе долго, так что я даже не мог с уверенностью сказать, сколько же бреду над этим леском, сколько всматриваюсь в синеву.
        Когда рядом со мной пробежал очередной порыв ветра, я улыбнулся. В воздухе ощутимо пахнуло прелой листвой и почему-то яблоками. Наверное, тут всё-таки не весна и не зима, а поздняя осень. Интересно вот так оказаться в новом мире в межсезонье, когда нельзя сразу объяснить себе, что именно происходит вокруг.
        Тут тропа вильнула и побежала вниз, уводя меня в тот самый лесок. Я легко подчинился её воле, хоть расставаться с ветром, бродившим поверху, было немного жаль.
        Оказавшись внизу, я сначала остановился, лес только оттуда, с высоты, казался небольшим. Теперь меня окружали высокие деревья, а тропа вилась между их узловатых корней подобно ручью. Долго я смотрел, запрокинув голову, на то, как обнажённые ветви расчерчивают синее-синее небо.
        Может быть, тут никогда не наступает закат.
        Я двинулся дальше, наслаждаясь каждым шагом, каждым вдохом ветра. Деревья чуть поскрипывали, качая ветвями, небо оставалось таким же синим, и у меня появилось чувство, что тут и вовсе не было никакого времени.
        Снова донёсся до меня запах яблок. Он был почти уютным, точно яблоки уже кто-то нарезал и теперь готов запечь шарлотку. Мне не было холодно, но я едва не пожелал оказаться на пороге какого-нибудь домика, где можно было бы выпить чаю с неостывшим ещё куском пирога.
        Одёрнув себя - не следовало мечтать о таком на тропе, особенно когда хотел побродить подольше - я ускорил шаг.
        Временами из-под снега темнела листва, порой выглядывал зелёный мох, попадались шишки, хотя среди леса я не видел ни одной ели или сосны. Наверное, здесь живут какие-нибудь удивительные создания, похожие на белок. Может, обитает и кто-то другой, имени которому я не сумел бы подобрать. Размышлять об этом было приятно.
        Когда тропу пересёк бойкий ручей, я одолел его одним прыжком, и в тот же миг понял, что мир изменился.
        Теперь было холодно, а синева стремительно выцветала, но не потому, что наступил закат. Зашумел ветер, деревья застонали и заскрипели так жутко и протяжно… Я огляделся, но всё выглядело будто как прежде, однако одновременно уже поменялось.
        Я нахмурился, но двинулся дальше. Вернуться совершенно точно нельзя, но и чего ждать от следующего поворота, было непонятно.
        И тут лес внезапно кончился.
        Это вовсе не означало, что дальше разлеглось поле или луг, вздыбились холмы или лёг город. Нет. Дальше не было вообще ничего.
        Я протянул руку и коснулся плотного, будто стеклянного, лиловатого, но теряющего краски свода небес. Твёрдый и холодный, он гулко отозвался на стук.
        Вот такого приключения я у меня совершенно точно не было никогда за всю жизнь, за все путешествия по мирам. Небеса этого мира оказались стеклянным куполом, спаянным с землёй!
        Наверное, я стал очень мал, оказался в волшебном шарике, где идёт снег, добрёл до края мира.
        Снова постучав по небу, я усмехнулся. Как смешно и странно звучал этот стук. Что же там, по ту сторону? Как разбить небо, чтобы проникнуть за него?
        Конечно, я вместо того пошёл вдоль небесной кромки.
        Лес, словно стёртый ластиком, остался далеко позади, мимо меня, точно на размеренно двигающейся платформе, проезжали холмы и реки, горы и даже одно море. Хоть я и шёл, но казалось, что стою на месте. А вот твёрдая плоть небес ничуть не менялась.
        Наконец мне надоело. Остановившись, я снова постучал. Наверное, можно придумать, вообразить себе чересчур ярко, как открывается дверь и я выхожу по ту сторону неба.
        Я сосредоточился, решив тут же воплотить эту идею. Перед моим мысленным взором возникла яркая прорезь двери, её тело лишь немного отличалось по цвету от небесного свода, а ручки так и не было вовсе. Но я-то знал, что она открывается в неизвестность, нужно лишь хорошенько толкнуть.
        И едва мысленная реальность немного совпала с существующей здесь, как я толкнул что было сил, налёг обеими руками, упираясь и представляя, как створка поддаётся.
        Так и произошло.
        В щель хлынул яркий свет, но потом чуть померк. Я с любопытством заглянул, что ждёт меня там, но по ту сторону уже растеклась чернильная тьма. Дверь медленно отворилась целиком, я шагнул через порог, и створка тут же захлопнулась следом, отрезая меня от прежнего мира.
        Глаза скоро привыкли к темноте, я огляделся и понял, что оказался на пыльном чердаке. С высоких стропил свисала паутина, а впереди высились кучи хлама, разобрать, что там и где, было невозможно.
        Расставаться с тем невообразимым миром, с тем небом, что укрывало его колпаком, было немного горько. Будто бы я забыл о каком-то чуде или не сумел до конца разобраться в нём. Вот только теперь пути назад не было. Потому я направился мимо странных обломков, старой мебели и ящиков, набитых всякой всячиной.
        По крыше стучал дождь, царапали ветви деревьев, и я невольно задумался, что там, по ту сторону крыши, осень или весна, лето или зима? День там или же ночь?
        Я шёл и шёл, а чердак казался абсолютно бесконечным.
        Интересно этот мир играл со мной. Я ускорил шаг, но не от страха, а от любопытства.
        Щель в палец шириной выдала, что в полу есть люк. Он тоненько сиял, подсказывая, что внизу ярко горит свет. Наверняка, в доме с таким огромным чердаком очень уютно.
        Поначалу я не сумел найти, как открыть люк, но вскоре под руку подвернулся старый напильник, я просунул его в щель и чуть приподнял оказавшуюся лёгкой крышку.
        Под люком не было лестницы, но стояло с виду мягкое кресло. Прыгать казалось опасным, но я повис на руках и мягко упал, попав в объятия подушек. Усмехнувшись, я понял, что оказался дома. Конечно, надо мной уже не было люка, а за окнами садилось в лиловый туман закатное солнце.
        039. Тот, кого позвала дорога
        Колодец был сложен из замшелых камней и высоко выступал над поверхностью земли, он был настолько переполнен водой, что та стояла вровень с краями, изредка плескаясь, сбегая тонкими струйками и пропитывая мох. Вокруг набежала неглубокая прозрачная и холодная лужица, откуда неспешно вытекал ручеёк, извилистой змейкой скрываясь между корней и цветов.
        Я подошёл через шуршащие и шелестящие травы и поначалу только любовался, хотя тянуло сразу же попробовать на вкус прозрачную воду.
        Этот мир не казался опасным, здесь не встретилось мне ни одного живого существа, крупнее белки. Только хищные птицы парили где-то в вышине, только стрёкот кузнечиков оживлял день.
        Стояла жара, и пить уже хотелось неимоверно. Я сделал ещё шаг, моим высоким ботинкам лужица такой глубины была не страшна. Приблизившись, я сперва огладил шероховатые камни, точно здороваясь, и только мгновением позже склонился к краю.
        Впервые я пил колодезную воду вот так, словно из большущей чашки. И с каждым глотком я всё лучше различал, как глубока скважина, как далеко до дна, как темно там, в толще воды.
        Холодная, да такая, что заходились зубы, влага мгновенно освежила и придала сил. Она была чуть сладковатой, даже немного пряной, точно корни трав, растущих в этой степи, наделили родник своими ароматами.
        Наконец я напился и теперь уже просто смотрел в глубину, не надеясь, впрочем, увидеть там что-то кроме собственного отражения. Оно было смутным и странным, и это почти забавляло после долгого пути.
        Я брёл по этому миру в поисках двери, но она ускользала, меняла форму, и, пожалуй, в том была единственная опасность этой реальности для путешественника.
        Было бы неплохо сесть, прислонившись спиной к этим прохладным камням, и смотреть в небо, впитывать солнечный жар. Но, конечно, тут-то расположиться было негде - сияющая, будто стеклянная лужица окружала колодец со всех сторон.
        В итоге я выбрал место поодаль, где бурно разрослись кусты, напоминающие боярышник, здесь был хоть какой-то тенёк, а травы образовали почти что подушку. Можно было даже и заснуть, но я так очаровался колодцем, что смотрел на него, не в силах отвести взгляд.
        Решив всё же отдохнуть хотя бы несколько часов, я устроился так, чтобы не терять из виду колодец. Ускользающая дверь могла устать играть со мной, могла открыться прямо тут, в сущности, это место было ничем не хуже любого другого. В этом мире почти не работал ни внутренний компас - отзывалось будто бы всё мироздание разом, ни другие уловки, которых каждый путешественник знает во множестве. Даже мой верный шаманский нож дремал, ни о чём не говоря.
        Может быть, здесь только начинается история, только рождается сказка? В таком случае пока что тут всё словно чуть-чуть понарошку.
        Я не заметил, как уснул, потому что и сон мой представлял собой бесконечную цепь рассуждений. Я мучительно искал разгадку двери, представлял её то так, то этак, но когда проснулся - той рядом не оказалось.
        Солнце уже клонилось к закату, тени от редких кустарников и деревьев стали темнее, травы тихонько шелестели под порывами ветра, колодец всё так же исходил светлой влагой.
        Мне не хотелось есть, но снова одолела жажда, и я пил так долго, точно не спал, а бродил очарованным по этой степи. Тело приятно ныло, быть может, от неудобного положения, и я почти решился идти дальше, навстречу ночи, когда услышал клёкот.
        Подняв голову от каменной чаши колодца, я заметил, как в вышине сходятся грудь к груди и вновь разлетаются два огромных орла. Что они не поделили в лучах закатного солнца, я не понимал, но их воинственный танец казался удивительно прекрасным.
        Никто из противников не хотел уступать, они роняли перья, и те, кружась, падали в травы. Хищные крики разносились далеко-далеко, а противники были всё ближе к земле. Я же смотрел и смотрел, хотя мне уже мечталось, что сейчас орлы разойдутся, отправятся каждый своей дорогой, уняв желание драться.
        Однако, похоже, что они решили сражаться до смерти - скоро на землю ветер принёс и первые алые капли. Более крупный орёл поранил своего врага и собрата.
        Сцепившись в очередной раз, они камнем полетели вниз. В тот миг я понял, что они сейчас со всего маху угодят прямиком в колодец. Я отступил от него, не зная, что же стоит сделать, и не прошло и пары мгновений, как хрустальная гладь воды с шумом и клёкотом разбилась - в неё угодили два сильных птичьих тела.
        Кинувшись к каменной чаше, я вгляделся, но в темноте ничего не рассмотрел. Чем сильнее приглядывался, тем чернильней казалась тьма, будто выступающая из глубин. Словно бы орлы пробили колодец до самого дна и остались там, навеки успокоившись.
        Но когда я уже почти потерял надежду, отодвинувшись от колодца и вернувшись на сухую землю, капли разлетелись вновь, и за каменный бортик зацепился юноша. На вид ему можно было дать не больше двадцати, он весь мелко дрожал и кашлял, видимо, слишком наглотавшись воды.
        Я протянул руку и помог ему выбраться, понимая вдруг, что в этом мире птицы-хищники на поверку могли оказаться оборотнями. Юноша ничего не успел мне сказать, потому что из колодца вынырнул и его соперник. Ему было ближе к тридцати, сильное тело ни в чём не подвело его, он выбрался сам.
        Они замерли друг напротив друга, на обнажённых телах ещё блестела влага, мокрые волосы липли к щекам и лбам. Юноша всё ещё дрожал, его более взрослый противник распрямил плечи и смотрел так насмешливо и гордо, что невольно возникал вопрос, о чём же они всё-таки спорили. Они казались почти что братьями - оба темноволосы и сероглазы, оба с гордыми, красиво вылепленными лицами, но всё же что-то в них было различное.
        Наконец старший протянул младшему руку.
        - Что, доказал? - спросил он, улыбнувшись скорее добродушно, чем высмеивая.
        - Не думай, что ты всегда и во всём прав, - возразил младший и всё-таки пожал его ладонь.
        Только после он обернулся ко мне, как будто хотел поблагодарить, но тут же смутился почти до румянца и отвёл взгляд. Старший заметил и это, но качнул головой, ничего не сказав.
        - Ищешь дверь? - обратился он ко мне.
        - Так и есть, - ответил я.
        - Она там, под водой, - старший смерил меня взглядом. - Добраться непросто, но другой не найти.
        - Благодарю, - я подошёл к колодцу. Младший даже чуть вздрогнул, когда я проходил мимо.
        Значит, не зря я остановился тут, не зря меня так тянуло к этому колодцу.
        - Я бы тоже хотел… - голос младшего затих, и я повернулся. Старший стоял за ним, положив тяжёлые ладони на плечи.
        - Бродить между мирами? - уточнил я.
        - Да, - в глазах его уже разгоралась жажда путешественника. Старший же заметно помрачнел.
        - Дверь не открылась, - вдруг осознал я. - Она тебя не пропустила.
        - Да, значит…
        Молча я раскрыл перед ним левую ладонь. Обычно этой отметины заметно не было, но когда приближалась дверь, она так пульсировала, что даже светилась. И сейчас младший видел, как вместо линии жизни на моей левой руке сияла нить шрама.
        Шаманский нож сам собой оказался в пальцах. Я приложил клинок к линии, но не для того, чтобы рассечь вновь. Я заплатил свою дань.
        - Дай двери испить себя.
        Старший сжал его плечи. Младший упрямо дёрнулся, высвобождаясь.
        - Я подсказал тебе, а ты забираешь у меня самое дорогое, - добавил старший.
        Не братья.
        Мне оставалось только пожать плечами.
        - Если его позвала дорога, то он найдёт способ идти по ней. И мой - самый простой.
        Старший мгновенно уловил, почуял сердцем, какие ещё могут быть пути, и они явно ему не понравились. Младший же вздохнул и повернулся к нему.
        Вряд ли мне стоило знать, о чём они собрались говорить.
        Я позвал дверь, и она откликнулась из колодца, открылась и утянула меня под воду. Новый мир встречал рассветом.
        040. Мир карнавала
        Обычно в какой бы мир я ни приходил, всюду сначала встречала меня природа. Лес или горы, море или поле, холмы или луга, но сначала я оказывался вдали от людей или иных обитателей. Однако стоило мне шагнуть через порог на этот раз, как я очутился в самом центре бурного карнавала. Толпа пестрила масками и костюмами, смеялась и шутила, в небе расцветали фейерверки, звучала музыка, кто-то танцевал и нестройно подпевал уличным музыкантам. Слышались хлопки - зрители приветствовали акробата, хрупкого почти что мальчишку, одетого в белое. Ему предстояло пройти по канату, натянутому между крышами двух зданий прямиком над площадью…
        Я с трудом пробрался в более-менее тихий уголок. В этом проулке дома почти смыкались глухими стенами, было темно и стоял ощутимый запах гнили и сырости. Зато здесь никого не оказалось. Наверное, я мог бы слиться с празднующими, но вот только мне того совсем не хотелось. А дверь, конечно, уже закрылась.
        Чувства подсказывали, что я не выберусь из этого города раньше, чем наступит рассвет.
        Над площадью взорвалась ещё одна ракета, осыпая искрами и толпу, и опасно балансирующего с длинным шестом акробата. Мысленно пожелав ему удачи, я отправился лавировать между рядами со сладостями и игрушками, выискивая, где можно переждать эту сумасшедшую ночь.
        За площадью начинались бесконечные узкие улочки. На углу одной из них сидел на перевёрнутом ящике флейтист. Его инструмент лежал на коленях, чёрный плащ никак не вязался с праздником и только алая шляпа с замысловатым пером подходили ситуации хоть немного. Я замедлил шаг, а после и вовсе замер, узнавая этого человека.
        Наверное, мне должно было стать страшно, но я преодолел это тягучее чувство и приблизился. Он же вскинул голову, отвлекаясь от своих мыслей. Мы встретились взглядами.
        - Узнал, Странник? - он усмехнулся. И это было жутковато, хотя лицо-то у него казалось самым обычным. Даже в глазах будто бы не блестел дьявольский огонёк. Впрочем, я не спешил приглядываться, даже отвёл взгляд.
        - Что это за мир? - пришло мне в голову уточнить.
        - Вечного карнавала, - пожал он плечами. - Моя дверь откроется на рассвете.
        - Как и моя.
        И в этом тоже было что-то жуткое. Быть может, нам в одну дверь?.. Пройти с ним одним путём я, пожалуй, пока не желал, но и оставаться в бурном гнезде карнавала не хотел.
        - Здесь для меня нет работы, - продолжил он, будто я спрашивал. - Если только не заняться всеми ими.
        Мы синхронно посмотрели на площадь. Акробат замер в центре каната, тот качался.
        - Не разобьётся ли мальчик? - почему-то заволновался я.
        - Этот? - мой собеседник пошарил по карманам и вытащил трубку и банку с табаком. - Этот нет, даже если упадёт, - он старательно набил трубку и принялся раскуривать её. - Даже если упадёт, да…
        Присмотревшись к акробату, я отметил, как бледна его кожа. Он стоял, неестественно прям, с закрытыми глазами, а верёвка качалась, дрожала, извивалась под его ногами. Потом он сделал шаг, и ещё, и ещё… Он шёл медленно, ни единый мускул на его лице не дрогнул. Вне страха, вне этого мира, он словно пересекал пустоту.
        Да, этот не разобьётся, даже если упадёт.
        Потому что он уже расколот, но каким-то образом в этом странном мире вечно жив и вечно будет ходить по канату.
        Качнув головой, я посмотрел в сторону.
        - Здесь немало странных людей.
        - И нелюдей тоже, - хмыкнул флейтист. - Кое-кого я сам сюда и привёл.
        И это звучало более жутко, чем осознание, что акробат над площадью давно уже мёртв.
        В какой-то миг я понял, что именно этот угол и есть самое спокойное место на площади. Пожав плечами, я опустился на другой старый ящик и откинулся на стену дома, вытянув ноги. Нужно было хотя бы попытаться отдохнуть.
        - Ты ищешь путь домой или так… бродишь? - спросил он для чего-то.
        - Брожу. Домой я могу попасть в любой момент, - я показал ему шаманский нож, и он понимающе кивнул, выпустив кольцо сизого дыма.
        Карнавал продолжался, пела, плакала, заливалась напротив нас скрипка в руках строгого мужчины в чёрном и золотом. Я присмотрелся к нему.
        - Да-да, он продал душу за то, чтобы так играть… Карнавалу такое нравится, - вот уж флейтист знал всё обо всех.
        - И часто ты бываешь в этом мирке? - бросил я, не надеясь на ответ.
        - Всякий раз, как моя дверь открывается на рассвете, - его смех был похож на воронье карканье.
        Вдруг мимо нас пробежала девочка. Она остановилась в трёх шагах, подождала минутку и вернулась, теперь вглядевшись в флейтиста.
        - Узнала! - сказала она громко. - Узнала, да!
        - Я тебя тоже.
        Лицо девочки было белым как луна, а глаза, напротив, тёмными и большими. Неверный свет, отблески, вспышки играли на её скулах и на лбу, так что порой казалось, будто вместо лица у неё череп.
        - Госпожа, - он даже снял шляпу, шутливо склоняя голову, - подскажете, куда направиться?
        - Нет, нет, ты испортишь мне всю игру! - она сморщила нос, на лицо тотчас упала тень, да такая густая, точно носа и не было вовсе.
        - В этом и есть часть твоей игры, - возразил он.
        - Я закричу!
        - Кричи.
        Но она не стала, только уселась прямо на мостовую, не заботясь, что платье перепачкается пылью.
        - Дверь - на рассвете, - упрямый голос звенел от злости.
        - Она самая.
        Да, мне совсем уже не нравился мир, куда мы могли бы попасть все вместе.
        Госпожа тем временем стала теребить золотистые локоны, отливающие то алым, то зелёным из-за вновь взлетающих и осыпающихся звёздами ракет.
        - А он зачем?
        - Путь, - флейтист посмотрел на меня безо всякого интереса. - Дверь одна, да миров за порогом может оказаться несколько, но не для нас с тобой, - и он снова глянул ей в глаза.
        - Ты нарочно!
        - Переигрываешь, - усмехнулся он и принялся выбивать трубку о колено.
        А я вот ухватился за эту мысль. Миров за дверью несколько. Значит, я не обязательно попаду в реальность, где Госпожа Чума будет разводить своих чёрных крыс, а Крысолов станет уводить их из города.
        Они же молчали, всматриваясь друг в друга с таким вниманием, точно продолжали вести спор, но бессловесный. Наконец она уступила и отвернулась, теперь глядя на акробата. Он держал в руках не шест, а зонт и вновь замер на середине каната.
        - Его надо бы взять с собой, - лицо её прояснилось, она стала казаться почти… живой?
        - Зачем он тебе?
        - О, я знаю, какой номер ему предложить, - она вскочила. - Дверь на рассвете. Я успею уговорить…
        Мне не хотелось знать, зачем ей сдался акробат, а вот Крысолов, видимо, понимал и озабоченно хмыкнул, но ничего не сказал больше.

* * *
        …Даже близость рассвета ничего не изменила, карнавал продолжался, кричал, смеялся, хлопал в ладоши. Акробат бродил над площадью по канату, взрывались фейерверки, мелодия скрипки визгливо разливалась над крышами.
        Я первый увидел дверь. Она выросла в стене противоположного здания, обрисовалась по краю неверным сиянием и тут же притворилась обычной.
        - Ты первый, - Крысолов удержал за запястье Госпожу Чуму.
        Спорить я не стал, с силой дёрнув ручку двери на себя.
        За порогом меня встречала темнота, но я уже точно знал - мы пойдём разными дорогами. И это внезапно успокоило.
        А скоро стихли и звуки карнавала.
        041. Безымянный
        В ту ночь я был не путешественником и не сказочником, а только слушателем. Поначалу я слушал, как за окном тает февраль, плачет капелью, постукивая промёрзшими пальцами по жести подоконника, потом я слушал, как распевает ветер в трубе, он прилетел после девяти вечера и принёс десяток новых песен, которые спешил исполнить все разом. После того я вслушивался во внезапно наступившую тишину: за окном похолодало, а ветер улёгся спать на крыше.
        И наконец, стоило только поставить чайник, как из стены вышагнул гость и замер, озираясь. Взгляд его был растерянным, а вот лицо казалось знакомым, но я стольких встречал среди миров, что боялся ошибиться, назвав его по имени.
        - Значит, я всё-таки здесь, - заключил гость, видимо, придя внутри себя к какому-то соглашению. - И скоро будет готов чай.
        Ну, в этом-то он точно не ошибался. Потому я кивнул и собирался поприветствовать, но он приложил палец к губам. Послушно заглушив в себе вежливость, я посмотрел на него вопросительно.
        - Сегодня не надо говорить кому-то ещё, - пояснил он. - Не тот вечер.
        Может, ему было виднее, я же никак не мог припомнить его, так что мне было на руку отсутствие диалога, в котором можно было бы уличить меня в плохой зрительной памяти.
        - Так вот… Чай… Чай - это, безусловно, хорошо. И лучше добавить лимон и три ложки сахара. Все почему-то сначала забывают или о том, или о другом. Только вот не надо этого… не надо лимон - и ложечкой. Это как-то грустно. Зачем его так… подавлять! - мой странный гость засмеялся, найдя самого себя остроумным, я же отрезал солнечный кружочек лимона и залил кипятком, а потом насыпал три с половиной ложки сахара. Мне показалось, что об этой половинке гость поскромничал упомянуть.
        - А вот давеча, - принял из моих рук чашку гость, - я побывал в чудном мире, где совсем не было никакого чая. Как вам это понравится? Да я уж вижу, можете не говорить. Вы не понимаете, как же они там живут, бедняги, - он сделал глоток и продолжал щебетать: - А никак, потому что там и нет никого. Вот так. А, казалось бы, всего лишь чай. Этот, кстати, отменный.
        Я припомнил Чефирового кота, но тот явно не имел никакой человеческой формы, да и не стал бы вот так надо мной шутить. Сущность моего гостя оставалась для меня полной загадкой.
        Между тем он набрался сил для новой тирады, а я устроился на стуле у окна, готовый слушать, что бы он там ни рассказал.
        - Буквально… вчера, если судить относительно этого мира, я побывал на приёме у одной высокопоставленной особы, - начал он новую историю. - И там произошёл курьёзный случай, совершенно необычайный для того мира. Среди приглашённых выискался убийца! - он смерил меня взглядом. - Вот вы наверняка полагаете, что необычайного в этом, в общем-то, маловато. Если судить мерками различных миров, то так и есть. Но в том… В том нет даже такого слова: «убийство». Однако произошёл, так скажем, прецедент, никакая не роковая случайность, а целенаправленное действие.
        Мне уже хотелось ответить, что это, должно быть, очень печально, когда в чистом мире внезапно происходит первое в истории убийство, но моему гостю не требовались никакие комментарии. Сделав ещё глоток, он только рассмеялся.
        - Что поделать, они же даже не знали, как это расценить, что делать с преступником, который, конечно, и сам был немало шокирован тем, что в итоге совершил! Пришлось стать судьёй. Да. Ведь у меня уже был кое-какой опыт, - он задумался на мгновение. - Опыт, да, в том и другом. В общем, я рассудил, что с таким полным раскаянием преступник должен посидеть под замком, а потом занять место того, кого он убил, чтобы, как бы это выразить, восполнить пробел. Вот.
        Решение показалось мне интересным, но без контекста трудно было судить, подходило ли оно конкретной ситуации. И я только пожал плечами. Впрочем, одобрения моему гостю тоже ни капли не требовалось. Только, пожалуй, ещё чашечку чая.
        - И без лимона, - проследил он мой взгляд. - На чём я остановился? Ах, на судействе. То было занимательно. Но дело уже прошлое. Удивительны эти юные миры, такого там насмотришься.
        На это я снова сдержанно кивнул и поставил вторую чашку перед ним. В юных мирах действительно можно было обнаружить всё, что только представимо, и даже немного того, что представить совершенно не получится.
        - А вот ещё случай! - воодушевился гость. - Есть такой мирок… Уже довольно давний, но всё ещё почти необжитый. Зато там удивительная лужайка. Цветы, травы, росы… Прекрасная. Я встретил там странную пару. Они танцевали так самозабвенно, я решил, что они профессионалы. Но когда окликнул, чтобы поблагодарить за зрелище, они рассыпались пылью. Представьте моё удивление! Даже возмущение. Так и не знаю, иллюзия ли это была.
        И он замолчал, вглядываясь в отражение в чашке. Я уже было подумал, что он закончил на сегодня, но тут снова раздался его голос, такой же оживлённый, пусть и немного однообразный.
        - Много миров, много… Всех историй и не расскажешь. Но это даже весело. Моя печаль в другом. Я не могу отыскать своего. Кажется, помню его так же хорошо, как своё лицо. Но всякий раз, как смотрюсь в отражение - вот даже и опять! - понимаю, что и лица-то не помню, - он засмеялся нервно и даже визгливо. И я увидел, что его лицо течёт и меняется от этого смеха, черты трансформировались, искривлялись, пока не застыли, но уже иными, однако всё такими же смутно знакомыми. - Может, и с моим миром так, - продолжал он. - Я нахожу его, а он играет, утекает, и не узнать ведь! Такое ощущение недосказанности, как фруктовый привкус, как… как аромат ржавчины!
        Странные сравнения почему-то казались мне очень понятными. Но я, конечно, продолжал молчать.
        - Хорошо, наверное, быть уверенным в том, какой мир - твой. Сколько странников отлично это понимают. И вот я… Скиталец-несчастливец, но зато какие весёлые у меня путешествия! - он воспрял духом. - Не так давно я побывал в жерле вулкана во время извержения! Горячо, конечно, но вполне интересно. Или… что бы тут вспомнить… Ну хотя бы тот дивный случай с полным погружением, да! Мы были на корабле в шторм, знаете, эти жуткие шхуны, которые готовы потерять все свои паруса только от вида молнии?.. Да, и волна нас конечно переломила. То есть корабль переломила. Пополам, р-раз - и готово! И я опустился ведь на самое дно. От изумления забыл, что надо дышать, и мне оказалось не надо. Любопытно там было, в глубине. Только вот темно… - его чашка снова опустела. - Теперь, признаться, я немного опасаюсь морей.
        Это, конечно, можно было легко понять. Тут мой гость вскочил и оправил свой старомодный сюртук.
        - Засиделся, а ведь дела нисколько не ждут, даже если их нет, - он опять оценил своё остроумие и захохотал. - Не ждут, пусть их нет. Так вот, благодарю, - он пожал мне руку. - И забудьте меня, даже если не вспомнили.
        Глаза его блеснули особенно странно.
        - Забудьте, - теперь шёпот был почти что зловещим. - Но мы, безусловно, встретимся, обязательно встретимся. Вы же понимаете…
        И он истаял туманом.
        Имени мне его так и не пришло. Я до сих пор уверен, что это к лучшему.
        042. Крылья в подарок
        Дорога пролегала между гранями реальности и сама по себе являлась отдельным миром - сумеречным, тихим и туманным. Порой она становилась прямым асфальтовым шоссе с фосфоресцирующей разметкой, а буквально за поворотом обращалась просёлочным трактом - глинистым и разбитым, с наполненными дождевой водой колеями, потом переходила в булыжную мостовую, по обочинам которой виднелись в тумане старинные особняки за коваными решётками да полные мрачных деревьев сады. Причудливо меняясь, она в то же время каким-то образом всё же оставалась собой и была узнаваема.
        Попасть сюда было одновременно и просто, и сложно, но главное, что отличало Дорогу среди других - так это почти неестественная тишина и уединённость. Сколько бы раз я ни брёл по прихотливо меняющемуся тракту, никогда и никого не встречал здесь. Пронизывая множество миров, которые сияли и жили на обочинах, она вместе с тем лежала в стороне, насколько то было возможно.
        Я приходил сюда сквозь двери в иных мирах или засыпая, падая со скал или погружаясь глубоко под воду, но она встречала меня одиночеством. Сумрачные тени, скользящие мимо, никогда не выходили на Дорогу, они проносились мимо, не обращая ко мне лиц, если те, конечно, вообще у них были. За спиной никогда не слышалось чужих шагов, за поворотом не показывались другие путники. Словно это была только моя Дорога. Но я был уверен, что это, конечно, не так.
        Впрочем, то, что из раза в раз не меняется, начинает восприниматься как должное. Пусть я никак не мог быть уверен, что Дорога действительно настолько пустынна и тиха, однако привык считать её именно таковой. Поначалу меня ещё тревожили размышления, что закономерность может оказаться всего лишь иллюзией или чем-то вроде сезона, например, как зима или осень в любом другом мире. Но вскоре и такие тревоги отступили. Оказываясь на Дороге снова, я только радовался возможности идти в одиночестве до тех пор, пока не покажется новая дверь.
        Но в итоге это ощущение закономерности и подвело меня. Когда прямо передо мной на Дороге возникла девушка с мечом, я вздрогнул и неосознанно позвал шаманский клинок. Тот был не чета длинному сияющему двуручнику, но больше никакого оружия у меня не было.
        Длинные волосы воительницы ещё мгновение развевались, как будто вспоминали о прикосновениях ветра иного мира, с клинка в пыль тракта упали несколько тяжёлых чёрно-багряных капель. Вряд ли та реальность, где девушка только что была, отличалась спокойствием и дружелюбностью.
        Но вот она медленно опустила меч и повернулась, ощутив мой взгляд. Встретившись глазами, мы не сдержали улыбок. Между нами пролегло внезапное взаимопонимание, какое бывает очень редко. Мы почувствовали, что являемся друзьями, пусть и не сказали пока ни слова.
        Дорога молчала, не было ни ветра, ни дождя, лишь туман стелился по обочинам, кутая призрачной вуалью тёмные остовы деревьев, иные реальности, дремлющие во мгле. И теперь ночь и тишина была поделена на двоих.
        Не было нужды представляться друг другу, у нас не было прошлого или будущего. Мы застыли в едином моменте, и он мог продолжаться до тех пор, пока не возникла бы дверь для одного из нас или не прервался бы сон кого-то из нас.
        Она вытерла клинок и забросила его в ножны за спиной, оправила волосы, а я подошёл ближе. И вот уже мы брели рядом, а тишина плыла над нами и кружилась внутри.
        Она прервала молчание первой.
        - Я здесь впервые. Что это за путь?
        - Между мирами и сквозь них, - пояснил я. - Можно свернуть, перейти через обочину, если ты так умеешь, или дождаться двери - она появится рано или поздно. Можно проснуться, - я пожал плечами. - Никогда не находил начала, никогда не видел конца. Кто знает, Дорога, возможно, замкнута в кольцо, обнимающее остальные миры…
        - Возможно, - она улыбнулась.
        И назвала своё имя.
        Так был нарушен первый закон всех иллюзорных и реальных миров. И в то же время это и нужно было сделать. Я помедлил лишь секунду, прежде чем назвать и своё в ответ.
        Мы обменялись первыми дарами. Ведь имя в таком месте - всё равно что дар, всё равно что билет или цепь, которая может привести к тому, кого называют.
        Почти в тот же момент Дорога вильнула, и мы оказались у железнодорожного переезда. Среди тумана крался поезд, фонарь прорезал мглу и дёргался испуганным светлячком. Тревожное гудение пронизывало округу, но приближался состав очень медленно, будто бы спал и снился одновременно.
        - Прокатимся? - предложила она.
        Моя дверь должна была явиться на рассвете, так что можно было попробовать и иной вариант. Я кивнул.
        Вскоре мимо нас смешной паровозик с огромными колёсами потянул закрытые товарные вагоны, крашеные в разные цвета, а потом показались пустые платформы. Мы синхронно вскочили на одну из них и уселись, не боясь ветра и ночной прохлады. Дорогу тут же скрыли клочья тумана.
        Вокруг железнодорожного полотна развернулась широкая степь. Над ней же опрокинулась чаша небес, переполненная звёздами. Сливочным пятном плыла там и луна.
        Я всмотрелся в созвездия - сплошь незнакомые. Аромат трав почти вскружил мне голову. Она же сидела молча, зачарованно глядя куда-то в ночь.
        - Слышишь? Звёзды поют, - сказал я. Она прислушалась и чуть качнула головой в знак согласия.
        Поезд набирал ход, ветер становился сильнее, но при этом теплел. Мы въезжали из пряной весны в иссушённое солнцем лето…
        Удивительное это было чувство - совершенно не знать, куда же мчит нас смешной паровозик, сколько реальностей он пересечёт и в какой наконец-то завязнет. Но больше всего опьяняло внезапное единство в тишине и молчании. Мы говорили без слов и слушали музыку звёзд. И до рассвета была целая вечность.

* * *
        Я так и не дождался двери.
        Проснулся, словно от толчка, и утренний свет был не из того волшебного мира, не пахло травами, всё было совершенно знакомым, слишком знакомым. Поезд, поющие в небе звёзды, попутчица с мечом - остались за гранью.
        Что ж… В одном я был точно уверен - будет и новая встреча. С некоторыми никогда нельзя проститься. Да и Дорога раз уж однажды допустила наше соседство, могла привести нас друг к другу снова.

* * *
        В следующий раз я замер на станции. Мимо неслись поезда, один за другим, и сперва я не понимал, зачем вышел сюда. Мир точно выплюнул меня на странной станции, где никого никогда не сходило. Однако в руках у меня был альбом.
        Затянутый упаковочной бумагой, перевязанный скромной лентой, он словно требовал: «Оставь меня здесь, я найду адресата». Деревянная скамья с облупившейся краской, бесконечный стук колёс, визги тормозов и паровозные свистки… Тут и не было ничего больше, но я послушно положил свою ношу на скамью и огляделся. Между рельсами сияла тропа.
        Стоило ступить на неё, и я почувствовал зов.
        Пришлось почти бежать. Реальность вокруг меня плыла пятнами и крошилась. Это снова была Дорога, снова она, хотя никогда прежде я не видел её такой хрупкой и тонкой. Извиваясь змеёй, она тащила меня мимо миров, мимо причудливых строений, мимо дней, ночей и утреннего тумана.
        Я остановился, только заприметив развалины замка. Они едва узнавались - среди камней поднял голову молодой лес. Впервые я пересёк обочину, и Дорога тотчас исчезла. Зато я обнаружил воительницу.
        Она сидела на останках обрушившейся башни и баюкала на коленях клинок.
        - С кем-то воюешь? - спросил я, тут же присаживаясь рядом.
        - Когда-нибудь прочтёшь, - она откинула с лица прядь волос. - Наверное.
        Мимо нас тянулись космы тумана, иногда они сливались в фигуры, иногда казались животными, иногда манили арками дверей.
        - О чём твои мечты? - вопрос пришёл сам собой.
        Замшелые камни отразили мой голос и вернули искажённым эхом.
        - Можешь дать мне крылья?..
        Ответить я не успел: порыв ветра разогнал туман и я остался один.

* * *
        Много миров и реальностей пришлось мне пройти, прежде чем я снова вышел на Дорогу. Моя знакомая не встречалась мне, хоть мы и знали, где искать друг друга. Но во всех прочих реальностях мы никак не могли поймать друг друга: то я приходил мгновением позже, то она успевала увидеть лишь краешек плаща… Иногда мы слышали, как неутомимо считают шпалы поезда, случалось - откликались пению звёзд, а иногда нас выводили миры к замшелым камням старого замка.
        У меня была и ещё одна цель помимо встречи. Я выискивал среди миров дорогу в тот, где ничего не было кроме неба и солнца. Солнечные лучи там были настолько плотными, что из них можно было соткать полотно. Такое как раз пошло бы на перья.
        После мне нужен был мир, где была лишь луна и вода. Из острых и крепких лунных лучей, отражённых в холодной воде, можно было вырезать кости.
        А вот после осталось бы только вдохнуть жизнь - и получились бы крылья. Те самые крылья.
        Мне нужно было успеть с подарком до следующей встречи.

* * *
        Когда я вышел на поле тюльпанов, над которым навечно воссияла заря, то не смог держать улыбки. Здесь было слишком хорошо и спокойно, чтобы не улыбнуться.
        Она стояла среди цветов и смотрела на меня особенно внимательно.
        - Что это? - спросил я.
        - Подарок. На твой день рождения.
        - У меня тоже есть для тебя кое-что, - и я потянул из-за спины большой свёрток. Он не был тяжёлым, но пришлось долго и осторожно его разворачивать. Наконец из-под парусины сверкнули длинные маховые перья.
        Высвобожденные крылья поймали солнечный свет и засияли нестерпимо ярко. Поднялся ветер, закачал туда-сюда раскрывающиеся разноцветные тюльпаны.
        - Неужели мне? - спросила она, опускаясь перед крыльями на колени и осторожно касаясь золотистых перьев.
        - Конечно! Ну-ка, примерь.
        Она повернулась ко мне спиной, и я поднял лёгкую, но прочную конструкцию. В тот же миг она словно приросла к спине.
        - Но я не умею летать!
        - Умеешь, - возразил я. - Ты и без них умела. Просто забыла. Вспомни.
        Я погладил пушистые перья.
        - Вспомнить… - он сделала шаг вперёд.
        …И оттолкнулась от земли.
        Пробудившийся ветер тут же подхватил её, поднимая высоко-высоко, разнося по сонному пока миру ликующий смех…
        Под моими ногами вновь лежала Дорога, розовато-золотая в лучах зари. Я медленно двинулся прочь. Наша встреча закончилась, но впереди непременно должна была быть ещё одна, и ещё, и ещё…
        Позади осталось поле тюльпанов, передо мной открылась дверь, и я шагнул в неё, не раздумывая, не рассуждая. Отголосок смеха выкатился монетой мне под ноги. На монете была воительница, за спиной которой сияли развёрнутые во всю ширь крылья.
        043. Несвобода
        Пробуждение оказалось совсем не приятным. Я с трудом мог пошевелиться и сначала даже не понял, а не провалился ли ещё глубже в сон. Впрочем, это тоже было бы своего рода пробуждением.
        Реальность вокруг меня оказалась странноватой и уж точно не напоминала то место, где я засыпал. Узкая каменная расщелина, в которой я находился, имела слишком мало общего с моей спальней. Но как же я тогда здесь очутился и почему ничего не помню?
        Осторожно выбравшись и растирая занемевшие руки и ноги, я оглядел стоящий вокруг сумрачный лес, в котором ещё теснились у корней клочья тумана и лишь изредка перекликались птицы. Забавно. Вчера я совершенно точно вернулся домой.
        Когда я успел пересечь границу миров?
        И не сплю ли я всё ещё?
        Это было непросто проверить в иной реальности. Тем более, всегда оставался риск, что можно и вовсе уже не проснуться - настолько сильно могут затянуть путешествия по мирам.
        Не случилось ли со мной именно это?
        Паниковать я, конечно, не стал, лишь потянулся к шаманскому ножу. И тут меня ждал очередной сюрприз - знакомое и неотделимое от меня оружие исчезло. Рукоять не наполнила ладонь, как я привык, холодное лезвие не появилось, не поймало неверный утренний свет.
        Зато я уже был почти убеждён - сновидческая ли это реальность, утянули ли меня иные миры, но это произошло не по моей воле. И, судя по всему, кто-то не хотел выпускать меня отсюда. Ведь только с шаманским клинком я мог в любой момент призвать дверь домой, пусть и заплатив ей своей кровью и кусочком жизни.
        С другой стороны, этот нож, так или иначе, был мной самим, я не мог его просто так потерять. Неотторжимый от меня никакими силами, кроме магии, он ждал меня и взывал ко мне. Нужно было только прислушаться.
        И я закрыл глаза, послушно внимая этому миру, который пока не казался ни враждебным, ни дружелюбным. Клинок отозвался, но был он так далеко, что я ощутил только направление. Что ж, это уже было хоть что-то. Наверняка тот, кто всё это затеял, будет ждать меня на пути. Там-то и узнаю, зачем и кому я понадобился.
        Утро было сырым и прохладным, пусть в лесу почти не чувствовался ветер - он лишь тревожил верхушки деревьев - но я всё равно довольно быстро замёрз. Двигаться приходилось наобум, никаких троп, даже звериных, мне не попадалось. Пробиваясь сквозь молодую поросль, колючий кустарник и поваленные, покрытые мхом стволы, я всё ещё размышлял, кому бы могло понадобиться всё это, кто со мной играет.
        Но ничего не приходило в голову и, пожалуй, только это меня и печалило.
        Я пропитался лесным воздухом насквозь и перестал мёрзнуть, нашёл поляну с переспевшей и чуть суховатой лесной земляникой и позавтракал, отыскал чистый маленький родничок и утолил жажду.
        Мне встречались лишь птицы, да и те казались призрачными голосами и только. Никаких животных в лесу словно бы не было, я не замечал ни следов, ни шорохов. Это тоже было немного странно, но миры встречались мне самые разные, трудно было судить о том, как устроен именно этот и почему он такой, какой есть.
        Когда я вышел на берег лесного пруда, поросшего рогозом и осокой, было уже за полдень. Я присел на давно упавший, но всё ещё живой ствол дерева, и вытянул ноги. Усталость разливалась по телу приятной волной, мой шаманский клинок был всё ещё чересчур далеко, и потому я решил отдохнуть. Не стоило загонять себя.
        Лес всё же давал мне и воду, и пищу, так что жаловаться было не на что. К холоду я притерпелся, а одиночество ничуть не тревожило. Хозяин этих мест или тот, кто притащил меня сюда, не желал являться, но я, может, и не так сильно хотел его видеть. Уж точно не страдал от этого.
        Солнце золотилось через кроны, просеивалось, отчего казалось, что в лесу появился новый туман, только теперь золотистый. На папоротниках дрожали паутинки, гладь пруда темнела, недвижимая. Всё-таки места тут были очень красивые.
        Я провёл ладонями по лицу, снова обратившись к воспоминаниям. Вернувшись домой, я не собирался никуда больше уходить. Даже сон свой запер… Значит, кто-то взломал мою защиту, пробрался и утащил меня с собой. Как занятно. Давненько такого не случалось.
        Если бы найти ключ, понять - зачем, тогда всё предстало бы в ином свете. Но только никакого подходящего ответа не отыскалось, сколько бы я ни размышлял.
        Была ли это чья-то злая воля? Но почему тогда я оказался в таком простом и спокойном месте? Оно не могло не повредить.
        Я отмёл по очереди и просьбу о помощи, и любопытство. Но больше ничего подобрать не сумел и, в конце концов, оставил пустые размышления, собираясь двинуться дальше.
        И тогда пруд вдруг пришёл в движение. Вода раздалась в стороны, словно выпуская кого-то изнутри. Это было удивительное зрелище, в самый центр точно вонзился нож, разбив пруд на две равные части. Я замер, вглядываясь и пытаясь понять, что именно происходит. Лес молчал, не возникло ни ветра, ни какого шевеления воздуха, но на другом плане всё вокруг пронизывало сильнейшая магия.
        Я ждал, когда же появится сам маг.
        Показалось зеленоватое илистое дно, укрытое поникшими водорослями. В самом центре расположилось существо, схожее с драконами внешне, но слишком маленькое и хрупкое. Оно взглянуло мне в глаза, а потом плавно поднялось и, вышагивая прямо по воздуху, вышло из пруда на твёрдый берег. Вода тут же сомкнулась, гладь пруда даже не пошла рябью.
        - Ищешь? - на ладони существа появился мой клинок. Он был зол и поранил нежную кожу, но полудракон не вздрогнул.
        - Хотелось бы вернуть то, что является мной, - усмехнулся я. - Зачем ты замкнул меня здесь?
        - Не нравится? Думал, ты любишь леса, - он медленно наклонил голову. - Там за лесом будет и море…
        - Не люблю несвободу, - поправил я и протянул руку. Шаманский нож тут же оказался у меня в пальцах. Но в этом не было особой ловкости. Полудракон не держал его. А мог бы.
        - Вот как, - видно было, что он глубоко задумался.
        - Что ты пытаешься осмыслить на моём примере? - мне стало не только любопытно, но и смешно.
        - Ты привиделся мне во сне, - отвечал полудракон. - И я решил посмотреть, что будет, если сотворить мир, который бы состоял из того, что ты любишь. Но отчего-то не получилось… Или я собрал вовсе не всё, или не сумел разобраться. Ведь ты хочешь уйти.
        - Потому что мне нравятся разные миры, в один ты всё равно не сумеешь собрать все. Ты ведь молод?
        Полудракон недовольно дёрнул хвостом.
        - Пусть так.
        - Потому тебе пока и не ясно, что насильно счастливым никого не сделать.
        Шаманский клинок растаял в моей руке, впитался в меня, дополнив. Теперь я мог уйти в любой миг.
        - Наверное, мне придётся поразмыслить над этим, - полудракон вздохнул. Реальность вокруг нас стала сминаться, как лист бумаги. Только пятачок с прудом и поваленным деревом ничто не затронуло. - Я попробую ещё.
        - Только не со мной, - предупредил я сразу. - Я путешественник, скиталец, мне не будет места в каком-то конкретном мире.
        И тут я вспомнил недавнего гостя. Полудракон с интересом всмотрелся в моё лицо.
        - Есть те, кто ищет конкретный мир, - понял он. - Ты вспоминаешь кого-то.
        - Вот было бы забавно, если бы вы с ним сошлись, - поёжился я. - Что ж, попробуй его найти.
        - Попробую, - согласился полудракон.
        На том мы и распрощались. Уже мгновение спустя я оказался на кухне собственного дома и вовсе не о полудраконе задумался. А о своём недавнем госте. И было мне немного не по себе.
        044. Лекарство от февраля
        В конце того февраля сны часто вызывали чувство опустошения. Просыпаясь, я подолгу лежал, глядя в потолок, где дрожали блики солнечного света. Началась оттепель, и теперь повсюду было столько зеркал-ручьёв, что солнечные зайчики возникали даже в самых необычных местах, освещая всю комнату, точно творили на белой штукатурке волшебные фрески.
        Я не мог вспомнить ни миров, что приходили во снах, ни видений, ни лиц. Словно тёмная пелена укрывала всё это разом, стоило только открыть глаза или шевельнуться. Потому я смотрел в потолок бездумно и уже не пытался поймать ускользнувшие эмоции. Только опустошение и оставалось, увы.
        Позже я снова учился улыбаться - на кухне, удерживая в руках чашку свежего кофе. К середине дня невидимая рана внутри всё-таки зарастала. Вечером я даже мог отправиться в краткое путешествие, но стоило уснуть…
        И круг повторялся.
        Может быть, это было похоже на болезнь, такую частенько подхватывают путешественники. Сродни насморку, она и проходит сама собой, неизвестно отчего. Будто какой-то мир случайно забрасывает в самую душу своё семечко, но оно не укореняется, а только оставляет ямку, которую рано или поздно заносит песком новых впечатлений.
        Я даже старался не особенно задумываться об этом, привычно выжидая часы, пока не начинал чувствовать себя лучше. Старался лечь немного позже, спать чуть-чуть меньше… Возможно, даже и не спать совсем.
        Но беспокойство всё же нарастало внутри. Оно нашёптывало, что никакую болезнь нельзя пускать на самотёк, что нужно обязательно узнать, в чём же дело, необходимо обратиться к специалисту. Вот только я не знал ни одного, хоть и слышал об этой странной хвори от других скитальцев. Никто не подсказал бы мне, к кому же обратиться, кто может заглянуть в душу и понять, что оставляет в ней этакую вмятину.
        В очередной раз пробудившись, я понял, что настал пасмурный день. В каком-то смысле это даже успокаивало - без солнечных пятен потолок не манил забытыми снами. Но опустошённость, к сожалению, не заполнилась, подобно небу, кудлатыми тучами. Я всё так же спустился на кухню и сварил кофе, всё так же удерживал чашку, глядя, как за окном медленно планируют тяжёлые хлопья снега и тут же тают в грязной талой воде.
        Февраль сражался с весной, но всё-таки собирался уйти, а я всё ещё не мог найти лекарство от своего странного недуга.
        Когда я шёл в гостиную, на глаза мне попался старый варган. Он часто оставался на полочке в полной тишине, слишком уставший для путешествий. Он был таким древним, что, казалось, должен потерять голос. Но когда я взял его и попробовал оживить вздохом, тронул язычок - варган ожил. Басовитая нота раскатилась по всему дому, задрожала эхом где-то на лестнице.
        Давно я не слышал этого густого звука, и в сердце что-то откликнулось, и в душе что-то запело в тон.
        Забыв надеть куртку, я выскочил на крыльцо и там заиграл. Мощный голос варгана разнёсся по округе, на мгновение словно бы заставив весь мир замереть. И вот уже я играл и играл, обо всём забыв, закрыв глаза.
        Наверное, вокруг меня летели снежинки, превратившиеся чуть позднее в дождь, наверное, происходило что-то ещё, но я был центром и ничего не видел. Во мне оживала, пронзала меня насквозь мелодия.
        Я не чувствовал ни ветра, ни холода. Растворился в звучании, которому сам был источником, и когда очнулся из этого мистического транса, уже вечерело. По-прежнему стоя на крыльце, я опустил руку с варганом. Снег уже давно кончился, перестал и дождь, а небо расчистилось. Усталое солнце разбрасывало розоватые блики по городским окнам и бегущим ручьям, воздух сладко и свежо пах подступающей весной.
        А в душе моей больше не было никакой раны.
        Постояв ещё немного, я вернулся в дом и принял горячий душ, чтобы согреться. Мне было радостно, я был счастлив.

* * *
        Следующее утро, однако, снова оказалось солнечным, и опять танец света на потолке обнажил мою внутреннюю опустошённость. Не похожая на раскрытую чёрную дыру, она, тем не менее, продолжала меня беспокоить, ни капли не нравилась. А потому я смотрел и смотрел на пляску световых пятен, вспоминая, что же вчера так помогло мне.
        Варган нашёлся на тумбочке у кровати. Я заиграл, даже не вставая. Не потребовалось никакого долгого транса - опустошённость сбежала, исчезла, заросла, заполнилась звуком.
        И день пошёл своим чередом.
        Открылась дверь, снова затянул меня к себе таинственный и славный мир, снова я с кем-то встречался, о чём-то болтал и смеялся. А хворь… Хворь отступила, если не совсем исчезла. Впрочем, я не загадывал. Главное, что у меня появилось лекарство.

* * *
        На следующее утро февраль рыдал холодным ливнем. Гулко гудели трубы водостока, звенели капли, отскакивая от плитки, которой был замощён мой балкон, и ударяясь в стеклянную дверь. Весь мир звучал как-то по-новому, совершенно иначе.
        Не было световых пятен и бликов, но я и не хотел рассматривать их на потолке. Возникло ли чувство опустошённости? Я даже не понял этого, потому что мне так захотелось влиться в общую мелодию, что я подхватил варган совсем без раздумий.
        Почти нагим выскочил я на балкон, продолжая играть. Город пробуждался под этим ливнем от долгой зимней спячки, капли дождя пожирали оставшийся снег, обнажая землю, ручьи пенились, с шумом сбегали по улице, где низвергались в канализационный сток со звуком настоящего водопада.
        Мы играли с дождём, плели общую мелодию, и в этом было только лишь незамутнённое счастье.
        Музыка была моим лекарством…

* * *
        Я не мог забыть тот февраль.
        Сколько бы февралей не минуло после него, но именно тот навсегда отпечатался в памяти, да так ярко, будто бы в него можно было шагнуть в любой момент.
        Варган, как и шаманский нож, теперь всегда был при мне. Моё личное средство первой необходимости. Мой верный друг, спасший меня от меня самого.
        Однажды у костра, где, как водится, собрались странники, шедшие во всех направлениях длинным трактом, ведущим от одного мира до другого, кто-то посетовал на ту же болезнь.
        Голос его был робким и тихим, даже нельзя было однозначно сказать, парень или девушка пытаются поделиться своей болью. Я слушал внимательно, да и другие примолкли, то ли вспоминая, то ли не зная, как поддержать.
        Когда говорящий замолчал, поглубже надвинув на голову капюшон, точно спасаясь от сильного ветра. Мне пришло в голову спросить:
        - Как давно ты играл или пел?..
        - Давно, - признал этот странник, глянув на меня и тут же отводя взгляд.
        - Попробуй сделать это на рассвете, - я пожал плечами и почти неосознанно тронул варган, что в особом мешочке болтался на моей шее.
        - И я тоже давно не играл, - раздался ещё один голос.
        А вскоре уже и все странники загалдели, признаваясь в том, как мало в последнее время они уделяли внимания музыке. Решено было встретить рассвет всем вместе, всем разом.
        Может, все мы были больны в тот миг? Я ведь, даже зная лекарство, не мог отрицать, что был поражён и болезнью.
        И конечно, едва рассвело, мы встали на краю обрыва. Здесь были те, кто держал в руках варган, был юноша со звонким думбеком, были две девушки с флейтами, а у кого-то нашлась скрипка…
        Точно, как раз у того, кто у костра жаловался на свою пустоту.
        И стоило первому лучу выглянуть из-за края, как мы заиграли. Мелодия лилась каскадом, и каждый из нас понимал, что в этот самый миг рана наконец-то исчезает полностью, не оставляя даже рубца.
        …Мы разошлись, когда солнце встало, унося в своих душах мелодию, что сплотила нас, излечила и дала нам сил.
        045. Письмо с августом
        Я сидел на холме и смотрел, как долина внизу постепенно кутается в туманную шаль. Скрадывались очертания пышных кустов, пропала из виду серебристая лента речушки, скрылись высокие травы. Только пение сверчков звенело и звенело сквозь сизую дымку, прорываясь к небу, удивительно чистому, синевато-фиолетовому.
        Крупные звёзды можно было срывать, как цветы. Они чуть заметно дрожали, точно хотели потанцевать, но оказались слишком крепко прикручены к небосводу.
        Я откинулся на спину, приминая траву, и вгляделся в наступающую ночь. Было спокойно и тепло, но спать не хотелось ни капельки. Ещё вчера я бежал от промозглого февраля, а сегодня нашёл настоящий август, и нельзя теперь было так просто покинуть это место. Хотелось напитаться любимым месяцем, стать сосудом, в котором он плескался бы подобно дорогому вину.
        Ароматы пряных трав, сверчки и звёзды… И совсем немного яблочно-медовых нот. Вот мой личный августовый рецепт.
        Улыбнувшись, я прикрыл глаза на мгновение, а когда снова открыл, надо мной парила стайка светлячков. Блуждающие огоньки, отливающие синевой и изумрудной зеленью, кружились и танцевали. Я вытянул руку вверх, один из светлячков тут же опустился мне на пальцы. Крупный, словно недовольный чем-то, он долго устраивался удобнее, но всё же вспорхнул и скрылся в ночном небе. Наверное, там было поинтереснее.
        - Какой прекрасный мир ты нашёл.
        Я повернул голову на голос и узнал свою давнюю знакомую. Её меч лежал на траве между нами, в рукояти мрачно горел тёмно-алый камень.
        - Ты только из битвы, - угадал я.
        - Пришла по твоему имени, - она кивнула и недовольно поморщилась, а потом закатала рукав рубашки, показывая повязку на предплечье. - Засмотрелась, вот и…
        - Скоро пройдёт, - мне не нужно было видеть рану, чтобы почувствовать, насколько она пустячная.
        - Это да, - она тоже улеглась в траву. - А что, тут всегда август?
        - Вот этого не знаю, но если бы так, запомнил бы путь в этот мир, - я усмехнулся.
        - Я бы тоже, - она помолчала. - А вчера я была у северного моря. Но там царил декабрь, кажется, вечный.
        - Наверное, там было непросто, - я представил валы холодных волн, хрустящую ледяную корочку на камнях в полосе прибоя, обледеневший маяк…
        - Непросто, - она усмехнулась. - И холодно, а я… как всегда. Ну ничего. Смотритель маяка приютил потом.
        Вокруг разлилась звенящая сверчками тишина, звёзды смотрели нам в глаза и перемигивались между собой.
        - Хорошая ночь, - она чуть повернула голову. - Но мне нужно больше действия, я не могу вот так.
        Я тихонько рассмеялся.
        - В этом между нами разница, я ценю такие моменты, а ты стремишься сквозь них пробежать.
        - Зато нам не скучно, - она села. - Куда пойдёшь потом?
        - Пить февраль, - теперь и мне захотелось сесть. Я поймал кисточку травы и пропустил сквозь пальцы, ощущая, как она нежно покалывает кожу. - На самом деле я тут решил немного отдохнуть от него.
        - Февраль… Я давно не виделась с февралём, чаще всего оказываюсь в каком-то… ноябре.
        Мне это было понятно. Ноябрь порой становился настоящей клеткой, занимал собой всё пространство, не позволяя другим месяцам занять положенные места. И было особенно мучительно пытаться прорываться сквозь ноябрьскую белую пелену, изукрашенную обнажёнными ветвями деревьев.
        Впрочем, февраль для меня тоже стал ловушкой, из которой не получалось улизнуть надолго.
        - Вот, например, на той неделе… - она замолчала, точно ей показалось напрасным обозначать какой-либо временной промежуток, - я застряла в ноябре посреди бескрайней степи. Сухие травы шуршали под ногами, начинался снегопад, всё дышало отрешённой бесстрастностью. А небо открывалось прямо в пустоту. Или было пустотой.
        Она запустила ладонь в волосы.
        - Тяжело.
        Я безмолвно кивнул. Тот мир был мне знаком. Когда-то я шёл и шёл по этой степи, не зная, то ли остаться там, то ли кидаться на иллюзорные стены, разбивая в кровь и пальцы, и душу, чтобы вырваться из ноября.
        - Но здесь август, - снова заговорила она. - И он пьётся, поётся и дышит. Как же чудесно.
        Снова нас кутала тишина, а звёзды стали ярче. Несколько сорвалось вниз, расчертив небеса, и это было удивительно красиво, но никто из нас не загадывал желаний, мы уж слишком привыкли полагаться только на себя.
        - Февраль затянулся, - признался я чуть позже. - Переполнен водой вперемешку со снегом. Влажный, даже сырой, холодный… Не хочу больше февраля.
        - Но вынужден к нему вернуться, - она сочувствующе погладила моё плечо. - Это ничего, пока есть возможность сбежать от него на минуту.
        - Да…
        И мы снова погрузились в молчание. Ночь тут была короткой, на востоке небо уже начинало неумолимо светлеть, а туман в долине внизу поредел, обнажая тёмные купы деревьев.
        - Мне пора, - тут она поднялась, волосы каскадом упали почти до земли.
        - Удачи, - кивнул я.
        Дверь раскрылась в тот же миг, и моя воительница, подхватив меч, унеслась в иную реальность, а я снова улёгся на траву. Мне отчаянно не хотелось возвращаться в февраль из любимого августа, но тот уже нарастал внутри.
        Сначала в сердце раскрывалась льдистая почка, выпуская странный листок, похожий на снежинку, потом внутри всё холодело, напитывалось промозглой влажности. А росток февраля всё набирал силы, раскрывался, захватывая всё больше места. В какой-то момент мне даже показалось, что он сейчас вырвется из меня и заполонит этот мир, а может, просто вывернет меня наизнанку.
        Пора было идти.
        Поднявшись, я последний раз глянул на зазолотившийся восток, на долину внизу и туман. Высветилась арка двери, и я шагнул через порог, оказавшись сразу посреди февральского сквера.
        Шёл снег, светлое до сплошной белизны небо зацепилось за крыши многоэтажек.
        - Привет, февраль, - безрадостно прошептал я и поспешил через слякоть и набирающий силу снегопад к дому.
        Росток февраля внутри ревниво вытеснил август, оставив только воспоминания.

* * *
        …Уже позже, когда я отогревался чаем на кухне, а за окнами накатывал вечер, погружая город в лиловый сумрак, под дверь кто-то просунул конверт. Промокшая, но плотная бумага, никакой подписи, нет даже печати.
        Повертев послание в руках, я опустился на стул у окна и аккуратно надорвал по краю. В кухне резко запахло травами, звёздным вечером, почти запели сверчки. В конверте был август - маленький кусочек, несколько метёлок травы, совсем немного медового аромата, капелька от сияния танцующих светляков…
        Я вытащил сложенный вчетверо листок, осторожно развернул его и прочёл:
        «Ты забыл свой август на холме, я решила, что будет лучше прислать.
        P. S. Я справилась с ноябрём, удачи тебе в феврале».
        Теперь уже я не мог не улыбнуться. Письмо с августом легло в нагрудный карман моей рубашки. Больше мне был не страшен февраль вместе со всеми его снегопадами, ростками в груди и плачущими сосульками над балконом…
        046. Дверь из лабиринта
        В этом мире точно и вовсе не было ничего, кроме недостроенных зданий, переходящих одно в другое, бесконечных лестниц и пустых пролётов, бетонных плит, обрывающихся в самых неожиданных местах, гулких колодцев с темнотой внизу. Смутно видневшееся белёсое небо маячило за пустыми глазницами окон, туман кутал ступени, уводящие на нижние этажи, и нельзя было сказать, что они приводят в итоге куда-то в конкретное место.
        Этот мир был клубком невероятной архитектуры - не из-за особенной её красоты, а невероятной с точки зрения привычных законов физики. Казалось, ещё немного - и можно будет пройти по потолку или по стене, ещё мгновение - и двери станут окнами, а окна - люками в полу.
        Всё было неподвижно и одновременно жило непонятной жизнью, перемещалось, перестраивалось, обрастало новыми этажами, переборками, высвечивало новые проёмы, зияло новыми пустыми окнами или таращилось тёмной пустотой, полной шорохов и завываний ветра.
        Оказавшись тут, я почти сразу упустил дверь - несложно, если оглядеться внимательно. На этом этаже дверей оказалось не меньше пары десятков. Какие-то проёмы были арочными, в других покачивались косовато насаженные створки, третьи вели в стену… Чутьё на мгновение меня предало, и только чуть позднее я сумел разобраться, что выход из лабиринта всё-таки есть, но где-то этажом или двумя выше, чуть поодаль от меня.
        Найти лестницу, уводящую вверх, а не в сумрак внизу, я сумел не сразу, потому заметно удалился от того, единственно нужного мне здесь места. Пришлось признать, что знакомиться с реальностью вокруг - необходимость. Ведь скитаться по лабиринту, не подчиняющемуся законам логики, было делом почти безнадёжным.
        Поднимаясь по крошащимся ступеням, я почти ни о чём не думал, только вслушивался в пространство, стараясь хоть немного принять его в себя, слиться с ним, пусть ненадолго. Ничего не получалось, этот мир меня почти отвергал, при этом вовсе не желая выпустить.
        Неприятное чувство - точно я птичка в клетке - не желало меня покидать, и в итоге я остановился и пристально вгляделся в кружащуюся за границей ступеней тьму. Никаких перил тут не было, неровные, местами сильно разрушенные и испещрённые трещинами ступени угрожали развалиться от малейшего шага. Тогда бы я сорвался, но всё же мне казалось, что падение длилось бы слишком долго, пока я не забыл бы, зачем вообще тут оказался.
        Впрочем, конкретного ответа на это самое «зачем» у меня совсем не было. Я перешагнул порог не той двери, когда в очередной раз выбирал дорогу.
        Эта реальность была живой и мёртвой разом. Никаких существ тут не нашлось, но каждая стена, каждая ступень, каждый камень имели обо мне своё мнение. И вряд ли хорошее.
        Взглянув вверх, я всё же продолжил подниматься, в то время как туман медленно полз за мной, скрадывая пройденные ступени и площадки. Нескоро я смог наконец-то выйти с лестницы на очередной этаж. Запылённые плиты, покрытые кое-где щебнем, складывались в коридор. С одной стороны зияли провалы, с другой через равные промежутки открывались двери. Конца коридора видно не было.
        Вновь прислушавшись к себе, я осторожно двинулся по коридору. Дверь ускользала, она вовсе не была где-то рядом, но я слишком желал её отыскать.
        Я миновал десять проёмов, пока неясное чувство не позвало меня повернуть. Тут уже не было коридора, лишь ряд комнат, переходивших одна в другую. Под ногами неприветливо скрипел песок и гравий, местами попадались серые от пыли кирпичи или открывались провалы в плитах. Несколько комнат спустя пол расчертили трещины в палец толщиной, и я пробрался в следующую вдоль стены, вцепляясь пальцами в неровные камни, потому что ждал обрушения в любой момент.
        В очередной пришлось обогнуть торчащую из пола ржавую арматуру, после - перепрыгнуть в разлившуюся на всё пространство лужу грязной затхлой воды, на мутной поверхности которой ничего не отражалось.
        Потом я снова попал в бесконечный коридор, на этот раз загибающийся под немыслимым углом, и двинулся по нему, чувствуя, что уже немного приблизился к искомому. Одновременно меня посетило подозрение, что с дверью не всё будет просто.
        Каких только я ни встречал - расположенных на дне колодца, кажущихся аркой из сплетённых ветвей, прозрачных, как дымка, схожих с норами и лазами, которые роют лисы, напоминающих пещеры… Эта явно была иная. В ней крылась тайна и свежесть, и ведомый этим чувством я шёл вперёд, в надежде, что лабиринт привык ко мне настолько, чтобы отпустить.
        Когда я внезапно оказался на открытой площадке - недостроенное здание обрывалось открытыми балками, не было ни стен, ни некоторых плит-перекрытий - сердце моё забилось почти радостно. Здесь гулял опасный ветер и отчего-то пахло дождём, но я, конечно, больше обращал внимание на то, как внутренний компас уверенно тянет вперёд.
        Пришлось перепрыгивать дыры и осторожно перебираться с балки на балку, пока я не дошёл до обрубка, схожего с колонной… и не увидел рядом с ним мальчишку лет двенадцати.
        - Что ты здесь делаешь? - удивился я, не понимая, откуда в этом покинутом мире, где не было никаких существ, вдруг взялся ребёнок.
        Тот смерил меня взглядом.
        - Пока ничего, - и пожал плечами.
        - А что должен? - отчего я спросил об этом? Может, то был голос внутреннего компаса.
        Но мальчишка не ответил, только дёрнул плечом. Он перевёл взгляд вправо, где снова из тумана формировался коридор. Пока что стенки только росли, выстраивались, но ещё были очень эфемерны.
        - Ты создатель этого места? - удивился я.
        - Вовсе нет, - он хмыкнул. - Нет, и я тут надолго не задержусь. Теперь.
        Почему теперь? Этот вопрос вспыхнул почти осознанием, я словно раскрыл природу этого мальчика, но никак не мог вспомнить нужного слова. Но вслух я сказал другое:
        - Лабиринт отпустит тебя?
        - Он не сможет удержать, - и мальчишка широко улыбнулся. - Не сможет больше.
        Интересно, а долго ли удерживал прежде?
        Но я снова не выдал своих мыслей. И даже отчего-то не предложил помощи. Напротив, был уверен, что сам в ней нуждаюсь.
        - Ну что? - он обернулся. - Теперь ты должен назвать меня.
        И я нахмурился. Слова по-прежнему ускользали, а мальчишка ждал, его глаза были тёмными, а губы нетерпеливо подрагивали. Он словно хотел поторопить меня и посмеяться над тем, что я никак не могу правильно ответить на простую загадку.
        - Ты…
        - Я?..
        Вздохнув, я потёр висок. Он был - то, что я искал. Но я забыл, за чем именно шёл по всем этим этажам.
        Мальчишка засмеялся.
        - Так это тебя лабиринт пока не решил отпустить. Да только у него не получится. Потому что я тоже не смогу сбежать, если ты не… откроешь.
        - Подсказка, - механически отметил я, но уцепился за его фразу и даже сделал шаг вперёд, укладывая похолодевшие ладони ему на плечи.
        - Да! - он пытливо смотрел на меня.
        - Ты… Открываешься. Ты - дверь! Ты и есть дверь.
        Мне стало так легко и свободно. А мальчишка кивнул.
        - Здесь - я дверь, ты путник. Иди.
        Мне оставался один шаг, а когда я обернулся - уже в другом мире - мальчишки позади меня не было. Только блестящими каплями обрушился дверной проём.
        Интересно, кем же живая дверь обернулась теперь?
        Я ещё чувствовал, как недовольно ворочается мир-лабиринт, но впереди ждала новая дорога.
        047. Победа и прогрыш
        В груди крепло странное чувство, непонятное, болезненное, оно росло, заполняя собой всё пространство, потеснив лёгкие, отчего стало тяжело дышать, сердце, отчего каждый удар отзывался болью.
        Стоя на балконе, я смотрел на протекающий внизу людской поток, я ощущал раскинувшееся над головой небо, я протягивал ладони ветру, но чувство не проходило ни от наблюдений, ни от соприкосновений с вечностью, ни от живого воздушного течения. Словно оно выбрало меня и не собиралось больше отпускать.
        Вот только и мной оно не стало, я не мог им управлять, а оно не могло справиться со мной. Так я стал сам для себя полем битвы. А вот мой противник - незримый и жестокий - не желал отступиться.
        Когда я вернулся в дом, то почти не узнал его. Чувство заслонило от меня пространство, отобрало ощущения покоя, любви и даже уместности, потому мне больше не нравились мои комнаты, мои вещи, а некоторые из них казались чужеродными и неприятными настолько, что впору было выбросить их за дверь.
        Оставаться тут, не имея возможности вытащить из себя весь этот негатив, было почти опасно. И я шагнул в первую попавшуюся дверь, загадывая оказаться в любом мире, который поможет мне в очередной раз вспороть самого себя и извлечь то, что почему-то проросло внутри, но не имело ко мне никакого отношения.

* * *
        Поначалу вокруг меня было темно. Я переступил, под ногами негромко чвакнула какая-то жижа. Глаза привыкали к освещению медленно, но я точно знал, что не брал с собой фонарика, да что там - даже спичек. Мне нечем было осветить место, где я оказался.
        Но вскоре я сумел разобрать, что стою, вероятно, в пещере или гроте. Влага сочилась по стенам, натекая в лужицы на полу, сумрак был холоден, тянуло сырым сквозняком. Я двинулся, вытянув руки, чтобы касаться стен. Пришлось идти медленно, рискуя упасть в холодную и наверняка грязную воду. Однако насущные проблемы потеснили распиравшее изнутри странное чувство, и тем самым я выиграл первый бой в нашей странной войне.
        Вскоре стало посветлее, свет дробился едва заметными бликами в лужицах и ручейках, где-то впереди, наверное, был выход или же какой-то источник освещения. Теперь я уже мог не придерживаться за стенки, а потому пошёл быстрее, сосредоточившись только на том, чтобы не поскользнуться, и это помогало не задумываться о моём внутреннем противнике.
        И действительно, вскоре замаячил выход, полукруглый лаз чуть выше пола, оттуда падал косой луч - не солнце, скорее всего, погода здесь сегодня не задалась.
        С трудом я влез в узкий проём и свалился по другую его сторону, оказавшись на каменистом пригорке. Белое небо смотрело на меня беспристрастно, вокруг не было никаких деревьев, каменистый пейзаж оживляла только сухая трава, шелестящая под порывами ветра.
        Сперва я устроился на одном из камней побольше, чтобы передохнуть и подумать. Мир сам по себе не сумел мне помочь в решении досадной проблемы, но он должен был хоть как-то ответить на мою просьбу. Теперь требовалось найти, в чём же состоял этот загадочный ответ. Однако я не мог размышлять слишком долго, мой внутренний враг уже начал жрать меня изнутри, а было это больно и противно.
        Наконец я решил спуститься к реке, видневшейся неподалёку - умыться, выпить воды и, быть может, это прояснило бы голову.
        Пока я шёл, краем глаза отметил какое-то живое существо, что крадучись проскользнуло по каменному козырьку немного выше того места, где я отдыхал. Нельзя было поручиться, что оно не опасно, но я всё равно не сумел бы сейчас выяснять такие вещи. Слишком уж требовалась сосредоточенность, чтобы не допустить распространение чувства внутри.
        У реки трава была зеленей, но всё же подсыхала, а сам поток стал жалким ручейком, хотя русло угадывалось широкое. Что же тут случилось, почему этот мир таков? Я бы с удовольствием поискал разгадку, если бы не то, что сидело пока что внутри меня.
        Вода была грязной, переполненной илом и мусором, так что пить я не стал, лишь посидел на берегу, вглядываясь в камни в надежде обнаружить там то существо, что двигалось, а теперь, возможно, спряталось и наблюдало. Не так ли я старался отыскать и внутреннего противника? Но сколько бы я ни выжидал, а он лишь теснился в груди, не показываясь и не обозначая себя. Так же, как и существо на склоне.
        Что ж, это ещё не означало, что они связаны.
        Я отвлёкся, ещё раз глянул на бегущую воду.
        Представил, как бы резвый поток вымыл из меня это неприютное ощущение… Если бы только был посильнее.
        Теперь уже захотелось взглянуть на тучи. Почему они не несут дождя, почему не дадут влаги, чтобы эта река вновь обрела себя? А с ней вместе, быть может, и я бы что-то обрёл.
        Как заклясть дождь, когда выскочил из дома ни к чему не готовым? Как просить чужой мир об одолжении?
        Я подхватил острый камень и царапнул ладонь, подождал, пока она наполнится алой влагой. Такой способ работал во многих мирах, но получится ли здесь?.. Оборвав себя на мыслях о неудаче, я отдал солёные алые капли ветру. Он вцепился в ладонь, пил с неё, подобный дикому животному, я почти чувствовал прикосновения гибкого горячего языка.
        - Принеси дождь, - попросил я, когда кровь была слизана дочиста. - Принеси его сюда.
        Ветер унёсся, но мне недолго было ждать - скоро тучи сгустились, теряя белый цвет. Они налились синим и сизым, почти почернели, а затем грянул грозовой раскат.
        Теперь я подошёл к пересыхающему ручейку. Поможет ли ему гроза стать рекой? Я хотел верить. А чувство внутри меня вгрызлось в плоть ещё болезненнее, точно поняло, что я задумал, точно хотело лишить меня возможности освободиться.
        Первые капли прибили пыль, а потом дождь пошёл изо всех сил, полился, помчался ручьями со склонов, вода в старом русле прибывала. Не прошло и пяти минут, а я уже стоял по щиколотку в мутной жиже, смешанной с пылью и мусором.
        Ещё не река, но в этом уже угадывалось что-то большее.
        Закрыв глаза, я слушал ливень, я отдавался ему, умоляя про себя вымыть из меня то, что так остервенело впилось в мои лёгкие, в моё сердце, в меня самого.
        Когда, подхваченный потоком, я так смешался с ним, что перестал отделять самого себя от воды, когда я почти захлебнулся и потерял себя в шуме бегущей реки, меня оставили все чувства.
        Наверное, в тот миг я победил.
        Или проиграл.
        Или…
        Но лил дождь и текла река. И меня не было, не было вовсе, не было в этом мире, не было ни в каком другом. Я исчез.

* * *
        …Я очнулся в гостиной на полу у камина. Вокруг меня натекла лужа грязной воды, я продрог до костей и наверняка заболел. Но вот грудь моя была свободна, дышалось легко, а сердце билось ровно.
        Чужой мир забрал то, что было чужим во мне.
        Почти погружаясь в забытьё от высокой температуры, я улыбался. Наверное, это всё-таки была победа.
        048. Онемевший город
        Над крышами снова зависли дождевые тучи, снова небо заволокло сизой мглой. Я бесцельно бродил здесь уже третий день, ловя за хвост сюжеты и слова, осколки фраз и обрывки стихотворных строчек…
        Город хранил множество историй, но не спешил делиться ими, только и знал, что обиженно толкаться ветрами или плеваться дождевыми струями из водостоков. Когда я слишком уставал от этого, то шёл в кофейню на набережной. Там всегда чудно пахло кофе, кофе и историями, но ни одна так и не сложилась в памяти, не записалась на салфетках.
        Город точно и не желал рассказывать, он замкнулся, лишь изредка роняя пару-тройку неоконченных предложений, которые рассыпались сухой листвой, раскатывались каштанами или же улетали пылью. В городе была поздняя осень.
        Однако моя дверь отсюда составлялась из слов, и если бы я не нашёл их, то остался бы тут навсегда, а город… Он ведь был совсем не мой.
        Так я и повторял в ожидании дождя, стоя на площади. Не мой, не-мой, немой.
        Интересно, быть может, он действительно онемел? Лишился голоса? И именно поэтому не может ничего поведать, бросая лишь отрывистые и глухие звуки, единственные, какие может издать лишённое голоса жестяное горло?
        Уцепившись за эту догадку, я решил поискать городской голос. Такого не бывает, нельзя лишить голоса навечно, не может город онеметь навсегда. Что-то наверняка случилось.
        Начинать новые поиски всегда непросто. Ухватить ниточку, понять, откуда разматывать клубок нелегко. Потому я закрыл глаза и позволил ветру выбрать направление движения за меня. Когда же порыв подтолкнул меня, побежал с ним вместе, на мгновение почти становясь ветром.
        Вскоре мы оказались в маленьком переулке. Здесь пахло сыростью, высокие стены домов замыкались колодцем, а пожарная лестница, пусть и покрытая чешуйками ржавчины, приглашала наверх. Ухватившись покрепче, я подтянулся и начал карабкаться вверх. Железо угрожающе постанывало от каждого шага, но всё обошлось. Скоро я уже встал на покрытую старой черепицей серовато-оранжевую крышу.
        Дом был не самым высоким в городе, но в этом районе оказался повыше остальных, я видел другие крыши, и узкие улочки, и почти облетевшие кроны городских деревьев. Город отсюда напоминал мне оркестр, который почему-то лишился дирижёра. Когда упали первые капли дождя, мир охватила какофония.
        И так я понял, что в городе не хватает дирижёра.

* * *
        Я долго бродил по крышам и вслушивался в нестройные звуки. Так не сложилась бы ни одна история, так нельзя соткать дверное полотно. Но почему всё пошло наперекосяк, я пока понять не мог. Был ли дирижёр личностью или явлением природы, находился он когда-нибудь в сердце города или же этот мир был создан намеренно несовершенным и неоконченным?
        Последнее не очень радовало.
        Нагулявшись, я устроился под козырьком одного из зданий и подышал на замёрзшие руки. Нестройные звуки порядком утомили, где-то в висках уже начинала разливаться мутная вода головной боли, мне даже хотелось крикнуть: «Стоп, замолчали!» Вот только вряд ли бы меня послушались тучи или город. К тому же его бы это только оскорбило.
        Что ж, оставалось только укутаться получше и идти дальше. И вдруг, едва я хотел покинуть спасительный козырёк, как заметил девочку. Она сосредоточенно перешагивала лужи, словно высчитывала ритм, а потом хлопнула в ладоши, - и на мгновение звуки обрели стройность, дождь запел, а я услышал первую фразу, которая тут же отпечаталась в памяти.
        - Эй, - окликнул я малышку.
        - Да? - она замерла, но продолжала покачивать кистью. Ей не хватало только палочки.
        - Тебя должен видеть весь город, - воодушевился я.
        - Для этого нужно подняться на Часовую башню, - нахмурилась девочка. - Но меня туда не пускают.
        - Кто?
        - Ты увидишь, - она зашагала по улице, и мне оставалось только спешить следом.
        Путь до Часовой башни оказался неблизким, я промок ещё сильнее, но теперь хотя бы мог наслаждаться дождём, ведь рядом с моей хрупкой спутницей весь мир обретал стройное звучание.
        И вот мы оказались на высоких ступеньках, она дотянулась до медного кольца и постучала, а затем отступила мне за спину.
        Башня была по-настоящему высокой, далеко-далеко над площадью вознеслось лицо городских часов, внутри ворочались шестерёнки, ворчали и шептали, тёрлись друг о друга. Я даже ждал, что скоро мы услышим глухой гул колокола, но отчего-то часы молчали.
        - Да, они потому и молчат, - ответила на мой вопросительный взгляд девочка.
        Мы снова постучали, и тогда только дверь приоткрылась. На нас уставился человек с неприятным лицом, глаза его отсвечивали красным.
        - Что надо?
        - А ты кто такой? - сразу спросил я.
        - Часовщик!
        - Ложь, Часовщик - мой отец! - выкрикнула девочка.
        Человек тут же выскочил на крыльцо, замахнувшись на неё, но я поймал его за руку.
        - Так кто ты?
        - Теперь эти часы - мои. И город - мой! Это ты здесь чужак! - вырваться у него не получалось, так что он лягнул меня в ногу, но промазал и взвыл, когда я сильнее заломил ему руку.
        - Пойдём-ка, - и я кивнул девочке. Она послушно придержала дверь, и вот так мы вошли внутрь.
        В Часовой башне всё гудело и тикало, но ритм был странным, ломаным, словно больным. Девочка озабоченно огляделась и бросилась бежать вверх по лестнице.
        - Откуда ты сюда явился? - я узнал в нём чужака, как и он узнал во мне скитальца.
        - Что тебе до этого города?!
        - Не могу уйти, вот и забочусь, - усмехнулся я. - А где твой мир, что ты хочешь учинить тут свои порядки?
        - Развалился, развалился мой мир, хочу найти место для жилья.
        Сочувствия он не вызывал.
        - Где её отец?
        - Спит.
        И тут я заметил маленькую комнатку, где действительно спал приятного вида мужчина.
        - Что ты с ним сделал?
        - Усыпил навечно, - теперь уже этот… смеялся. Но я уловил связь и потащил его наверх. Подниматься пришлось долго, лестница оказалась крутая, и скоро Лжечасовщик ныл и проклинал меня. Однако мы всё-таки добрались. Девочка стояла у молчащих колоколов и озабоченно рассматривала их.
        - Что такое? - окликнул я.
        - У них нет языков, - она пожала плечами. - Не вижу их.
        - Где ты их спрятал? - я прижал Лжечасовщика к стене.
        - Внизу, внизу, - засмеялся и тут же закашлялся он.
        - Врёт, - заявила девочка. - Где-то тут. Но я сама их не прицеплю.
        С этим-то я точно мог ей помочь.
        Пришлось отыскать верёвку и накрепко связать причину наших проблем. Тем временем отыскались и языки. Мы некоторое время разбирали их, а потом я осторожно прицепил их на место. Девочка просияла, но тут же протянула мне наушники.
        - Возьми, скоро будет звонить.
        - А как же он?
        - Если Часовщик, с ним ничего не станется. Если нет… - и она коварно улыбнулась.
        Я поспешил нацепить наушники, мир погрузился в полное молчание, но скоро всё же зазвенел. Звук был такой силы, что проникал и сквозь защиту, пусть и негромко. А вот Лжечасовщику пришлось до того несладко, что в какой-то миг он обернулся птицей и вылетел из раскрытого окна.
        - Вот и всё, - сказала мне девочка, когда колокола утихли и я снял наушники.
        Мир вновь двигался по правилам, а город нашёптывал истории, помогая ткать мою дверь.
        - Куда же он подался? - спросил я.
        - Далеко отсюда, - пожала она плечами. - Отец проснулся! Мне пора!
        И помчалась вниз.
        Я же просто шагнул через порог, ведь меня уже звал новый мир.
        049. Запах барбарисовых леденцов и карамели
        Воздух пах барбарисовой карамелью и мечтой. Я стоял на балконе, наблюдая за тем, как заря разворачивала флаги в высоких небесах. К городу подступала весна, и это ощущалось во всём - в порывах ветра, в особенном сиянии неба, в криках птиц…
        Сегодня мне хотелось остаться дома и забыть обо всех делах. Такое настроение для меня было редкостью, потому я почти с удивлением пробовал его, словно отделял ложечкой кусочки мороженого и наслаждался каждым в отдельности.
        День накатывал приливной волной, заря становилась всё ярче, облака, замершие ближе к западу, неспешно побежали прочь.
        Февраль почти истёк вместе с талой водой, от него осталась только жалкая капля, пусть повсюду и лежал ещё снег. И я смотрел на город как-то иначе, не находя слов, которые сумели бы точно описать и мои чувства, и то, что я вижу. Внутри, в моей душе будто бы тоже родилось солнце, медленно распускалось диковинным цветком и, конечно, согревало, ведь это неотделимо от его сути.
        Вот так, умиротворённый и удивлённый разом, я продолжал стоять на балконе, пока первые лучи не показались из-за крыш. Небо сияло лазурью, кричали птицы, в лужах отражался рассвет.
        Казалось бы, день будет таким же приятным, но тут раздалась переливчатая трель дверного звонка.
        Мне пришлось спуститься, но уже в холле я задумался, ведь совсем не ждал гостей. Кто мог ко мне пожаловать в день, когда я хотел только покоя?..
        За дверью стоял почтальон. Не из тех, что разносили газеты и письма в этом мире. Почтальон, который вольно бродил между реальностями, принося порой странные вести и поразительные вещи.
        - Доброе утро, - поздоровался я и посторонился, но почтальон отрицательно качнул головой.
        - Мне некогда, - пояснил он. - Доброе утро, вам письмо.
        Расписавшись, я принял плотный конверт, перетянутый алой лентой. Почтальон тут же растворился в тенях, будто его и не было совсем.
        На конверте не оказалось ни обратного адреса, ни имени отправителя. И даже моей улицы не значилось, только инициалы. Но это как раз помехой для почты, снующей между реальностями, не было.
        Я ушёл в гостиную, где сел у журнального столика и осторожно вскрыл послание. Внутри меня ждал изящный медный ключ и… больше ничего. Придирчиво изучив конверт, даже заглянув внутрь, я понял, что действительно больше ничего не имею. Загадочный ключ оставался единственной темой письма, и пояснений ждать было не у кого.
        Создан он был, конечно, не в этой реальности. Слишком изящный и слишком блестящий, он как будто выпрыгнул из очередной сказки. Ах, сколько их, сказок о ключах. Неужели этот потерял свою историю?
        Если в этом и заключалась идея послания, то пора было собираться в путь, но мне так хотелось оттянуть хотя бы на день, что я оставил ключ на каминной полке и отправился на кухню. Сегодня миров, любивших кружить у лампы, оказалось немного. Я улыбнулся им и поставил чайник.
        Решив заварить чего-нибудь с летними травами, я оглядел полки, уставленные стеклянными и жестяными банками, и тут позади раздался голос:
        - Лучше возьми тот, с мятой и лавандой.
        - Думаешь? - я узнал Чефирового кота.
        - Я же профессионал, не стоит мне не доверять, - он засмеялся. - Не хочешь в дорогу?
        - А ты, случаем, не терял ключа? - я насыпал чай в заварник. - Может, это твой?
        - Мне не нужны ключи, я справляюсь без них, - он растянулся на столе, точно был обычным котом. - Это ключ для тебя.
        - У меня нет замка для него.
        - Да брось, конечно же, есть!
        Я отвернулся к плите и залил кипятка в заварник. Что-то не везло мне с выходными в последнее время.
        - Тут дело не требует спешки, - проболтался Чефировый кот.
        - Это уже хорошо, - я поставил перед ним чашку. - Но ничего не проясняет.
        - Подожди до весны, - посоветовал он.
        Позже мы пили чай в молчании, с Чефировым котом это казалось особенно уютным. Однако я всё крутил и крутил в голове его «подожди до весны» и «конечно же, есть». Кот редко ошибался, советы его были странными, но неизменно оказывались стоящими.
        Что ж, до календарной весны осталось совсем немного, и я не тронул ключ на каминной полке.

* * *
        День тёк своим чередом, я почти поверил, что могу отдохнуть, слушая, как постепенно растворяется в весеннем воздухе февраль, но тут постучали в стекло. На подоконнике сидел нахохлившийся филин, круглые глаза смотрели недобро. Такие почты не приносят, но я всё же распахнул окно. Филин глянул в комнату и заметил:
        - Почему ты ещё не в пути?
        - Выходной, - усмехнулся я, но филин только взъерошил перья.
        - Не сейчас!
        - Ну уж я сам это решу.
        - Моё дело - предупредить, - и он сорвался и улетел. Удивительно. Ведь до заката было ещё полно времени, а филин всё же ночная птица.
        В открытое окно потянуло запахом барбарисовых леденцов и мечты.

* * *
        Когда вечерняя заря раскрасила небо в розовый и золотисто-оранжевый, ко мне заявился ещё один гость. Этот был мохнат, косолап, но роста оказался маленького. Подобрать ему названия я не сумел, пока он не представился сам:
        - Корсэ, - он почесал за ухом, точно мечтал нащупать там шляпу. - Здесь ли открываются двери?
        - Да, такое бывает, - согласился я. Мы замерли на крыльце, и я не спешил впустить Корсэ в дом.
        - Мне бы нужна одна… - он замялся. - Такое реально?
        - Может быть, что за мир? - внутри меня всё молчало, не было на сегодня дверей.
        - Ох, ну… Просто… Какой-нибудь, - он потупился.
        - Нет, так точно ничего не выйдет.
        - Совсем-совсем?
        - Совсем-совсем, - я строго глянул на него. - Нужно понимать, куда хочется попасть. Но могу показать молодые миры. Вдруг какой-то из них пригласит к себе.
        - Нет, этого добра у меня полно.
        И действительно, за ним летело целое облачко.
        - Тогда даже и не знаю, что предложить, кроме чая, - мне ужасно не хотелось быть гостеприимным хозяином.
        - Нет-нет, не надо ничего, - Корсэ попятился. - Моя дверь, значит, тут не пробегала, - и спрыгнул в сумерки.

* * *
        - Чёрт знает что, - сказал я камину, снова устроившись в кресле. Мной уже владела тревога, и покой сбежал, не решившись оставаться на ночь. Я уже понимал, что скоро сорвусь в дорогу.
        Ключ поблёскивал на каминной полке. Пожав плечами, я подцепил его двумя пальцами и пристроил на цепочке, которую надел на шею. Ладно, пусть уж он будет со мной, куда бы сегодня ни унесло.
        В камине золотились угли, и напряжение нарастало с каждой секундой.
        В тот миг, когда свежий ветер подхватил меня на руки, унося в распахнувшуюся дверь, я понял только, что он пахнет барбарисовыми леденцами и, наверное, чьей-то мечтой.
        В следующую секунду я стоял на залитом солнцем пригорке. Здесь уже была весна. А ещё тут же высилась дверь. И, кажется, от неё у меня был ключ.
        Тот самый ключ.
        050. Сонный лекарь
        Под утро постучался ко мне беглый отравленный сон. Он походил на странное животное - то ли собаку, то ли кошку, то ли лисицу - и весь дрожал. Быть может, если бы сам я спал, то не обрадовался бы такому гостю, но сну повезло и я его впустил.
        Он забился под стол на кухне и таращил на меня дикие многоцветные глаза, поскуливал, видимо, нутро его было обожжено. Отказался от чая и молока, уныло уложив крупную голову на когтистые лапы.
        Мне не слишком хотелось, чтобы сон вот тут умер от яда. Но лечить таких диковинных существ я не умел, пришлось выходить в коридор и там обращаться к признанному мастеру.
        Среди миров не было возможности телефонной или какой-то иной механической связи, но стоило только правильно прошептать истинное имя, и его обладатель тут же понимал - к нему обращаются. Однако далеко не всякий сразу же мог примчаться на зов. Мне понадобилось выждать почти четверть часа, когда в холле наконец-то отворилась дверь, которой раньше там не было.
        Сновидец-сноходец, Сонный лекарь шагнул в мой дом и прищурился.
        - Где он?
        - На кухне, - отозвался я, кивая в ту сторону. - По всей видимости, отравлен.
        - Это по весне случается, - мой гость оглядел холл, его дверь растворилась в тенях. - Пожалуй, сначала вымою руки.
        Мы прошли в ванную, где он так тщательно и осторожно намыливал кисти, так аккуратно смывал пену, что это само по себе походило на постановку. Далеко выставив блестящие от влаги ладони, он проследовал на кухню и опустился на корточки, заглядывая под стол.
        - Что здесь у нас?
        Сон заскулил, вытаращился на него и вздохнул. Даже до меня донеслись отголоски меланхолии и ещё какой-то дряни, похожей на апатию.
        - Такое бывает, если внезапно приснишься не тому человеку, - посетовал Сонный лекарь.
        Сон согласно забил хвостом, тот у него был длинный, нечто среднее между змеиным и драконьим, даже с шипом на хвосте. Шип с деревянным стуком опускался на пол, оставляя едва заметные царапинки.
        - Отчего же это происходит? - я уселся у окна, чтобы понаблюдать за тем, как Сонный лекарь исследует беднягу, ощупывает и рассматривает, находя какие-то одному ему ясные признаки заболевания.
        - Перепутал, молодой он, - Сонный лекарь оглянулся на меня. - Сны ведь тоже бывают молодыми. Некоторые и не доживают до чего-то большего.
        - А этот?
        - А этот выживет. Нужно только немного его подлатать… Там остался мой чемоданчик.
        Я послушно прошёл в холл, хотя никакого чемоданчика не помнил, но тот, конечно, сразу отыскался - он стоял посреди комнаты, чёрный-чёрный, и поблёскивал серебряными замками, точно подмигивая.
        Несмотря на скромный размер, он оказался тяжёлым, и я дотащил его до кухни, с облегчением опуская у стола. Сонный лекарь тут же щёлкнул пальцами - чемоданчик послушно открылся. Он весь был заполнен диковинными штуками и пробирками с чем-то переливающимся и клубящимся. Разнообразные предметы, кажущиеся почти неуместными в такой маленькой сумке, привлекали внимание, но я постарался не выказывать излишнего интереса. Пусть уж это останется тайной профессии.
        Сонный лекарь между тем отыскал длинную чуть светящуюся иглу и похлопал сон по животу, отчего тот доверчиво вытянулся на спине, раскинув лапы. Стало ясно - напротив его сердца дыра. Да такая большая, что через неё видно плоть сна, чуть розоватую, чуть фиолетовую, пронизанную искорками.
        - Вот сюда яд и прошёл, - Сонный лекарь вылил на рану что-то сияюще-голубое.
        Сон тихонько заскулил.
        - Ничего, это на самом деле ничуть не больно. Уж получше ощущения, чем от разъедающей меланхолии, - и он вдел в иглу едва заметную нитку. - Сейчас заштопаем.
        Я молчал, стараясь ничем не помешать. Сон прикрыл глаза и распахнул пасть, фиолетовый в крапинку язык вывалился на пол дрожащей змеёй.
        - И больше не полезешь в такое болото. Там сны поопытней нужны, - бормотал Сонный лекарь, накладывая стежок за стежком.
        Постепенно в комнате, да и во всём доме, становилось заметно спокойнее. Сон, видимо, задремал прямо во время операции, и это было удивительное зрелище. Спящий сон. А вот лекарь не отвлекался, зашивая аккуратно и чисто, чтобы не осталось ни малейшего рубца.
        Наконец он поднял голову и снова глянул на меня.
        - Ну вот, скоро он придёт в себя.
        - И что тогда с ним делать?
        - Ничего, - Сонный лекарь усмехнулся. - Он сам найдёт выход, отыщет и того, к кому должен был прийти.
        - А что было с тем, к кому он не пришёл сегодня?
        Сонный лекарь уселся за стол, и я тут же подскочил, чтобы сделать ему чай. Гость мой молчал так долго, что я уже решил - он не станет отвечать на такие вопросы, но, сделав пару глотков, Сонный лекарь всё же заговорил:
        - Ты и сам знаешь, порой никак не уснуть. Что ни делай, даже когда в голове ни единой мысли, а что-то не позволяет, не пускает переступить грань, погрузиться… Это потому, что твой сон не пришёл. Или молод слишком, или запутался в чужом сознании, или ещё какая-то напасть приключилась. Сны хрупкие твари…
        Он снова потянулся к чашке, на кончиках его пальцев ещё поблёскивали искорки, может быть, это была материя сна? Отчего-то Сонный лекарь не стал мыть рук после операции. Но ведь и сны созданы совсем не из того же, что все остальные.
        - Но хуже, если сон всё-таки придёт, но окажется заражённым или вот таким - отравленным, - Сонный лекарь кивнул на спящего страдальца. - Тогда тебе видятся кошмарные картины.
        - Разве кошмары сами по себе всегда нездоровы?
        - Ну, иногда они просто очень стары, - согласился Сонный лекарь. - Вот только чаще, особенно по нынешним временам, они пронзительно простужены, насквозь проболели… И несут в себе заразу, - он поднялся. - Не успеваю за всеми.
        - А что же помощники?
        Сонный лекарь пожал плечами. На этот вопрос ответа у него не нашлось.
        Он ещё проверил чемоданчик, потрепал сон за ухом, последний раз поднял чашку, допивая залпом, хоть чай был горяч.
        - Мне пора, уже зовут к новому молодому и глупому сну.
        - Что ж, до встречи…
        И дверь открылась, поглощая Сонного лекаря так быстро, так цельно и так внезапно, точно он мне привиделся.
        Я посмотрел на сон, тот уже пробуждался, неловко егозил под столом, семенил лапами и подёргивал хвостом. Понадеявшись, что он теперь не станет ходить не к тем людям, я принялся отмывать чашки и убирать со стола.
        Скоро сон истаял, сбежал из обычного мира в свой, и я остался совсем один. Где-то за городом начинало светлеть небо, подступал рассвет.
        Этой ночью мой сон не пришёл. Может, заблудился, может, запутался в чужих силках. Мне оставалось верить, что с ним не случилось ничего страшного. Или что Сонный лекарь успеет подлатать его вовремя.
        051. Море внутри
        Я бродил по этому дому уже несколько часов. Он будто весь состоял из переходов, коридоров, комнат, соединённых между собой бесчисленными дверями. И повсюду были огромные окна, за которыми, как бы это ни было странно, плескалась вода. Словно дом стоял на дне океана, вот только мимо стекла не проплывали рыбы, не мерещились медузы, только пузырьки воздуха медленно проползали куда-то вверх.
        В какой-то миг я замер, потому что меня настигло осознание. Может, этот дом ещё погружается? Медленно падает на дно, так неспешно и так плавно, что я почти этого не чувствую? Но тогда постепенно давление воды будет нарастать.
        И рамы не выдержат.
        Мне нужна была только одна дверь, одна-единственная, которая вела бы не в другую комнату, не в коридор, не к лестнице, а в иной мир, в любую реальность, какая только возможна. Но сколько бы дверных ручек я ни повернул, всё время оставался в том самом доме, всё время видел толщу воды, наваливающуюся на стёкла.
        Сколько времени прошло, когда я стал чувствовать, что воздуха не хватает?..
        Я стоял в просторном холле, запутавшись, на каком нахожусь этаже, и смотрел, как темнеет вода за большущим, занимающим всю стену окном. Я видел, как влага собирается в уголках, я слышал, что рама скрипит, едва слышно стонет.
        У меня, похоже, почти не оставалось времени.
        Потом я кинулся бежать.
        Все окна стенали, им хотелось как можно скорее сломаться, впуская влагу, океан, стихию вглубь дома. Я бежал, не разбирая дороги, пробуя все двери, что попадались мне на пути, но ни одна из них не открывалась в другую реальность.
        Наконец я устал и замер у очередного окна. Вода почти почернела, в доме было сумрачно, тихо, только стоны стекла и рам, только стук отдельных капель о деревянный пол скрашивали тишину.
        Что ж, нужно было принять - здесь и сейчас стихия сломит последнее препятствие и я окажусь в её объятиях. Сопротивляться не имеет смысла, а дверь - моя дверь - может ждать меня совсем не тут.
        Когда стекло лопнуло, понеслось внутрь, подхваченное потоком воды, я вжался в стену и задержал дыхание. Хотелось зажмуриться, пусть вовсе не от страха, но я заставил себя смотреть, пока вдруг весь мир не дрогнул, меняясь.
        Смазавшись в единое пятно, эта реальность выплюнула меня, выбросила на берег.
        И вот я стоял на коленях, опираясь ладонями о каменистую почву, усеянную осколками раковин. Вокруг вставала, цвела, пела весна. Слышались птичьи крики, чудился чужой смех.
        С трудом поднявшись на ноги, я удивился только тому, что ни капли не промок. Недалеко шумело море, но я двинулся в противоположную сторону, на сегодня мне было достаточно воды.
        Теперь ко мне вернулось чувство направления, я знал, что дверь недалеко, нужно только обогнуть скалы и свернуть в рощицу цветущих деревьев.
        В воздухе висел пряный аромат, и я почти улыбнулся, хоть во мне всё ещё клубилось недоверие. Этот мир, такой переменчивый и странный, мог и сейчас готовить злую шутку. Если уж ему сначала так хотелось меня утопить, то что ему стоит отравить воздух или скомкать всю реальность, как лист бумаги?
        Я вошёл в цветущую рощу и тут же ощутил, как болью сжимает виски. И в то же время дверь маячила впереди, я почти видел её очертания, она вырастала прямо из песка дорожки, возвышалась, чуть приоткрытая, будто ожидала именно меня.
        Но я не мог даже ускорить шаг, а от боли темнело в глазах. Грудь сжимало будто обручем, невозможно было вдохнуть, как следует.
        Деревья клонили ко мне цветущие ветви, не было ветра, который мог бы принести хоть глоток свежего воздуха, и мне начало казаться, что я так и не выбрался из воды. Напротив, будто бы именно океан окружал меня, заполнял собой мои лёгкие, из-за чего я уже не мог дышать.
        И когда я почти достиг двери, почти ухватился за круглую ручку, мир снова растёкся тёмным пятном, исчез и аромат, и отдалённый шум моря, и весна.
        Вновь я стоял в самом сердце дома, который сдавила в пальцах водяная стихия. Здесь не было никакого воздуха, никакого света, тёмная вода заполнила меня, как раньше заполнила дом, и я барахтался, хотя должен был потерять сознание и утонуть. Всюду была одна вода, не имевшая ни дна, ни поверхности. Я падал, или плыл, или замер в центре бесконечного, замкнутого океана…

* * *
        …Я открыл глаза. Часы у кровати показывали три, за стеклом тёк городской сумрак. Был ли тот мир только сновидением, или в очередной раз я погиб и вернулся в родную реальность?
        Темнота вокруг не собиралась давать мне ответ.
        Я зажёг свечу и долго сидел на кровати, вслушиваясь в ночь. Мне не хотелось снова искать пути в мире сновидений, как не было желания спрашивать у кого-либо, что произошло.
        А ещё мне казалось, что за окном всё ещё течёт и бьётся в стекло тёмная вода, что она вот-вот хлынет внутрь, сомнёт, смешает с донным илом и мой дом, и меня самого.
        Робкий огонёк свечи помогал мне бороться с этим ощущением, но он не спасал от темноты, расшалившейся внутри меня.

* * *
        Только когда занялся рассвет, когда в его смутном сиянии стало ясно, что город не скрылся за ночь под водой, я успокоился. Конечно, теперь спать было уже поздновато или… рановато, но всё же я почувствовал себя увереннее, смог отправиться на кухню и привычно поставить чайник.
        В тот момент, когда он закипел, окно на кухне распахнулось само собой, впуская сразу несколько сфер - юные миры родились и прилетели покружить у лампы. Я проводил их взглядом, заметив, что один из них похож на мыльный пузырь, заполненный тёмной морской водой… Не в нём ли я побывал сегодня?..
        Миры кружились под потолком, я пил чай. И постепенно неотвратимое наступление стихии переставало казаться чем-то ужасным. Возможно, я не сумел найти с ней общей язык, быть может, в следующий раз она будет дружелюбнее?..
        Но стоило мне закрыть глаза, и я снова видел, как с треском ломаются рамы, как вылетают стёкла, впуская внутрь поток, живую стихию, не желавшую ни с чем соглашаться. И, наверное, нужно было бояться её, но я испытывал лишь странное удивление.
        Океан что-то сделал со мной, он остался внутри и не желал уходить. Я знал, что даже солнце нисколько мне не поможет. Теперь я буду носить в себе стихию столько, сколько она сама того пожелает.
        За окном разворачивалось весеннее утро, щебетали птицы, солнце искрилось в лужах и ручейках. Внутри меня обживалось тёмное море, а я… всего лишь пил чай, ожидая, когда стихия станет мне родной.
        052. Акварельный мир
        Сумерки были лилово-фиолетовыми, а местами, в тенях, будто пролилась синяя акварель. Странный свет розовато-белых небес, ещё хранящих поцелуи заката, превращал весь мир в нарисованный неуверенным художником, у которого в палитре были только синие, розоватые и фиолетовые тона.
        Долина, поросшая молодым лесом, постепенно забирала вверх, а вдали виднелась гора, островерхая, с крутыми склонами. Однако пространство всё время искажалось, и потому трудно было понять, как далеко находятся эти склоны и скалы, как высока гора, не простой ли это холм, можно ли подняться на неё или лучше обогнуть.
        Я шёл, вдыхая свежесть леса, влажную и манящую тысячами запахов, я ждал, что с небес сорвётся ночь, но она всё не наступала, а час сумерек тянулся так бесконечно, что в какой-то миг я решил - здесь не бывает иного времени суток. Впрочем, это могла быть ошибка, и я в очередной раз оказался в мире, который вычёркивал странников вроде меня из потока времени.
        Так или иначе, но я двигался вперёд, я почти видел дверь, она ждала меня чуть в стороне за небольшим холмом, а может, скалистым выступом, выходом породы.
        Но чем дальше я шёл, тем меньше я себе казался. В этом странном мире, где свет оставался таким неизменным и изменчивым одновременно, я словно уменьшался, в то время как остальной мир рос. Деревья превращались в великанов, настолько древних, что отчасти сухих, невысокий холм уже оборачивался горой, а гора, что манила издали, скрывала в себе целый хребет, выгнувшуюся позвонками спину таинственной земли.
        Если сначала я слышал привычную для леса возню птиц и мелких животных, то постепенно мир словно затихал, но это было не спокойное затишье; что-то будто заставляло умолкнуть каждый звук, что-то большое, по-настоящему гигантское, что-то исключительной мощности и… наверное, красоты.
        Я оглядывался, останавливался, вслушивался, пытался угадать или почувствовать, но понимание ускользало от меня, вокруг лишь растекались оттенки - лиловый, лавандовый, немного индиго, капля пурпурного… А потом они сменялись сиреневатыми, синими, тёмно-фиалковыми.
        Может быть, мир хотел говорить со мной этими красками, но я не понимал такого языка и не мог ему ответить. Мне оставалось только идти сквозь травы, мимо деревьев и разросшегося кустарника, углубляться в мир, в котором с каждым шагом я становился всё незаметнее, всё незначительнее, точно растворялся в его фиолетовых тенях.
        …Когда дорогу мне преградил овраг, разрезавший ровную плоть долины почти уродливым шрамом, я остановился на краю, вглядываясь вниз. Дно оврага выстилали тени, они были чёрными - иссиня-чёрными, как разлившаяся тушь, как тьма небес, в которой зажигаются звёзды.
        Запрокинув голову, я увидел, что небо по-прежнему светло, по-прежнему чуть румянится, словно только что проводило солнце за горизонт. Но тут, в овраге, текла чистейшая ночь, такая густая, что её можно было налить в стакан.
        Удивившись, я двинулся вдоль оврага, выискивая нечто вроде переправы. Отчего-то соваться в саму темноту не хотелось. И не потому, что там могло поджидать что-то опасное, злое, но я словно опасался слиться с ней. Ведь и так почти растворился в полутонах.
        Странное чувство, что владело мной, вело меня по самому краю. Иногда камешки и песок тонкими струйками срывались из-под ступней и вливались в темноту на дне оврага, та принимала их, скрадывала и… ждала, когда я тоже сорвусь.
        Я смотрел только себе под ноги, не желая падать. Оттого-то я не сразу заметил, что изменился и мир вокруг, изменилось небо. Из-за горы показалось бледное светило, оранжеватый лик его можно было бы наречь лунным, но в то же время в нём немало было и от угасающего, побледневшего солнца, которое валится за горизонт в осенних сумерках.
        Зачарованный, я смотрелся в него, как глядятся в зеркало, я пытался угадать его имя, прочувствовать его свет. Тени и сумерки словно и не изменили своих оттенков, но я ощущал лучи, я видел восход. Наверное, это всё же луна, а может, тут нет ни солнца, ни луны, а эта большая звезда, оберегающая мир, почти призрачна и неизведана.
        А потом я увидел серебристый луч, словно раздвигающий травы передо мной. Светило дарило мне дорогу, и я ступил на неё, не сомневаясь. Пусть даже оно и повело меня в овражью тьму, куда я не хотел входить, но теперь, пока серебристая лента тропы вилась под ногами, никакая тьма не могла бы поглотить меня, растворить меня, окрасить изнутри и снаружи.
        Я долго кружил по оврагу, я видел, как мягко взлетает сова, унося в когтистых лапах мышку, заметил, как одинокий волк рыщет на другой стороне оврага, распутывая следы кролика, обратил внимание на то, как беспокойно мечется олень в высокой траве, почуяв запах хищника. Мир, не так давно затихавший, оживал, раскрывался, начинал петь, шептаться, рассказывать истории.
        Дверь встала передо мной неожиданно. Она была столь высока, столь неопределённа, что можно было принять её арку за причудливое сухое дерево, изогнувшее крону. Глядя на неё, на чуть мерцающую дымку, отделявшую миры один от другого, я подумал, что, должно быть, действительно уменьшился. Ведь в такую дверь мог бы пройти здешний великан.
        Светило всё так же вглядывалось в меня, чуть спрятавшись за горный склон. И мне всё больше казалось, что я нахожусь в сердце акварельного рисунка, что становлюсь лишь чёрточкой или даже точкой. И, наверное, это означало, что пора перешагнуть порог.
        В последний раз взглянув в лицо луне или солнцу, я шагнул в неизвестность…
        Новый мир был почти обычным, в нём не нашлось ни странных теней, ни сумерек. Сияло обычное солнце, чирикали птицы. Дверь позади меня захлопнулась, исчезла, рассыпалась, не оставив в этой реальности на память о себе даже шрама.
        Но в глубине души я всё ещё стоял там, очарованный тем миром до такой степени, что мне хотелось узнать его имя.
        Я быстро нашёл новую дверь, и в этот раз она привела в мою собственную гостиную. Уставший, почти обессилевший, я расположился в кресле и долго смотрел в огонь камина, вспоминая потрясший меня мир.
        …В полночь кто-то постучал в моё окно. Я распахнул створку и никого не увидел. Но на жестяном подоконнике меня ждал плотный конверт, квадратный, из белоснежной бумаги. Я подобрал его и отправился в кабинет, где открыл осторожно, стараясь не повредить причудливую печать, которой он был скреплён.
        Наконец перед моими глазами открылось послание. Акварель была воздушной и странной, в ней как будто бы что-то искажалось, а что-то оказывалось очень правильным. На ней был изображён тот самый мир, и его меланхоличное светило снова смотрело мне в глаза.
        Я не стал запирать акварель в рамку и прятать её под стеклом, оставил её на рабочем столе - эта улыбка иной реальности согрела мне сердце. Это было приглашение, а значит, мы с миром пришлись друг другу по вкусу.
        053. Душа мира
        Когда бродишь по мирам и реальностям, по граням того, что произошло и что ещё не успело произойти, встречаются удивительные существа и создания. Можно поговорить со звёздами, можно коснуться ладоней ветров, можно…
        …И он тоже был особенным, необыкновенным, сияющим.
        В тот вечер я устроился на склонённом стволе дерева над быстрым потоком. Был тихий летний вечер, над тёмной водой кружили светлячки, и мне хотелось просидеть здесь до самого рассвета, потому что было слишком хорошо, слишком тепло, так не хотелось покидать эти места.
        Где-то в кронах перекликались совы, вечер превращался в ночь, оливковые сумерки крались в тенях, ветер унялся. Я почти ни о чём не думал. Нечасто выпадал вечер, когда бы можно было отдохнуть, не заботясь о дальнейшем пути, не волнуясь о каких-то заботах, не стремясь поскорее отыскать открытую дверь.
        Мне казалось, я один в этой чаще, в одиночестве слушаю пение ручья, но в какой-то миг я почувствовал внимательный взгляд. Кто-то смотрел на меня, прячась то ли в тенях, то ли за стволами деревьев. Я огляделся, стремясь высмотреть наблюдателя. Неподалёку в кустах светлячки сновали так густо, что это удивило меня и заставило улыбнуться.
        Лишь несколько мгновений спустя я понял, что это не светлячки. Сияние сложилось в силуэт, а после стало ясно, что это мальчишка. И тогда-то он кивнул мне.
        - Всегда думал, что это только моё место, - сказал он, приближаясь.
        Шаг его был лёгким, точно он на самом деле почти ничего не весил, но рукопожатие оказалось крепким, а ладонь тёплой.
        - Я только путник, остановился отдохнуть перед дорогой, - вернул я улыбку.
        - Странствуешь между мирами, - заключил он. - Так интересно, но я не могу покинуть этот.
        Присмотревшись к нему получше, я не нашёл, отчего бы у него не было такой возможности, и он заметил мои сомнения.
        - Нет, дело не в том, что это - мой дом. Хотя, конечно, это тоже очень важно, - он покачал головой. - Но этот мир не сможет без меня, а я - без него.
        Были времена, когда я много слушал о таких существах, о созданиях, в которых внезапно воплощалась душа мира. Они не могли бы покинуть его, а мир никак не мог бы их отпустить. И сейчас я даже не знал, верить ли мне в это.
        - И ты опять сомневаешься, - теперь он надо мной смеялся.
        - Пожалуй, раньше я не встречался ни с кем, кто не мог бы по своему желанию оставить какой-либо мир. Другое дело, что не все этого и хотели, - я обвёл рукой лес вокруг нас. - Здесь слишком хорошо. Так что я не могу не понять желания остаться.
        - Однако я не всегда хочу быть здесь, - и теперь его голос звучал грустно.
        Мы помолчали, но я не хотел спрашивать о причинах. И когда он заговорил снова, речь пошла немного о другом.
        - Я могу зажигать здесь звёзды, могу поменять местами рассветы и закаты, могу заставить весь мир замолкнуть, - и в то же мгновение оживший в ночи лес замолчал, точно в нём совсем никого не осталось. - Мир сделает ради меня что угодно. Он любит меня.
        - А ты не любишь его? - напрашивался вопрос.
        - Отчего же… Люблю, - и он вздохнул. - Но во мне слишком много любопытства. Я мог бы не выйти к тебе, ты не заметил бы, не почувствовал взгляда. Вот только… Каждый, кто приходит из иных реальностей, это словно предложение, манящая уловка, которая подтачивает мои силы. И в то же время я не могу без странников и их рассказов. Призванный жить лишь здесь, принадлежать лишь этому миру, я рвусь прочь хотя бы в мечтах.
        - И ты таким родился? - почти посочувствовал я.
        - Вовсе нет, и это самое смешное. Нельзя родиться душой мира, можно лишь принять её. И не знаю, где она берётся, откуда происходит. Возможно, я умру, едва она покинет меня, отыскав другого носителя. Может, она отпустит меня. Тогда я смогу странствовать, как ты.
        В глазах его что-то сверкнуло, он протянул ладонь к небу.
        - Видишь, как прекрасно? Как хорошо здесь? В этом есть и часть моей работы. Я должен исправно любить этот мир, чтобы он оставался столь же привлекательным… Но… Мне кажется, любовь моя иссякает.
        И он посмотрел на меня с печалью и сожалением.
        - Сколько я ещё выдержу? Сколько дней ещё я буду страстно мечтать? И мир поймёт мою нелюбовь, отвергнет меня, выберет кого-то иного. И, может, убьёт, а может, отпустит.
        - Но ты ведь всё-таки любишь его, так чего же тебе не хватает? - смотреть на тонкую фигурку на фоне оливковой тьмы было больно глазам. Его сияния хватило бы на сотни звёзд.
        - Я не знаю… Не знаю.
        Он опустился рядом со мной, глядя в чёрную воду.
        - Здесь я свободен, но и пленник, я одинок, но со мной весь мир. Это ли меня угнетает? Я не знаю.
        Мне тоже не нашлось, что ответить, но было так печально и за этот мир, и за его нестареющую душу, заблудившуюся в себе.
        - Похоже, все ответы лежат только внутри тебя самого, - осторожно произнёс я, не зная, как он воспримет эту банальщину.
        - Я понимаю, - он чуть улыбнулся. - Только искать не умею…
        - Может быть, ты - отражение мира, его исток и в то же время квинтэссенция его существа? - предположил я, больше стремясь понять суть таких созданий, чем помочь.
        - Хочешь сказать, всё, что только есть внутри меня, найдётся и в мире? Он настолько отражает меня? - недоверие в его взгляде было слишком очевидным.
        - Могу лишь предполагать, - пожал я плечами. - Вот только это было бы логичным.
        - То есть в мире где-то столько же одиночества? Столько же тёмной тоски? Но ведь он любит меня, всюду я встречаю его дружеское участие!
        - Стало быть, он скрывает от тебя свои печали, - я усмехнулся.
        - Как же так получается…
        Хотелось бы мне сказать, что любое существо может столкнуться со схожей проблемой, кто угодно может скрывать от самого себя эмоции, хоронить их на глубине чёрного колодца, отчего они только становятся глубже… Но, похоже, в том не было нужды.
        Сияющее создание, мальчик с глазами, полными звёздного света, снова порывисто встал, снова протянул ладони к небу. Молчаливый разговор с миром я не прерывал, только смотрел, любуясь совершенством момента.
        - Да… Нам наверняка найдётся, о чём поговорить, - обернулся он вдруг. - Благодарю тебя, странник, ты дал мне ценный совет.
        - Тогда покажи, где же здесь дверь, - предложил я.
        Он кивнул.
        Мы вместе двинулись неприметной тропой, петляющей среди скал и вековых деревьев. Свет, исходящий от души мира, рассеивал ночной мрак, и мне открывались удивительные чудеса, красоты и прелести этой реальности, причудливые миражи и дивные тайны. Вот только я чувствовал, как меня зовёт дом…
        - Удачи, - шепнул мальчишка мне напоследок. И когда мы встретились глазами, я прочёл в них, насколько глубоко он верит в свой мир, насколько бесконечно любит его и принадлежит ему.
        Мне стало ясно, что он преодолеет любые сомнения.
        - Удачи, - повторил я, когда дверь захлопнулась. Ещё один замечательный мир остался позади.
        054. Черепаха
        Город сиял в солнечных лучах, здесь наконец-то разгулялась весна. Я бродил узкими улочками, слушал привычный шум, вдыхал запах влажного асфальта, подставлял лицо ветру. Ещё вчера погода не располагала к прогулкам, а сегодня было так празднично-ярко, что даже болели глаза.
        Наверное, именно это чрезмерно яркое солнце заставило меня свернуть в столь узкий проулок, что тени зданий, обступавших тротуар, превращали его и в середине дня в сумрачный коридор. Здесь ещё бежали ручьи, а местами лежали кучи рыхлого грязного снега. Я шёл, удивляясь тому, что раньше никогда не встречал подобного местечка. Пока проулок не раздался вширь, выводя на небольшую площадку, почти во двор, запрятанный между старыми домами.
        Прямо напротив меня открыла двери странная лавочка. Вывеска у неё настолько потёрлась, что нельзя было прочесть названия, витрины были темны, однако там оказалось очень много вещей. Куклы, броши, сумки - всё брошено почти что вперемешку, но при этом создавалось впечатление, что тот, кто оформлял магазинчик, придерживался причудливой логики, которую не так просто раскусить с первого взгляда.
        Я пересёк дворик и толкнул дверь с колокольчиком наверху. Под неуверенный звяк, я вошёл в сумрачное помещение и огляделся. Меня вело чистое любопытство.
        Всё пространство магазинчика загромождали стеллажи, где, казалось бы, можно был найти самые забавные и странные штуки. Тут были и гроздья амулетов, и шкатулки, и карты Таро, здесь лежали свечи - разноцветные и разной формы, высились флаконы - маленькие, и большие, и даже совсем огромные. Я заметил и кольчугу в углу и латы почти что в центре, увидел россыпь старинных пудрениц, целый сундучок разномастных монеток… И даже не мог сказать, что же это за магазин, что могут значить собранные вместе такие разнообразные вещи.
        - День добрый, - вдруг окликнул меня из-за стойки старик-владелец. На нём был потёртый коричневый фартук, а седые волосы оказались аккуратно убраны под высокий колпак. Однако я заметил, что часть их заплетена в косу и спускается у старика между лопатками.
        - Добрый, - я снова оглядел магазин.
        - Ищете что-то конкретное? - он прищурился, но я был уверен - вовсе не для того, чтобы рассмотреть. Острота зрения не оставляла сомнений, его взгляд был очень цепким и внимательным. Настолько, что это даже внушало опасения.
        - Не то чтобы, - пожал я плечами, подходя ближе. - Мне стало любопытно. Как называется ваш магазинчик, вывеску не разобрать?
        - Я продаю мечты, - усмехнулся он.
        На стойке перед ним не было привычной кассы, стояла только расписная тарелка, рядом с которой лежал золотистый или даже золочёный компас с подрагивающей стрелкой, упорно указывающей на юг.
        - Интересно, - я улыбнулся ему. - И многие покупают?
        - Нет, бизнес не приносит прибыли, - слишком чопорно отозвался он и расхохотался. - Сюда приходят от любопытства или от отчаяния, так что дело движется.
        Он выудил из кармана фартука серебряную ложку и принялся начищать её.
        Я заглянул на полки за ним - там стояли книги и книжечки, огромные тома и совсем маленькие, тонкие и толстые.
        - О чём эти книги? - уточнил я, потому что на корешках давно истёрлась позолота, названий было не прочесть.
        - О чужом счастье и нестерпимом горе, - пожал он плечами. - Я не читал их. Только предполагаю.
        - Как же вы тогда продаёте?
        - Тот, кто должен купить одну из них, точно знает, какая ему нужна. Да так и со всеми вещами здесь. Посмотрите, может и вам что-то… покажется необходимым?
        Хмыкнув, я принялся бродить между стеллажей. Мне нравилось рассматривать, я перебирал браслеты, перстни и камни, рассматривал статуэтки, брал в руки кукол в дивных одеждах. Я трогал оружие, перелистывал книги, рассматривал перья невиданных птиц… Но вернулся к стойке, так ни к чему и не присмотревшись.
        Старик между тем уселся на старый стул и прихлёбывал чай.
        - Ничего? - спросил он, однако было ясно, что вопрос его ответа не требует.
        - Видимо, моей мечты тут нет, - я провёл пальцами по компасу, стрелка его описала круг и снова выпрямилась в сторону юга, нетерпеливо дрожа. - Разве не должен он указывать на север?
        - Этот-то? Нет. Он указывает на дверь, - старик смерил меня взглядом. - Ну, ты понимаешь. На Дверь.
        - Всегда? - так вот как мог бы выглядеть тот компас, что живёт и дрожит у меня внутри.
        - Всегда, его ничто не собьёт с пути, - подтвердил старик.
        - Неплохой подарок, - я уважительно погладил компас. - Но у меня такой внутри.
        - Это я знаю, - он чуть отвернулся и внезапно выудил откуда-то из-за спины фигурку. Присмотревшись, я понял, что это черепаха. - Возьми-ка.
        Удержав неожиданно тяжёлую каменную статуэтку в пальцах, я огладил плоскую голову, округлый панцирь и удивлённо глянул на старика.
        - Красивая.
        - Ага, - согласно кивнул он. - Возьми. Она твоя.
        - И сколько с меня?
        - Мечты покупаются не за деньги, - лениво отмахнулся старик. - Я не останусь внакладе.
        - Не понимаю, что бы она могла значить для меня, - пояснил я, всё ещё удерживая черепаху на ладони.
        - Так это же мечта. Поймёшь позднее, - он поднялся и размял затёкшие плечи. - Мне пора закрываться.
        Я вышел из магазинчика, и его двери закрылись за мной. На витрины, как веки, опустились деревянные ставни. Солнце в городе заметно померкло, наверное, уже близился закат. Как много времени я оставил в этой лавочке…
        Черепаха на моей ладони словно шевельнулась. Я машинально погладил панцирь, а потом сунул её в нагрудный карман. Пора было возвращаться домой.
        Пока я шёл по тому же тёмному проулку, я словно слышал, как за моей спиной стены пришли в движение, как они смыкаются. И когда обернулся, уже остановившись на проспекте, сейчас залитом закатным сиянием, увидел, что от проулка не осталось даже лёгкого шрама. Теперь при всём желании я не мог бы отыскать тот магазинчик. Наверное. Мне почему-то показалось, что он сам найдёт меня, как только то будет действительно нужно.
        Больше не задумываясь ни о старике, ни о странных вещицах, ни о черепахе, я отправился домой. Впереди лежал увлекательный путь через площадь и парк, мимо реки к маленькому мосту… И вечер так располагал к прогулкам.
        Дома я появился только ближе к полуночи, оставил черепашку на каминной полке. Что за мечту она всё же воплощает собой?.. Интересную задачку на ночь подкинул мне старик.
        Но глаза мои уже слипались, я лёг гораздо раньше, чем привык, и сон мой был глубоким, похожим на тёмную воду.
        И всё же, когда я проснулся, а в комнату заглянул новый солнечный день, я будто бы уже точно знал, почему именно черепашка. Поймав её в ладонь, я отнёс её на подоконник, куда попадали солнечные лучи, и усадил в цветочный горшок. Черепашка медленно вытянула голову из панциря и посмотрела на меня. Ей нравилось солнце.
        Пора было готовить террариум.
        055. Весна
        Весна заглянула в окно, робко уселась на подоконнике, зябко кутаясь в мягкую шаль. Ещё совсем юная, она, конечно, с каждым днём будет становиться всё ярче и всё прекраснее, но сегодня пока что больше похожа на угловатого подростка, на девочку, которой некуда идти.
        Мы сидим рядом, слушаем ветер в пустых кронах деревьев, смотрим на пробуждающиеся звёзды и бегущие в небе облака и молчим. Ушедший Февраль уже забыт, Март носится где-то по крышам, пугает кошек и птиц…
        Вечер удивительно спокоен, хотя весна и грустит. Ранняя Весна часто печалится.
        Рядом с ней я чувствую время. Поток словно течёт сквозь меня, заполняет до краёв, перетекает и следует дальше.
        В какой-то миг, в какой-то точке мы оказываемся вне времени. Мы оказываемся по ту сторону времени, и Весна смотрит мне в глаза.
        - Здесь можно остаться на вечность, - говорит она. Но я знаю. И мне совсем этого не хочется, однако и уходить прямо сейчас, рваться в некое обратно тоже нет желания.
        Мимо нас несётся ветер. Ветру всё равно, где мы находимся, он беспечно-южный, он несёт перемены.
        - Отчего ты печалишься? - спрашиваю я, только чтобы поддержать угасающую искру разговора.
        - Грустно провожать зиму, - пожимает она плечами. - А на самом деле у меня и нет причины. Да и так ли она нужна мне, весне?
        - Может быть, действительно не нужна, - соглашаюсь я, хотя в глубине души продолжаю искать ответ на вопрос, который даже не кажется мне важным.
        - Это ведь временно, - и она смеётся. Когда мы находимся в «здесь», в этом вполне определённом, но лишённом времени «здесь», шутка становится особенно острой.
        Я тоже улыбаюсь, потом протягиваю ей ладонь. Пальцы Весны холодны, ногти короткие и словно искусаны. Я ни о чём не спрашиваю, просто прыгаю в талый снег и помогаю ей спуститься.
        Будь здесь время, я промочил бы ноги. Но пока его нет, мы вольны бродить по лужам, сколько хотим. И это удивительное обстоятельство даёт нам возможность вдоволь натанцеваться - в тиши, под порывами ветра.
        - Завтра город будет гудеть, что уже слишком яркое солнце, - говорит Весна, стараясь отдышаться от последнего круга танца.
        - Город всегда чем-то недоволен, он всего лишь старый ворчун, - пожимаю я плечами. - А завтра может оказаться за целой вечностью.
        - Это так, - она склоняет голову. - Можно тянуть это бесконечно…
        Можно, но мы и этого не хотим. В нас с Весной сегодня мало желаний, но при этом много странных идей. Мы поднимаемся на крышу по пожарной лестнице, ничего не боясь. Ржавое железо не может сломаться под тяжестью наших тел, во-первых, потому что Весна ничего не весит, во-вторых, потому что и для этого требуется… взгляд времени. А оно отвернулось от нас.
        В городе, должно быть, ночь. У нас лишь бесконечно-тягучие сумерки, лаванда и синь, глубокое небо, в которое теперь можно упасть. И оно спружинит и толкнёт назад.
        - Так смешно, - опять заговаривает Весна. - Тебе не стоит тут находиться.
        Мы сидим на краю крыши, болтая ногами. Вокруг нас беснуется ветер. Он дует словно бы со всех сторон сразу.
        - Почему?
        - Потому что ты должен быть внутри временного потока, а не снаружи.
        - А ты?
        - А я и есть временной поток, - она распускает волосы, те внезапно становятся длиннее, спускаются с крыши, провисают до самой земли. Точно Весна - Рапунцель из сказки.
        - Тогда почему не отправишь меня назад?
        - Нет никакого назад, - она откидывается на спину. - К тому же это не забавно.
        Я тоже ложусь на крышу и смотрю в небо. Там лишь одна звезда. Интересно, она внутри временного потока или же вне его?..
        Ветер успокаивается, укладывается рядом с нами, обращаясь огромным псом. Весна, не поднимаясь, протягивает руку, и пёс подставляет голову, чтобы его почесали за ухом.
        - Забавно, - Весна прикрывает глаза. - Всё так забавно. И так пусто. Думаешь, люди вообще меня замечают?
        - В каком обличии? - интересуюсь, а она внезапно смеётся.
        - Да… В обличии. Так-то они всего лишь смотрят на календарь. Могут отметить, что стало теплее. Солнечно. Но меня-то…
        - Кто-то обязательно замечает, - возражаю я.
        Она молчит, и я знаю, что почти плачет. Нужно ей внимание на самом деле или нет, замечают её или нет, но она сейчас всего лишь пытается отыскать причину - повод - для грусти. Этот ничем не хуже других.
        - Почему ты не прольёшься дождём, ведь тебе стало бы проще? - предлагаю я. Ветер настороженно смотрит на нас, готовый тут же собрать тучи. Весна дёргает плечом, но поясняет:
        - Все соскучились по солнцу, не хочу их пока что… разочаровывать. Всё равно ведь разочарую, ты же их знаешь.
        Мне бы и дальше хотелось поспорить, но я пожимаю плечами. Вокруг нас всё туже и туже затягивается временная петля. Скоро нас спружинит обратно, в то самое, которое никакое не назад. Весна замечает и слегка улыбается.
        - С тебя чай, - заявляет она и садится. - И тогда, возможно, я перестану грустить.
        - Можно было начать нашу встречу именно с этого, - отзываюсь я и подаю ей ладонь.
        В то же мгновение - во вновь появившееся мгновение - мы оказываемся на кухне. Время течёт как положено, часы укоризненно взирают на нас со стены. Чайник уже вскипает.
        - Так неинтересно, - Весна усаживается у стола и с интересом рассматривает чайники в буфете. - Возьми вон тот, на котором подснежники…
        Я завариваю в указанном Весной заварнике чай с лимонной мятой и ягодами клубники. Аромат - очень свежий и бодрящий - никому не даст печалиться, и Весна тоже как будто бы забыла о грусти. За окном снова завывает в ветвях деревьев ветер, он ждёт свою хозяйку и играет, носится по крышам, пока она не призвала его к порядку.
        - Завтра я приду уже другой, - обещает она, когда чая уже не остаётся. - Приду, ты меня не узнаешь.
        - Узнаю, ты всё равно будешь Весна, - усмехаясь, я собираю со стола чашки. - Грустная ли, весёлая, но всё же Весна.
        Она поджимает губы и хмурится.
        - Даже если я одолжу кое-что у Зимы?
        - Вот уж не надо, ты сама говорила, люди соскучились по солнцу. Не будь букой.
        Она распахивает окно и прыгает на подоконник. Оборачивается.
        - Ладно уж. Может… Может и не буду.
        И со смехом падает в объятия ветра, который теперь совсем не пёс, а юноша в тёмном плаще. Они уносятся прочь вдвоём, а мне остаётся лишь вымыть посуду и убраться на кухне. В окно дышит ночь, город спит, пока Весна меняет грусть на веселье.
        …Она грустит каждый год. И всякий раз терзается мыслью, замечают ли её. И всякий раз забывает о том, почему терзалась. Она стремительно взрослеет, превращаясь из угловатого подростка в красивую девушку, а затем и в роскошную женщину с цветами в волосах. Замечают ли её метаморфозы? Я и сам до сих пор не знаю ответ.
        056. Проклятие
        Род когда-то был проклят, проклятие то поколеньями пило и жизнь, и любовь, расцветали и гасли в нём звёздами те, кто пришёл в этот мир под вечерней зарёй. Только те выживали, что духом слабы, и рождались они в сладкий утренний час. Род когда-то был проклят, и нашей судьбы мы не в силах сменить ни тогда, ни сейчас.
        Говорят, я родился в полуденный зной. Я пришёл, когда солнце высоко глядит. Но мне кажется только, лукавят со мной, мать же вскоре ушла, ей лампада чадит. Не спросить, не узнать, а отец уже плох, прожигает проклятье безумьем его. Мне же двадцать, мне в спину кричат: «Чтоб ты сдох». В этот мир я пришёл для чего, для чего?
        Наделило проклятие силой меня, и могу я теперь мертвецов оживлять, и черней моя кожа вся день ото дня, и отец на меня смотрит странно опять. Умоляет он ночью, ведь дом спит в тиши:
        «Воскреси меня править, когда отойду. Воскреси меня править, ведь ты же мой сын».
        И он знает, что сам я того не люблю.
        Мне бы вырваться прочь, но я первый в роду. Братья слабы мои, им не выдержать век. Я бы вовсе сбежал, но, увы, не могу. Да и в спину кричат, что я не человек. Я искал, перерыл сотни, тысячи книг, но проклятья секрет не открылся мне в них. А легенды обрывки я слышал не все, знаю только, что им одарил нас старик. Был он ветхим, почти рассыпался уже, но слова его больно под небо взвились. Сколько зла он держал в постаревшей душе, кто испортил его беспокойную жизнь? Отчего столько яда он вылил в наш род, кто виновен и как же проклятие снять? Я, наверное, тоже свихнусь, как все те, кто старался наш род хоть немного держать.
        Обращался к ведуньям я и к колдунам, я писал сотни писем, а толка ничуть. Нет, не в полдень пришёл я, совсем не тогда. Постигаю на деле проклятия суть. Чернота проникает под кожу уже, я вздохнуть не могу, я готов зарыдать. Отчего же тогда не душили меня, ах, зачем только жизнь мне оставила мать?! Я внушаю всем ужас, а братья мои не способны в руках удержать этот дом. С каждым днём я теряю надежду найти, что способно проклятье развеять на нём.
        Но однажды служанка вцепилась в рукав:
        «Господин, на пороге там нищая тварь, только вот говорит, что вы ищете знак. Может, в шею её, как раньше, как встарь?»
        Что-то дрогнуло в сердце, и я ей сказал:
        «Проведи её в дом, я сейчас подойду».
        Может, знает она о проклятии что? Может, так я хоть что-то об этом найду? А старуха, казалось, уже сотню лет разменяла… Смотри, то не кожа - кора.
        «Расскажи, что тебя привело тут ко мне, ну а если смолчишь - пошла прочь со двора».
        «Ишь, как чёрен стал, - лишь засмеялась она. - Сил своих пожалей, я не враг, но не друг. Знаю я, что страдаешь ты тысячи дней, знаю, как твоё сердце сжимает испуг. Был когда-то в местах этот старец один. Он зверей заклинал, он погодой вертел. К нему прадед твой как-то пришёл на поклон, но лечения старца совсем не стерпел и поджог его дом. Там сгорела тогда дочь, чей лик лишь с вечерней зарёю сравним. Старец проклял ваш род, а от горя он слёг, но проклятье не кануло в гроб вместе с ним».
        «А откуда тебе всё известно о том?» - я спросил, хоть и знал - здесь вся правда уже.
        «То неважно, - махнула старуха рукой. - Но спасти дом… Пожалуй, мне то по душе. Окропи своей кровью алтарь, что в лесу, позови этим именем - обидчик придёт. Дальше справишься. Мне дай, лишь что унесу. Если сделаешь всё, то проклятье спадёт».
        Хоть не верится, всё же отправился в лес и алтарь отыскал среди старых коряг. Кровь с ладони омыла его, заблестел. Я позвал. Ветром плащ мне взметнуло как стяг…
        На корнях предо мной дряхлый старец сидел.
        «Что пришёл? - говорит. - Привела что за блажь?»
        «От проклятья избавь, - попросил я тотчас. - От проклятия род угасает. Уважь».
        «Ишь, хитрец отыскался, - старик говорит. - Чую кровь, что меня оскорбила тогда. Погубил мою дочь, ах, красотку-красу, я и проклял, и будет так вечность. Всегда!»
        Усмехнулся я горько:
        «Ну что же, старик, я тебя воскресил и её подниму. Пусть она и решает, чего ж ты поник? Говорят, что она удалась как в луну. Пусть красою своей выбирает тогда - снять проклятье иль нет, не тебе уж прощать. Только вот незадача - рабыней она станет в то же мгновенье. Могу обещать».
        Но старик как не слышал.
        «Скорей воскреси. Пусть живёт моё чадо три тысячи лет».
        И алтарь мне помог, снова кровью кропил. Прошептал её имя - привиделся свет. Из-за старых деревьев вдруг вышла она. Красотой поразительно свежей дыша.
        «Здравствуй, мой господин, я тебе как жена, чем должна угодить, чем уважить, спеша?»
        «Твой отец проклял род мой за гибель твою. Но теперь ты жива, нам грехи отпусти».
        И она лишь кивнула на просьбу мою. В тот же час от проклятья и след как простыл.
        «Возвращайся к земле, - крикнул я старику. - Ну а ты чего хочешь, красавица, вдруг?»
        «Забери меня в дом свой, я буду твоей. Я получше рабов и служанок, супруг».
        Я смолчал, что обет не давал ей ничуть. Что не звал её только навеки своей. Слишком уж хороша… И покорна, в чём суть. И проклятия нет за спиною моей. Я вернулся, а в доме моём суета - отец крепок вдруг стал, братья стали храбры. Только кожа моя до сих пор не чиста, только нас всё ещё разделяет разрыв. Мне не смотрят в глаза, за спиной тот же вздох… Вдруг услышал:
        «Супруг, вас не любят они?»
        Её голос казался водой, ручейком. Я махнул ей рукой.
        «С тобой будем добры. Мы покинем и дом, даже город теперь. Нас не держит никто, нам никто не указ. Ты пойдёшь со мной, милая? Много потерь ожидает нас вскоре и даже сейчас».
        «Я твоя, господин», - повторила она.
        И покинули мы дом с вечерней зарёй. Да, проклятия нет, но и я вместе с ним понял только одно - мне всё ж лучше уйти.
        Говорят, я родился в полуденный зной. Я пришёл, когда солнце высоко стоит. Но теперь я повенчан с вечерней зарёй, моя кожа черна, дух мой словно гранит. Мы скитаемся вместе, за руки держась, воскрешаем умерших и дарим им сны. Нас проклятьем зовут, кто не знает о нас, мы идём по лесам от луны до луны…
        057. Недописанная история
        В летописи историй эта была пропущена. Вместо неё осталось только несколько чистых листков. Пока другие рассказы обрастали подробностями, разворачивались, становясь всё весомее, всё реальнее, эта история меркла, истиралась в памяти, чтобы в конце концов превратиться в одну лишь странную фразу. А может, и в одно лишь слово.
        И когда я перекладывал бумаги, листал дневники и тетради, зияющая пустота привлекла моё внимание куда сильнее, чем стройные строчки других сказок. Я замер, вглядываясь в чистые страницы, в нагие страницы истории, которая не была рассказана, не прозвучала, не запечатлелась.
        - Что ты такое? - спросил я её, хотя уловка была слишком простой, чтобы прозвучал ответ.
        В тишине я взял эти листки - такие тонкие, такие хрупкие - и унёс их в гостиную, где оставил на столике у камина. Мне нужно было сделать несколько дел, прежде чем я смог бы начать разговор с этой историей, добиться её внимания и, возможно, ответа. Это выглядело чарующим приключением, испытанием для памяти, удивительной причудой, которая так и манила окунуться в это дело полностью.
        И вот всё, что мешало окунуться в исследования, осталось позади. В камине разгоралось пламя, в большой чашке остывал чай, а я снова держал в руках чистые страницы. Кажется, то было воскресенье, но, быть может, и вторник, просто слишком похожий на воскресный день. Наверняка каждому знакомо это ощущение, когда с утра ловишь себя на мысли, что календарь сошёл с ума, а дни недели поменялись местами. Не случилась ли эта история в такой же вот день? Вторник, воскресенье? Быть может, была даже среда, но она явно стояла не на своём месте.
        Я бы тронул эти листки пером, а лучше - заправил бы их в печатную машинку, но тогда возникал риск не вспомнить сбежавшую историю, а дать жизнь новой. А это в мои планы пока что не входило. Потому я осторожно провёл кончиками пальцев по несуществующим строчкам, точно ослеп и теперь выискивал очертания букв на ощупь, будто бы пытался различить ненанесённый шрифт Брайля.
        История тревожно шевельнулась - не под моей ладонью, однако где-то глубоко внутри меня самого. В сердце ли, в душе, на границе сознания и подсознания, но я почувствовал, уловил это мельчайшее движение и повторил вопрос:
        - Что ты такое? Сказка? Песня? Стихотворение? Что ты есть?
        Но последнее слово всё испортило, ведь история притворялась, что её нет, а значит, ухватившись за своё почти что несуществование, замолкла, свернулась клубочком, спряталась, и снова приманить её теперь было уже не так уж просто.
        Отложив листки на столик, я посмотрел на пляску огня в камине. И тут же вспомнилось, что в тот вечер, каким бы ни был день недели, но шёл дождь. Ливень был такой силы, что казалось, будто дом уже давно обратился кораблём и дрейфует в самом сердце бури, потеряв паруса. Шорох и шум капель, скрип ветвей деревьев по крыше… Да, именно так и начиналась тогда история.

* * *
        В гостиной в тот вечер было уютно, но всё же почти тревожно, нечто таилось в тенях, хотелось плотнее задёрнуть шторы, а лучше - укутаться в плед, скрываясь непонятно от чьего внимания.
        Я пил не чай, а кофе, но турка осталась наполовину полной, потому что едва я хотел наполнить чашку второй раз, как в двери постучали. Удивившись позднему визиту, я отправился к двери…

* * *
        Стоило мне вспомнить, всё это, как на бумаге сами собой проступили первые строчки. Улыбнувшись, я прикрыл глаза и сосредоточился. Кто пришёл ко мне в тот вечер? Он не был ни старым знакомцем, ни лучшим другом, ни даже врагом. Неизвестный мне, слишком высокий, кажущийся молодым, но на деле почти старик… Как его имя?

* * *
        … - Сэйваль, - глубокий баритон показался сродни бархатной тени. Я кивнул, пропуская незнакомца в дом. - Мне бы только переждать дождь.
        - Почему бы и нет, - я показал, где оставить промокший насквозь плащ и сломанный зонт. - Странник?..
        - Не совсем, скажем так - я странник здесь и сейчас, - он улыбнулся. Лицо его было приятным, даже миловидным, а вот глаза смотрели слишком строго. Впрочем, мне не было до того дела.
        - Расскажете свою историю? - спросил я, проводив его в гостиную. - Чай? Кофе?
        - Коньяк?
        - И это можно, - согласился я, и уже через пять минут мы сидели у огня и вели неспешный разговор ни о чём.
        Сэйваль оказался любопытным собеседником, но его собственная история оставалась покрыта тайной. Отчего-то мне хотелось проникнуть за эту вуаль, но время всё не наступало. И всякий раз прямой вопрос выводил нас в иные просторы и реальности, казалось, мы не сможем наговориться никогда и никогда не затронем то, что меня по-настоящему интересовало.
        Наступил момент, когда мы оба замолчали. В камине догорали последние угли, дождь почти перестал, тяжёлые капли больше не стучали в стекло.
        - А моя история очень проста, - внезапно начал Сэйваль, - в мире моём стало слишком много тьмы… Это один из тот миров, в котором равновесие - главная ценность. Ни света, ни тьмы не должно быть больше, чем нужно. Иначе это приводит к катастрофе… Вот она и случилась. Теперь я буду скитаться, пока не найду чистого душой героя, который сумеет спасти мир, остановит тьму, удержит равновесие.
        - Отчего бы самому не стать таким героем? - усмехнулся я.
        - Так и во мне слишком много тьмы, - он засмеялся в ответ. - Взгляни в моё сердце, оно насквозь пропитано чернотой.
        - Но мир ты жаждешь спасти?
        - Это единственное, что я когда-либо любил, - он пожал плечами. - Видишь, как просто и как сложно одновременно. Где мне найти героя, что пойдёт сражаться за чужой мир? Таковые пока не попадались. Некому сражаться, некому…
        - Может, стоит всё же начать с самого себя. Иногда героя нужно взрастить.
        - Вырастить внутри себя? Интересная мысль, - он поднялся. - Но мне уже пора на поиски. Когда-нибудь моя история обретёт подробности, тогда и запиши её на память остальным. Сейчас же не о чем и говорить.
        Так и было, и в то же время, было совсем не так. Впрочем… Я проводил его и долго ещё размышлял, глядя в ночь…

* * *
        Листки оказались заполнены лишь наполовину. История Сэйваля получила новый поворот, но пока не была закончена. Неужели он нашёл своего воина? Или сумел вырастить в собственном чёрном насквозь сердце семя настоящего света?..
        Пока что я об этом не знал, но собрал листки и отнёс их к остальным, бережно уложив на место. Наступит день, когда я напишу историю Сэйваля, славной она будет или же трагичной. Но этим вечером я только вспомнил о ней, улыбнулся ей. А она перестала прятаться от меня.
        Когда я вернулся в гостиную, начался дождь, настоящий ливень. Первый весенний ливень после затяжной зимы.
        058. Частица
        Воздух был пропитан свежестью и ароматом едва оттаявшей земли. Лесную подстилку кое-где пробивали зелёные мечики первоцветов, в овражках же ещё лежал тёмный, взявшийся ледяной коркой снег. Тропинки, правда, уже почти высохли, но всё же идти по пролежавшим под снегом всю зиму листьям было намного проще. Лес раскрывался весне подобно огромному цветку, он дышал, пел и радовался жизни.
        Я выбрался на прогулку, но дверь возникла передо мной столь внезапно, что я перешагнул порог, почти того не заметив. И сразу же оказался среди наступающей весны, не в сердце города, но среди природы, нежившейся на солнышке.
        Перекликались птицы, шумели ещё обнажённые кроны, слышались звуки деловито снующих животных… Я выбрал полянку, где поваленное дерево стало прекрасной скамьёй, и уселся, чтобы послушать и, может, повспоминать.
        Однако не успел я погрузиться в свои мысли, как напрямик сквозь кусты проломилась девчонка лет двенадцати. Она была одета слишком легко для столь ранней весны, а ноги её и вовсе оказались босыми, вот только не похоже было, что она мёрзнет.
        - Ты! Ты прошёл сквозь мою дверь! - возмутилась она, и мне пришлось приглядеться, чтобы опознать в ней странницу. Возможно, неопытную, но всё же совершенно точно умеющую и отыскивать двери, и открывать их.
        - Пора бы знать, что пройти можно только в свою дверь или по приглашению, - заметил я. - Присаживайся. Наверное, она ещё не открылась.
        Сердце моё было спокойно - поблизости не возникло пока никаких иных дверей. И я точно знал, что возвращаться домой мне придётся в темноте. Ну а пока солнце стояло так высоко, что не стоило и торопиться.
        - Наверное, - недовольно ответила девчонка. - Зови меня Мэль.
        - Странное имя, - не удержался я, но и своё назвал. Мэль прищурилась.
        - Ты давно бродишь по мирам, - заявила она. - Я слышала о тебе.
        - А ты начала недавно? Или - это твой родной мир? - не остался я в долгу.
        - Мой мир холодный, он - самое сердце зимы, - качнула головой Мэль. - Он наполнен ледяными ветрами, там недолго замёрзнуть насмерть. Я родилась, когда от бури и солнца было не видать. Если у нас вообще когда-нибудь было солнце…
        Помолчав, она чуть наклонилась вперёд, рассматривая тонкий росток подснежника, уже удерживающий плотно сомкнутый бутон.
        - Никогда не видела ничего подобного, - выдохнула она чуть позже. - Так вот, да… В день, а может, в ночь, когда я родилась, наш шаман отнёс меня прочь из селения. Еды не было много дней, я бы всё равно умерла, но тут послужила доброй цели. Он принёс меня в жертву - оставил на съедение Ледяному богу Вахэйя, чтобы я могла своей жизнью купить другие…
        - И как, Вахэйя пришёл? - без сомнения, в её мире Ледяной бог был самой настоящей реальностью.
        - Иначе мы бы не разговаривали, - усмехнулась она, поглядев на меня из-под неровно подстриженной чёлки. - Он не стал меня есть, но смилостивился над моим племенем, отозвав ветра. А меня забрал к себе, и я жила у него, училась бегать с бурей, петь зимние песни, призывать лёд… А потом Вахэйя сказал, что я выросла и должна искать тебе мир.
        - Мир?
        - Ну да, тот, где смогу жить всегда, - она пожала плечами. - Этот красивый, но сначала я хочу посмотреть другие.
        - Отчего же тебе не жить в твоём? Или ты этого не хочешь? Или этого не хочет твой Ледяной бог?
        - Нет, нет… Он бы с радостью оставил меня, - лицо Мэль помрачнело. - Но он дал мне свободу выбрать.
        Интересно, что же значила эта девчонка для Ледяного бога?..
        - Иногда я хочу вернуться, но Вахэйя раскусит меня, сразу же скажет, что я не посмотрела и пары миров, - Мэль усмехнулась. - И снова откроет дверь, уж я его знаю.
        - Не смотрит ли Вахэйя твоими глазами? - спросил я, заранее готовясь к тому, что не услышу ответа.
        Мэль поднялась и замерла чуть поодаль, будто закаменела. Каково это - носить частицу Ледяного бога внутри?
        - Как ты узнал? - когда она повернулась, на меня смотрело другое лицо. Словно высеченное из чистейшего синеватого льда, оно было и красивым, и ужасным одновременно. Но здесь, вне своего мира, силы бога Вахэйи были лишь немногим больше, чем у любого странника. Мы равно принадлежали разным реальностям.
        - Я уже встречал таких, - мне хотелось протянуть к нему ладонь, удостовериться, что Мэль, несущая его в себе, тоже существует.
        - Я так долго искал проводника, столько детей вырастил, чтобы уничтожить, когда они не выказывали должных способностей, а теперь первый же путник раскрывает мой секрет! - Вахэйя был возмущён. - Почему ты не поверил, что это Мэль.
        - Мэль остаётся собой. Но ты в ней, - я отмахнулся. - Перестань, лучше скажи, что же ты ищешь?
        - Новый мир. Мой скоро падёт во тьму…
        Стоит пошатнуться равновесию, и многие начинают искать новые миры. Но когда так поступает бог, это смотрится особенно жутко.
        - Почему бы тебе не поправить его? Ты же там почти всесилен? - поддел я его.
        - Что я могу? Призывать ветра, затмевать солнце, нагнетать холод! Живому не хватает тепла. Я бессилен дать им то, чего они жаждут…
        - Но у тебя есть Мэль. И не чтобы бежать, - я встал и прошёл мимо него. - Дай ей применить воображение.

* * *
        …Я шёл через лес, слушал весну. Вахэйя-Мэль не последовал за мной, и когда я вышел к пенному, несущему мусор ручью, то снова уселся на старой коряге. Пригревало, и хотелось подольше посидеть среди стройно звучащего леса.
        Но мне опять недолго пришлось отдыхать.
        - Путник? - голос Мэль заставил меня обернуться. - Значит, мне следует вернуться домой?
        - Только если ты уловила, в чём суть весны. Только ты это можешь. Унести в сердце кусочек солнечного тепла, чтобы усмирить ледяные ветра Вахэйи. Вот оно - твоё истинное предназначение, как полагаешь?
        - Может быть, - она осторожно села рядом, опустила ступни в быстрый поток, а позже наклонилась и зачерпнула воды ладонями. - Чудеса…
        - Каждый мир - чудо, - отметил я.
        - Если ты придёшь к нам, путник, я покажу тебе весну, - и тут же она исчезла, будто её поглотил воздух.
        Закрыв глаза, я слушал песню весеннего леса. Любопытство пока что не слишком тревожило, хотя, конечно, увидеть, как наступает первая весна в мире, где раньше были только снежные вихри - как он, должно быть, молод! - было удивительно интересно.
        Когда солнце начало склоняться к западу, я снова отправился в путь. Лесные тропинки вели меня мимо оврагов и полянок, по холмам, мимо ручьёв, пока я не выбрался из леса, остановившись перед полем, где местами ещё белели клочки снега. Всё дышало весной, закатный свет красил мир позолотой.
        Моя дверь раскрылась среди сухих трав, она тоже мягко сияла, но я не спешил пройти сквозь. Городская весна сейчас не казалась мне столь же привлекательной. Но когда дверь начала меркнуть, я всё же перешагнул порог, успел в последние секунды. И оказался среди спешащих улиц, среди круговерти обыденной жизни. Город встречал меня гудками машин и суетой.
        059. Семена
        …А некоторые миры оказывались почти пусты.
        Каждый странник, проходивший тропами, что лежали сквозь такую реальность, оставлял после себя след, нечто, схожее с семенем, с ростком, который ещё не укоренился, а только-только пробудился к жизни.
        Со временем подобных ростков набиралось много, и тогда в мире рождалось такое причудливое переплетение, такое разнообразие жизненных форм, что он походил на удивительный сад или заповедный лес, собравший в одном месте тысячи миров разом.
        Но главное, можно было отыскать, рассмотреть в подробностях, что сам оставил здесь, и это всегда было наиболее интересным.
        В один из таких миров я и погрузился, когда в моём солнце ещё не поднялось высоко. Поначалу я совсем не узнал пространства, так сильно всё изменилось с прошлого посещения, но затем поднялся на гребень холма и увидел долину, мирно спящую у его подножия. Она заросла лавандой, и ветер даже доносил чудесный запах. Похоже, именно это было моим местечком. Именно здесь некогда я прошёл, оставляя едва заметный след.
        Спускался я неспешно, любуясь розовато-золотыми небесами, слушая голоса высокой травы, подставляя лицо потокам ветра. Места эти оказались тихими, дышали покоем и вдохновенным летом.
        Среди лавандовых зарослей отыскался ручеёк, берущий начало из каменного невысокого колодца. Я опустился рядом, чтобы ощущать свежесть. Вода наверняка была настолько холодна, что в ней не удержать руки. Откинувшись на спину, я прикрыл глаза, ожидая, когда же наступят сумерки. Местное светило уже почти скатилось за горизонт. Тени холмов пересекали долину, и оттого казалось, что она полосата.
        Постепенно начинали стрекотать сверчки. И это мирное пение навевало дремоту, но я ждал тот час, когда солнце совсем скроется. Мне чудилось, что именно он особенно важен.
        Когда послышался шорох, я медленно сел. Ко мне приближалось существо необычное, но прекрасное. Дивный конь, крылатый конь брёл по полю лаванды, и его фиалковые глаза, казалось, видят меня насквозь. Я выжидал, не зная, говорит ли это создание. Ясно было только, что ничего общего с лошадьми родного мне мира он не имел.
        - Вечер добрый, вам нравится здесь? - произнёс конь… Пегас?
        - Добрый, - согласился я. - Да, это чудесное место.
        - Каждый вечер я прихожу сюда. И приходят мои братья. И мы до рассвета остаёмся в сердце этой долины, - рассказал мне Пегас. - Вы останетесь с нами?
        И в тот момент я заметил, как с холмов спускаются другие, я увидел, как некоторые планируют прямо с небес, как прочие пробираются по руслу ручья, разбрасывая брызги. Их было так много, что казалось - долина пришла в движение.
        - Возможно, - уклончиво ответил я, не готовый к такой толпе.
        - Здесь будет тихо, - утешил меня Пегас и отошёл.
        Сколько бы их ни было, этих крылатых созданий, мир полнился тишиной, только шелест и было слышно. Удивлённый, я остался, чтобы увидеть, что будет дальше. А скоро я понял, что ни один из этих пегасов не имеет материальной формы. Они были совершенно воздушны, парили призраками, сквозь них свободно проходили лавандовые стебли. И в то же время они казались куда реальнее, чем весь остальной мир.
        «Что вы такое?» - думал я, но не желал задавать вопрос вслух. И вовсе не потому, что не получил бы ответа. Напротив, ответ мне был совершенно не нужен, он разбил бы волшебство момента, которым хотелось наслаждаться опять и опять.
        Чем дольше я вглядывался в силуэты крылатых созданий, тем лучше понимал их истинную природу. На лавандовом поле собрались идеи, мечты… Крылатые, они примчались из разных миров, принося внутри себя самое чистое вдохновение. Невозможно было оставаться равнодушным, столько здесь было естественной красоты и грации.
        Клонилась лаванда, ветер развевал длинные гривы, трепетали перья на крыльях… Почти бесшумные, грациозные животные будто танцевали замысловатый танец. И скоро я словно поймал их ритм, и даже сердце забилось ровнее.
        Наступили сумерки. Тёмное небо озарилось лунным светом, долина тонула в тенях, в клубах тумана, выползшего из-под холмов. Так легко дышалось, так светла и чудесна была эта ночь.
        Я почти потерялся в этом кружении, в движении и когда вдруг очнулся, то понял, что занимается рассвет. И полная лаванды долина усыпана росой, но никаких крылатых лошадей тут уже нет, точно они мне всего лишь привиделись.
        Поднявшись, я размял суставы и двинулся к холму, за которым небо светлело, постепенно заливаясь румянцем подступающей зари. Хотелось посмотреть, как восходит здесь солнце.
        Над долиной висела тишь. Ночной туман развеялся не полностью, он плыл полотнищами, касаясь лавандовых кустов, и, проходя сквозь такое, я улыбался свежести и мягкому прикосновению невесомых капель к лицу.
        На плоскую вершину холма вела крепкая тропинка, вдоль неё качались метёлки травы. Я поднимался, всё ещё вспоминая прекрасное зрелище, которое открылось мне здесь вчера. Пришли бы сегодня те же сущности? И если так, то какое обличие они бы избрали? Насколько они изменчивы, насколько зависят их облики от того, кто становится вольным или невольным наблюдателем?
        Мне нравилось задавать себе вопросы и не искать ответов на них.
        Наконец я встал на вершине - и как раз вовремя, потому что на горизонте показалась золотая пламенная полоска восходящего солнца. В тишине зарождающегося дня меня охватило небывалое спокойствие. Всё было правильно, всё было хорошо.

* * *
        …Когда и как я переступил порог двери, ведущей домой?.. Казалось, только мгновение назад небо наполнялось светом, как чаща водой, а ветер касался щеки, но вот я уже стоял в холле и за окном было темно.
        Впрочем, возвращаться к делам было действительно пора, потому я прошёл в дом, заварил себе чай и отправился в кабинет, приводить в порядок то, до чего не дотягивался раньше. Лавандовые поля, холмы, пропитанные свежим дыханием ветра, солнечные лучи, красящие небеса в золото остались позади, замерли в глубинах души, отпечатались под веками, чтобы остаться лишь воспоминаниями.

* * *
        …Да, как существуют миры, в которых каждый путник оставляет собственный след, своё маленькое семя, так существуют и реальности, которые разбрасывают свои семена в душах странников, пусть даже однажды побывавших в них. Порой поражает воображение то, как может это переплетаться, совмещаться одно с другим.
        Есть и такие миры, где невозможно отыскать дверь, пока не обменяешься, не примешь кусочек в себя, подарив и часть собственной души местам, сквозь которые ведёт дорога.
        Всё-таки судьба путешественника по граням веера миров сама по себе полна причудливых хитросплетений. Наверное, именно это мне в ней и нравится. А может, что-то ещё, но я никогда не хотел получить полный ответ на данный вопрос. Ведь зачастую озвучить вопрос и есть самое интересное, а ответ…
        Пусть лучше остаётся за кадром.
        060. Покинутый Город
        Переплетенье воздушных мостиков, соединяющих между собой тонкие башни, тысячи лесенок и переходов, ажурные перила которых казались ветвями и плетями лоз… Город, сотканный из стальных паутин, блестел на солнце.
        Я стоял над ним, на склоне дикой горы, где боярышник и бересклет, где лещина и ещё какой-то неизвестный мне кустарник срастались в единый массив, словно не желали пропускать кого-то выше. Я стоял на каменном козырьке и размышлял, нужно ли мне в ту сияющую сказку внизу, или она красива только с большой высоты.
        Надо сказать, что я устал от общения. Люди, существа и создания равно утомили меня, и только с ветром я чувствовал себя спокойно. Потому город, издали напоминающий игрушку, хоть и манил, но и настораживал тоже. Кто его населяет? Не слишком ли я устану от них?..
        Мир здесь дышал майским теплом, цвёл, казался привольным, потому уходить поспешно желания не было. Но в городе, возможно, это стало бы единственной целью. Вот я и медлил среди густых кустов, наполненных медовыми запахами цветения и гудением пчёл.
        Под моими ногами пёстрым ковром поднимались цветы и травы, и, наверное, на склоне горы было куда лучше, чем внизу. Каменный козырёк, где почва была скудной, и тот приютил разноцветный ковёр весны, тут всё жило и пело… Жизнь города привлекала меня гораздо меньше.
        Наконец я устроился в тени боярышниковых кустов и даже задремал, убаюканный пчелиной колыбельной.
        А разбудил меня раскат грома. Из-за гор набежали тучи, спустились по перевалу и загромоздили небо, а теперь огрызались молниями. Воздух уже дышал влагой.
        Укрыться от майского ливня на склоне было негде, но гроза разворачивалась неспешно, и я всё же выбрал тропинку, ведущую вниз. У меня был шанс пробежать по самой кромке ненастья, добраться до городских крыш и переждать дождь.
        Тропинка оказалась пологой, хорошо утоптанной, местами взрезала тело горы ступенями. Я спускался быстро, и вскоре вновь оказался в полосе почти по-летнему жаркого солнца, а ворчащая гроза отставала, а может, даже давала мне фору, желая настигнуть потом единым порывом. Грозы ведь тоже любят играть в кошки-мышки.
        Окраины города раскрылись очень внезапно. Буквально два шага назад я ещё стоял на пригорке и вот уже оказался среди низких, но изящных строений. Однако улица, на которую я вышел, оказалась пустынной. Мчащийся по городу предгрозовой ветер пел в стальных плетениях, и только его голос и раздавался среди всех конструкций.
        Город был покинутым и пустым.
        Теперь я не торопился, шёл медленно, позабыв о подступающей стихии. Вокруг меня возносились всё выше и выше хрупкие стальные здания, сияющие, но бессильные удержать своих жителей. Они оказались отвергнутыми, ненужными, лишними, и теперь среди равнины, раскинувшейся у пологого склона горы, взмывал ввысь красивый, но совершенно лишённый жизни город.
        Плитки дорог запорошило песком, кое-где сквозь них уже пробивалась трава, лесенки ветшали, на некоторых уже пузырился верхний слой - краска ли, какое-то иное покрытие… Чем дальше я заходил, тем больше видел признаков разрушения, пока ещё медленного, но уже неотвратимого.
        Город был мёртв. От него остался только скелет.
        На мгновение мне стало не по себе, но затем одолело ощущение, схожее с любопытством. Не столько хотелось отыскать причину, из-за которой этот город оказался брошен ветрам, оставлен подступающей природе, сколько возникла жажда удостовериться, что здесь уже никого нет. Совсем никого.
        Животные и птицы как будто ещё не пришли, иные существа, более разумные - уже полностью исчезли.
        Одно было ясно - здесь не происходило ничего чудовищного. Не было бойни, никакого уничтожения. Те, кто ушёл, сделали это без спешки, собрав всё, что могло бы о них рассказать.
        Строения не могли мне поведать, какими были здешние обитатели. Можно было судить только об их росте - но тот оказался слишком близок к человеческому, чтобы, уцепившись за это, воображение могло дорисовать какой-либо причудливый облик.
        Стальные стены, многогранные с провалами окон, лишённых стекла, не несли никаких изображений, не было даже орнаментов, не было иных красок, кроме хрома. И там, где он сиял ещё столь же ярко, где он ещё отражал, не замутившись от ветров и песка, множились мои удивлённые отражения - и только.
        Гроза же подобралась совсем близко, и я перемахнул ближайший подоконник, заодно решив не только найти приют от ненастья, но и увидеть город изнутри. Однако и здесь стены молчали. Ничто не рассказывало о том, кто когда-то жил здесь.
        И жил ли вообще?
        Может, этот город пророс сам собой, никому никогда и не нужный? Вышел из тела горы, вместе с кустами боярышника, дрока, лещины? Вместе с цветущим шиповником и сотнями других растений?
        Может, он не был кем-то построен, не имел назначения, а всего лишь игрушка реальности, которая осталась загадкой для путников, но никогда не была необходима кому-то ещё?
        По улицам загрохотал ливень, он наполнил тонкие водостоки, и те запели, он бился в железные стены, и они гудели басом. Словно я оказался в водяном органе, который оживился с приходом музыканта.
        Кое-где просачивались капли. В тех местах на стенах виднелись ржавые потёки - единственные росписи, украшающие пустынные помещения. Я шёл из комнаты в комнату - не было дверей, как не оказалось стёкол в окнах. Я поднялся по лестницам на несколько этажей, но всюду находил ту же картину - лёгкое разрушение, сталь, хром… и никаких упоминаний о том, что здесь когда-то был кто-то кроме.
        Запоздало подумав, что город ядовит, оттого живые существа не заходят в него, я присел на узкий подоконник и выглянул на улицу. Не слишком широкий проход превратился в ручей, весёлые пенные струи воды бежали по нему, плеская на стены домов, устремлялись из открытых зевов водосточных труб, смеялись и рокотали, вторя грому.
        Я не чувствовал опасности, но был очарован.
        Немногим позже я продолжил подниматься с этажа на этаж. Хоть я не любил лестницы, здесь они влекли и уводили всё выше и выше. В конце концов я выбрался на широкий балкон под козырьком, с которого низвергался целый водопад - гроза и не думала утихать.
        Усевшись на ребристый поблёскивающий пол, я прикрыл глаза, слушая музыку ливня. Город продолжал петь, гулкий и звенящий, он смеялся грому в лицо. И я погрузился в странную дремоту, лишь краем сознания успев удивиться, что, быть может, вот так город и забирает чужие жизни, чтобы питать свою. Стальная сирена среди предгорий, в окружении зелени и свежести мая…

* * *
        …А разбудил меня раскат грома.
        Я поднял голову с подушки трав. Боярышник колыхал ветвями, ветер был свежим и нёс аромат приближающегося дождя. Туча, спустившись по склону горы, зависла над долиной и метала молнии, глухо ворча.
        Город внизу потерял блеск, казался серым и немного, самую капельку, зловещим.
        Теперь я не стал спускаться. Ожидая ливня, я раскинул руки в стороны, почти призывая ненастье обрушиться прямо сейчас, вымыть из меня тягучую песню стальных водостоков.
        В тот миг, когда начался дождь, передо мной раскрылась дверь, и я шагнул в неё, отказавшись решать загадку покинутого всеми города…
        061. Библиотека
        Библиотека, казалось, не имела ни начала, ни конца. Попасть в неё получилось бы только внезапно, а отыскать дверь, которая вывела бы наружу, куда-то, откуда открывалась возможность рассмотреть настолько вместительное здание, было невозможно.
        Многочисленные залы, каждый из которых простирался так далеко, что углы тонули во мраке, а то и в тумане, и чей потолок возносился на два, а то и три этажа, бесчисленные лестницы - ступени готовы вести и вести, уютные закоулки, где высились дубовые стеллажи, но главное - полки, полки и полочки, заставленные самыми разными книгами… Такой представала библиотека перед каждым путником, странником, скитальцем, перед любым, оказавшимся внутри.
        Корешки мерцали позолотой и серебром, были гладкими, шероховатыми, тёмными, светлыми, истрепавшимися и новыми, кожаными и ткаными. На них поблёскивали драгоценные камни, вились причудливые названия или не оказывалось совсем ничего. Большие и маленькие, тонкие и толстые, они так и манили к себе, хотелось взять их в руки, раскрыть… прочесть.
        Вот только у всех этих книг была одна общая деталь - страницы в них, сколько б их там ни оказалось, были пусты. Совершенно пусты, ни единой буквы, ни одной картинки, ровным счётом ничего, девственная пустота непотревоженной чернилами бумаги.
        Потому что эта огромная, наверное, бесконечная библиотека хранила в себе нерассказанные истории. А может, и несочинённые. Потому что кто поручился бы, что все они уже успели зародиться в фантазии какого-нибудь писателя или мечтателя…
        Можно было целыми днями бродить от стеллажа к стеллажу, брать и ставить на место увесистые и совсем лёгкие томики, чтобы пытаться понять, какую же сказку они в себе должны содержать, какие строки должны прятаться под обложкой. Да вот только отгадки всё равно бы не попалось.
        Иногда же, если смотреть на стеллажи особенно внимательно, ничуть не отрываясь, можно было заметить, как вместо какого-нибудь томика образуется пустое место. Уже через мгновение оно исчезало, на место одной книги вставала другая, но всё же этот удивительный единственный миг, когда какая-то история наконец-то обретала слова, оказывался зримым, почти осязаемым, реальным.
        И даже чудилось: если запомнить корешок исчезнувшей книги, то в какой-нибудь другой библиотеке получится найти и наконец-то узнать, что за рассказ ждал своего часа.

* * *
        Я попал в библиотеку случайно, едва успев осознать, что совершил переход. Где-то здесь, очевидно, прятались и мои нерассказанные истории, и потому я шёл мимо стеллажей, мягко касаясь корешков, поглаживая их, как котят. Может, они скучают по ласке?
        Разные на ощупь корешки, необыкновенный аромат бумаги, и сухого дерева, и - немного - пыли… Здесь было слишком чудесно, слишком хорошо, чтобы вот так просто повернуть за угол и уйти в иное пространство.
        Когда я вошёл в сравнительно небольшой зал, в центре которого высился письменный стол, мне даже стало интересно, не обитает ли именно здесь таинственный Библиотекарь? Кому-то же нужно следить за всем этим богатством! Что за сущность может совладать с таким количеством томиков?
        Но никого поблизости не было, только книги будто бы смотрели на меня с полок.
        Я подошёл к столу. На зелёном сукне лежал единственный белоснежный лист, рядом с которым покоилась изящная перьевая ручка. А больше ничего и не было, кроме белоснежной плоскости чистой страницы. Как намёк, что только она и важна.
        Мне нестерпимо захотелось написать хотя бы несколько слов. Одна из историй пришла ко мне и теперь просилась на бумагу. Настойчиво стучалась, зудела на кончиках пальцев.
        Закрыв глаза, я прислушался к ней, желая разобраться получше в её сбивчивой речи. Такое случается, что сказка, история, зарисовка приходят совершенно неготовыми к тому, чтобы их… изложить. Сначала их нужно понять, вместить в себя, прочувствовать, чтобы каждое слово стало чётким, отточенным… И я слушал. Я слушал самого себя.
        В тишине библиотеки я разбирал слово за словом новую историю, а где-то на полке бледнел, таял, растворялся в воздухе корешок книги, в которой раньше эта история ожидала своего часа.
        Наконец я сел к столу и взял ручку. Она хорошо лежала в пальцах, хоть и оказалась массивной, даже тяжеловатой.
        Первая строка почти сложилась, я аккуратно коснулся бумаги пером, капля чернил напитала острый носик, и вот уже потянулась первая буква. Возможно, мой почерк нельзя было назвать красивым или изящным, но зато он был уверенным и чётким:
        …В тех краях за волною приходит волна,
        Плачут чайки, тоскуя о чём-то невольно.
        Ветром полнится парус, свободой больна,
        Прорывается к свету мелодия с солью.
        Соль горчит на губах, обжигает язык,
        И бывает, что хочется всё это бросить,
        Но сквозь грудь так упрямо просочится рык,
        И неважно, что шторм, и неважно, что осень.
        Плачут чайки, а парус трепещет в ветрах,
        И, наверное, зря я к тебе обращаюсь,
        Но давно заблудился я в здешних местах,
        Словно сердцем прирос, но ни капли не каюсь.
        Иногда так желаю себя затереть,
        На закате расплавиться в волнах прибоя
        И исчезнуть, навеки себя запереть,
        Чтобы больше не чувствовать этой вот боли,
        Чтоб в реальности только волна за волной,
        Чтобы плакали чайки, над морем взмывая.
        Иногда… Но мой парус трепещет, родной,
        Мой корабль плывёт, на закате не тая.
        И строчки иссякли.
        История выплеснулась, пахнула морем и солнцем, вскрикнула чайкой и… Я взял исписанный листок, осторожно сложил его, предварительно убедившись, что чернила просохли, и огляделся. Библиотекарь так и не появился, и я даже не знал, не нарушил ли случайно тайных правил этого загадочного места. Можно ли здесь записывать истории?..
        Где-то вдали, между стеллажами, ровным солнечным прямоугольником вычертилась дверь. Библиотека подсказывала мне, что пора уходить. Потому ли, что я её обидел? А может, это всего лишь неспешное течение здешних энергий, и ничего странного не произошло?
        Я всё же двинулся к свету, прикасаясь к корешкам, оглаживая их и мечтая, что полки этой библиотеки никогда не перестанут пустеть и обновляться, что обмен историями - рассказанными и нет - не закончится… Но несмотря на мечты и размышления, мне пришлось переступить порог.
        Терпкий морской ветер ударил в лицо, солнечный свет после мягкого освещения библиотеки резанул глаза. Я стоял на морском берегу - на том самом берегу, который только что вылился в историю. Печально и протяжно вскрикивали чайки, волны шуршали, таская по пляжу ракушки, водоросли и прочие морские богатства. В отдалении плыл величавый парусник. Там и остался главный герой стихотворения, там он и будет пребывать, бороздя этот океан, что простёрся до самого горизонта, где ласково касается неба.
        Я стоял на берегу и улыбался. Дверь за мной давно закрылась, библиотека затерялась в иных реальностях, но я верил, что она всё-таки впустит меня когда-нибудь ещё. Быть может, именно так и извлекают из неё нерассказанные истории? Кто знает наверняка?
        Может быть, море?
        062. Пой, соловей
        Шепчет и шепчет пустынный ветер, сказки рассказывает свои, мечется дюнами, звёзды светят, кажется, вдруг где-то соловьи… Степь дышит солнечным сладким зноем, что здесь остался с полудня спать, лес за холмами стоит усталый и соловьиную прячет рать. В шорохе-шелесте трав весенних, в шуме листвы молодой дубрав есть что-то древнее, что нелепо не замечать и не верить. Прав тот, кто гуляет по-над холмами в жарком покое полудня днём, ведь по ночам дышит всё другое, ведь по ночам полон лес зверьём… Но не таким, что знакомо всяким, тянут из сумрака лапы те, кто не отмечен был солнца знаком, кто появился не по судьбе.
        Лес полон щебета! Как здесь в мае, как хорошо, можно всё отдать! Пой, соловей, ничего не зная, будет плясать в такт лесная знать. Ведьмы и феи кружатся рядом, нимфы-русалки все на ветвях, скоро прискачет вампир и яда, как поцелуя, подарит мрак. Нет, то не волки промеж холмами, то к нам прокрался сам волколак. Может, и бог с восемью рогами скоро придёт, он плясать мастак.
        Холодом-голодом веял ветер, спали холмы, и леса, и степь, но по весне - кто бы не заметил - вновь всё воскресло, всё будет петь.
        Пой, соловей, пой скорей, проказник, все собрались здесь, все ждут тебя. Страстная ночь наступила, праздник, музыка льётся с небес, губя и поднимая опять из тени. К этому здешним не привыкать, сколько за ними водилось, пенье им помогает себя собрать. Волны речушки тела омоют, лунный диск света подарит всем, нет, то не волки холмами воют, то упыри поднялись с колен.
        Ах, здесь раздолье для всякой мрази, как все танцуют, не убежать. Пой, соловей, как из грязи в князи в мир поднималась лесная знать. Время течёт, как река струится, мороком с озера шёл туман. Это не просто другие лица, это приходит сам атаман. Глаз его чёрных не сыщешь больше, в них отразился весь белый свет. Знали вы беды, так эта горше, хуже судьбы не сыскать вовек. Он - самый главный и над богами, и над лесными князьями здесь, думы его опадают снами, он - это вечный великий Лес.
        Пой, соловей, пой ему ты славу, пусть все танцуют ему хвалу. Он простирает ладонь к дубраве, за подбородок берёт луну. В плащ его сотканы все созвездья, в кудри его пробрались ручьи. Часто приходит воздать возмездье, и милосердью ты не учи. Дети полуночи, дети склепов, дети пещер и подземных рек - все отдавались ему так слепо, что не понять тебе, человек. И все верны, все его по праву, если б не он - кто б из них был жив. Пой, соловей, пой ему ты славу, пой, пока слышит об этом мир.
        Смотрится нечисть лесная в реку, шепчет, смеётся, кричит зверьём. Скоро получит над человеком власть, что уже не взрастёт быльём. Скоро средь степи раскроет очи Лес, Бог, Правитель, Верховный вождь, кто присягнуть ему не захочет, тот будет сожранным в ту же ночь.
        Ах, соловей, пой и заливайся, в песнях твоих есть тягучий смак. Эй, рать лесная, так собирайся, уж не пора ли идти на тракт?..
        …Солнце скучало за горизонтом, майские ночи совсем темны. Солнце молчало, в дубраве фронтом встали плечом к плечу дети тьмы. Пел соловей, будто марш пророча, ветер в дубах испугался, стих. Тьма набиралась сил - то хохочет, то завывает, как сотни лих.
        Вышли, не глядя, что на востоке мягко и светло горит заря. Пел соловей, не жалея горла, пел соловей, неужели зря?
        Тьма поднялась в час перед рассветом, дикая, бурная, точно смерть. Вёл их в деревню, ждала что лета, сам тот великий и вечный. Твердь поднималась вдруг под шагами, степь шла холмами, оврагом здесь. Плащ колыхался за ним, и снами, чудилось, дышит идущий Лес. Чудилось, грезит кошмаром дымным, мнилось, что всё уже как кошмар. Только заря разгоралась тихо и за спиной возникал пожар.
        Нечисть клубилась и хохотала, нечисть бежала на запад…
        Что ж, солнце взошло и почти кинжалом в сердце пронзило. Какая ложь!
        Пел соловей, ни о чём не зная, пел соловей, не желая знать, и никого не предупреждая, он на заре продолжал кричать. Он продолжал петь и веселиться, глядя, как солнце вершит свой суд. Эх, соловей, ведь всего лишь птица, он не подскажет простейший путь.
        Лес встал спокойно, холмы застыли, больше земля не идёт волной. До ночи ветры степи забыли, как здесь кутили во тьме гурьбой. Может, под вечер опять придётся той же поры вкус полынный пить, но соловей над холмом смеётся, так оно было, тому и быть.
        В полдень в степи так привольно-жарко, лошади бродят, жуют траву. Солнечный свет стал таким подарком, только зачем люди просят тьму? Им невдомёк, что случилось ночью, им непонятно, о чём сыр-бор. Лес затаился, он ждёт и точно рано ли, поздно придёт во двор. Встанет он там, где дома стояли, встанет, корнями амбар кроша. Дети полуночи вскроют ставни, склепов созданья не задрожат…
        Если опять не начнёт вдруг песню хитрая птица, ночной певец.
        Эй, соловей, наш ночной соперник, эй, соловей, пой ещё хитрец!
        Снова закружит, и тьма, танцуя, вовсе не сможет прийти сюда. Сколько же длится такая мука?
        Пусть соловей так поёт года!
        Пусть соловей здесь беды не знает, пусть он порхает среди дубрав. Нечисть в холмах, темноты вкушая, не убежит далеко, он прав. И вновь заря всё очистит, точно и не бывало здесь страсти той. Да, происходит такое ночью, днём всё спокойно и до сих пор.
        Верь соловью, и его напевы ты полюби, как весенний смех. Только учти, в темноте несмело не заходи дальше этих вех. Не забредай в чащу, где щебечет речка-речушка, подтоплен брег, там тебя ждёт не мудрец вдруг вещий, там тебя ждёт только тьма и смерть. Вновь соберётся там нечисть ночью, будет кутить она до утра, стой, человек, не ходи, там мощи тех, кому в ад уж давно пора.
        Лес хранит тайны своих детишек, Лес их укроет там до поры. И соловьиною трелью - слышишь - он наслаждается, пусть, увы, именно это ему мешает всё покорить, всё забрать себе. Но он умеет ждать, здесь врастая в этих холмов голубой хребет.
        …Пел соловей, о, ночная птица, голос далёко разносит ветр. Пел соловей, никому не спится, в ночь, когда тьма восстаёт из недр. Пусть всё прошло, вместе с этим маем будем мы помнить - оно живёт. Пой, соловей, пока дело знаешь, пой, соловей, не спеши в полёт.
        063. По ту сторону реки
        Кривые улочки спускались террасами и постепенно вывели меня к набережной. Заключённая в гранит река несла свои воды величаво и плавно, она была такой широкой, что противоположный берег едва виднелся в синеватой дымке, а мост возносился над ней так высоко, что его кутал туман. Впрочем, тут всё было подёрнуто влажной сизой дымкой, начинался вечер, неспешно загорались окна и фонари, сразу же обзаводясь короной ореола - свет отражался в мельчайших каплях водяной пыли.
        Я присел на влажный парапет и едва слышно сказал:
        - Здравствуй, река.
        Для меня она была безымянной, я появился в этом мире, в этом городе только с полчаса назад, прошёлся по улочкам в тщетной надежде найти море, но здесь была лишь она. Однако нельзя было не поздороваться.
        Река безмолвно несла свои волны дальше, лишь редкий плеск о гранит отзывался мне.
        - Где-то там, вдали, ты наверняка впадаешь в море. Может быть, обрушиваешься в него с высоты, может быть, мягко растворяешься, мешая воду… - продолжил я, прикрывая глаза. Река слушала, не прерывая. - Твоя вода, сейчас сладковатая, меняет вкус. Сознаёшь ли ты себя рекой, когда окончательно становишься частью океана?..
        Этот вопрос, конечно, не был ни новым, ни оригинальным, и река, верно, засмеялась, не пожелав отвечать. Но туман точно сгустился.
        Хотя, вероятно, всего лишь стемнело.
        В сумраке город был особенно красив. Пусть небо и скрывали тучи, но яркие огни, мерцали разными цветами, приветливо горели витрины магазинчиков и кафе, теплом встречали окна зданий, на мосту развернулась целая сияющая сеть, точно он был заплетён паутиной, в которую попался рой светлячков.
        Всё это сверкающее многообразие упало бликами на воду, растянулось цветными яркими пятнами, словно река вдруг украсилась бантами и лентами. Праздничное убранство.
        Но мне не было здесь уютно. Этот город, такой будто бы весёлый, добродушный, мне казался совсем-совсем чужим.
        Я поднялся. Мне уже было холодно, неприятно, сыро и промозгло. Двинувшись вдоль реки, я всё гадал, отчего так? Почему этой реальности я настолько… чужд? Вот только это были праздные размышления, и вскоре я от них отказался.
        Отчего-то горожане не гуляли здесь, хоть на набережной горели фонари и тёплый оранжеватый свет разгонял темноту. Я был один на один с молчаливой рекой, с ночным воздухом, с замершим почти надо мной мостом. На том берегу не было города. Мост уводил из него прочь…
        Мне захотелось пройти по нему, узнать, что же там на другой стороне.
        Для начала нужно было найти, где поднимаются на этот мост. Он словно рос из центра города, такой огромный. И на набережной я мог бесконечно рассматривать высоченные колонны, удерживающие его над землёй, но взойти на выгибающуюся спину здесь было негде.
        Повернув в сторону центра, я долго пробирался по улочкам. Мост всегда маячил где-то перед глазами, возносился к тёмному небу, не заботясь о том, что из-за него весь город будто бы сжимается и скукоживается. Сколько бы я ни шёл, он не приближался и не удалялся. Он существовал будто бы сам по себе, и нельзя было подобраться к нему поближе.
        На пути мне не попадались жители, хотя я слышал их - они смеялись на соседних улочках, хлопали дверями и ставнями, эхо их торопливых шагов звенело, отскакивая от стен… Но рядом со мной никого не оказывалось, двери были закрыты, в окнах задёрнуты шторы, в переулках не оставалось ни души. Город скрывал от меня что-то, но это не походило на обычную лукавую игру. Он не хотел меня видеть, общаться со мной, соприкасаться. И пускать на мост.
        И тем важнее было всё-таки найти способ.
        Прошло больше часа, когда я встал посреди городской площади. Мост был прямо передо мной, за первыми же домами поднимал свою гордую спину, на него словно бы вела лестница, но где она начиналась? Ступени матово поблёскивали в неверном свете ночных огней, искрилась сеть канатов, система которых казалась совершенно неясной. В ночи нельзя было не поймать себя на ощущении, что в каком-то смысле мост привязан прямиком к небу. Вот только проверить, так это или нет, я не мог. Но реальности, в которых такое случалось, встречались на моём пути не раз.
        Я не мог поручиться, что теперь найду нужную мне лестницу. Город смеялся мне в лицо, скалился огнями, и легко было представить, как его улицы змеятся, вьются, чтобы не дать мне пройти. И всё же я решил попробовать. На этот раз я шёл, глядя только на мост. Пусть под ногами моими вдруг обнаруживались мелкие зеркала лужиц, отражающие фонарный свет, пусть мостовая выпячивала спинки булыжников, в надежде, что я споткнусь - эти мелкие пакости не волновали меня. Я преследовал конкретную цель.
        И остановился, только когда мне под ноги кинулась кошка. Первая кошка, которую я встретил здесь.
        Она не убежала, напротив, встала на границе между светом и тенью, тараща на меня зелёные луны глаз. Хвост её ходил из стороны в сторону, чёрная шерсть позволила бы запросто скрыться во тьме, однако что-то её остановило.
        - Привет, - сказал я и опустился на корточки, протянув пустые ладони к кошке. - Я не причиню вреда.
        - Знаю, - ответила она и сощурилась. Хвост успокоился.
        - А как попасть на мост знаешь? - спросил я и улыбнулся.
        - Его нет, - она уселась, обернув лапы хвостом. - Он не существует. Никто никогда не ходил по нему.
        - Отчего же?
        - Никто не хочет отсюда сбежать, - она отвернулась на мгновение. - Но ты можешь постараться. Если выйдет луна, она укажет тебе путь. В лунном свете невозможное становится возможным.
        - Когда же будет луна?
        Теперь кошка посмотрела в небо, глаза её сверкнули, расширились, став похожими на озерца света, а затем она фыркнула:
        - Недолго осталось. В чём-то тебе, странник, повезло. Луна сегодня встанет поздно, но полной. Ещё вчера ничего бы не вышло.
        И она тут же сбежала.
        Я выбрал дворик, где росла одинокая вишня, и присел на скамью под ней, приготовившись ждать луну. Мост был очень близко, но всё так же недостижим. Городские огни потихоньку угасали - сначала окна, потом и фонари, а вскоре и светящаяся паутина моста поблекла, однако его громадина по-прежнему нависала над городом, совершенно теряясь где-то по ту сторону реки.
        Грязно-серый туман вился между зданий, полз по тротуарам, потихоньку поднимаясь выше. И скоро я оказался во влажном и холодном облаке, но продолжал так же упрямо ждать, пока наконец-то в небе где-то за крышами не просветлело небо.
        Лунный лик пока что прятался за зданиями, но я уже чувствовал, как он близок, как медленно карабкается вверх. Поднявшись, я нетерпеливо вглядывался в черноту небес, пока не вздохнул с облегчением - луна выглянула из-за городских теней и засеребрилась в одной из арок моста.
        И что-то случилось с воздухом, с туманом, с двориком, где я сидел в ожидании.
        Я увидел ступени.
        Мне не впервой было созерцать подобные чудеса, потому я знал, как они быстротечны. Как бы я ни ненавидел лестницы, сейчас я кинулся к ступенькам с искренней радостью. И вот вскоре уже стоял над землёй, а луна высвечивала мне дорогу всё дальше, и дальше, и дальше…
        На мост я поднимался долго, но в какой-то миг понял, что ступени исчезли, а я стою словно на нагом позвоночнике древнего чудища. Здесь гулял ветер, канаты и тросы стонали и выли, вниз смотреть было чересчур страшно. Вдали всё терялось во мраке.
        Сначала я шёл медленно, но потом ускорил шаг, подгоняемый любопытством. Река и город далеко внизу уже ничуть мен не заботили, а лунный свет подбадривал и гладил по щеке и плечам.
        Я почти бежал, а мост и не думал кончаться. Росли всё новые и новые пролёты, раскидывались всё новые тросы, поддерживающие его. Точно этот мост был самой бесконечностью.
        Так продолжалось почти до утра.
        Я не знал, когда перестал ощущать гнетущий и тяжёлый взгляд города, которому так не понравился, не знал, когда луна описала круг и спряталась за горизонтом, не знал, когда заря улыбнулась с небес.
        Только рассвет, первый луч солнца остановил меня. Впереди были ступени, они вели вниз.
        Лестница утопала в разросшейся траве, которая была усеяна каплями росы и с такой высоты напоминала расшитый блёстками ковёр. Было даже страшно сейчас спуститься туда и нарушить покой и красоту…
        Я замер на первой ступеньке. Где-то там, позади меня, город открывал глаза и тянулся к рассветному солнцу. Где-то там он начинал смеяться и петь, жить новый день. Но я был счастлив оказаться здесь, в неопределённости, в мягком сиянии утра. И мост уже не напоминал спину чудища, хоть и оставался чересчур огромным.
        Когда я ступил на следующую ступеньку, мир пошатнулся, и я оказался совсем в другом месте. И, наверное, это было хорошо. Слишком уж прекрасным казался ковёр трав, к тому же я всё-таки узнал, что там, по ту сторону реки.
        064. Подарок голодной бездны
        Очень редко, но всё же двери приводили меня в миры, которые уже были близки к гибели. Каждый из них не походил на другие, в них, пожалуй, можно было отыскать больше индивидуальности, чем в тех, что только рождались, но больше всех я запомнил один. Я шагнул в него так, как погружаются в сумрак, и едва не захлебнулся туманом, горьковатым на вкус.
        Лишь мгновением позже я осознал, что стою на скалистом выступе, а подо мной простирается бездна, чёрно-сизая, отчего-то кажущаяся грязной. Там, внизу, уже не оставалось тверди, не было плоти мира. Там начинался хаос, изначальность, пришедшая, чтобы поглотить мир без остатка.
        Здесь не было троп. Они уже обрушились, лишь местами выступая из скальной породы. И мне пришлось карабкаться, держаться изо всех сил, потому что я не хотел сорваться и познакомиться с изначальностью лично раньше, чем следует.
        Скалы резали пальцы, бурые, алые и багряные камни с удовольствием пили кровь из порезов. Напоследок мир желал насытиться, сожрать и самое себя, и каждого, кто неосторожно забрался сюда. Внутри него раскрылось оголодавшее брюхо бездны.
        Наконец я оказался на плоском плато. Оно простиралось так далеко, что терялось в скудной дымке тумана. Сплошь изрытая оспинами земля, безжизненная, местами превратившаяся в пыль, местами ставшая растрескавшимся камнем, ничем не радовала глаз. Я двинулся вперёд, гадая про себя, всё ли здесь уже стало таким. Возможно ли отыскать кого-то живого?
        Снова цвета мешались - от жжёной умбры к багрянцу, от пепельно-серого песка к карминно-алым окатышам булыжников неведомой породы. Пыль, кирпично-красная, усыпала мою одежду, забилась в волосы, ноздри, глотку, и я повязал шарф, чтобы не вдыхать её слишком много. Наверное, изнутри я тоже стал таким же прожжённым кирпично-красным.
        И пока я шёл, всё больше проникаясь печалью, ведь видеть такое безмолвие и такую разруху было попросту больно, тем слышнее становился шёпот бездны. Она уговаривала, манила и звала к себе, и не составляло труда догадаться, что многие вняли её зову. Вот только я этому миру не принадлежал, в том и была моя защита.
        Плато оборвалось так внезапно и резко, что мне пришлось взмахнуть руками, остановившись на краю. Казавшееся бесконечным, здесь оно было точно срезано гигантским ножом. Но вниз вели ступени. Там раскинулась долина, такая же пустынная и лишённая какой-либо растительности, а среди неё высился остов города.
        Долина с высоты казалась пропыленно-голубой, а город - красно-жёлтым, с подпалинами. И эти краски отсюда виделись чистыми и красивыми, вот только в них тоже чувствовалась утомлённая меланхолия, точно художник, набросавший картину небрежными мазками, не окончил и не прописал её тщательнее из-за глубокого отчаяния, овладевшего им.
        Спускался я долго, беспокойно поглядывая на вздумавшее нахмуриться небо. Громоздкие, рыжевато-серые облака набежали с севера, если у этого мира оставался север. Я не доверял здешним ливням и не хотел столкнуться с ними близко. Но дождь всё не начинался, и когда я оказался внизу, только сухой ветер встретил меня, обсыпав пылью.
        К городу вела дорога. Изрезанная трещинами, она напоминала морщинистую кожу старика, и отчего-то возникало неприятное ощущение, будто мне пришлось идти по громадному - и совершенно точно мёртвому - лицу. Серо-голубые плиты с вкраплением мелких бирюзовых точек когда-то наверняка восхищали каждого, кто шёл этим путём. Теперь же их было жаль. По обе стороны дороги серая пыль залегала дюнами, никаких трав, кустарников, ничего больше. Скоро кирпично-красный смешался с серым, и получившаяся сухая бурая грязь окончательно испортила мою одежду.
        Даже издали было заметно, что город почти разрушен. Дома покосились, смотрели пустыми окнами, стояли без крыш. Чем ближе я подходил, тем больше видел разрушений - разобранную кирпичную кладку, рухнувшие перекрытия, гнилые балки, груды мусора, в котором уже было не определить, чем он являлся когда-то.
        И здесь шёпот бездны слышался чётко и чисто. Она всё звала и звала, было как-то глупо не подчиниться. Наверное, это меня и развеселило. Я ускорил шаг.
        В иных местах из любопытства я бы поискал, попытался предположить причину разрушений, но здесь всё было слишком однозначно. Мир разрушался, его время кончилось, и потому он пришёл в запустение. Я всё меньше верил, что смогу найти кого-то из обитателей здешних мест.
        Улицы города дышали бездной. Где-то в самом центре его, вероятно, образовался разлом, и, наверное, лучше было уйти, а не выискивать его, но внутри меня задрожал невидимый компас. И я не хотел ему отказывать. Квартал за кварталом - серые, жёлтые, оранжевые, розовато-лиловые… Когда-то город был восхитителен, но сейчас стал руинами, и хоть в утомлённом, усталом и разрушенном тоже была прелесть, меня эти красоты заставляли печалиться.
        А в центре площади я нашёл её.
        Поначалу можно было подумать, что она - жительница этого мира, его дочь, оставшаяся в одиночестве после свершившейся катастрофы. Но тут она посмотрела мне в глаза, и я увидел, что у неё нет зрачков, а радужка, совершенно круглая и переполненная серым и чёрным, принадлежала оголодавшей бездне. Улыбка её была мягкой, но становилась всё шире и шире, и вот уже показались белые клыки.
        - Что ты забыл здесь, странник?
        Она протянула ко мне руку, но бессильно уронила её, в тот миг я заметил, что она врастает в каменные плиты… или вырастает из них и не может сдвинуться с места.
        - Искал жизнь, - я оглядел разрушенную площадь. - Но здесь только гибель.
        - Мирам настаёт пора уходить, - кивнула она. - Хочешь, уходи с ним.
        - Моя дверь откроется в ином месте.
        Я уже даже видел её, но бездна была бессильна рассмотреть сияющий прямоугольник прямо рядом с собой.
        - Жаль… Странники хороши на вкус, - она хрипло рассмеялась. - Шутка голодной бездны, как тебе?
        - Наверное, даже смешно, - я шагнул к двери. - Неужели тут никого больше нет?
        - Есть, - и тут лицо её преобразилось. Кто бы мог подумать, что бездна сумеет нежно улыбнуться. - Держи.
        На её когтистых ладонях появилось пушистое создание, больше всего похожее то ли на кролика, то ли на совсем юного дракона, отчего-то сменившего чешую на шёрстку.
        - Он здесь последний.
        - Что мне нужно сделать?
        - Дверь отведёт тебя в мир, где продолжится жизнь этого существа, - и бездна вдруг скрылась, исчезла, будто впитавшись в плиты.
        В тот же миг в самом сердце мира зародился чудовищный стон, он рос, рос, пока не стал криком. И когда слышать его было уже совсем невозможно, я шагнул через порог.
        Спокойствием полудня переполнился воздух. Луговые травы тянулись к небу, ручей щебетал на перекатах. В этом мире я бывал часто, я знал его, и он узнавал меня.
        Между раскидистыми кустами я свил из мягкой травы подобие гнезда, куда и уложил пушистое создание, пережившее собственный мир. Сон, насланный бездной, был крепок, и потому я успел уйти прежде, чем спасённый проснётся…
        Все миры увядают по-своему, какие-то рушатся с криком и шумом, какие-то разлетаются в пыль беззвучно. Но мало таких, что после себя оставляют росток в существе, уснувшем на ладонях бездны.
        065. Красота, противостоящая пустыне
        Свет сеялся мягко, словно боялся потревожить, здесь он вообще походил на живое существо. Я бродил в этом мире, казалось, целиком состоящем из пещер, стены которых являли собой настоящие картины, так переливались кварцы, аметисты, опалы и многие другие камни, уже несколько часов. Колдовство красоты кружило голову, и иногда мне начинало чудиться, что я не найду выхода вовсе, потому что и не захочу его искать.
        Мой путь проходил по берегам подземных рек с быстрой и холодной водой, по краю озёр, что были похожи на оставленные кем-то огромным серебряные зеркала, по узким и широким коридорам, сплетавшимся в настоящий лабиринт.
        Наверняка кто-то жил здесь, но ускользал, избегал меня, старался не вглядываться, прятался в изменчивых тенях. И я двигался один сквозь царство рассеянного света и воздушных пастельных красок.
        Сводчатые потолки, словно вырубленные в скале, поросли грибницей, и именно она давала этот нежный свет, не холодный, чуть золотистый. Вскоре я так к нему привык, что почти считал солнечным, и лишь когда потолок заметно снизился и потянуло сыростью, вспомнил, что нахожусь всё же в подземелье.
        Тут же подумалось, как же тогда там, наверху? Каков мир извне, если здесь столько чарующей красоты, столько цвета и красок?
        И это стало моей новой целью, но коридоры неизменно поворачивали и шли вниз, а я уже понятия не имел, как глубоко спустился, где вообще нахожусь. Поначалу я ведь не придавал тому значения, а теперь было уже не так-то просто определиться. Мне пришлось проблуждать ещё долго, пока я не нашёл наконец-то коридор, ощутимо забирающий вверх. Ободрившись, я двинулся вперёд, почти не отвлекаясь на свечение красок.
        Конечно, и эта дорога оказалась извилистой, то поворачивала, то кружила на месте, но всё же она поднималась, и именно это мне было нужно.
        Сколько прошло часов, я не брался судить. Ничуть не утомлённый красотой, которой было так много, что её почти невозможно было вместить в себя и оставалось только плыть соломинкой в её мощном потоке, я внезапно оказался там, где коридор резко разошёлся в стороны, превращаясь в широкий холл. И в конце этого удивительного холла-грота сияло очень ярко - ярче, чем светилась грибница - округлое окно выхода.
        Сталактиты и сталагмиты некогда сошлись в этой пещере вместе, обратившись колоннами, и казалось даже, что она рукотворна, но иллюзия быстро рассеивалась, стоило только получше вглядеться в стены.
        Я с трепетом в сердце пересёк эту широкую залу, подступил так близко ко входу, что ощутил движение воздуха, даже услышал его напев… И всё же промедлил, не шагнул сразу.
        Свет не давал рассмотреть отсюда, что меня ждёт, и потому воображение нарисовало удивительные образы, из которых даже не хотелось выбирать наиболее близкий к истине. Однако я слишком долго шёл сюда, чтобы теперь отступить, потому всё же пересёк границу, отделявшую мир подземный, от того, что ждал меня наверху…
        Передо мной расстилалась голая равнина. Она была заметена светлым песком, здесь не вставали чудесные деревья, не цвели цветы, не несли воды реки и ручьи. После многоцветья пещер тут словно и не было ничего. Даже небо казалось лишь пустотой, взирающей на всё отстранённо и прохладно. Солнце - мелкая белая точка - не грело, но и зимнего холода не ощущалось. Точно кто-то выставил совершенно определённую температуру, когда не испытываешь ни холода, ни жары.
        Оглянувшись, я увидел, что вход к подземным чудесам чернеет в склоне пологого холма. Но возвращаться, как бы того ни хотелось, было ни к чему. И я направился по наметённым ветром дюнам туда, куда позвал мой вечный сердечный компас.
        Сперва я не замечал никакого разнообразия, но в какой-то момент - то ли когда краски внутри чуть поблекли, то ли когда я немного привык к скудности здешних мест - я начал различать, что и здесь есть краски, скорее даже оттенки. Что и здесь таится красота, и это стало удивительным открытием.
        Всё сильнее проникаясь этим местом, я уже был очарован, я уже внимал ему и ждал, что же ещё оно таит. Может быть, я даже воззвал к нему - беззвучно, как умеют странники, и, наверное, именно поэтому получил своеобразный ответ.
        Спустившись с одной из дюн, я вдруг застыл, поражённый до глубины души. Передо мной над песком возвышалось дерево. Ветви его были почти целиком сухи, но на нескольких трепетали на ветру розоватые нежные цветки. Это было торжество жизни над пустыней, и ничего прекраснее, ничего более впечатляющего до той минуты я будто бы и не знал.
        Снова внутри меня не поместилась вся эта восхитительная красота, вся эта чёткость и тонкость линий, вся глубина этого символа, который рождён был этой реальностью почти что из ничего. И я смотрел, и смотрел, и смотрел, и не мог налюбоваться.

* * *
        …Красота бывает такой разной.
        Я столько раз вспоминал и те лабиринты с плетением драгоценных камней, и то дерево, гордо вознёсшее свои цветы над пустынной землёй, где только ветер и был жив. Столько раз я мысленно касался этих образов, словно напитывался их силой, их необыкновенной глубиной… И всё же они остались неисчерпаемы и будут таковыми впредь.
        Когда очередной мир открывает передо мной свои двери, когда я шагаю через порог, стараясь не ждать ничего конкретного, чтобы удивление было ярче и глубже, мысленно я всегда добавляю в свою коллекцию воспоминаний новую картину.
        В часы, когда становится тоскливо, я могу перебирать их… Это успокаивает и дарит силы жить. Красота никуда не исчезает, сохраняясь в памяти, она дарит столько же приятных моментов. И она есть во всём.

* * *
        Так я стоял на песчаной дюне под почти белым небом, где солнце - лишь маленькая яркая точка. Я стоял и вглядывался в чёткие линии чёрных ветвей, что качались под ветром, я стоял и почти вдыхал этот момент, только чтобы он остался со мной и во мне.
        Дверь в иной мир раскрылась позади меня - я услышал звон, но не спешил обернуться. И когда уже был готов оказаться в другой реальности, всё же посмотрел назад, на дерево, что не сдалось пустыне, на розоватые нежные цветки.
        Иногда я думаю, что это воспоминание и есть самое важное в моей жизни. Красота, противостоящая пустыне.
        Разве не такой должна быть жизнь, не таким должно быть творчество?..
        Сколько бы ни было препятствий, что выпадают на мою долю, стоит только обратиться мысленно к тому дереву, и я понимаю - каждый шаг сделан не зря, пока несёшь в мир - в любой мир хотя бы осколок, хотя бы глоток, хотя бы лёгкое дуновение красоты.
        066. Ворон и Воробей
        Первый весенний дождь - целое событие. Его отчаянно ждал город, освободившийся от снега и внезапно запылившийся, трепетно жаждала земля на холмах, о нём мечтали деревья, и птицы, и звери… И когда я вышел на балкон, чтобы вдохнуть его свежесть, принять её в себя, чтобы она на какой-то миг стала мной, мне послышался облегчённый вздох всего мира.
        Долго смотрел я, как улицы омываются дождём, как присмиревший ветер качается на ветвях пробуждающихся деревьев, как бегут облака, и казалось, что вместе с ливнем приходит спокойствие.
        В тот миг, когда я готов был раствориться в этом покое и свежести, где-то внизу, буквально под балконом, началась странная склока.
        - Нет, пойди прочь! - скрипучий голос был больше всего похож на поскрёбывания по жести, точно это заговорил водосток, а не живое существо.
        - Это не твоя собственность, и я никуда не уйду, - а этот голосок оказался тоненьким и звенящим. Ну вылитый колокольчик, только очень нервный.
        Я перегнулся через перила, силясь рассмотреть, кто же там не поделил местечко. Сначала ничего было не разобрать, а затем стало ясно: под балконом устроился крупный ворон и мелкий взъерошенный воробей. Однако чем больше я на них смотрел, тем яснее становилось - они странники, совсем не из этих мест.
        - Эй, может быть, чаю? - окликнул я их, понимая вдруг, что на улице сыро и прохладно, а вдоль стены дома наверняка ещё и тянет неприятным сквозняком.
        Спорщики синхронно вскинули головы, тёмные взгляды птичьих глаз были пронзительны и будто бы способны прочесть самые потаённые мысли.
        - Идёт, - каркнул Ворон.
        - По рукам, - согласился Воробей, хоть у него не было никаких рук.
        Я спустился, чтобы открыть им окно в кухне, но в тот миг позвонили в дверь. Пожав плечами, я повернул ключ в замке и… столкнулся лицом к лицу со странной парочкой.
        Он был в чёрном, и никак нельзя было отделаться от ощущения, что всё его одеяние соткано из перьев. Тёмные волосы он убрал назад, крупный и острый нос от этого казался ещё заметнее, а глаза - совершенно чёрные, заглядывали в самую душу.
        Она была в лёгком дорожном костюмчике бежевых оттенков, коротко остриженная и вся какая-то взбалмошная. Каштановые волосы торчали во все стороны. Круглое и милое лицо с небольшим курносым носиком, озаряла улыбка, а глаза были карие-карие, тоже почти что до черноты.
        С трудом я узнал в них тех Ворона и Воробья.
        - Ну, проходите, - посторонился я. - Наверняка устали и проголодались.
        - Да, конечно, - прощебетала она просто и звонко.
        - Только чай, - хрипло ответил он.
        Странный контраст между ними в то же время выдавал что-то глубинное, что-то общее, и мне было любопытно посмотреть, как же они поведут себя в гостях. Ворону я приготовил чай с черникой, а Воробью - ароматный «Земляника со сливками». Я предложил им печенья и бутербродов, и пока Воробей с живой радостью жадно поедала всё, до чего могла дотянуться, Ворон почти что чопорно пил чай, согласившись лишь на один скромный бутерброд.
        - Какая всё-таки сырая весна в вашем городе, - заявила Воробей, когда очередная чашка чая опустела, а печенья на тарелке заметно убавилось.
        - Дождь тут только первый день, и ты об этом знаешь, - оборвал её Ворон. - Спрашивай уж, что ты на самом деле хочешь спросить.
        - Это невежливо, сперва надо поболтать о погоде, - возмутилась Воробей, и я понял, что моё присутствие им совершенно не нужно.
        Отойдя к мойке, я принялся мыть чашки и заварники, прислушиваясь к диалогу, который звучал всё громче и громче.
        - Невежливо пожирать всё, что есть на столе, - припечатал Ворон. - И заводить разговоры о пустяках, которые только утомляют!
        - Твои понятия о гостеприимстве всегда меня поражали, - разошлась она. - У тебя лишнего пирожного нельзя попросить.
        - Лишнего пятнадцатого пирожного, после которого ты не можешь лететь? - ядом его голоса можно было отравить всю питьевую воду города.
        - Так вы путешествуете вместе? - повернулся я, чтобы наконец-то присмирить таких громких гостей.
        - Нет! - Воробей сложила руки на груди.
        - Приходится, - Ворон склонил голову к плечу. - И нам скоро уходить, несмотря на дождь.
        - Куда-то спешите?
        Тут они оба замялись и переглянулись - перебросились взглядами, точно играли в пинг-понг.
        - Неподалёку откроется портал в мир, который нам нужен, - Ворон произнёс это тихо, в то время как Воробей вскочила и взмахнула руками.
        - Мир, который нужен тебе! Тебе, исключительно тебе, а не нам! Я туда не хочу.
        - Тогда зачем же идёшь с ним? - удивился я.
        - Мы связаны, - Ворон меланхолично протянул ко мне руку, и я увидел на пальце странное кольцо, тонкое-тонкое, как алая нитка.
        - И никак не развязать! - она отвернулась.
        Что-то мне напоминало это кольцо, но высказывать свои догадки я не стал. Это уж точно было не ко времени.
        - Вам нужен проводник? - зачем-то уточнил я, хотя странники всегда справлялись сами.
        - Нам нужно только время, - устало улыбнулся на это Ворон. Воробей так и не повернулась ко мне.
        Между тем дождь заканчивался, а день клонился к закату. Сырость соткалась в туман, и теперь весь город стал загадочным и странным. Я прошёлся бы вечером, но не хотел, чтобы мои гости подумали, будто я их преследую или слежу за ними. Кажется, с их проблемой всё было очень просто, но поручиться я не мог.
        В час, когда зажглись фонари, Ворон поднялся из кресла у камина и протянул задремавшей Воробью ладонь.
        - Нам пора, - напомнил он.
        Воробей сонно дёрнулась, крепко вцепилась в его длинные пальцы и встала. И в тот миг я заметил, как неуловимо изменилось её лицо, как на мгновение в глазах промелькнуло нежное чувство. Просыпаясь, она ещё не успела нацепить маску взбалмошной девицы, и вот этот мимолётный взгляд сказал обо всей их связи много больше, чем она бы сама хотела кому-то открыть.
        Но и Ворон смотрел на неё так мягко и тепло, пусть и только мгновение, что сущность их колец стала кристально ясной. Оставалось только надеяться, что и Ворон, и Воробей недолго будут мучить друг друга…
        Может, затем их и тянет в тот мир, где ей так отчаянно не хочется находиться.
        - Благодарю за всё, - кивнул Ворон мне на прощание.
        - Было приятно, - подытожила Воробей.
        И когда они вышли на крыльцо, то тут же обернулись птицами, вспорхнули во влажный сумрак. Долго я смотрел им вслед, пусть туман скрыл их от меня столь быстро, что уловить можно было лишь направление. Снова начался дождь, и чувствовалось - он пришёл на всю ночь, основательный и неторопливый.
        Где-то там, я точно не знал где, открылся портал, чтобы впустить двух птиц-нептиц в иную реальность. Такое происходит и в этом городе, и в других городах, и в других мирах ежедневно. Но отчего-то хотелось верить, что именно в этот раз, перешагнув порог, эта пара сумеет обрести душевный покой и… хотя бы на некоторое время забудет о том, как ругаться.
        067. Четыре ключа
        Густой зелёный сок перепачкал колени, сразу пропитывая ткань. Растения в этом мире готовы были брызнуть сладковатой на запах влагой, которая склеивала пальцы и оставляла пятна. Я поднялся, укоризненно взглянув себе за плечо - полоска, оставшаяся от двери, тут же исчезла. Переступив порог, я не удержался на ногах, уж слишком крутой склон холма был в этом месте.
        Осмотревшись, я перестал обижаться на дверь, потому что открывшийся мне мир дышал весной и свежестью. Высокие деревья с едва распустившимися листочками, спускались в долину, где замирали удивительно красивыми группами, в зелёной траве тут и там пёстрыми брызгами виднелись цветы, за кустами, что пышно разрослись неподалёку, что-то пережёвывало создание, напоминающее оленя стремительными очертаниями тела. Рога у него тоже были, только ветвились очень странно, но необыкновенно красиво.
        Осторожно ступая, я двинулся мимо мшистых скал вниз, в долину. В воздухе чувствовалась влажность, и я предположил, что неподалёку водоём - река или озерце, но пока что ничего подобного не видел.
        Небо отливало лиловым. Зелень казалась преувеличенно изумрудной, и в этих красотах хотелось бродить долго-долго. Однако сегодня мне нужно было отыскать другую дверь, не особенно задерживаясь.
        Я знал, с этой дверью всё не так просто.
        Добраться туда, где она предположительно должна вырасти из ничего, открыться и позвать меня дальше - на самом деле домой, где меня ждали - было плёвым делом.
        Но вот открыть её будет нелегко.
        Откуда во мне жило это знание, я и сам не мог бы сказать. Оно появилось, как возникают предощущения, прямо в тот миг, когда я перешагнул порог. Может, оно тоже было виновато в том, что я споткнулся и безнадёжно испортил любимые дорожные брюки.
        Миновав кустарник, круживший голову медовым ароматом мелких белых цветков, я повернул, чтобы обойти крупную скалу, но вскоре остановился, заметив, как что-то блестит среди травы.
        Пришлось снова опускаться на колени и опять пачкаться терпким соком, прежде чем удалось вытащить из-под камня длинную золотую цепочку. Немного испачканная в земле, она не утратила ни блеска, ни яркости, и было даже странно, что она лежит здесь вот так. Не похоже, что её потеряли недавно, но и непонятно, почему же она в таком отличном состоянии.
        Я вытер её платком и долго рассматривал, а затем надел на запястье, точно браслет. Казалось, она ещё пригодится.
        Дальше мой путь пролегал между рощицами, мимо зарослей колючего кустарника и, наверное, я бы шёл ещё долго, любуясь красотами и вдыхая аромат весны, когда оказалось, что долину прорезает овраг. Он был незаметен со склона, но стоило приблизиться, и он раззявил свою зелёную пасть, не собираясь пропускать просто так.
        Внизу бежал ручеёк, берега которого явно были топкими, там росла болотная трава, напоминавшая осоку и камыш. Удивительно, как порой похожи некоторые растения в самых разных мирах.
        Поглядев вниз, я решил поискать более удобное место для спуска или возможность перебраться на другой берег. Я шёл вдоль края, то посматривая по сторонам, то глядя вниз, но склоны были всё так же круты, берега ручья внизу так же топки, а на ту сторону было не перепрыгнуть.
        Однако перебраться требовалось, ведь там-то и поджидала меня упрямая дверь.
        И когда я задумался об этом, на западе вдруг зарокотало. Я совсем упустил из виду, что там собрались пышные облака. Поначалу они были белыми, но теперь словно налились черничным соком. Среди их шапок уже проблёскивала молния, и ветер, похоже, гнал грозу именно сюда.
        Попасть под ливень не хотелось, к тому же страшно было даже представить, как быстро ручеёк в овраге превратится в неуправляемый поток. Так что мне пришлось, не раздумывая более, начать спускаться, пусть и с риском промочить ноги.
        Едва не сорвавшись, изрядно испачкавшись не только в травяном соке, но и во влажной земле, напоминающей глину, я всё-таки добрался до ручья и с наслаждением вымыл ладони. Перешагнуть на другой берег тут было можно, и пусть повсюду поблёскивали мелкие лужицы, всё же я не увяз в иле. А вот подняться оказалось непросто. Хорошо, что чуть поодаль я увидел, корни - вросшее в склон оврага дерево пережило не одно ненастье, и часть корней, видимо, оказалось вымыто дождями или же сходом снега. Так или иначе, я был благодарен за это, и с помощью этих природных перил всё-таки поднялся на другую сторону.
        Ветер уже был совершенно предгрозовой, низкие тучи закрыли половину небес, спрятав солнце, но мир остался всё таким же ярким и чудным. Я ускорил шаг, надеясь зайти в рощицу раньше, чем меня накроет первой волной ливня.
        Дверь маячила где-то совсем рядом, я старался помнить о ней, но всё же сейчас, перед лицом стихии, отвлёкся и, наверное, поэтому оказался невероятно удивлён, когда в рощице, куда успел всё-таки зайти до первых дождевых капель, увидел остатки какого-то строения.
        Любопытство заставило меня подойти ближе, подняться на каменные ступени, сквозь которые проросла трава, заглянуть за колонну… На кое-где сохранившихся плитках поблёскивало несколько ключей.
        Они были такие же золотистые, как цепочка, и я собрал их, чтобы тут же нацепить на неё, точно так оно и должно было быть. Возможно, во мне говорили инстинкты странника, а может, интуиция, но то, что я делал, казалось единственно верным.
        Когда ливень ударил по кронам рощицы, пробивая их насквозь тяжёлыми каплями, я нашёл укрытие под чудом не обвалившимся каменным козырьком. Вода сливалась как по жёлобу, по съехавшей набок балке, и я любовался этим ручьём, в то же время пытаясь представить, где же всё-таки дверь.
        Шум грозы, сверкание молний и поток дождя не особенно позволяли сориентироваться. В моём укрытии было сыро и холодно. Вздохнув, я пришёл к неутешительному выводу, что придётся оставить это место и выдвигаться на поиски дальше. Мой внутренний компас - чутьё странника убеждало, что дверь появится очень скоро и ненадолго.
        Поначалу я почти ничего не мог разобрать за сплошным потоком, но после вроде бы привык и стал двигаться куда увереннее. Роща, впрочем, оборвалась всё же внезапно, и я оказался на берегу озерца. Посреди него, над водой почти покачивалась на волнах дверь.
        Лучшей издёвки от судьбы я пока не встречал. Глубина озерца впечатляла и без хлеставшего дождя, но с каждым мгновением вода прибывала, скоро уже начала перехлёстывать через порог.
        Нужно было плыть.
        Я крепче сжал в ладони цепочку с ключами, проверил, что ничего не потеряю, и шагнул в оказавшуюся не слишком холодной воду.
        Несколько шагов я ещё мог пройти, потом дно резко оборвалось, и я поплыл, стараясь не нахлебаться воды. Капли били по поверхности озера, окатывая меня брызгами, и худшего способа искупаться я прежде не знал.
        Когда получилось ухватиться за порог, я понял, что дверь открыта, ждёт меня. Только подтянуться, и вот уже весенний ливень останется в иной реальности. Рывком я поднял собственное, показавшееся тяжёлым и неуклюжим, тело и ввалился в проём…
        Травяной сок, пахнущий терпко и даже горьковато, испачкал ладони. С меня текло, но здесь, кажется, было солнце. Я огляделся, не торопясь пониматься. Мир был совершенно точно другим, но очень похожим. Прямо передо мной сияла золотом дверь, запертая на четыре замка.
        Я глянул на свою цепочку. Наверное, эти должны были подойти?..
        Что мне, в общем-то, оставалось?..
        …И конечно, за этой дверью меня ждала ещё одна! Как будто выбраться именно из этой цепочки миров вообще невозможно! Прежде чем открывать четвёртую по счёту, я полоснул по ладони ножом, напитывая цепочку с ключами собственной кровью. Я не хотел её присваивать, но подумал, что без того ничего не добьюсь.
        Дверь открылась.
        Я смотрел в собственную гостиную. Наконец-то.
        Цепочка и четыре ключа остались лежать на каминной полке. Я знал - кто-то обязательно придёт за ними, но это будет совсем другая сказка.
        068. Вырвавшийся из сна
        День померк, хотя до заката времени было ещё вдосталь. На город, цепляя переполненным водой брюхом крыши домов, наползла угрюмая и мрачная туча. В ней, казалось, было столько влаги, что город залило бы по вторые, а то и третьи этажи. Однако дождь всё не начинался.
        Я стоял на смотровой площадке, и длинная лестница из местами расползшихся, а где-то и вовсе разбитых кирпичей, звала меня к парку и реке, но я не спешил уходить. Это место, столь похожее на мой город, на самом деле было совершенно чужим. Искажённая реальность, зеркальное отображение, и совершенно нет уверенности, что стекло было не кривым.
        Порыв ветра взметнул полы моего плаща, и я поёжился от внезапной сырости и холода. Здесь была не весна, а глубокая осень, пусть пока что ничто и не дышало зимой. А может, тут и совсем нет зимы.
        Город внизу лишь на первый взгляд казался знакомым. Стоило присмотреться получше, и я различил, что все здания, все сооружения и даже деревья немного отличаются от тех «оригиналов», что жили в моей памяти. Было бы даже интересно прогуляться по улицам, сравнивая и оценивая, но отчего-то я чувствовал враждебность. Не города, нет, он-то как раз был безразличен, но какой-то иной силы, которую даже пока не мог отделить, рассмотреть и понять.
        Нужно было всё-таки выбрать направление, двинуться от статуи с бессмысленным лицом в какую-то из сторон. Выбрать улицу, проулок, проспект, чтобы столкнуться с тем, что меня так или иначе ждёт. Я медлил, лишь провёл ладонью по холодной бронзе, вычерчивая губы замершей навеки девушки. Если бы у неё был взгляд, то там бы плескалась грусть. Но её глазницы были отлиты из бронзы и пусты.
        В итоге я всё-таки избрал лестницу. Перешагивая со ступеньки на ступеньку, я оглядывался по сторонам и плотнее кутался в плащ, что, в общем, совсем не помогало. Сырость пробралась под одежду, а возможно, и в мою суть, расползлась в костях, и казалось, что в них хлюпает влага, когда я делаю новый шаг.
        Как я вообще оказался здесь?
        Мысль была несвоевременной, и, перешагнув растёкшуюся на всю ступеньку лужу, я озадаченно посмотрел назад. Смотровую площадку затягивало туманом, бронзовая статуя была уже почти неразличима, однако спускаться за мной белое марево как будто бы не спешило. Или же оно замерло, чтобы не выдать себя, пока я смотрю. Слишком уж странно живым выглядел этот туман.
        Как я оказался здесь? Прошёл через дверь?..
        Нет.
        Ещё совсем недавно я был в своём доме. Так, значит, всё, что меня окружает - реальность сновидения. Вот только мне снится сон или я в чужом сне?..
        Попробовав отогнать туман или получить хоть немного света и тепла, я пришёл к выводу, что сон этот мне не подчинён. Это не я сновидец, но я сноходец, идущий по чужому сновидению без видимой цели. Исчезну ли я отсюда, едва проснётся тот, кто сотворил эту реальность? Уйду ли я раньше, чем этот призрачный мир схлопнется или истает?..
        Я продолжил спускаться по лестнице, хоть теперь мне было любопытно, уж не этот ли снотворец так меня невзлюбил, не его ли враждебность я ощущаю в каждом мгновении и каждом порыве ветра?.. Столько вопросов порождала ткань этого мира, столько неясных мыслей!
        Когда я зашёл под кроны парковых деревьев, то удивился тому, какая мгла тут царит, какой мрак. Лишённые листвы, похожие на остовы, исполинские стволы возносились вверх и сплетали ветви так густо, что не пропускали скудный свет. По земле струился туман, захлёстывал ноги до колена, сквозь него иногда виднелась мёртвая слежавшаяся листва, чёрно-коричневая, влажная.
        Скоро я потерял дорогу, а парк стал больше походить на лес, где-то неподалёку журчала река, но я не понимал, в каком она направлении. Темнота стала такой давящей и мутной, что было совсем ничего не разобрать.
        Однако мне не был страшно. Все эти метаморфозы могли значить только одно - снотворец рядом и скоро я смогу узнать, что же он хочет сказать мне, почему отчаянно не желает моего случайного вторжения.
        Проблуждав во тьме ещё немного, я едва не свалился с высокого берега в тёмный поток, но вовремя ухватился за сухую ветку. И тут же услышал смешок. Поднявшись повыше, я увидел, что мрак рассеивается, очерчивая белую фигуру. Отсюда было неясно - мужчина это или женщина, и я отчего-то был убеждён, что мне не дадут подобраться ближе. Впрочем, и на таком расстоянии я мог услышать голос снотворца - а это ведь был именно он, хозяин здешней реальности.
        Начинать разговор я не спешил, право первого слова принадлежало не мне, и, конечно, скоро раздалось:
        - Не думал, что ты пройдёшь так далеко.
        - Ты не слишком мешал, - пожал я плечами, снова почувствовав холод.
        - Мне казалось, что ты скоро утратишь интерес и проснёшься.
        - Нельзя проснуться от чужого сна, - я бы улыбнулся, но сейчас это казалось неуместным. - Пока ты творишь сновидение, я не могу от него проснуться. Но могу уйти иными путями.
        - Как интересно, - но голос был совершенно лишён эмоций. - А почему не ушёл?
        Правда была в том, что мне не встретилось двери, а я не желал разрывать силой чужую материю сна.
        - Путешествовал, - бросил я в ответ.
        - А теперь наскучило?
        Казалось, снотворцу хочется быть скучным и пустым, насыщенный мир, что кружил вокруг меня, меняя теперь очертания, сплетаясь и расплетаясь, противоречил этому желанию.
        - Нет, - и это была чистая правда. - Но рано или поздно мне придётся уйти.
        - И я проснусь… когда-нибудь.
        Снова прозвучал смех, но в нём была усталость и печаль. Мир вокруг с самого начала казался мне очень настоящим. И теперь меня озарило - он слишком насыщенный для сновидения, слишком детальный.
        Опустившись на колени, я закопался ладонью в листву и внезапно вытащил жёлудь, плотный и яркий, он точно упал на землю совсем недавно, чтобы переждать зиму и пробудиться к жизни весной.
        - Что мешает тебе проснуться? - спросил я прямо.
        Снотворец шевельнулся. Его фигура пошла рябью, развернулась, а мгновением позже он стоял напротив меня - бледный, светловолосый парень с глазами глубокого серо-зелёного оттенка, которые в окружающем мраке иногда казались почти чёрными.
        - Не знаю, - он ответил спокойно, но в лице его что-то дрогнуло, как будто на самом деле это причинило боль.
        - Оно кроется здесь же. То, что тебе мешает, - пояснил я.
        - Кроется, - снотворец огляделся. - Да только оно скрывается именно от меня. Как мне проснуться, если ты знаешь?
        И внезапная враждебность, что, оказывается, была почти завистью к тому, кто мог покинуть эту реальность в любой момент, сменилась надеждой и любопытством.
        Я протянул к нему ладонь. Наши пальцы сплелись в рукопожатии, и я отметил, какой он… холодный. Точно… болен?
        Реальность сна отозвалась на догадку ветром, стало светлее, наверное, тучи над городом разошлись хоть немного.
        И почти сразу я подумал, что, вероятно, дверь поможет нам обоим. Он так или иначе выйдет из сна или собственного тела, я вернусь домой. Но здесь, в этом запутанном мирке, дверь отыскать было непросто, не каждая годилась для того, о чём я размышлял теперь.
        Снотворец смотрел на меня, ожидая ответа.
        - Наверное, я смогу тебе хоть в чём-то помочь, - не так-то просто было объяснить ему, что я хочу сделать, а главное, какие это может повлечь последствия для него. - Если открыть дверь, то, выйдя отсюда, ты неизменно окажешься или в той реальности, которой принадлежишь, или же в любой иной, но вне сна.
        - Что значит - в иной? - ухватил он самую суть.
        - Значит, что в прежнее тело тебе не вернуться, в прежнюю жизнь.
        Он помолчал, снова окинул взглядом парк и хмыкнул.
        - Но я ничего иного не помню.
        Кивнув, я вытащил нож и привычным жестом ударил лезвием по ладони. Кровь наполнила её, и тогда я плеснул прямо в воздух перед собой. Призванная мною дверь, моя дверь, приветливо раскрылась перед нами.
        - Ступай первым, - предложил я.
        - Но… Весь этот мир исчезнет.
        - И именно это я хочу увидеть.
        Некоторое время взгляд его пронзительных глаз сверлил меня, а я уже знал, понимал, что он оторвался от самого себя и, перешагнув порог, станет кем-то ещё. Но всё же я запоминал и черты его лица, и волосы, и худую спину. А затем он исчез в сияющем дверном проёме.
        Мир рассыпался так быстро. Я едва успел увидеть, как он распадается на мельчайшие структуры, сразу же перекрашиваясь в черноту. В последнюю секунду я тоже сделал шаг вперёд.
        Дверь захлопнулась за мной следом. Чернота - вот кто держал его во сне. Чернота нежелания гибнуть, чернота страха исчезнуть.
        Ладонь саднило. Быстро исчезающий шрамик казался сверкающей нитью. И отчего-то я ещё помнил наше ледяное рукопожатие. Надеюсь, когда мы встретимся снова, его пальцы станут теплее.
        069. Ракушки
        Морской берег был усыпан причудливыми ракушками всех цветов и оттенков, перламутрово-розовые, нежно-лиловые, голубоватые и даже зелёные, как бутылочное стекло, они, полузасыпанные песком, поблёскивали в солнечных лучах. Прибой утихомирился и теперь забегал не так далеко на пляж, оставив свои ночные игрушки обсыхать в солнечном свете.
        Я стоял неподалёку на скалистом выступе и наслаждался бризом. День только начинался, и мне хотелось подольше побыть в этой уединённой бухте, пропитаться солнечным теплом и морским воздухом. Однако моё уединение скоро нарушили двое детей. Они выкатились на пляж, пройдя между скал - мне и не видно было этой дороги, волоча за собой огромную корзинку.
        - Смотри-смотри! - кричали они. - Сегодня их так много!
        И, конечно, принялись собирать урожай раковин, любуясь каждой и бережно укладывая в недра корзины, точно это были не ракушки даже, а стеклянные ёлочные шары.
        - Мы всё равно не наберём полную, - засомневался мальчик, вглядевшись в морской простор. - Этого всё равно будет маловато.
        - Ой, ты ещё не собрал и половины, - отмахнулась девочка. - Сначала собери все, а потом уж думай - мало или много.
        И каждый из них был по-своему прав. Я смотрел за тем, как они носятся взад-вперёд по пляжу, по песку, который то и дело облизывает море, и улыбался. Была особая прелесть в том, чтобы стать вот таким неизвестным никому наблюдателем. Я сел на прогретую солнцем скалу и продолжал следить за ними, лишь изредка отвлекаясь на бирюзовое вдали море, на небеса с кудлатыми барашками облаков.
        - Если немного покопать песок, то найдутся ещё, - сообщила девочка, едва корзина заполнилась на четверть. Раковин на пляже заметно убавилось, но всё-таки были собраны далеко не все.
        - А может, их там нет, - возразил мальчик, и отнял у волны ещё парочку. - Но я был прав, маловато.
        Она хмыкнула и деловито закопалась в песок обеими руками, а потом с торжествующим «Ага!» вытащила целых три раковины, пусть и небольшие.
        - Их тут полно!
        Солнце жарило, море шуршало и пело, а дети продолжали возиться на пляже. Скоро все ракушки были собраны - получилось чуть больше половины корзины, но как оказалось, нужна была именно полная.
        - Садись и копай, - увещевала девочка, она уже вытащила из песка с десяток разнообразных раковин и теперь отмывала их в набегающем прибое.
        - Всё равно же не наберём, зря только спорили, - но мальчик поддался на уговоры и ворчал для порядка. На самом деле со стороны было заметно, что его захватил азарт. Очевидно, проигрывать в таинственном споре ему совсем не хотелось.
        - Вот и не зря, - девочка была куда оптимистичнее. Уложив отмытые раковины в корзину, она снова уселась на влажный песок и начала усердно раскапывать его. Её поиски увенчались успехом не сразу, но всё же через пару минут она добыла ещё три раковины.
        Посмотрев на неё, мальчик сел ближе в воде и скоро откопал наконец свою первую раковину.
        Больше они не разговаривали. Перемазавшись песком, они усердно вспахивали пляж и вытаскивали всё новые и новые ценности. Да вот только корзинка всё равно наполнялась не так быстро, как хотелось бы.
        - Может, схитрить и притащить с другого пляжа? - предложил мальчик, явно уставший. Девочка хмыкнула неодобрительно:
        - Ой ли, не можешь победить честно, так просто выиграй, да?
        Он насупился и замолк, до краёв корзины не хватало одного-двух слоёв раковин, солнце почти встало в зенит.
        - Есть хочется, - протянул мальчик. И тут я тоже почувствовал голод.
        - Надо было взять бутерброды, - девочка поднялась и вбежала в волну, мгновенно промокнув с головы до ног. - Фух, как здорово!
        - Мы перекопали весь пляж, - крикнул ей вслед мальчик.
        Но она не слышала, а только нырнула в подходящий лазурно-изумрудный гребень, некоторое время рыскала под водой, а когда снова появилась, то удерживала в ладонях ещё несколько раковин.
        - Смотри! Смотри! Они ещё есть!
        Вдохновлённый её примером, он тоже кинулся в море.
        Раковина к раковине, и корзина всё-таки оказалась наполнена, даже с горкой. Девочка устало привалилась к ней спиной, мальчик стоял рядом, покачиваясь с носка на пятку.
        - Как мы потянем-то это? - в голосе его звучало сомнение.
        - А не надо, - отмахнулась девочка. - Скоро они нас хватятся и придут сами.
        - Ну ладно уж, - он вздохнул. - Есть хочется.
        - Ага…
        Они уселись рядышком и почти задремали. Я уже хотел уйти, но тут на пляже появились двое подростков постарше.
        - Ух ты! - присвистнул один из них, из-за чего и мальчик, и девочка вздрогнули и проснулись.
        - Полная корзина, - кивнул второй. - Ну, вы заслужили свой приз.
        - Помогите только домой отнести, - девочка встала с песка и отряхнула замызганное платье, впрочем, чище оно не стало нисколько. - Нам столько не унести.
        - Это уж конечно, - подростки подхватили корзину за ручки и понесли прочь. Мальчик и девочка переглянулись, улыбнувшись друг другу, и поспешили следом.
        Пляж опустел, и некоторое время я любовался на то, как солнце золотится на волнах. Вечерело, и небо постепенно приобретало мягкий сиреневый оттенок, а волны стали выше. Ветер теперь дул порывами, склоняя к земле траву, которой поросли откосы и холмы за моей спиной.
        Мне не было видно, куда именно исчезли дети, где-то там, очевидно, пряталась дорога, возможно, деревенька или городок, где теперь одни празднуют победу, а другие разбирают раковины, любуясь их переливами. Но я больше всего любил вот это неопределённое ощущение, когда невозможно было найти ни единого следа человеческого присутствия и всё же оно ощущалось, чудилось и мнилось.
        Я чувствовал, что мне пора покидать этот свежий и дивный мир, но всё-таки медлил, потому что в воздухе едва заметно звенело напряжение. Что-то происходило, и я хотел узнать и понять, что именно. Солнце склонялось к воде будто бы всё быстрее, закат разворачивался во всей красоте во всю ширь небес, и пропускать это зрелище тоже не хотелось.
        Где-то вскрикивали-плакали чайки, откуда-то внезапно донёсся собачий лай, напоминая, что в этих краях спряталась и обычная людская жизнь. И я улыбался, напитываясь всем этим, наполняясь до самых краёв.
        А когда посмотрел снова на песчаный язык пляжа, высунувшийся между скал, то увидел, что на песке там и тут возникли сами собой раковины. Они ловили отблески заката, переливались лиловым, сиреневым, пурпурным и синим, они играли перламутровым блеском, а некоторые были зелёными, как бутылочное стекло.
        Прибой почти полностью перекрывал пляж и приносил всё новые и новые, зарывал их в песок, окатывал пеной, утаскивал с собой и снова выбрасывал… Завтра снова можно будет набрать целую корзину.
        Солнце последний раз подмигнуло и убежало в море, облака повисли на горизонте серо-фиолетовой грядой. За спиной призывно звякнула раскрывающаяся дверь.
        070. Новый мир
        Ещё минуту назад мы вдвоём стояли на утёсе, перешучивались и толкались локтями, а теперь я смотрел на стремительно закрывающуюся дверь, из-за которой всё ещё доносился заливистый смех. Ты - мой любящий шутки друг - втолкнул меня в иной мир. Оглядевшись, ведь ждать дверь теперь было почти бессмысленно, я выбрал направление и двинулся заболоченным лугом к холму, с которого можно было бы изучить местность получше.
        Здесь уже начинались сумерки, было зябко, даже холодно, и очень сыро. Похоже на позднюю осень или раннюю весну. Облака так плотно закрывали небо, что было даже не разобрать, а село ли солнце. Выбравшись из топких мест, я пошёл быстрее, но подниматься на холм оказалось сложно. Это издали он выглядел покатым и милым, вблизи же поднимался почти вертикально, чтобы удержаться на влажном глинистом склоне, приходилось вцепляться в тропу.
        Я всё равно перепачкался, но на вершину влез и вздохнул свободнее. Под холмом, обрывающимся с этой стороны совсем уж отвесно, лежала деревенька. У каждого дома над крыльцом ярко горел фонарь, точно жители любили путников или же боялись темноты. А может, и то, и другое разом.
        Присмотревшись, я не заметил, чтобы хоть кто-то здесь держал собак, и это было довольно странно. Впрочем, в разных реальностях встречались совершенно разнообразные животные, и, возможно, я просто не мог себе представить, кто же сейчас охраняет дома в ночном мраке.
        Сердце подсказывало, что дверь в другой мир не скоро появится здесь, а вот оставаться на холме в наступающей ночи было бы неосмотрительно. Вокруг я не заметил ничего, что можно было бы использовать, чтобы разжечь костёр, никаких кустарников или деревьев, а от влажной травы толку было мало. Чтобы не замёрзнуть, придётся найти дорогу вниз и попроситься на ночлег.
        Ещё раз осмотревшись, я заметил, что в одном месте склон не так крут, и попытался спуститься там. Несколько раз я чуть не сорвался, пальцы кровоточили от попыток вцепиться в едва прикрытые дёрном камни, но всё-таки я сумел добраться до тропинки. Та явно вела в нужную сторону, пользовались ею, похоже, часто, и это обнадёживало.
        Как оказалось, деревенька была обнесена частоколом, но ворота оставались распахнуты, на них приветливо покачивались от проснувшегося ветра два фонаря, где живо трепетало пламя.
        Я вошёл, ожидая, что кто-нибудь окликнет меня, остановит, спросит, кто я и откуда пришёл, но ничего подобного - словно бы деревня уже спала, хоть на самом-то деле было совсем ещё не поздно.
        В надежде отыскать что-то вроде таверны - уж эти-то заведения есть в любом из миров, где обитает хоть кто-то, схожий с людьми, я двинулся по улице, внимательно рассматривая дома. У каждого был разбит палисадник, где наверняка цвели бы цветы, не появись я в такое межсезонье, каждый выглядел ухоженным и опрятным, но все ставни оказались закрыты. Только свет фонарей у каждого крыльца оживлял картину.
        Не слышно было никаких звуков, ничего. Не шёл дым из труб на крышах. Не шуршала живность, устраиваясь на ночлег. Только ветер гулял по улицам, носил туда-сюда палую листву, дышал мне в лицо холодом.
        Никакой таверны, никакого постоялого двора.
        Пожав плечами, я ступил на крыльцо ближайшего дома и постучал. Мне ответила тишина. Внутри будто и не осталось никого живого. Удивлённый, я тронул ручку и понял, что дверь не заперта.
        Как ни странно, но в доме царил идеальный порядок, даже пыли нигде не оказалось. На столе стояла медная керосиновая лампа, начищенная до блеска, даже стекло в ней ничуть не закоптилось, точно кто-то каждый день приводил её в порядок. Огонёк в ней был совсем небольшой, но комната освещалась хорошо и можно было рассмотреть полки с мелкими безделушками из дерева, высокие скамьи у стола, кровать, застеленную пёстрым покрывалом, в углу.
        Внутри было тепло, и я решил хоть немного пробыть здесь. Сел на скамью, уложив ладони на столешницу, и зачарованно вгляделся в танцующий огонёк.
        Куда же подевались местные жители? Кем они были?
        Если судить по устройству дома, по утвари, убранству, то никак нельзя было сказать, что они чем-то отличаются от людей. И потому особенно странным было их исчезновение. Но кто-то ведь заправил керосиновую лампу, кто-то зажёг фонари над каждым крыльцом!..
        И не похоже, что произошло нечто ужасное - ни следов борьбы, ни разрухи. Вообще никаких следов…
        И я смотрел на огонёк, будто он способен рассказать мне, кто именно дал ему жизнь.
        Однако я сам не заметил, как задремал, сморило усталостью. Во сне я всё так же сидел у стола, но, конечно, окружающий мир был немного другим, более обрывочным, более прозрачным, как морок или туман.
        И внутри сновидения я встал со скамьи, чтобы снова обойти дом. На глаза мне попалась лестница. Ступенька за ступенькой - я поднялся на второй этаж и увидел, что тут на подушках, беспорядочно разбросанных по полу, сидит юноша. Светлые волосы рассыпались у него по спине.
        Вся фигура его казалась мне до боли знакомой. И стоило только шагнуть ближе, как я вспомнил.
        - Сновидец.
        - Странник, - он не повернул головы. - Как тебе этот мир?
        - Он тоже создан тобой? Но ведь ты освободился…
        - Да, но я попал в мир, где ещё ничего не было, - теперь он посмотрел на меня и улыбнулся. - Как думаешь, этот мир кому-нибудь понравится?
        Я вспомнил луг и холм, вспомнил дыхание ветра и уютную деревеньку, пусть в ней пока ещё совсем никого не было. Не было никогда.
        - Определённо понравится, - заключил я. - Ты хочешь впустить сюда кого-то?
        - Да…
        Мы замолчали. Я сел рядом с ним, и внезапно он взял меня за руку. Пальцы его были тёплыми, но дрожали от волнения. Первым порывом было хоть как-то успокоить его, но отчего-то не находилось слов.
        - Значит, из сновидца ты стал творцом, - улыбнулся я. - Интересно.
        - Наверное, - и он глянул на меня искоса. - Но это потому, что ты заставил меня перешагнуть порог.
        И я вспомнил, как несколько часов назад меня бесцеремонно втолкнули в первую попавшуюся дверь. Как забавно легли петли судьбы.
        - Не сомневайся ни в чём, - сказал я наконец. - Не нужно. У тебя и в снах всё получалось прекрасно, а теперь получится и с реальностью. Она даже пластичнее, когда ты творец.
        - Хорошо… - слова благодарности не прозвучали, но я видел в его глазах всё, что нужно.
        - Тебе пора просыпаться, - он взволнованно пожал мне руки. - Приходи ещё, когда здесь уже будут люди.
        Я обещал, что не забуду этот мир.
        На мгновение мне показалось, что просыпаюсь я всё там же, напротив пляшет огонёк в керосиновой лампе, однако почти сразу же и эта картина померкла, рассыпалась… Я открыл глаза в своём доме. За окном только начинало светать, шумел дождь, стучался в стёкла, гудел в водосток.
        Я не сразу поднялся, надеясь, что сон ещё раз захватит меня, и я увижу ещё что-нибудь. Но нет, утро разгоралось всё ярче, а сны от меня сбежали. Впрочем, я не слишком расстраивался, ведь мир, куда пригласил сам его творец, уже не сможет затеряться среди тысяч и тысяч других.
        071. Немота
        Немота.
        Я был пойман в темноте и беззвучии и не мог произнести ни слова. Немота поразила меня, и, наверное, несколько минут я напоминал выброшенную на берег рыбу - хватал воздух ртом в тщетной попытке хоть что-то сказать. Я слышал собственное дыхание, даже биение сердца, но из горла не донеслось ни звука.
        Инстинктивно я обхватил шею ладонью, точно там могла найтись причина немоты, но кроме собственной кожи ничего не обнаружил.
        К скудному освещению я привык, тьма перестала казаться тьмой. Я стоял в узком коридоре, потолки тут были низкие, крупные камни, из которых оказались сложены стены, сочились влагой и обросли беловатой плесенью. Пахло гнилью, но не слишком сильно, на полу стояла вода, немного, точно затянула плиты тонким слоем.
        Здесь и сейчас я никак не мог вернуть себе голос, оставаться на одном месте было бы глупо, так что я двинулся вперёд, благо никакого выбора не оставалось - коридор не разветвлялся, уходил в темноту, не давая никаких боковых проходов. Плесень слегка, совсем немного, светилась, так что ориентироваться было можно, но подробно рассмотреть окружившие меня стены - нет.
        Меня успокаивало то, что в воздухе совсем не было затхлости. Движение воздуха намекало, что где-то есть выход, и оставалось только следовать пути, чтобы отыскать его. Пока я шёл, а вода плескалась от каждого шага, мне вспоминалось, как совсем недавно я стоял среди сада, ожидая появления двери.
        Если бы я тогда знал, что перешагну порог и лишусь голоса, шагнул бы я?..
        Развлекать себя подобными мыслями было почти забавно, по крайней мере, однообразность пути не смущала, а немота казалась недолгим и случайным происшествием.
        Кому бы потребовалось лишить меня возможности говорить? Вряд ли это было сделано специально. Просто эта реальность почему-то заставила меня играть в конкретных рамках. Ну и пусть.
        Наконец коридор повернул и внезапно расширился. Я оказался в зале, где по центру возвышалась колонна, украшенная сияющими мягким светом кристаллами. Вокруг неё образовался водоём, куда стекала вода сразу из нескольких проходов, похожих на тот, по которому я только что пришёл.
        Неяркое свечение позволило разобрать, что стены испещрены непонятными надписями, но языка я, конечно, не знал и не мог понять, что это за зал. Теперь была возможность выбрать один из нескольких коридоров, но я медлил, не зная, который из них лучше. Мой внутренний компас, служивший всегда верой и правдой, интуиция странника, которая не могла ошибаться, сейчас молчала, словно и она умерла вместе с голосом.
        Это было странно, но всё же не так чтобы слишком критично.
        Я присмотрелся к тому, как течёт вода. Один из проходов явно круто забирал вверх, оттуда ручей бежал быстро и весело, да и воздух шёл как будто бы свежее.
        Ускорив шаг, я оставил позади зал с колонной. Снова только плесень давала скупой свет, но продвигаться вперёд было можно, и этого мне хватало. Когда коридор раздвоился, я некоторое время стоял в размышлениях, но вода опять подсказала мне, и я ей доверился.
        Довольно скоро и этот коридор расширился, превращаясь в зал, но тут не стояло колонны, но были окна - тёмные ниши, за которыми темнота стояла так плотно, будто её можно касаться пальцами. Я с любопытством приблизился, и тогда стало ясно, что эти пустые окна смотрят в другие залы.
        Отсюда вёл только один коридор, и я пошёл по нему, предчувствуя уже, что он приведёт куда-то ещё. И оказался прав - через несколько минут передо мной встала дверь. Она открылась сама по себе, стоило только шагнуть в её сторону.
        За каменным порогом стояла ночь, но, если сравнивать с каменным лабиринтом, что я оставил позади, она была совсем-совсем светлой.
        Я выбрался и остановился на каменном плато, над которым висела крупная красноватая луна, такая яркая, что я видел собственную тень. Немота продолжала сжимать мне горло, и это было всё так же печально, но зато я почувствовал привычное лёгкое дрожание в груди, мой компас ожил. Теперь я знал, куда нужно идти, чтобы найти выход из этого мира. И я торопился, надеясь, что вместе с тем обрету утраченное.
        Тут и там были разбросаны скалы или молчаливо высились деревья, окружённые зарослями кустарника. От земли поднималось тепло, наверное, день тут выдался на редкость жарким. Я двигался в этих тёплых потоках и иногда закрывал глаза от удовольствия - воздух касался меня так нежно.
        Дверь возникла неожиданно, и я недоумённо посмотрел на её светлый прямоугольник. Мне казалось, что раньше рассвета до неё не добраться. Однако раздумывать не имело смысла, и я шагнул, почти с облегчением вздыхая.
        …Новый мир ослепил солнечным светом.
        Но немота никуда не подевалась!
        Оглянувшись на уже закрывающуюся дверь, я с досадой махнул рукой. Нужно было найти ответ или ключ, я никак не мог понять, что же делать с внезапной проблемой, как вернуть себе голос.
        Немота ворочалась в горле, точно зверь, нашедший себе новый приют и теперь решивший обживать норку.
        А вокруг меня расстилалось поле, ветер гонял по нему зелёные волны, и всё дышало терпким летом. Вот только я не мог сказать ни слова.
        Я выудил из кармана варган и заиграл, словно музыка способна была говорить вместо меня. Я шёл сквозь травы, и ветер пел со мной, танцевал под мой ритм, пока мы не подошли к рощице, в тени которой, похоже, был колодец. Здесь я решил напиться воды, и в тот же миг ветер встал передо мной, обернувшись быстроногим юношей.
        - Ты кто? - спросил он.
        Я бы ответил, но оставался по-прежнему нем, потому только показал на собственное горло.
        Ветер склонил голову к тонкому и острому плечу, задумчиво осмотрел меня.
        - Но ты должен говорить.
        Я развёл руками. Как без слов объяснить, что со мной случилось?..
        Ветер покрутился рядом, заглянул в колодец и нахмурился.
        - Тут плохая вода, не пей.
        Я же с интересом наблюдал за ним. Похоже, он был совсем юным, этот ветер.
        Колодец оказался неглубоким и почти пересох, оставшаяся в нём вода являлась, скорее, жидкой грязью, и пить отсюда было бы невозможно. Но я не опечалился этому. Гораздо сильнее меня занимало собственное увечье. Где и когда я мог оставить свой голос, отчего его лишился?
        Ничто во мне не отвечало.
        Я помнил тот мир, помнил, что говорил в последний раз. И всё это ничуть не помогало отыскать отгадку.
        Ветер, набегавшись, снова оказался рядом и спросил:
        - Как же тебе помочь?
        Я и не знал, и не мог ответить, только качнул головой.
        Передохнув немного, я наконец-то почувствовал верное направление, очередная дверь уже ждала меня, и Ветер увязался следом, слишком любопытный, чтобы оставить в покое.
        Так мы и добрались до следующей рощицы, где дверью оказалась арка, оплетённая лозами винограда. Ветер шагнул со мной - было достаточно широко, и в тот миг, когда мы оба пересекали грань, я поймал ощущение, точно схватил за руку того, кто сжал мне горло.
        Я понял, чья это была шутка.
        И закашлялся, но мой голос, пусть и не полностью - вернулся.
        Вместе с Ветром я замер на площади разрушенного города.
        - Как тут странно, - сказал он. - Ты ходишь между мирами?
        - И ты теперь тоже, - ответил я сипло, радуясь уже тому, что могу.
        - Голос! - восхитился Ветер, похоже, больше моего.
        - Я должен идти, - мне нужно было до заката успеть взобраться на башню, единственное здание, что тут уцелело. Там я мог отыскать свой голос, и мне хотелось посмотреть, как он вообще будет выглядеть вне меня.
        - Можно с тобой? - Ветер сощурился. - Можно ведь?
        - Ты волен идти, куда хочешь, - вздохнул я и зашагал к башне. Она торчала в отдалении, как единственный клык в пасти полуразложившегося чудовища, казалось, что она вот-вот рухнет, но я знал, как на самом деле она крепка.
        Пробираться между кучами мусора, камней и стекла было непросто. Кое-где и кустарник разросся так, что не обойти, но всё же расстояние понемногу сокращалось, и пусть солнце ползло к горизонту, у меня было достаточно времени.
        Ветер спешил следом, иногда оборачиваясь воздушным потоком, иногда - мальчишкой. Ему всё было весело, и, в целом, я почти не обращал внимания на его забавы.
        Небо уже зазолотилось, когда я рванул на себя дверь. Меня встретил мусор и гул ветра, не того, что увязался за мной, а какого-то местного, использовавшего башню, как собственную флейту. Я спешил, прыгал через ступеньки, что скалились и даже зияли провалами, взбегал всё выше, хватаясь на каждом повороте лестницы за останки перил. В редкие окна падал закатный золотисто-оранжевый свет.
        Но я успел.
        На последней площадке, открытой и пустой, меня ждала дверь. И бутылка, наполненная чем-то перламутровым.
        - Что это? - удивился Ветер, возникая со мной рядом.
        - Голос.
        Я повернул пробку и залпом выпил то, что и на жидкость не было похоже. Вкус оказался странным, как виноградный сок, смешанный с лимонным.
        Наконец я почувствовал, что немота отпустила полностью. Тут же раскрылась дверь, и через мгновение я оказался в собственной гостиной. Ветер, видимо, не успел за мной, но теперь-то он умел и сам болтаться между мирами.
        На каминной полке меня, конечно, ждала записка: «Не обижайся за эту шутку».
        Я знал, от кого она. Во мне не оставалось обиды. Но ещё нужно было разобраться, зачем была немота.
        072. Мнимый кот и связка ключей
        Передо мной на столе лежало с десяток ключей. Все были разные, какие-то попроще, какие-то с резными бородками, завитушками, а была парочка, что и на ключи походила очень отдалённо. Это богатство вывалил мой сегодняшний гость и теперь смотрел оценивающе мне в лицо, точно ждал вердикта.
        Я взял один и рассмотрел его внимательнее. Созданный из золотистого металла, но не золотой, он мелко искрился, в нём чувствовалось волшебство, душа, или как ещё можно было это назвать. Как будто бы ключ почти обладал сознанием.
        Переведя взгляд на своего гостя, я в который раз отметил его бледность и неухоженность. Длинные светло-рыжие волосы повисли неопрятными прядками, на скулах остались следы пыли, одежда сидела мешковато. Только глаза - зеленющие, как ряска в болоте - украшали узкое лицо, будто светились изнутри недюжинным умом и проницательностью.
        - И что с этим нужно сделать? - спросил я, решив разбить тягость молчания.
        - А вот ты мне и скажи, - он откинулся на спинку стула. - И не надо так смотреть на меня, точно я только что вылез из печной трубы.
        - Ты оттуда и вылез, - хмыкнул я. У камина до сих пор оставались следы пепла и угольков, такие же изукрасили и его одежду, и даже на волосах было немного сажи.
        - Ну и неважно, - надулся он притворно.
        - Если бы это был кто угодно другой - не ты - я предположил бы, что следует поискать двери, - положив ключ на место, я взял другой. - Вообще-то, особой сложности в этом нет, если ты странник.
        - Я не странник, - напомнил он, хоть мне и так было это известно.
        - Ты и не кто-то другой, - и этот ключ вернулся к остальным. - В твоей ситуации явно есть какой-то подвох. Где ты их раздобыл?
        Он угрюмо замолчал и даже отвернулся. Сейчас чувствовалось, какой он всё-таки неспокойный, как далёк от любого человеческого восприятия, пусть и оставался почти что человеком внешне. Наконец он опять посмотрел на меня.
        - Ладно, они были в одной связке.
        - И ты её стащил… где?
        - Почему сразу стащил?!
        - А как ещё она могла попасть к тебе? Неужели кто-то прислал тебе в подарок ключи? - я усмехнулся. - Тебе? Да ладно!
        - Стащил, - он поднялся. - Не стащил, а нашёл.
        - У кого?
        - Ни у кого! - он отошёл к окну и недобро глянул на сумерки и туман, струившийся за стеклом. - Нашёл в одном из миров, просто нашёл.
        - Ты же редко бродишь по мирам, куда тебя занесло? - в этом мог крыться ответ, хотя даже сейчас такой вариант казался слишком простым.
        - Я и не бродил, - тут он развернулся в мою сторону всем телом. - Меня туда забросили.
        - Кто?
        - А вот это уже неважно, - и он шагнул ко мне, оказавшись так близко, что я почувствовал его запах - чуть болотный аромат трав, немного пряный, немного горчивший.
        - Как хочешь, - отмахнувшись, я снова посмотрел на ключи. - Они были все вместе?
        - На одной связке.
        - Значит, они принадлежат одной двери или ряду связанных дверей, - я погладил самый простенький. - Начать следует с вот этого.
        - Отчего с него?
        Он заглянул через моё плечо, точно сам теперь не решался подступить к столу.
        - Чутьё странника, - хмыкнул я на это, и он ожидаемо разозлился. - Не хочешь, не верь.
        - Так ты найдёшь мне эти двери?!
        - Нет, так дело не пойдёт, - я покосился на него. - Это твои двери. Я их не найду.
        - Но ведь ты помогаешь другим!
        - Другим, а не тебе. И ты знаешь, почему так, - я отошёл от стола и снял с полки стеллажа одну из книг. - На, вот здесь найдёшь некоторые ответы. Подобрать замки к ключам иногда просто, а иногда сложно, но ты разберёшься.
        Он недоверчиво взял книгу в руки.
        - Мне больше некого просить…
        - И кто в этом виноват?
        Он снова надулся и даже чуть заметно покраснел. Что ж поделать, если этот характер выносить мог только я? Да и то не всегда.
        Пока он вчитывался в книгу, недовольно шурша страницами, я собрал ключи на цепочку и сжал связку в кулаке. Да, они принадлежали не одной двери, но дверям, которые открывались одна за другой.
        - Тебе нужен коридор, - высказал я догадку.
        - Какой?
        - Который не принадлежит ни одному из миров, потому что ты - не странник, - я уселся к столу и ещё повертел ключи в пальцах. - Ты уже там бывал.
        Он едва не уронил книгу, глаза его расширились, зрачок изменился, став внезапно вертикальным. Но мне эти метаморфозы были знакомы, так что я только смотрел, как далеко он зайдёт во внезапном превращении.
        - Понял, где это? - уточнил я, когда у него из-под одежды показался длинный кошачий хвост.
        - Да.
        - Если ты не стащил, а нашёл эту связку, то тебе там ничего не грозит.
        Он фыркнул, подскочил и вырвал из моей ладони ключи.
        - Не волнуйся, всё со мной будет хорошо.
        - Да уж, - я качнул головой. - Когда это с тобой всё было хорошо?
        На это он, конечно, только злобно глянул на меня. Впрочем, не стал огрызаться, слишком часто я становился свидетелем того, что его проделки оборачивались против него.
        - Выпусти меня, - потребовал он.
        И я, поморщившись, тронул едва заживший шрам на руке.
        - Жаль, что ты самостоятельно можешь только приходить, - я потянулся за шаманским ножом, но тут он перехватил мою левую руку и вгляделся в линию шрама.
        - Ты слишком часто открываешь двери через такую жертву, - в голосе его было столько возмущения, что мне оставалось только вздохнуть. - Так нельзя.
        - Нет другого выбора. И сейчас тоже, кстати, так что не мешай.
        - С ума сошёл? Я не пойду через такую дверь! - он заметался по комнате. Эта его внезапная забота всегда ставила меня в тупик, но я покорно ждал, когда же он успокоится и позволит мне заплатить кровью за его дверь.
        - Нет, так нельзя, - сообщил он мне, замирая.
        - И что предлагаешь? - я ждал, что он замнётся и, сдавшись, согласится, но он свирепо глянул на меня и крепче прижал к себе связку с ключами.
        - Сейчас к тебе придут. Пусть возьмут меня с собой.
        - Это ты с ума сошёл, - оторопел я. - Как я…
        Но он уже обратился котом в ошейнике, на котором висела небольшая связка ключей.
        - Чёрт с тобой.
        В этот момент кто-то постучал в дверь, и я отправился открывать.
        На пороге стояла едва знакомая мне девушка.
        - Можно открыть у вас дверь? - не здороваясь, спросила она и оглянулась во тьму. - Пожалуйста!
        Похоже, за ней кто-то гнался, потому я пропустил её в холл. Рыжий кот уже сидел у моих ног.
        - Только заберите этого, - я поднял кота за шкирку, наслаждаясь свирепым взглядом, который тот бросил на меня, - с собой.
        Она даже не удивилась, только взяла мнимое животное на руки.
        - Без проблем.
        Спустя мгновение ни её, ни кота уже не было.
        На следующий - злой и торопливый - стук я открывать не стал, только сделал себе чай и снова задумался о ключах. Что-то было неладное в этой истории, и потому я сел у окна и вгляделся в черноту ночи. Мысли ускользали, но я точно знал - эта история ещё позовёт меня.
        Но просто не сегодня.
        073. Поезд
        Перешагнув очередной порог, я сначала почувствовал движение и только мгновением позже понял, что нахожусь в вагоне. Длинный и узкий коридор вёл мимо закрытых купейных дверей, за окнами, не прикрытыми даже подобием штор, неслись сумрачные холмы. Поезд пронзал вечер, стремясь успеть в ночь.
        Было темно, лампы совсем не горели, так что я двинулся вперёд почти наощупь. Света из окон оказалось недостаточно, чтобы рассмотреть хоть что-то. Двери в купе были заперты, ни одна не поддалась, но я отчего-то был уверен, что внутри никого нет. Поезд выглядел пустым, словно именно пустоту он и вёз. И больше ни для чего другого не предназначался.
        Я добрался до купе, где пряталось тринадцатое место, и обнаружил приоткрытую дверь. В узкой полоске таился мрак. Приняв это за приглашение, я вошёл в купе и сел на нижнюю койку. Окно было закрыто, и я поспешил впустить остатки сумрачного дня сюда. Теперь мне было видно, как мимо несутся холмы, поросшие леском. Но ночь подступала, угрожая растворить в темноте совершенно всё. Небо меркло так стремительно, точно кто-то вливал в него чернила.
        Краски исчезли, всё стало чёрным и белым. Чёрные койки, белые подушки без наволочек на них, белая поверхность столешницы, чёрная изнутри дверь купе, чёрный коврик на полу, белая кайма окна, за которым тоже плескалась тьма.
        Я посмотрел на собственные руки - белые, а дальше - чёрный свитер.
        Но белого в окружающем мире оставалось очень мало, он скрадывался, мрачнел, выцветал в темноту. И я был уверен, что скоро всё вокруг станет чёрным. Быть может, и моя кожа.
        Поезд мчался, казалось, что скорость всё растёт и растёт, перестук колёс слился в пение и вой металла, вагон раскачивался, иногда ощутимо кренился, и мельком я подумал, что в какой-то момент он всё-таки слетит с рельсов и крушение окажется неслыханно огромным.
        Посидев ещё немного, я вдруг ощутил настойчивую необходимость убедиться в своём одиночестве. Идти стало трудно - вагон мотало из стороны в сторону - но я добрался до купе проводников. Раззявленная пасть двери манила чернотой пустоты, мелко дребезжали стаканы.
        Туалет тоже оставался свободен, дверь в него была открыта и всё время билась в проёме, будто хотела сорваться с петель.
        Я шагнул мимо в тамбур, открыл ещё одну дверь и вгляделся, едва различая во мраке, как несётся железнодорожный путь под колёсами. Перейти из вагона в вагон было и рискованно, и сложно, но я всё-таки почти прыгнул и забрался в следующий.
        Этот оказался плацкартным, но тоже пустым. Тьма вливалась в окна, чёрные койки и белые стенки перемежались и внезапно обращались шахматной доской.
        Никого.
        Теперь я уже решительно двигался дальше. Я откуда-то знал, что локомотив несётся впереди, а не толкает сзади, и мне не терпелось узнать, есть ли кто-нибудь там. Есть ли хоть кто-то, управляющий железным монстром, несущимся сквозь ночь на такой ужасающей скорости.
        Сколько бы ни оставалось ещё вагонов впереди, но я был полон решимости пройти их все.
        Однако уже в следующем всё оказалось не так-то просто. Он тоже был плацкартным, но в нём царил настоящий хаос: разбросанные и выпотрошенные матрасы и подушки, вырванные столешницы, раскрытые зевы коек, из которых таращился мрак. Я остановился, не совсем понимая, смогу ли пробраться через весь этот бардак. Кто или что это сотворило?..
        Тут поезд шатнуло, завизжали тормоза, но ход будто бы и не замедлился вовсе. За окнами часто-часто замелькали тусклые фонари. Мимо нёсся то ли городок, то ли станция. Поезд не собирался останавливаться здесь, полосы света нарубали пространство вагона на ровные кусочки, и в этих вспышках хаос казался почти до гротеска ужасным.
        Встретив это препятствие, я только удостоверился, что нужно идти вперёд. Пробираться между завалами, едва не спотыкаясь - а вагон шатало так, что это было сродни тому, чтобы пройтись по канату над пропастью - было чрезвычайно непросто. Но всё же я вскоре уцепился за поручень у последних мест. Здесь грузно лежали какие-то чёрные мешки. Вдохнув запах ржавой воды - дверь туалета снова отчаянно хлопала-шамкала беззубой пастью, я в один рывок добрался до тамбура и некоторое время стоял у окна, рассматривая пролетающие фонари. Не похоже, что там находился город. Фонари словно болтались посреди чёрной пустоты, ничуть не позволяя что-то рассмотреть.
        Я почти привык перепрыгивать сцепку вагонов, но когда закрыл дверь за собой, услышал страшный скрежет и понял, что сцепка расцепилась, хвост состава странно медленно отделился и начал останавливаться, скоро затерявшись во мраке.
        Похоже, у меня совсем мало времени. Я бросился дальше.
        В следующем вагоне, должно быть, был ресторан, но он тоже превратился в хаос, потому я уже ничего не рассматривал, лишь пробирался среди мусора и обломков, впитывая запах запустения, дыхание самой черноты.
        Опять сцепка, опять прыжок и… скрежет. Ресторан тоже остался на путях, пока наш локомотив мчался сквозь ночь, всё ускоряясь.
        Потерялись где-то и фонари.
        Следующий вагон встретил меня абсолютной пустотой, точно он был товарный, а не пассажирский. Я быстро прошёл его насквозь, хотя вой, и скрежет, и стук здесь оказались по-настоящему громкими и жуткими. И… наконец-то я был в локомотиве!
        Добравшись до кабины машиниста сквозь жар и духоту перегревшегося нутра локомотива, я ничуть не удивился тому, что тут никого больше не оказалось. Голова поезда рассекала мрак сильным прожектором, но оттого темнота становилась только гуще, даже чудилось, что впереди нас ждёт плотная стена тьмы, о которую мы и расшибёмся наконец.
        Разобраться в управлении было непросто, но, кажется, я нашёл тормоза, вот только они совсем не реагировали на меня. И тогда только мурашками по спине прокатилось осознание, что нужно немедленно покинуть этот странный состав, выйти прочь из этого мира, иначе я неминуемо окажусь свидетелем катастрофы, если уж не её невольной жертвой. Я был здесь совершенно один, вокруг только темнота и жуткий звук, нарастающий, вопящий звук находящегося на пределе металла.
        Вот только подходящей двери поблизости не нашлось.
        Локомотив мчался во мрак, и луч света, дрожащий и тонкий, всё сокращался. Впору было бы запаниковать, но во мне не отыскалось ни страха, ни чего-либо ещё, все эмоции вдруг умерли, остановились, замёрзли. И я снова взглянул на свои ладони, прочитал в них сеть линий, сеть шрамов, точно это был строки ненаписанных писем.
        Оглянувшись, я понял, что из нутра, которое я прошёл насквозь, ползёт чёрная раскалённая пустота. Что она уже сожрала хвост, отцепила последний вагон. Что мрак вокруг опасен, и единственный свет, отголосок которого едва-едва падает через стекло внутрь - свет прожектора, который бледнеет, бледнеет, чтобы совсем раствориться в темноте.
        И мне некуда уйти отсюда.
        Я сжал нож, но он молчал. Он был только куском металла, ничего не значащим, изувеченным и пустым. Во мне молчали песни странников, задохнулись линии путей, умерли, не распахнувшись, двери. Я смотрел в глаза мраку, а он смеялся и ждал, когда погаснет последний едва заметный блик.
        Страха по-прежнему не было. Я словно замёрз на грани с опаляющим жаром, мои пальцы всё ещё были белыми, но я знал, чувствовал, видел, как кончики замутняются тьмой. Мой голос исчез, но к немоте я тоже был готов. Я только не хотел исчезнуть, не хотел оказаться раздавленным или съеденным мраком.
        И закрыл глаза.
        Тёплые ладони властно легли на плечи, дёрнули, словно кто-то стремился вытащить меня из тьмы, и когда я оглянулся, то встретился взглядом с… ним.
        - Отец.
        - Сын.
        Мы стояли в лесу, деревья возвышались вокруг, тянулись выше и выше, синий сумрак кутал стволы. Воздух был недвижим, и я с удивлением понял, что меня только-только отпускает ощущение быстрого и неотвратимого движения навстречу… наверное, гибели.
        Мы молчали, и его ладони по-прежнему стискивали мои плечи.
        - Это был конец? - наконец нашёл я слова.
        - Вроде того, - он усмехнулся. - Но не твой.
        И всё вновь изменилось. Я ещё чувствовал его прикосновение, но уже находился дома, а его… не было. И в то же время он всегда стоял рядом.
        Заваривая чай, я всё ещё слышал, как с лязгом, воем, стуком и криком несётся сквозь ночь сумасшедший поезд, чтобы упасть в глотку ухмыляющейся тьмы с обрыва…
        Прямо сейчас.
        074. Руины
        Город раскрылся передо мной цветком, загудел, зашуршал, пахнул дымом. Я стоял над ним, на смотровой площадке, и смотрел вниз, не торопясь спуститься. Мне казалось, что я приду совсем не туда, а оттого я медлил.
        Город был очень молод, почти юн. Он не мог надышаться воздухом весны, он кричал, и пел, и звенел. Я вглядывался в очертания улиц и запоминал его таким, точно зная, что это единственный шанс.
        Время в этом мире текло очень странно, я никак не мог понять принцип. Между тем сам оставался вне его потока, как это часто случается. И наблюдая за гудением, шевелением, мельтешением городской жизни, я видел, как город взрослеет, а потом начинает стареть.
        Это было интересно, но вызывало странное ощущение, граничащее с неприятием. Когда я всё-таки решился спускаться - лестница ждала меня - город уже казался старым, почти древним.
        Пока я шёл, каменные ступени под моими ногами рассыпались пылью и порастали травой. Я двигался через смену сезонов, сквозь сотни зим, вёсен, сквозь внезапно возникающий осенний туман, летний зной, миновал снегопады, обращающиеся грозовым ливнем. Всё проносилось так быстро, что нельзя было и уследить.
        Первая улица, что встретила меня, уже превратилась в лесную тропу, в конце которой высились руины. С трудом я узнал в них здание, тянувшееся к свету и радовавшее глаз, когда я смотрел сверху.
        Оглянувшись, я понял, что и смотровой площадки больше нет, а лестница обернулась козьей тропой. Город исчезал на глазах, а камни его становились подножием гор.
        Лес за мгновения становился всё гуще, но тоже начинал умирать. Дул ветер, нёс с собой сухой зной, впивался зубастой пастью в стволы, выпивая из них соки. Скоро я шёл мимо остовов иссохших лесных великанов, чьи корни намертво вцепились в городские руины. Теперь же сюда приходили пески, заносили останки дорог. Ветра расшатывали и вырывали с корнем деревья, кустарники прилегли к земле.
        Прикрывая глаза от ветра, щедро смешанного с пылью, я шёл вдоль бывшей городской окраины, которая теперь была уже даже не опушкой леса, а последним рубежом, где степь сливалась с пустыней.
        Менялся ландшафт, менялось всё, даже небо будто бы выцвело. Скоро и пески побурели, полил дождь, а я стоял, всё ещё вспоминая и город, и лес. Я замер оттого, что впереди меня ждал обрыв, и оглянулся назад, чтобы увидеть преображения. Мир искажался и трансформировался, собираясь во что-то новое.
        Я увидел, как сквозь пески побиваются травы. Новый цикл, новая зелень вставала, быстро густела, набиралась соков. По долине, некогда бывшей городом, а потом лесом, а затем степью и после всего пустыней пролегла река. Быстрый поток шумно разлился, питая травы, а за ними - и кустарники.
        Я уже ждал нового леса, но нет, проклюнулся новый город, отстроил самое себя, расправил плечи, поднимаясь над долиной.
        Он был совсем не похож на предыдущий, но всё же его юность и гордость казались очень знакомыми. Однако я не стал возвращаться, только отвернулся к обрыву. Мельтешение времени меня уже утомило, нужно было покинуть этот мир.
        Одно мне не давало покоя - не пропустил ли я дверь, не лишился ли возможности уйти, ведь за всей этой кутерьмой легко было не заметить нужное ощущение. Сердце моё билось чересчур ровно, но остаться здесь навсегда, смотреть на то, как песками вновь и вновь захлёстывает очередные руины, было не по мне.
        - Эй, - он тронул меня за плечо. Повернувшись, я на мгновение утонул в изменчивых глазах.
        - Зачем ты здесь? - вопрос вырвался сам собой, и ответом была только улыбка.
        - Этот мир - ловушка для беспечного путника, - сказал он чуть позже. - Зачем здесь ты? - он выделил слово, посмотрел на меня искоса. - Как ты сам сюда попал?
        - Как обычно, - хотел я пожать плечами, но тогда бы его ладонь сорвалась, а тёплое прикосновение было мне приятно.
        - Что за развлечение - попадаться в капкан? - он хмыкнул. - Ладно, я тебя выведу.
        Я всматривался в его облик с той же внимательностью, с какой не так давно рассматривал изменяющийся город. Он тоже здесь - да и всюду - был нестабилен, изменчив и текуч, будто бы на самом деле являлся водой. Или ветром… Или ещё какой-то стихией, обладающей столь же перетекающими формами, но только не огнём. В нём не было ничего обжигающего или резкого.
        - Куда мы пойдём? - спросил я чуть позже, заметив, как недобро он смотрит на город.
        - Прочь, конечно же, прочь, - он усмехнулся, обнажив острые зубы. - Иди ко мне ближе.
        И обнял меня со спины. Я чувствовал спокойное, даже сосредоточенное дыхание, ощущал его тяжёлые горячие ладони на собственной талии. Он прижимался к моей спине, почти уложив голову мне на плечо.
        - Будет больно, - голос казался вкрадчивым.
        - Знаю.
        И в тот же миг его ладони соскользнули, чтобы следующим движением пробить меня насквозь. Пусть я был готов к этой боли, она всё равно оказалась слишком резкой и жуткой.
        Но я не крикнул, только ощутил, как неприятной змейкой струйка крови побежала из уголка губ и закапала с подбородка.
        - Терпи, - зачем-то посоветовал он. Впрочем, может, так он успокаивал самого себя. Я видел его окровавленную руку, пробившую меня насквозь. Почти человеческую руку, которая на самом деле могла совершать и не такое. Пальцы чертили знаки в воздухе.
        Боль накатывала волнами, перед глазами плыл чёрный туман, шум крови в ушах заглушал все остальные звуки. Если он не успеет начертать все письмена, я останусь в этом мире, навечно привязанный к нему смертью. И такое тоже бывает со странниками.
        Страшно мне не было. Было противно.
        Мне здесь не нравилось.
        - Терпи! - требовательный шёпот не дал мне соскользнуть в темноту.
        А скоро засиял свет, такой яркий, что даже чёрная муть отступила.
        Он толкнул меня в спину, точно желал снять со своей руки, на которую я был насажен, как на копьё. Я упал на колени, отмечая, что из меня больше не льётся кровь, и понял, что стою перед собственным камином.
        Его босые ступни были запятнаны моей кровью, он стоял рядом.
        - Теперь тебе не стоит несколько недель носиться по мирам, - он присел рядом. - Дай…
        Меня мутило от слабости, звуки слышались, как сквозь вату, а зрение не желало приходить в норму, но его горячие ладони прошлись по краям раны, и вскоре я почувствовал себя лучше.
        Всё было в крови, но рана затянулась.
        - Пришлось принести тебя в жертву, - сообщил он, оттаскивая меня в ванну.
        - Я понял, - мне нужно было хоть что-то сказать, хотя это оказалось непросто. - Не страшно…
        - И не первый раз, - засмеялся он. - Но ведь это было красиво?
        - Не успел оценить.
        - Не будь букой. Сделаю чай, - и он исчез, оставив меня отмываться и менять одежду.
        Чай мы пили в молчании. Перед моими глазами всё ещё стоял стремительно стареющий город, прорастающий лес, ветер, смешанный с песком. Мир, что едва не съел меня.
        - Перестань думать об этом, - сказал он, поднимаясь с места. - Такое случается.
        - Но не у всех есть ты?
        - У тебя меня тоже нет.
        - В каком-то смысле.
        - В любом, - он хмыкнул. - Я только проходил рядом.
        - И принёс меня в жертву.
        - Не без того.
        - Как прежде отобрал голос.
        На это он дёрнулся и сощурился, глядя на меня подчёркнуто внимательно.
        - Ну да, это тоже был я.
        Спрашивать, зачем он сделал это, я не стал.
        Он ушёл, не прощаясь. Город внутри моих воспоминаний снова превратился в руины.
        075. Заблудшая темнота
        Призрачным зверем за мной опять гналась темнота. Почти нагоняя, она дышала мне в спину пахнущим сталью жаром, в витринах, мимо которых я пробегал, мельком отражались пустые её глазницы: чёрные, точно провалы, омуты-воронки.
        Эта тьма, мрак и морок была - были? - слишком жива, слишком голодна, и я не мог понять только, где она встала на мой след и почему так настойчиво жаждет поглотить именно меня. Остался в прошлом, остался в другой реальности сошедший с ума поезд, но то, что его наполняло, сумело перебраться в иные миры, и мы снова столкнулись. Я не верил в такие случайности: она шла именно за мной.
        Едва не поскользнувшись - здесь стоял ноябрь, лужицы сковало первым ледком - я повернул за угол и пробежал через освещённое фонарём пространство к дальней стене. Там висела пожарная лестница, и я вскарабкался по ступенькам, а на крыше, куда она привела, оглянулся назад.
        Темнота неспешно вывернула из-за угла, лампочка в фонаре взорвалась, хлопок отдался эхом, заметавшимся между стенами лишённых окон домов.
        Было не трудно заметить, что ползущий по улице мрак точно знал, где я нахожусь, но чтобы подняться ко мне, ему приходилось заполнять собой пустое пространство. Было нечто завораживающее в том, как клубящаяся туманом тьма заволакивает улицу.
        Я осмотрел крышу и побежал к противоположному краю, а там прыгнул на соседнюю. Снова нашлась пожарная лестница, и через несколько минут я был уже в другом квартале, стараясь отдышаться. Сердце стучало как ненормальное.
        Я искал дверь, но в этом странном городе их тоже не было. Здания - только стены. Коробки, в которые нельзя было войти, из которых нельзя было выйти. Наверняка это был чей-то странный, а может, и страшный сон, который вышел из-под контроля и ожил, но остался недоработкой, заплатой на ткани веера миров. Так или иначе, здесь должен существовать выход, пусть только один.
        Снова пришлось бежать. Между стенами домов неожиданно блеснула река, и я кинулся к ней. На набережной, конечно, никого и ничего не оказалось, только горели фонари. Впрочем, толку от них было немного, ведь тьма, не торопясь ползшая за мной, взрывала их с лёгкостью, даже не замирая. Этот свет её ничуть не пугал.
        Неподалёку был пешеходный мост. Русло реки здесь было не слишком широким, и арка моста выгибалась кошачьей спиной, мутным пятном отражаясь в неспокойной воде. Добежав до перил, я только на одно мгновение замер - тьма выползла из проулка - и помчался на другой берег. Было даже интересно, переберётся ли она за мной. Как-то само собой получалось, что во многих мирах абсолютная тьма, неистовое зло пасовали перед текущей водой, не переходили мосты, не пересекали потоки.
        Правда сейчас мне не верилось, что это поможет. Да что там, я знал, что точно нет, но пробовал и такой способ сбежать.
        Где был выход, я не мог и представить. Здешняя реальность казалась запутанной, изломанной и недородившейся, отчего отыскать единственную дверь было затруднительно.
        В следующий раз я посмотрел назад с очередной крыши. Клубы темноты пересекли мост, другого берега было не видно, словно он стал сплошным чернильным пятном, несколько улиц у реки уже заполнилось тем же чёрным туманом. Она надвигалась и становилась быстрее, она настигала.
        Тогда я уселся на крыше и решил её подождать. Не было смысла ни в бегстве, ни в поиске. Эта задача должна разрешаться как-то ещё. Я просто не нашёл пока ни одного ответа.
        Надо мной раскинулось тёмное, но синее небо, поблёскивали редкие звёзды. В тишине где-то далеко-далеко слышался даже шёпот реки. И, наверное, эта ночь была бы замечательной, если бы только неимевшее формы чудовище не подбиралось ко мне с такой откровенностью.
        Скоро стало жарче, скоро поднялся ветер, и он дышал сталью, раскалённым металлом и пах так же.
        Мой нож ничего не значил, у меня не было оружия против тьмы. И я ждал её на крыше, теперь преисполненный любопытства. Может, было слишком самонадеянно, но во мне жила уверенность, что сегодня - не день моей смерти, не в этом мире, не здесь, не сейчас.
        Когда темнота вползла на крышу, я продолжал сидеть. В считанные минуты она окружила меня и закрыла даже небо, превратив и его во мрак. Возможно, она заняла уже весь этот мирок, заклубила, не желая больше впускать в него какой бы то ни было свет.
        Она настороженно дышала мне в лицо жаром, и было в этом что-то от непонимания. Будто в воздухе сам собой повис вопрос: «Ты бежал, отчего теперь не спасаешься?»
        Чёрные - ещё чернее, чем всё остальное - провалы глаз оказались напротив моего лица. Она рассматривала меня, примерялась пастью.
        Я протянул руку.
        Пальцы обнял жаркий и вязкий туман, кончики тут же потемнели, но я не отдёрнул ладонь. Тьма чуть отступила, а потом снова подалась вперёд, стало трудно дышать.
        - Так ты зверь, - сказал я ей. - Ты действительно зверь.
        Странно, откуда во мне взялось это осознание, но я рывком поднялся и нащупал загривок озадаченного мрака, вцепился в холку, как если бы это был шкодливый котёнок, которого требовалось отнести прочь, или глупый щенок, забывший о послушании.
        Тьма взвыла, хотя прежде мне казалось, что у неё не было голоса. Тьма упёрлась лапами - и я их тоже увидел, увидел всё её истинное тело, не такое большое, если уж на то пошло.
        - Сидеть, - рявкнул я, точно это была большая и немного туповатая собака.
        Темнота боролась со мной, упрямо рычала, но отвела взгляд, а миг спустя и села, тяжело опустившись на лапы.
        Раньше я спросил бы, что ей понадобилось от меня, теперь же смотрел на большое животное, сотканное из темноты, схожее сразу и с котом, и с собакой. Наверное, мне было ясно, зачем оно шло следом.
        Сквозь клубы тёмного тумана проступили очертания города, показалась река, кое-где даже вспыхнули фонари. Вернулось небо и звёзды. Я заметил даже, что на части зданий прорисовались окна и двери. Мир прояснился и… начал досоздавать себя. Тьма следила за мной с ревнивой настороженностью.
        Кажется, я знал, кто её хозяин.
        Я спустился с крыши, она прыгнула за мной и пошла рядом, на расстоянии руки. Квартал за кварталом, я искал нужную дверь, и мой компас снова пел мне, настойчиво уводя прочь.
        Так мы шагнули в парк, прошли аллеями к крупному камню. Тьма села на него, и тут же напротив раскрылся выход, сияющий мягким звёздным светом.
        - Пошли, - кивнул я, не желая оставлять её здесь одну. Отбившаяся от стаи, она не представляла особой опасности, но всё же не несла ничего хорошего.
        Темнота фыркнула, но неожиданно послушалась, и мы шагнули через порог в мир, наполненный призрачным светом. Тут тоже стояла ночь, а прямо перед нами лежали ступени высокого крыльца. Двери в большой дом оставались открыты.
        - Надо же, кого ты привёл, - голос прозвучал словно бы отовсюду.
        - Щенок отбился от остальных, - ответил я, раз уж мы пренебрегли приличиями.
        Тьма прижала уши и, взвизгнув, пронеслась за дом. Узнала? Пошла повиниться перед хозяином?
        - Она случайно увязалась за тобой, - счёл нужным пояснить он, так и не показавшись.
        - Случайностей нет.
        - Прими за метафору?.. - прозвенел смех.
        Развернувшись, я снова прошёл в ещё незакрытую дверь. В новый мир, и на этот раз солнечный.
        Теперь тьма больше не бежала за мной.
        076. Дверь
        Стоять на мосту было холодно, но и уходить не хотелось. Внизу бежала река, в тёмных водах кружились и тонули последние льдинки. Я опять опоздал к тому часу, когда она освобождается от оков зимы, и теперь мог созерцать только это неспешное и напоминающее танец кружение потемневшего, отсыревшего льда, который всё дробился и дробился, превращаясь почти в ничто, распадаясь, исчезая в холодной темноте.
        Спускался вечер, я кутался в плащ, но это не помогало. С запада на меня безразлично смотрело, отказываясь согревать, угасающее солнце, и даже казалось, что оно уходит навсегда, а не совершает свой извечный путь.
        Снова взглянув на реку, я вздохнул, нужно было всё-таки идти. Где-то неподалёку меня звала и ждала дверь, но пока что я никак не мог ухватить, где именно. Мимо промчалась парочка - подростки лет пятнадцати. Они затормозили, решая, направо или налево бежать, а затем выбрали направление и полетели прочь. Подумав, я двинулся в ту же сторону.
        Город мрачнел, выползали из закоулков тени, небо стремительно темнело. Я ускорил шаг, будто тьма могла застать меня врасплох, точно она была ливнем. Лишь немногим позже я одёрнул себя, не было смысла так спешить.
        За очередным поворотом улочка уткнулась в сквер. Скоро я оказался под сенью высоких деревьев, что ещё спали, почти не чувствуя весны. Впрочем, ветер после заката поднялся совершенно зимний, и я уже несколько раз пожалел, что оделся не так, как следовало бы.
        В центре сквера - он оказался небольшим - стояла девушка. Бледная, в белом, издали она напоминала призрака. Когда же я приблизился, всё ещё гадая, жива ли она, или, быть может, всего лишь очень правдоподобная скульптура, она обернулась.
        - А вот и ты, - словно бы только меня и ждала.
        - Мы ведь не знакомы, - заметил я, не сдержавшись.
        - Отнюдь, - глаза её действительно были узнаваемы, но имени я вспомнить не смог, и это даже немного… настораживало.
        - В таком случае, я не могу вспомнить.
        - Обманываешься, - она, несмотря на холод, несмотря на своё лёгкое платье, села на каменный парапет, окружавший, наверное, фонтан, тоже спящий сегодня.
        - Наверное, - я смотрел и смотрел, но ничего не мог понять. Облик её был мне неизвестен, а сердце, между тем, напоминало, что мы знакомы очень близко. - Как так?
        - Столько бродишь по мирам, даже забываешь, что в некоторых всё не так, как кажется на первый взгляд, - она засмеялась, прикрыв ладонью губы. - Подумай. Ещё можно.
        В сквере стало уже совсем-совсем темно, где-то за его пределами проблёскивали тонущие во тьме искорки фонарей, но тут, под деревьями, в ветвях которых качался ветер, была совершенная темнота.
        Я снова одёрнул плащ, мне становилось всё холоднее, и в этом можно было распознать странность. Возможно, я был уже болен, а девушка вообще могла оказаться навязчивым бредом, галлюцинацией, пока я всё ещё стою на мосту через бегущую вдаль чёрную реку.
        Реальность дрогнула и пошла рябью, но я не перенёсся за несколько кварталов и определённо не оказался на мосту. А вот моя собеседница теперь шла по парапету, переступая осторожно и балансируя руками. Она была такая неловкая, что возникло ощущение - раньше она почти не ходила. Теперь же каждому удачному шагу она радовалась, будто ребёнок.
        А мир вокруг продолжал угрожающе дрожать, это значило только, что мне следовало уйти. Не всякая реальность способна выносить путешественника внутри себя достаточно долго. И я, честно говоря, не желал узнавать, что будет, если она откажется.
        Деревья чуть вытянулись к тёмному небу, в них гудел ветер, предвещая что-то совсем уж страшное, в город хотела войти настоящая буря.
        Девушка спрыгнула с парапета и глянула на меня, склонив по-птичьи голову.
        - Всё становится хуже, - прокомментировала она. - Ночь волнуется.
        - Мне пора, - кивнул я.
        Но теперь я совсем не чувствовал дверь. И в то же время знал - она не закрылась. Это было необычно, такого я не встречал прежде, потому никак не мог разрешить загадки.
        Девушка, казалось, отлично видела моё замешательство, но заговорила спокойно:
        - Теперь или… пока ты не можешь уйти.
        - Потерял дверь, - я извлёк шаманский нож. - Но это можно исправить…
        Она побледнела ещё сильнее, подскочила ко мне и сжала мою ладонь.
        - Вот в этом нет необходимости, ты и так перебарщиваешь! Нельзя быть таким беспечным, - на её губах замерли невысказанные фразы, которые я, между тем, почти услышал: если напоить зарождающийся ураган кровью странника, он сможет пройти через миры, он не остановится…
        - Но что мне остаётся? - казалось бы, я должен пойти на этот риск. Мысли путались, стало трудно дышать.
        Сквер выл уже всем своим существом, ночь захлёбывалась раздражением, ветер пронизывал меня до костей. Как странно, что она, эта девушка в белом, будто и не чувствовала беснующуюся стихию. А ведь даже небо заволокло тучами!
        - Думай! - приказала она.
        Её пальцы были неожиданно горячими. Удерживая мою руку, она заглядывала прямо мне в глаза, а я удивился только тому, что её радужки оказались светлыми, почти серебристыми, но, скорее, пастельного тона, каким бывает небо вскоре после рассвета. Небо, пока не набравшееся синевы.
        - Думай же! - она торопила, но не дрожала.
        Мне пришлось отвернуться, оглядеться, принимая тот факт, что вокруг нас закручивался смерч. Так странно! Я точно помнил, отчего это могло произойти, но знание ускользало.
        - Думай, - прошептала она очень тихо.
        - Мне нужна дверь.
        - У тебя есть дверь.
        И опять я посмотрел на неё, на глаза, на тонкие губы, на мягкую линию шеи…
        - Быть того не может, - возражение исторглось из меня само собой.
        - Проверь.
        - Дверь - ты?!
        Ветер взвыл ещё громче, меня колотила дрожь, никогда прежде мне не было так холодно.
        - Я - дверь, - подтвердила она. - Пройди сквозь меня. Скорее!
        Времени больше не было, и я… шагнул в неё, на мгновение почувствовав прикосновение горячей кожи и лёгкой ткани платья.
        Но это была лишь иллюзия. Меня встретила иная реальность - камин, огонь, тепло. Я стоял посреди своей гостиной.
        - Ты должен помнить, что есть миры, в которых всё иначе, чем кажется на первый взгляд… - голос донёсся словно бы изнутри меня.
        Шаманский нож выскользнул из разжавшихся пальцев, я опустился на пол, почти не заботясь о том, что так, наверное, делать не следует. Похоже, мной действительно владела болезнь.
        - Ты отдал слишком много в последних мирах, - рядом со мной опустилась девушка в белом, глаза её были полны летней синевы. - Но это не страшно. Теперь не страшно…
        Голос утонул в вязком тумане, однако я верил ей, знал, что ничего уже не случится. Где-то там, так далеко, что эту реальность и не найти сразу, улеглась буря, пошёл мягкий весенний дождь, окутывая город влажной вуалью, отмывая его, смазывая последние очертания дверного проёма с плоти темноты.
        Дверь закрылась.
        077. Семечко мира
        Туча дышала свежестью, и город, давно уставший от зноя, словно вытянулся, стараясь проткнуть шпилям собора облачное нутро, вспороть его и умыться хранящимся внутри дождём. До заката было ещё немало времени, туча ничуть не мешала солнечному свету, лишь иногда протягивая кудлатые отростки, на некоторое время даря улицам долгожданную тень.
        Здесь было лето - сейчас или даже всегда.
        Я остановился в переулке неподалёку от площади и прислушался. Люди, утомлённые жаром не меньше зданий, прятались за стенами или же сидели на террасах многочисленных кафешек. Жизнь тут будто бы замерла, а точнее, текла совсем-совсем неспешно, наверняка пробуждаясь только после захода солнца.
        Но я не собирался задерживаться так надолго, мне требовалось отыскать нечто, чему я пока не подобрал названия. Зов тащил меня за собой, настойчиво звенел в ушах, и я замер, только чтобы отдышаться.
        Ветер пробежал по крышам, он тоже был полон жары, словно вырвался из-за огромной печной заслонки, и ничуть не приносил облегчения. Только изредка легчайший порыв доносил едва ощутимую свежесть от застывшего горной грядой над городом облака. Интересно, разольётся ли оно всё-таки дождём?
        Глянув на небо, я продолжил путь.
        Поворот, ещё перекрёсток, вот маленькая аллея, усаженная кипарисами, вот скверик с почти пересохшим прудом… Но нет того, что нужно.
        Не здесь, не сейчас, не в этих местах, а где-то очень близко.
        Нечто, шепчущее: «Узнай меня, узнай, узнай, узнай! Забери меня!»
        Облачное щупальце спрятало солнце, загустело, потемнело, и оттого стало легче дышать. Пока светило путалось в мареве, я пробежал сквер насквозь и снова оказался в лабиринте улочек и улиц. Впереди дома расступались, открывая маленькую площадку, ничем не примечательную, больше схожую с пустырём, разве что тут не было сорной травы.
        Выйдя туда, я оглядел равнодушные здания с окнами, прикрытыми тяжёлыми веками деревянных ставней, и задумался. Нельзя так просто бегать по городу туда-сюда. Нужно понять, что именно хочет настойчивый голос внутри.
        Я мог покинуть этот мир в любой момент - в нём жили и звали сотни дверей. Но то, что я искал, было иным. И его требовалось забрать. Утащить, унести, почти что похитить. Ведь оно этой реальности не принадлежало.
        И, наверное, не было живым.
        В туче что-то зарокотало, заворчало и грохнуло. Я улыбнулся надвигающейся грозе. Дождю обрадуется и город, но мне отчего-то показалось, что так будет гораздо легче искать. Будто стихия обнажит всё, что нужно, откроет тайны. Я бы поторопил ливень, но в этом мире не имел такой власти.
        Выбрав новую улочку, я медленно пошёл по ней. Тут то и дело попадались табачные лавки, чайные, маленькие магазинчики, торгующие свежими овощами и мясом, медальонами и ожерельями, сумками, трубками, деревянными фигурками и прочей чепухой. Всё это было смешано и перемешано, всё это пестрило, но покупатели, видать, сидели дома, и рядом с яркими прилавками никого не оказалось. Торговцы скучали в тени, прятались под крышами и тентами, лениво курили или читали, даже не поглядывая в мою сторону.
        Новый громовой раскат и пролетевший по улице стремительный порыв ветра лишь немного оживил их.
        - Неужто будет ливень, - выкрикнул, выпустив изо рта сигаретку, хозяин табачной лавчонки. Его голос заметался эхом, прыгая от стены к стене.
        - Да, Мик, будет, - визгливо ответила ему торговка яблоками, поправляя внушительную пирамиду из краснобоких плодов. - Тебе, что ль, не видно, какая туча пришла?!
        - Дождя уже недели три не было, - заворчал ещё один, то ли часовщик, то ли сапожник, выглянув сквозь небольшое окошечко, над которым давно истёрлась вывеска.
        Я свернул за угол, оставив их обсуждать погоду. На этой улочке было просторней и тише, росли деревья, которых я не узнал. У каждого домика за невысокими заборчиками скрывались аккуратные палисадники. Цветы изнемогали от жажды.
        Вверху опять загромыхало, и я с удивлением обнаружил новый проход - прямо между домами. Нырнув туда, я вышел во дворик, напротив меня зиял просвет арки.
        Среди скамеек, клумбочек и нескольких качелей крылся маленький фонтанчик. Серебристые струйки взмывали вверх и опадали, взмывали и опадали, журчание и свежесть разносились по всему замкнутому с четырёх сторон стенами пространству. Этот фонтанчик манил меня к себе. Пока ещё не начался дождь, я приблизился и умылся, наслаждаясь тем, как с кожи исчезает пыль. И только после заметил, что на дне каменной чаши, куда попадала вода, лежит монетка.
        Одна.
        Очень странно, если бы этот фонтан был из тех, куда любят бросать монеты, то у этой оказалось бы немало братьев и сестёр, всё дно переливалось бы! Но тут она была так одинока…
        Сев на бортик, я закатал рукав и потянулся к одиночке. Чаша оказалась не так уж глубока, скоро я вытащил поблёскивающее металлическое тельце и удивлённо поднёс к глазам.
        Монета совершенно точно была золотой, с одной стороны на ней бежал куда-то олень с раскидистыми рогами, с другой высились горы.
        Трудно было судить, похожа ли она на местные деньги, но я всё же спрятал её в карман, решив, что ей наверняка придётся по вкусу путешествовать. Почти сразу же начался ливень, будто бы кто-то в небе открыл наконец-то кран. Я мгновенно промок до нитки, даже стен домов стало не видно за сплошной пеленой дождя. Чаша фонтана переполнилась, через край хлестала вода, в водостоках гудело и выло, и над всем этим рокотал гром.
        Раскинув руки, я стоял под дождём, стараясь понять, куда теперь идти. Зов внутри точно утихомирился, и, может быть, именно монетку я и искал. В любом случае, теперь меня ждало что-то другое. Наверняка - дверь.
        Когда ливень чуть стих, пусть и продолжал выбивать пену на лужах, я побежал сквозь его бодрящую свежесть и очень скоро нашёл проулок, в конце которого раскрылась арка, совершенно точно дожидавшаяся меня.
        Новая реальность встретила меня вечерними сумерками, довольно прохладными, если уж оказался в них полностью мокрым. Усмехнувшись, я огляделся и заметил следующую дверь. Так мне пришлось прыгнуть ещё в несколько миров, пока я не оказался дома.
        Пока переодевался, приводил себя в порядок и заваривал чай, о монетке я даже не вспоминал, и только когда кто-то настойчиво постучал в мою дверь, нащупал её в кармане влажной ещё куртки и сжал в кулаке, прежде чем отправился открывать.
        На пороге замер подросток, его раскосые и почти светящиеся глаза рассматривали меня с подчёркнутым интересом. Длинные волосы походили на серебристую паутинку.
        - У тебя есть семечко, - заявил он.
        - Семечко?
        - Да, ты нашёл семечко, из которого можно вырастить мир, - он нетерпеливо пробарабанил пальцами по дверному косяку. - Отдай.
        - Даже если оно у меня есть, почему я должен отдать его тебе? - не хотелось мне ему доверять, что-то было в нём совсем уж странное.
        - Потому что оно моё, - удивился он.
        - И как ты это докажешь?
        Он задумался, отвернулся, почесал ногу об ногу.
        - Никак. Просто это так есть.
        Привалившись к стене, я смотрел на него и не мог понять, правду он мне сейчас сказал или нет. Он вообще был слишком непонятным, явно прибыл из таких дальних миров, где я бывал очень редко. Одно я знал точно - он не уйдёт, пока я не отдам то, что он просит.
        Монетка - семечко мира?..
        Ничто другое никак не подходило на эту роль. Я разжал кулак и посмотрел на лёгкий металлический круг. Олень всё так же бежал.
        - О! - он попытался посмотреть на мою ладонь, но я поднял руку повыше. - Отдай уже.
        - Не уверен, что ты ему не повредишь.
        Тут он надулся и уселся на крыльцо.
        Встреча затягивалась, а вечер выдался свежим, так что я начал мёрзнуть. Мои волосы всё ещё не высохли после ливня.
        Вот только совета было просить не у кого.
        - Ты можешь потом проверить, - предложил он, вскинув голову. - Найдёшь дверь, и…
        - Если этот мир прорастёт. Но если ты лжёшь, то ни мира, ни двери не будет, - объяснил я очевидное. - И семечко пропадёт.
        - Да не собираюсь я его губить!
        - И кто за тебя поручится?
        - Да хоть бы и… - он замолчал, подбирая подходящую кандидатуру.
        - И?
        - Ворон!
        Воронов я знал великое множество - и тех, что обращались людьми, и тех, что так не умели, и вещих, и зловещих, и насмешливых, и обманщиков, и… Много-много. Так что пока мне это ни о чём не говорило.
        - Который? - уточнил я, не надеясь на успех.
        - Ну я поручусь, зануда! - мне на плечо спланировал один из давних знакомцев. Мальчишка, видимо, и знать не знал, кто это на самом деле, раз звал его Ворон.
        Я раскрыл ладонь. Блеснув тёмным глазом, ворон-не ворон подхватил монетку и швырнул в подставленные лодочкой руки мальчишки.
        - А теперь беги, Роро, пора сажать, - хрипло крикнул он.
        Тот тут же умчался.
        - Зачем не доверяешь? - моментально ворон преобразился, и напротив меня уже стоял…
        - А почему должен доверять? - усмехнулся я. - Зайдёшь на чай, отец?
        - Нет времени, - и это звучало как шутка, и это и была шутка, но только для нас двоих.
        - Что за мир может вырасти из монетки? - поинтересовался я, зная, что он сейчас же уйдёт.
        - Завтра увидишь, - пообещал он. - Хорошо, что ты нашёл её там. Иначе она бы проросла, было бы гораздо больше проблем и вопросов.
        Мы улыбнулись друг другу. И его фигура растворилась в подступившей темноте.
        Вернувшись в гостиную, я увидел, что моя чашка с чаем совершенно пуста.
        078. Танец с Королём мечей
        В холмах гулял ветер, я нашёл укрытое от него место и разложил костерок. На этот раз моё путешествие было всего лишь прогулкой, и я не переходил границы миров. Когда огонь разгорелся, а запас хвороста оказался достаточным, я разложил на сухой траве, которую ещё не сменила молодая, Таро. Не то чтобы я хотел задать вопрос, мне просто необходимо было прикоснуться к картам. Последние дни измотали меня, потому я словно искал новые источники вдохновения и… чего-то ещё.
        Таро молчали, арканы смешивались между собой, но я не мог прочесть по ним что-то конкретное, а может, и не хотел. Всё это было лишь подготовкой к самому важному… К тому, о чём спрашивать даже не было желания.
        Горел костёр, серебряный обрез карт играл бликами, завораживающее плетение линий рисунков оживало, но вместе с тем знакомого ощущения, когда каждая карта становилась личностью, всё не приходило. И я разложил карты веером, почти не вглядываясь в них.
        Не время, не время, вот что это всё означало.
        На холмы опускались сумерки, ветер улёгся, пламя костра напоминало танцующих бабочек. Таро набирались сил, а мне оставалось только прислониться спиной к дереву и играть на варгане.
        Минуты текли так медленно, что, казалось, ночь не придёт никогда, а осколки заката навечно зацепились за небосвод.
        В то мгновение, когда нас у костра стало двое, я отвернулся. Это было необходимо - не видеть, как он приходит, как усаживается к огню, как подбрасывает первую ветку, чтобы костёр разгорелся ярче.
        Уже позже я повернул голову, чтобы увидеть отсветы пламени на его красивом лице, лице, не знающем возраста.
        - Хороший вечер, - почти поздоровался он, и карты легли к нему в руки почти что сами собой. У него было это негласное право - взять мою колоду. На самом деле, у него было право и власть использовать любую колоду, какая только существует в этом мире и в любых других реальностях тоже.
        - Хороший, - согласился я, и отчего-то наши голоса звучали совсем одинаково. Точно он говорил сам с собой, а может, это я говорил за двоих.
        Карты шелестели в его пальцах, перемешиваясь, выкладываясь новыми последовательностями.
        - Сегодня моя очередь, - предупредил он и улыбнулся. Глаза его, между тем, оставались холодными. Взгляд словно рассматривал душу, выискивал в ней что-то - знаки, быть может, я никогда не вникал.
        Согласившись только кивком, чтобы не слышать снова, как наши голоса становятся одним, я протянул руку, и он дал мне сдвинуть колоду.
        - Посмотрим, - его пальцы на миг замерли.
        Передо мной, поймав отблеск пламени, лёг Паж жезлов.
        - Вот и ты, - он почти любовно огладил карту. - А вот… я, - и уложил рядом Мага.
        Мы синхронно улыбнулись. Расклад был хаотичным, не имел рисунка, больше походил на игру, но каждая карта значила вдвое больше, чем если бы я расставлял свечи и выкладывал строгую последовательность вопрос за вопросом.
        Вот появилась Шестёрка чаш, после упала Башня, и словно повеяло ледяным ветром.
        - Не стоит беспокойства, - ответил он чуть насмешливо. И на Башню, точно он собирался «побить» её, легла Умеренность. - Видишь?..
        Снова мне пришлось кивнуть. Он на секунду отвлёкся от колоды и коснулся холодными пальцами моего лица. От этой странной ласки я прикрыл глаза, и тогда же услышал:
        - Опасайся Отшельника.
        Но в ровном голосе не звучало предостережения. Я посмотрел на карту, в ней отразилось спокойствие ночи и путеводный свет. А потом сверху легла Семёрка чаш…
        И на самом деле поднялся ветер. Нахмурившись, мой гость, мой гадатель встал, а карты выпали из его рук, рассыпаясь по траве.
        - Что же не так? - задал он вопрос.
        Ночь снова затихла, разлеглась в тени холмов, как нашкодивший щенок.
        - За тобой кто-то идёт, и уже давно, - он повернулся. - Покажи ладони.
        О, я знал, что он может сказать, едва увидит сеточку не исчезнувших шрамов. Но сопротивляться было бесполезно. Некоторое время он рассматривал мои руки, потом отодвинулся и щёлкнул пальцами, отчего колода легла к нему на ладонь, будто никогда и не рассыпалась.
        Он вынул карту.
        Король мечей.
        И рядом с костром встал Король мечей, смерил меня взглядом.
        - Вот, значит, как… - и Таро снова стала лишь картой. - Как же это ты с ним пересёкся.
        Я ещё не понял, с кем именно, но сердце будто уже знало ответ.
        - Возьми, - и я тут же принял колоду, почти горячую, словно она нагрелась от огня. - Придётся с этим немного помочь.
        - С чем? - и это был мой первый вопрос.
        - С Королём, - уточнил он в своей обычной манере и засмеялся. - Ты, конечно, поймёшь, но не сразу.
        - Брат, - начал я было, но тут снова зашевелилась тьма, опять зашуршал ветер и даже тучи скрыли нас от звёзд.
        - Тш-ш-ш, - приложил он палец к губам. - Тебе пора домой.
        Провести эту ночь в холмах мне было не суждено, потому что прямо передо мной из воздуха соткалась моя собственная дверь. Послушно - спорить всё равно не имело смысла - я открыл её и шагнул в прихожую.
        Оглянувшись, я уже не увидел его - темнота разрослась, поглотив даже костёр.

* * *
        …Король мечей?
        Таро лежали передо мной на столе и не собирались больше говорить. Они не давали ответов, замкнулись, стали пусты и безгласны. Пусть и ненадолго, но я уже чувствовал себя слегка осиротевшим, как бы странно это ни звучало.
        Свечи трепетали в подсвечниках, хотя в доме не было сквозняков. Ветер стучался в окна снеговой крошкой, пусть для неё было совсем уж не время. По крыше шарили ветки, скрипели и скрежетали.
        Ночь была неспокойной, но я знал, что брат мой танцует в холмах. Его белые волосы теперь рассыпались по плечам, тёмное одеяние кутало острые плечи, каждое движение походило на росчерк острого лезвия в воздухе. И на губах его улыбка.
        Он танцевал с Королём мечей, и это противостояние было легко предсказать, но мне нужна была не мнимая победа, а узнать причину.
        Теперь уже я сам рассматривал свои ладони - шрамы от шаманского ножа светились, кололись, словно я запечатал что-то под кожей, и теперь оно желало появиться на свет. Я не мог прочесть того, что увидел он.
        Наконец я устал настолько, что едва сумел дойти до постели. Свечи остались гореть и трепетать, ветер всё бесновался, ветки так же скреблись. Кое-как завернувшись в плед, я уснул, провалился так глубоко, что вокруг была лишь чернота - такая же тьма, как та, что съела костёр на холмах.
        Я слышал только шелест одежд, слышал, как танцует мой брат среди холмов на ладони ночи. Танцует с Королём мечей, чьего лица я так и не узнал.
        Я спал до рассвета.

* * *
        …Утром на тумбочке у кровати я увидел новую колоду Таро, тёмную, напитанную прошедшей ночью. Я уложил её в бархатный плен шкатулки и отправился убирать воск от сгоревших свечей. И, конечно, брат мой сидел в гостиной, наблюдая за языками пламени в очаге.
        - Как прошла ночь? - спросил я, только чтобы разрушить тишину.
        - Он плохо танцует, - усмешка показалась бы зловещей кому угодно, мне же была слишком понятна и знакома.
        - Не сомневался.
        - Ты неосторожен, - теперь уже взгляд его холодных глаз пригвоздил меня к полу.
        - Да.
        - Зачем?
        Настала моя пора усмехаться. Он кивнул, соглашаясь с таким ответом.
        - Проводи, - и прямо перед нами раскрылась дверь. Он взял мою ладонь, левую, не правую для рукопожатия. Пальцы пробежали по шрамам. - Ты должен беречь себя.
        Я подавил вздох.
        Ещё раз взглянув на меня, он перешагнул порог. Дверь закрылась, исчезла, истёрлась из этой реальности. На моей ладони не осталось шрамов.
        079. Существо
        Здесь висел тяжёлый запах застоявшейся воды, казалось, что влаги и в воздухе чересчур много и скоро можно будет захлебнуться. Грудь сдавливало, сердце стучало глухо и неровно. Я шёл по тоннелю, ведя ладонью по стене. Было очень темно.
        Вода под ногами плескала и хлюпала, иногда этот звук вызывал ощущение, что вода уже ходит волнами внутри меня, под моей кожей. Или, быть может, что я стал всего лишь ёмкостью вроде кувшина. Однако какие бы странные образы ни настигали меня, я продолжал путь.
        В этом тоннеле не было никаких поворотов или боковых проходов, зато он пронзал несколько реальностей сразу. Вот только попал я в него не по своей воле, а словно бы оступившись. Возможно, меня толкнули, этого я уже не помнил. Удивительно, как мало сохранилось внутри меня воспоминаний, точно их вытеснила влага, течение, несущееся сквозь меня, пока внутри каменного прохода вода оставалась недвижимой.
        Несколько раз я уже ловил себя на желании привалиться к стене и больше не двигаться. Это было похоже на отчаяние, и, надо сказать, такая мысль несказанно удивляла. Я ведь знал, что могу покинуть это место, но что-то внутри не было в этом уверено.

* * *
        …Когда впереди забрезжил свет, мне пришлось некоторое время стоять, чтобы он не ослепил меня. Привыкнув, я сделал ещё шаг вперёд, но снова остановился. Не хотелось проходить там, пусть я даже не понял пока, что это за странное «там» ждёт меня так близко.
        Оглянувшись, я увидел только пустую и спокойную темноту. Возвращаться не имело смысла. Тогда я двинулся дальше, всё так же касаясь кончиками пальцев стены, хоть теперь в этом почти не было необходимости - слабого освещения хватало, чтобы разбирать, куда ставить ногу.
        Я думал, что коридор расширится, но нет, его стенки изогнулись, словно исторгая из себя колонну, за которой пряталось круглое окно, забранное решёткой. Сквозь него было видно небо и только. Слишком высоко, чтобы можно было выглянуть и узнать, в каком мире я нахожусь. Повеяло свежестью, и я остановился, чтобы отдышаться хоть чуточку - слишком привык к затхлой влажности, так что даже не вспомнил, что свет может обещать ещё и немного воздуха.
        В лёгких что-то натужно болело, но я старался не обращать на это внимания.
        Стоило только сделать шаг прочь от окна, как свет помутнел. Я взглянул на решётку и увидел, как кто-то мохнатый вжался в неё мордой.
        - Эй!
        Я молчал, трудно было предсказать, что несёт любой разговор с неизвестным существом.
        - Эй! Я тебя чую.
        Вздохнув, я отозвался:
        - И что?
        - Как - что?! Нужно вытащить тебя оттуда, - неизвестное мне мохнатое создание засуетилось, взволнованно фыркнуло. - Как ты можешь там дышать!
        Этот вопрос поначалу занимал и меня, но теперь ответ уже не казался необходимым.
        - С трудом, - подобрал я слова. Говорилось тоже тяжело, будто на горло легла удавка, стягивающаяся сильнее от звуков голоса, от трепета голосовых связок.
        - Вот! - будто это что-то объясняло.
        Незнакомое существо между тем возилось с решёткой, пробовало её то ли выломать, то ли разогнуть.
        - Я всё равно не достану с пола, - предупредить было не лишним.
        - Зато я достану, мне бы только пролезть, - послышалось ворчание. - Сейчас-сейчас…
        Проход манил темнотой, усталость подсказывала, что лучше вообще сесть у стены, но там стояла вода, а я пока не настолько отчаялся, чтобы отдыхать в луже.
        Фырчание усиливалось, но решётка, похоже, нисколько не поддавалась такому напору.
        - Брось, я лучше пойду, - пожал я плечами, уверенный, что существо меня не рассмотрит.
        - Усталость затмевает твой разум! Там некуда идти!
        - Коридор продолжается…
        - Ты ходишь по кругу.
        Уверенности этому существу было не занимать, но я не мог бы поручиться, что оно не право. Кто знает, быть может, этот коридор и смыкался в кольцо, соединяя несколько миров, но не давая выйти ни в один из них. Занятная ловушка для путников, если подумать. Жаль, что я угодил в неё.
        - Пусть так, - согласился я, но существо возилось с решёткой и того не услышало.
        И когда я хотел уже в очередной раз напомнить, что все усилия бесплодны, решётка со скрежетом вылетела и шлёпнулась в воду, обрызгав меня. Тут же в окно заглянула усатая морда, но такого создания я прежде не встречал.
        - Вот так!
        - Я не достану…
        Но кто меня слушал! Существо поскреблось, подёргалось, глядя то в одну сторону, то в другую, а потом вытянуло вперёд лапы. Они были ужасно длинными.
        - Хватайся!
        И я принял предложение, не раздумывая. Существо без видимых усилий вытянуло меня, и скоро я уже стоял на каменистой дорожке, огибающей холм. Окно же оказалось отверстием в земле.
        Мир этот показался мне не слишком уютным. Дул пронзительный ветер, облака то и дело скрывали солнце, растительность на склоне была скудной, да и до самого горизонта была только почти голая степь.
        - Нравится, да? - удовлетворённо прогудело существо, точно оно и сотворило эту реальность.
        - Здесь лучше, чем там, - усмехнулся я и прикрыл глаза, чтобы обнаружить дверь. К моему огорчению, она находилась так далеко, что едва угадывалась. - Теперь мне нужно идти.
        - Куда ты всё время торопишься? - создание село на землю, внезапно став не таким нескладным, каким показалось на первый взгляд. Даже слишком длинные лапы словно укоротились.
        - Мне нужно найти дверь, - вздохнув, я растёр левую ладонь. Почти невидимый шрам на ней пульсировал, намекая, что можно воспользоваться другим способом.
        - Так ты не отсюда, - на морде существа возникло такое уморительное выражение, что я едва не засмеялся. - И где эта твоя дверь?
        - Далековато, - признал я.
        - Так может, я помогу?
        - Не слишком ли много помощи для меня одного? - я улыбнулся.
        - Нет, нет, мне это было суждено, вот смотри! - передо мной оказался свиток, и я развернул его под умоляющим взглядом создания.
        Рисунки и незнакомые мне буквы так и не складывались во что-то понятное, а из объяснений я угадал только, что сегодня особенный день, а я каким-то образом похожу на того, кого нужно спасать. Всё это забавляло, да и от компании я бы не отказался.
        - Тогда пойдём, - предложил я. - На ходу разберёмся, что за помощь потребуется.
        - Ладно, - с сомнением протянуло существо и засеменило рядом со мной.
        Передвигалось оно очень странно, задние лапы, как в противовес передним, оказались коротковаты, пухлое брюшко задевало траву.
        - Мне кажется, или ты ходишь обычно иначе? - уточнил я.
        - А если тебе будет неудобно догонять меня?
        Забота меня тронула, но я всё-таки заметил:
        - Пока что мы двигаемся слишком медленно.
        - Я летаю, - и оно поднялось в воздух. Не имея крыльев, да и вообще не пользуясь конечностями, оно повисло, собравшись шаром, низко над поверхностью земли.
        - Вот это здорово, - восхитился я. - И быстро?
        - Со скоростью мысли, - и это было не хвастовство. Оно тут же исчезло и появилось в другом месте, чуть покачиваясь в порывах ветра.
        - Так бы мы домчались в нужную точку мгновенно, - нахмурившись, я посмотрел вперёд. Идти по этой степи было уныло и тяжело, а я и так вымотался. Дверь же грозила исчезнуть, отчего я застрял бы здесь и, возможно, надолго.
        - Я могу тебя отнести! - порадовалось существо. - Видишь, это всё так и должно было быть!
        В последнее я не верил, но желание убраться из этой реальности пересилило. Длинные лапы обвились вокруг меня. Существо оказалось тёплым и пушистым, точно огромный плед. И я не успел даже объяснить, где же дверь, как мы очутились именно там.
        - Э, ты ещё и мысли читаешь? - сощурился я, оказавшись на земле.
        - Намерения, - пояснило создание, снова болтаясь в воздухе. - Тебя нужно было вытаскивать, потому что коридор не отпускал, не желал отпускать. Он хищник. Он бы тебя сожрал.
        Представив совсем не пугающую темноту, я отчего-то вздрогнул.
        - Может быть, - в конце концов, коридор был ну очень странным местом. - Тогда благодарю за помощь.
        - О нет, не стоит, - существо уморительно сморщило морду. - Так было нужно.
        - А если бы я появился в другой день?
        - Тогда бы навечно остался в коридоре, - оно даже засмеялось, хотя шуткой это не было, уж точно. - Возвращайся в этот мир, когда нужно…
        Дверь открылась. Шагая через порог, я всё пытался осознать, что за чертовщина это была.
        Лишь оказавшись на пороге своего дома, я вдруг вспомнил, с чего началось моё путешествие. Мы столкнулись снова, да, с тем, за кем шастали по пятам несчастья.
        - Я помню ваш чай, - усмехнулся он.
        - И я - ваши истории.
        - А хотите посмотреть на одну из них изнутри?..
        Нет, я не соглашался, но ему не требовалось моего согласия. И оставалось только гадать, в какой день он сам бы попал в тот мир и что сделал бы мой пушистый спаситель, ни имени, ни пола которого я так и не узнал…
        Для меня всё окончилось хорошо.
        Дом меня ждал.
        080. Сердце
        Я пришёл по приглашению, и она встретила меня на крыльце. Одетая в чёрное, она показалась мне удивительно красивой. Мы только поздоровались, и она приложила палец к губам, кивнув, чтобы я шёл следом.
        - Что это? - не удержался я от вопроса, входя в тёмный зал.
        - Сердце, - улыбнулась она, ступая за мной так тихо, точно была кошкой.
        Свет здесь давало только нечто в хрустальной колбе, стоявшее среди пустоты на небольшом постаменте.
        - Сердце?
        - Не то, конечно, которое гоняет кровь, - она усмехнулась. - Другое. В нём - чувства.
        - И чьё же оно?
        - Пока - ничьё.
        Она приблизилась, и свет упал на её лицо, высвечивая острые черты, тёмные глаза. То, что сияло в колбе, словно моргнуло и разгорелось ярче.
        - Видишь, оно пока невинное, непонимающее, любит всех… - она прикоснулась к хрусталю, провела кончиками пальцев. - Если отдать его кому-то, то в нём будут другие чувства, мимолётные эмоции… А потом оно потемнеет, - теперь она взглянула на меня. - Все сердца темнеют, даже если продолжают светить.
        Моё собственное ткнулось в рёбра, и я подошёл ближе.
        - Отчего?
        - От грусти. От отчаяния и страха… - её взгляд стал задумчивым и холодным, - есть много причин. Не хочу, чтобы этому сердцу стала известна боль.
        - А где же твоё? - я неосознанно приложил ладонь к груди. Моё билось ровно, мои… оба?
        - Потерялось.
        И я верил этому ответу, потому что другого не отыскал бы. В зале было так темно и даже холодно, и только сердце на своей подставке ровно сияло. Так сильно, что нельзя было даже угадать его очертаний.
        - А где ты взяла это?
        - Хм, вырастила, - она поманила меня пальцем, мы прошли зал насквозь и оказались в библиотеке. Здесь были окна, а за ними расстилался цветущий сад. Мы шли мимо стеллажей и книг, мимо столов, мимо статуй в альковах, пока наконец не оказались в следующем зале, много меньше. Тут стоял диван и кофейный столик. Остальное тонуло в солнечном свете.
        - Присаживайся, - кивнула она, а сама прошлась по залу, точно размышляла с чего начать. - Это было так трудно… - оглянувшись на меня, она вздохнула. - Можно было, конечно, отобрать у кого-то иного. Но я такого не хотела. Всё стремилась разгадать процесс. Ведь знаешь, такие сердца растут не у всякого.
        Я вспомнил мягкое сияние и кивнул. Такое встретишь редко.
        - Сначала я искала ту силу, которая способна дать подобный росток, обошла много миров, - она поправила роскошные алые волосы. - Да, так много. Но обнаружила однажды самый чистый рассветный луч, вот его-то и поймала. Однако этого оказалось недостаточно. Я собирала по капле. И вот… Однажды оно проросло.
        - Кого же оно любит?
        - Это было самым сложным, - она наконец присела рядом и взяла мою руку. - Видишь ли, нельзя дать ему любовь к кому-то конкретному. Такая может привести к боли, мерцание угаснет. Потому я… подсказала, как любить мир. Мир долговечен, понимаешь?
        Решение было элегантным, я чуть сжал её пальцы.
        - А почему показываешь мне?
        - Хвастаюсь, - по залу разлетелись отголоски её смеха.

* * *
        Вернувшись домой, я много думал о сердце. Не одиноко ли ему жить в хрустальной колбе, пусть даже и любя весь мир? Не задаётся ли оно вопросом, любит ли мир в ответ?
        Почему я не спросил о взаимности?..
        Чистое свечение радовало, но не только в чистоте скрывается красота, разве не так?

* * *
        Когда мы встретились в следующий раз, я обратил внимание на постамент в гостиной. Он стоял в самом светлом углу, но внутри хрустальной колбы словно кружилась чернота, не давая рассмотреть, что же там на самом деле такое. Солнечные лучи будто тонули в ней.
        - Что это?
        - Сердце.
        И мы замолчали. Некоторое время я не мог отвести взгляда, а потом всё же спросил:
        - То же самое?
        - Да, - она качнула головой. - Кое-что я не учла, любовь обратилась против самой себя.
        - Понятно, - хотя мне просто не хотелось понимать, что именно это означало. - Но оно…
        - Да, живёт и страдает, таким его не убьёшь. Сердца - материя прочная, они живут очень долго. Даже когда обладателю кажется, что разбиты вдребезги.
        Её улыбка была печальной.
        - Будешь выращивать новое?
        - Нет уж, хватит с меня таких экспериментов.
        Мы говорили о многом и разном, но иногда я посматривал на сердце и… мне было очень жаль, что тот прекрасный свет сменился чернотой. Однако такое случается.

* * *
        У себя я не задавался вопросами, все они были слишком неприятными, чтобы долго размышлять, слишком болезненными, чтобы тратить на них вечера. Я бродил иными мирами и встречал много чудес, так что мне было о чём подумать.
        И я отогнал воспоминания.

* * *
        Мы встретились много позже, и был закат. Мы бродили по саду, и лишь когда солнце село, вернулись в гостиную. Там горели свечи - много-много - но это не казалось романтичным.
        В углу стоял постамент, но в сумерках и неверном пляшущем свете я не сразу сумел понять, что же теперь в хрустальной колбе, а потому подошёл ближе.
        По-прежнему очертания не угадывались, лишь клубилась серая мгла. Будто бы это клочок тумана завис там, пойманный хрусталём.
        - Сердце умерло, - сказала она, подходя ближе и опуская ладонь мне на плечо. - Пойдём.
        - Почему?
        - Не вынесло обращённой против себя любви.
        Мы пили чай в другой комнате, но я почти слышал тонкий плач из гостиной, полной свечей. Нет, сердце всё ещё жило, в боли, горе, терзая себя, оно почти остыло, но осталось живым. Только я не говорил об этом вслух.

* * *
        И была весна.
        Всё расцветало и оживало, всё кружило и радовало глаз. Я пришёл к ней снова, но бродил по саду, как околдованный - сколько красок, сколько ароматов.
        Я нашёл беседку, в которой стоял знакомый постамент. За хрустальной стенкой что-то сияло и цвело, переливаясь разными цветами. И снова было не найти чётких очертаний.
        - Да, это сердце, сердце, - она подошла сзади и усмехнулось. - Видишь, ожило.
        - Новая любовь?
        - Да, и новая весна. Я так ошибалась. Даже темнота была ему к лицу. А сейчас, опытное, оно стало гораздо прекраснее.
        Трудно было спорить.
        Мы полюбовались ещё и покинули беседку, собираясь выпить чая вместе. Сердце пело нам вслед, и я слышал его, и даже моё сердце ему откликалось.

* * *
        Удивительное это всё же чудо - сердце. Крепкое и хрупкое, гордое и доброе, сколько всего может испытать, сколько всего способно перенести…
        Вспоминая его цветущим, я всегда улыбаюсь. И надеюсь, что моё собственное тоже умеет так цвести. Говорят, кое-кто вынимал своё сердце, чтобы рассмотреть получше, но мне отчего-то не хочется рисковать. Пусть уж таится где-то внутри, может, там же, где его телесный двойник неустанно стучит, гоняя кровь.
        081. Смех
        Будто из дымки цветных лепестков соткалось на мгновение лицо, и я кивнул в ответ. Оно было точно напоминание о встречах, точно прикосновение, точно улыбка…
        В этом мире оказалось так приятно лежать на траве под цветущими вишнями, так тепло. Мягкий бриз касался лица и шуршал в ветвях, иногда срывая белоснежный каскад.
        Прикрыв глаза, я ждал, и наконец она опустилась рядом, тронув за локоть.
        - Отдыхаешь?
        - Пытаюсь, - я всё же сел, прислонившись к стволу и вызвав новый лепестковый снегопад. Она засмеялась.
        - Что, истаскался по мирам?
        - Вроде того.
        Ветер закружил лепестки, точно собирал из них мозаику на зелёной траве. Она задумчиво поймала несколько на ладонь.
        - А помнишь, как мы встретились впервые?
        - Помню…

* * *
        Мы тогда стояли на краю, рядом, невольно удерживая друг друга. Одновременно выпрыгнув из двери, мы замерли перед раскрывшейся бездной. Но смогли ухватиться за руки и отступить.
        - Только у тебя были короткие волосы.
        - В этом мире нельзя иначе, - она поправила каштановую прядь. - А уходить я пока не решилась. Вот, провожаю тебя.
        - Дверь появится нескоро, - напомнил я, хоть и знал, что она почувствует и сама.
        - Нескоро, можно помолчать вместе.
        Мне всегда нравился её смех. Он был особенный. Звонкий. Чистый.
        И теперь она смеялась так же. Я узнал бы её только по этому смеху, если бы не видел. Однако казалось, что её что-то гнетёт.
        - Что-то случилось? - уточнил я немногим позже, когда тишина стала почти укоряющей.
        - Нет, - она пожала плечами. - Может, я зря здесь застряла. Не могу решить.
        - Почему зря?
        - Этот вечный май… Так спокойно. Наверное, это хорошо, а я зря… Наверное, нужно остаться.
        - Странно, - заметил я. - Ты хочешь уйти, но говоришь, что нужно остаться?
        - Или не хочу?
        - Хочешь, иначе откуда бы сомнения, - я тоже поймал лепестки на ладонь и смял их в кулаке, свежий и терпкий запах был приятным и пряным.
        - Не решаюсь, - нашла она нужную фразу.
        - Ты не боялась путешествий.
        - А теперь боюсь.
        - Отчего?..

* * *
        Ещё раз мы встречались в таверне для путешественников. Слушали вместе сказки и легенды. Это было весёлое время. Она вызывалась танцевать, и даже огонь подмигивал в такт, пока все хлопали в ладоши.
        И смех, снова смех.
        Тогда мы разошлись разными путями, но она была свободной и счастливой, почти что птицей.

* * *
        - Не могу сказать точно, - в голосе её будто что-то надломленно звякнуло. - Наверное, столкнулась с ним, и…
        - С кем?
        - С ним.
        Не сказать, что я совсем уж не понял. Но сколько и кого я только ни встречал, а путешествия пересиливали. И мне хотелось искать иные двери. Только пустота, пожалуй, была достойным противником, но больше я не знал никого подобного.
        Неужели она испугалась? Как так?
        - И всё же не вижу причин…
        - Знаешь, он сюда не приходит, потому что тут всегда май. Больше того. Тут всегда один и тот же день мая, а служитель Времени не станет заглядывать в такой уголок. Тут никого нет, почти. Кроме тех, кто хочет от него спрятаться. Мне повезло найти этот мир, я думаю.
        Ошеломлённо глядя на неё, я даже не мог подобрать слов. Так её действительно держал тут страх. Да какой! Она решилась отказаться не только от путешествий, от течения жизни.
        Я-то пришёл сюда только передохнуть, а не…
        - Чудовищно, - выдохнул я. - Но чем он так тебя напугал?
        - Сказал, заберёт мой смех.
        И засмеялась. Это был хороший смех, но… всё же чудилась в нём горчинка, кислинка, не радость. Свободной она смеялась лучше. Я только теперь почувствовал разницу так ярко.
        Но разве это не означало, что… смех уже утрачен?
        Она что-то прочла по моему лицу и нахмурилась, но не решилась озвучить то, что я подумал, то, что она внезапно поняла. Снова налетел ветер, свет померк - на солнце набежала тучка.
        Можно было сказать: «Нет, ты должна рискнуть, ты ведь странник». Но когда странник боится, разве он остаётся странником? В нём точно что-то гаснет, и ветер не поможет отогнать такое облачко.
        - Ты не можешь так думать, - укорила она меня.
        Я молчал. Нестерпимо захотелось, чтобы дверь тут же оказалась передо мной, чтобы она открылась и выпустила меня отсюда. Потому что мир стал тягучим и душным, пусть май, и ветер, и свет. Что за реальность, если тут только те, кто убегает, те, кто прячется.
        - Ты заставляешь посмотреть на всё под другим углом, - фыркнула она, поднимаясь. - Неприятно.
        - Но необходимо, не находишь?
        - Ты прав.
        Снова в полную силу засияло солнце, она же одёрнула платье.
        - Мне нужно остричь волосы и собраться в дорогу…
        И легко унеслась прочь.
        Повалившись в траву, я смотрел, как на синем небе вычерчиваются ветки цветущих вишен. Мне было и тревожно, и радостно. Вернувшаяся на пути странница - это здорово. Но будет ли звучать её прежний смех?..

* * *
        Из этого мира мы ушли вместе, вслед за нами в дверь вырвался вихрь белых лепестков. Выход закрылся, май остался позади, а мы замерли в сердце января.
        - Знаю это место, - прошептала она. - Но хочу в другое, - и почти сразу прыгнула в новую дверь.
        Я молчаливо пожелал ей хорошей дороги, а сам направился вдоль замёрзшего ручья к лесу. Хотелось немного побродить и почувствовать морозец…

* * *
        Мы встретились через много миров, снова горел костёр, снова велись разговоры, пелись песни, рассказывались легенды. Мы же сели рядом, и она протянула озябшие ладони к огню, улыбаясь.
        - Как дороги?..
        - Замечательно, - лукаво покосилась она на меня. Короткие волосы едва закрывали уши.
        - А смех?
        - Ну так расскажи мне что-нибудь?..
        И я начал рассказывать. Про ежат, которые гонялись за хитрой мышью, про кота, которого обманула сорока, про рыбок, которые проучили рыбака. Я говорил про деревню, где всегда звучит музыка, про дожди, которые стучат только в такт, про деревья, что разговаривают со странниками.
        Она слушала. И смеялась.
        И слушали, и смеялись, и хлопали в ладоши все, кто сидел в тот вечер у огня. Ночь полнилась искренней радости, чистой дружбы, мягким теплом.
        Поначалу я вслушивался в её голос, вслушивался в её смех, но вскоре расслабился. Там уже не было горчинки, там не звенели осколки, всё было цельным, ярким, звонким. Она стала прежней или переродилась иной, ещё сильнее и лучше. Она не боялась.
        Страх, тот самый господин, что так напугал её, не бродил вокруг нас, хоть я знал - он рядом. Он всегда рядом. Но она больше не боялась встретиться с ним лицом к лицу. И никто из нас не опасался этого.
        Мы смеялись, пели и рассказывали истории, как положено путникам, странникам, тем, кто скользит между мирами.
        Громче всех звучал её смех.
        082. Перерождение
        Ночь вокруг казалась пропитанной влагой, воздух дышал сыростью. Я стоял на знакомом берегу северного моря и смотрел, как в бухту величаво заходит корабль. Маяк на скале поодаль бился сердцем.
        Тут всё изменилось, всё стало живым, больше не ощущалось глухого отчаяния. Маяк горел, и мир стал иным. Вернулись корабли. Но я ещё помнил, как было прежде, потому удивлялся и радовался.
        Когда она подошла сзади и положила тяжёлую ладонь мне на плечо, я усмехнулся, не поворачивая головы.
        - Здесь мне больше нечего делать, - прозвучал её голос.
        Корабль сбросил якоря, опущенные паруса навевали мысли, что он уснул. Люди что-то сносили на берег, но в сумраке было не разобрать, только метались звёздочки факелов.
        - Пойдёшь искать иные маяки?
        - А ты?..
        Её вопрос застал меня врасплох, потому я пожал плечами вместо ответа. Сегодня путешествия мои были бесплодны и, наверное, не имели смысла. И я бы вечность ещё стоял и смотрел, как засыпает порт.
        - Хорошая ночь, чтобы найти другую дорогу, - она будто бы размышляла вслух. Светлые волосы почти развеивали царивший вокруг мрак.
        - Думаешь? - переспросил я. - А если даёшь дороге найти себя?
        - И для этого подходящая, - она засмеялась. - Скоро я открою дверь, пойдёшь со мной?
        - Смотреть, как ты зажигаешь новые маяки?
        - Уже не маяки, - она задумчиво взглянула на море и снова посмотрела на меня. - Этот путь для меня закончился.
        - Интересно, - хотя ещё недостаточно, чтобы мне хотелось идти. Море шумело, ветер качал влажную темноту. - Звёзды? Миры?
        - Нет… - она неуверенно хмыкнула. - Пока не знаю.
        Что-то в её голосе заставило меня взять её за руку. Пальцы оказались холодными и даже дрожали.
        - И где дверь?
        - Там…
        Она повела меня к холму, мы шли в темноте, уходя всё дальше и от моря, и от маяка, и от порта. Влага оседала на лицах, текла, точно слёзы, пропитала куртки. Ветер подталкивал в спину, сухие травы шептали, и шуршали, и цеплялись за штанины. Мы шли долго, и она находила путь в темноте, а мне оставалось только медленно двигаться следом. Иногда я оступался, она поджидала меня, и во мраке светилось, сияло, как подсвеченное изнутри живым огнём, её лицо.
        Я почти сравнил её с луной, когда мы забрели в заросли кустарника и она посмотрела на меня сквозь колючие ветки.
        Нам не было нужды говорить. Наблюдая за ней, я вдруг понял, что вместе с этим миром и она сама поменялась. Её фигура, прежде такая… массивная?.. стала по-юношески стройной и тонкой. Она исхудала, а запястья оказались такими острыми, с выступающей косточкой, будто ими можно было порезаться.
        Волосы отрасли, они теперь падали волной ниже талии, больше не порхали пушистым облачком. И не сияли так. Весь свет сосредоточился в тонких чертах лица, будто спрятался туда, вглубь.
        - Здесь, - вывела она меня на вершину холма.
        Мы стояли на небольшой площадке, в полном мраке. И только она сияла рядом со мной. Сияла, но не рассеивала тьму.
        «Кто ты теперь?» - мельком подумал я, не задавая вопроса вслух.
        Изменчивость захватила меня, я больше не был уверен, что останусь прежним.
        Мы стояли долго, быть может, почти полчаса. Мы пропитались влагой, и солью, и запахом близкого шуршащего моря, мы заполнились шорохом трав. Мы смотрели на голубой свет маяка, ничего не освещающий для нас.
        Потом открылась дверь. Она оказалась ещё темнее, чем мрак, нас окружавший, вот только из проёма несло летним теплом. Только тогда я понял, что промёрз до костей.
        - Пойдём.
        И я шагнул следом, как будто желал только согреться, а больше ничего.
        Летняя полночь была переполнена звёздами. Мы встали среди улицы, очертания домов едва вырисовывались.
        - Город пуст, - удивился я, она же только кивнула.
        Звёзды не давали света, но я заметил, что и её лицо гаснет, выцветает, сливается с тьмой.
        - Приходи сюда позже, тут будет хорошо… весело, - она чуть улыбнулась, и свет внутри неё окончательно померк. - Я стала другой.
        Я бы кивнул, но мне всё ещё казалось, что утрата света - это больно. Я только не хотел спрашивать в лоб, искал отгадки.
        - Иди вперёд, - попросила она, ничего от меня не дождавшись.
        Камень мостовой отзывался гулко и дробно, я двинулся дальше, едва не вытянув руки, потому что темнота разоружала, кружила голову. И снова мы шли очень долго, а улица всё не кончалась.
        Наконец справа вырисовался единственный светящийся дверной проём.
        - Это для тебя, - сказала она тихо. - А я сначала зажгу рассвет.
        Видимо, это было таинство. Я не спорил, только перешагнул порог…

* * *
        …Заря разгоралась алым, море шептало, набегая на берег. Другое, не северное. Я почти согрелся и поднялся с песка. Пора было возвращаться домой, я слишком долго мотался бесцельно, но отчего-то всё не хотелось уходить. Дверь ждала меня уже час, и скоро её терпение могло иссякнуть.
        Мне вспомнился тёмный город, мрак не дал рассмотреть, но отчего-то казалось, что он очень красив. Так же красив, как она. Хотя… может, и ещё красивее. Любопытно, каким же он стал на рассвете?
        Я отступил от расшалившегося прибоя и развернулся к двери. Помедлил, но всё же прошёл сквозь, чтобы оказаться на крыльце своего дома. Мне в лицо ветер кинул снеговую крошку, почти небрежно.
        Пошарив по карманам в поисках ключей, я открыл наконец замок. В прихожей кружилось несколько мирков, сумрак разгоняла свеча. Странно, ведь я не оставлял её.
        Сбросив куртку и обувь, я подошёл к ней, замершей посреди блюдца прямо на полу. И конечно, там обнаружилась записка. Я подхватил клочок бумаги, пропахший морем, и солью, и утренним бризом, и оставил свечу на полу.
        Чайник был подозрительно тёплым, в одном из заварников остался чай. Я сел у окна и в неверном утреннем свете развернул послание. Поначалу буквы не желали складываться в слова.
        Когда я смог прочесть - возможно, сумел расшифровать язык иного мира, то улыбнулся. Она писала:
        «Я пришла в твой дом в темноте, но зажгла золотую свечу,
        Я поставила чай на травах, а теперь я с зарёй умчусь,
        Расцветает мой город нынче, я взошла в его небесах,
        Приходи ко мне, как захочешь… Буду ждать…»
        Незавершённая рифмой строка манила и звала даже настойчивей, чем само послание. Я отодвинул записку и налил чай в чашку с рисунком - город у моря взбивал облака в пену башнями.
        Мне не нужно было планировать визит - двери справлялись с этим без меня. Тепло послания, терпковатый, словно солоноватый, привкус чая подсказывали, что путешествие совершится скоро. Но больше всего меня занимала другая мысль.
        Кем стала зажигающая маяки?
        Кем переродилась она в тот мир?
        Именно это звало меня в путь сильнее всего.
        083. Шаманский нож
        Зыбкие очертания города встали во мгле, но я не торопился подходить ближе. Ночной туман стелился и клубился, и я рассматривал его, будто он был живым существом, будто он мог приластиться, потереться у ног, ткнуться влажным носом.
        В какой-то момент я всё-таки двинулся по дороге, только не к городу, а дальше, в темноту. И даже подумал, что слишком много брожу впотьмах в последнее время.
        Это не заставило меня остановиться, напротив, я шёл всё быстрее, уже почти бежал, захлёбываясь туманом, пока вдруг меня не поймали цепкие лапы елей. Я оказался в лесу, где туман обвивал стволы, загадочно светились лишайники и глухо ухала сова высоко-высоко в кронах.
        Замерев, я вслушался в ночь. Что заставило меня бежать сюда? Почему город не позвал и не принял?
        Что должно произойти?
        Мне не видно было тропы, не чувствовалось никакой определённости - туман словно каждое мгновение заново отрисовывал всё, что меня окружало, но хотелось идти вперёд, и я отпустил это желание.
        Мои движения сами собой стали более плавными, такими же текучими, как туман. И когда я вышел на берег лесного озера, то сам уже почти стал водой.
        Волны едва слышно касались песка, шуршали и плескали. У кромки, на границе между влагой и сушей замер Хозяин холмов и леса. Он повернул ко мне рогатую голову и, наверное, усмехнулся. Глаза его были полны звёзд, как обычно, и в то же время пусты.
        Прежде мы говорили музыкой, мы говорили тишиной, но сегодня я произнёс вслух:
        - Зачем ты позвал меня?
        Он не удивился моему голосу, только протянул ко мне крупные ладони. Из раскрытых пальцев вскинулись, полетели искрами бабочки. И вскоре оказалось, что он протягивает мне клинок.
        Поначалу я не осознал, что он мне предлагает. В сущности, это могло быть что угодно, даже лёгкий намёк на необходимость принести себя в жертву. Но потом я ощутил тяжесть своего шаманского ножа в руке. И шагнув ближе, я обменял один клинок на другой.
        Этот был больше, тяжелее, в нём чудилась особая сила. Мой же Хозяин холмов и леса спрятал в складках одежд, в накидках из шкур.
        Мы посмотрели друг на друга.
        Никаких объяснений.
        Темнота всё так же кружила между стволов, клубился туман, плескалось о берег лесное озеро.
        Скоро я понял, что остался один.

* * *
        О новом клинке я вспомнил не сразу, прошло не меньше недели, прежде чем, сидя перед камином, я не позвал его к себе на колени, чтобы рассмотреть.
        Рукоять увенчивалась головой волка, но это не мешало балансу, лезвие льдисто отблёскивало, серебрилась на нём руническая вязь, и эти письмена словно менялись всякий раз, когда поворачиваешь клинок иной стороной к свету.
        Я держал его в ладони, привыкая и понимая в тот же миг, что мы с ним - одно. Странный подарок был как будто бы выкован из меня.
        Однако я всё же не понимал причины замены. И этот, чистый ещё, не пивший моей крови нож я не знал, как тот, с которым мы вместе творили миры и двери.
        Могло ли это подвести меня когда-нибудь?..

* * *
        Хозяин холмов и леса долго не встречался мне ни в одном из миров. Он не пел мне песен, не радовал меня туманами и ветрами. Я бродил тропами и ходил берегами лесных ручьёв, поднимался на вершину холмов и оставался ночевать в травах на опушке… Но его всё не было.
        Однажды я оказался на той самой дороге. Небо окрашивал закат, лес ждал меня в отдалении, но я повернул к городу, так же не сознавая, отчего делаю это.
        Чем ближе я подходил, тем больше удивлялся. Тогда, в ночи, городские стены манили тайной, они казались прекрасными, почти сказочными, а теперь были грязными и… будто таили в себе зло. Всё удивляясь, я не спешил повернуть назад. Впрочем, почти пожалел об этом, когда перешагнул городскую черту и оказался среди низеньких домишек, прежде скрытых от меня замызганной стеной. В ставшем кровавым свете заката их низкие крыши и тусклые окна казались необжитыми или покинутыми.
        Я шёл дальше, удивляясь или даже недоумевая. Но город не становился лучше. И жители, что мне встречались, не вызывали симпатию. Плутая в узловатых, словно больных улочках, я почти случайно вышел на площадь. Увиденное там ударило меня под дых.
        Площадь была небольшой, тёмной - дома подступали так близко, точно собрались наклониться и передумали в последний момент. Посреди же высился деревянный помост, куда водрузили грубо сколоченную клетку. Но как бы плоха она ни была, ей оказалось по силам сдерживать Хозяина холмов и леса.
        Я приблизился, но он долго не поднимал увенчанной рогами головы. Я почти отчаялся почувствовать взгляд его звёздных глаз. А когда подошёл совсем близко, меня опалило жаром. Клетка словно была раскалена.
        Должно быть, такому существу, тому, кто дышал прохладой, кто сам был холодным ветром, сидеть в этакой темнице совсем невмоготу.
        Шаманский нож - его дар - сам собой появился в моих руках. Я ещё не знал, что собираюсь делать, а клинок уже плёл колдовство, вёл меня, звал, приказывал. И я подчинился, а потом лишь смотрел на то, как сила клинка владеет моими руками.
        Мы шли - нож и я - по кругу, перерубая узлы тёмного колдовства. Клеть стонала, дрожала, точно была живой, но не могла препятствовать. И обойдя её кругом, мы остановились напротив двери. Хозяин холмов и леса уже почувствовал нас, и здесь мы впервые встретились взглядами.
        Мне была знакома такая тоска и боль. Со всей силы ударил я по навесному замку, и он сорвался, не устояв перед ледяным лезвием шаманского ножа.
        В тот миг и клетка растаяла туманом, и город раздался вширь, дома отступили друг от друга. Кровавые небеса стали золотыми и тут же стремительно померкли, наливаясь синевой, глубокой и тёмной.
        Он молчал, встав передо мной во весь рост и оказавшись выше всех зданий. Рога упирались в небо. Из уставших пальцев выпал клинок, но я не стал его подбирать, только смотрел и смотрел, потому что ждал очередной просьбы, приказа, задания.
        Но ответом на все ожидания была только тишина.
        И, конечно, скоро я остался один. Один с городом.
        Теперь уже я бродил по улицам с другим чувством, но всё же мне чудилось - нечто злое не ушло отсюда, а лишь затаилось. Я не сразил его.
        Но мне и нечем больше было сражаться. Мой клинок исчез вместе с тем, кого освободил.
        Вырвавшись из стен, выбежав за пределы улиц, я едва сумел вспомнить, как дышать полной грудью и почему не мог вдохнуть там. Я оглянулся, но пелена тумана уже окутывала стены, очертания стали зыбкими, растекались, растворялись в ночной темноте.
        Я шагнул через порог, мечтая скорее оказаться где-то ещё.
        …Дома на каминной полке меня ждал мой шаманский нож. Пусть не такой красивый и без головы волка, пусть не казавшийся выкованным из меня самого, но он был целиком и полностью моим. И был мне верен.
        084. Храм для огня
        У него в ладони отчаянно бился огонёк. Просачивался язычками между пальцев и трепетал, будто старался выскользнуть, но никак не мог. Маленький, вёрткий, золотисто-оранжевый, он плевался искорками, а порой прятался совсем.
        Я сидел на холме, среди высоких трав и вдыхал ароматы лета, а хозяин огонька брёл мимо, ничего не замечая. Пламя в его руке не помогало ему, он словно забыл даже, что именно несёт. Иногда его лицо освещалось ярким бликом - так я понял, что глаза его светлые, а губы плотно сжаты. А ещё - он очень устал.
        Наверное, он и вовсе собирался пройти дальше, ничего не замечая, но вдруг ощутил мой взгляд и замер.
        - Кто здесь? - голос его оказался хриплым, словно надтреснутым. Ответить я не успел, он и сам всё понял. - Странник.
        - Да, - отозвался я на это.
        Тогда только он приблизился и опустился на тёплую после жаркого дня землю в шуршащие травы. Огонёк опять показался между пальцев, но он плотнее сжал кулак.
        - Нельзя отпускать его, - пояснил он, пусть я и не спрашивал.
        - Отчего же?
        - Он не знает меры, - и мой случайный собеседник прикрыл глаза. - Некогда он уже сжёг этот мир.
        - Такой малыш?
        - Да, всё начинается едва ли не с искры. Я всё ещё стараюсь найти, где могу отпустить его на волю, где он не причинит вреда, но нет… никак не могу отыскать подходящего места. Может, и не в этом мире оно.
        Голодный огонёк опять выглянул, точно осматривался. Я даже посочувствовал ему, пленнику, но в то же время задумался, где же ему можно дать волю.
        - Как же ты поймал его?
        Он посмотрел на меня долгим взглядом, прежде чем ответить.
        - На пепелище, сжёг ноги, пока гонялся.
        Только теперь я заметил, как перемотаны его ступни. Возможно, они были изуродованы пламенем.
        Ночь вокруг нас стала гуще, и мы надолго замолчали. Где-то далеко щебетала птица, не зная никаких забот. Огонёк то выглядывал, то прятался между пальцев, казалось, в нём нет никакой опасности.
        - А есть ли здесь храм? - спросил я вдруг. - Каменный храм? Не стоит ли он за грядой холмов?
        - Храм, говоришь… - он задумался, вытянул руку, словно хотел полюбоваться игрой пламени. - А зачем он нам?
        - Там огонь мог бы жить и не причинять боли, - мне было это очевидно, но мой собеседник взглянул на меня, не понимая.
        - Возможно, в этом есть смысл, - вера была ему чужда, так я понял. - Я знаю, где спрятался старый храм, пойдём, научишь меня создавать безопасное пламя.
        В этом почти не звучала издёвка. Я поднялся и подождал, пока он встанет и выпрямится во весь рост. Он повёл меня почти незаметной тропой, мы спустились с холма и поднялись на другой, пошли по гряде, а ночь клубилась вокруг, дышала в лицо ветром, пела птицей.
        Храм нашёлся не сразу. Он скрылся в чаще молодого леска, и старые каменные стены заросли плющом и бородами мха. У самого крыльца, едва ли не сквозь ступени, пробивалось деревце. Мы вошли, отодвигая его ветви.
        Внутри, конечно, царил мрак, но огонёк в кулаке моего нечаянного спутника развеял тьму. Мы увидели колонны, удерживающие купол, росписи на стенах, алтарный камень, холодно блеснувший полированной поверхностью.
        На стенах сохранились полукруглые каменные чаши. Он висели на цепях, и я сразу представил, как там может танцевать пламя.
        - Что нужно твоему огоньку?
        - Ничего, - удивился он и впервые раскрыл ладонь. Танцующее пламя осветило весь храм, заблестела почти скрытая пылью мозаика, засиял алтарь, отражая каждый блик.
        - Посади его в чаши, - кивнул я. - И ты оживишь храм. Здесь огонь не сбежит.
        Откуда у меня была такая уверенность, я не знал, но в то же время ничто не убеждало в обратном.
        Он послушался.
        Подходя к чашам поочерёдно, он отпускал по языку танцевать там. Скоро засиял весь храм, раскрываясь для нас. Сколько тут было красоты, как удивительны оказались и витражи, и росписи, и мозаика!.. А на последней чаше огонёк в ладони иссяк.
        Вздохнув свободнее, он повернулся ко мне.
        - Благодарю тебя, странник, так мне будет легче беречь его и этот мир.
        - Теперь ты жрец, - усмехнулся я. - Тебе принимать страждущих.
        Он кивнул, задумчиво оглядев сияющий храм.
        - Здесь много работы. Приходи посмотреть позже.
        Тут у алтаря раскрылась дверь. Я не стал спорить, прошёл через неё, лишь махнув рукой на прощание.

* * *
        Когда я попал в этот мир снова, стоял октябрь. Холмы встретили меня нерадостно, шёл дождь, но влажность и ароматы осени мне нравились, и я двинулся знакомой тропой.
        Свинцовое небо ещё не скоро обещало потемнеть, травы шуршали и мокли, а я, набросив капюшон, то поднимался на холм, то петлял между разросшихся кустов, пока не увидел знакомый лесок, среди ветвей которого маячила остроконечная крыша храма.
        Сквозь узкие арки окон падал оранжевый свет. В каплях дождя он искрился и бликовал. У крыльца всё было расчищено, неподалёку появился новый колодец.
        Я не сразу тронул тяжёлую дубовую дверь, но когда вошёл, ощутил невиданное тепло. В каменных чашах танцевало жаркое пламя, которое дохнуло мне в лицо.
        Здесь теперь всюду были скамьи и столы, а мой давешний знакомец в длинной мантии стоял у алтаря, на котором лежали колосья и стояли бокалы с водой.
        - Обжился? - спросил я, и он обернулся, улыбаясь.
        Его было почти не узнать - длинные волосы сияли, глаза лучились счастьем, он казался моложе, и сильнее, и выше.
        - Да, твой совет был прекрасным.
        - И огонь не желает сбежать?
        - Все благодарят его за тепло и уют, ему не от чего бежать и нечего просить. Он больше не жаждет уничтожить весь мир.
        Я улыбнулся и подошёл к нему.
        - Значит, твой мир в безопасности.
        Мы пожали руки друг другу, а пламя всё плясало, искрило, шуршало в чашах, как за стенами шуршал октябрьский дождь.
        Долго в тот вечер я просидел в этом храме. Мы говорили о том, что влечёт сюда странников, о мирах, которые они проходят ради кусочка тепла, об огне, что нашёл себе мирную цель.
        Незаметно я так расслабился, что начал задрёмывать, и тогда мой знакомый - теперь он был Жрец - провёл меня в комнатушку за алтарём, предложив устроиться на мягких шкурах, что и ему служили постелью. У него были ещё дела, оставив меня, он вышел, гремел чем-то, подметал пол, пока я метался среди снов, что были одни другого прекраснее.
        Утром же выглянуло солнце. Проснувшись, я вышел в общий зал и…
        И тогда увидел, что крыша храма легко пропускала солнечный свет. Я стоял и не мог налюбоваться этим чудом, этим сиянием, я переполнился восхищением.
        - Да, это тоже было чудом, - появился Жрец рядом. - Но твоя дверь зовёт…
        - Я приду ещё.
        И снова наши пальцы сплелись. Мы взглянули друг другу в глаза, запоминая и давая обещания разом.
        Покидая храм, я уже знал, что буду здесь в следующем мае…
        Обязательно буду.
        085. Привратница
        Останавливаться в этом городке мне было не нужно, однако захотелось поиграть в обычного странника, не в путешественника, шастающего по мирам. Я вошёл в город незадолго до заката, когда свет стал словно теплее, подкрасился оранжевым тоном. Здания здесь были сплошь высотные вычурные, будто много-много замков собрались как-то вместе и решили зажить единым сообществом. Их сплетали между собой ажурные мостики или целые сети водосточных труб. Между тем улицы были настолько широки, чтобы не теряться в тенях от домов.
        Я шёл, удивляясь подобной архитектуре, но больше заботился о том, чтобы отыскать какую-нибудь кофейню. В этом мире я бродил уже вторые сутки, мне пришлось спать в чаще леса, и теперь хотелось горячего питья и обед.
        Можно было легко обнаружить дверь - едва ли не в каждом переулке затаилась хотя бы одна, которую не видели другие люди, коренные обитатели этого мира. Но я не хотел торопиться.
        На самом деле это ощущение присуще каждому страннику: оно намекает, что где-то здесь, совсем рядом бродит чудо, которое нужно изловить, узнать, запечатлеть в памяти. И уходить из реальности, где что-то такое ждёт на самом деле почти что глупо.
        Так что, пропуская всё новые и новые двери, я шёл квартал за кварталом, иногда поворачивая, иногда выходя на площади, а порой сворачивая в переулочки. Город дышал разными ароматами, но я никак не мог отыскать кофейного, а чая мне совсем не хотелось.
        Наконец среди множества чайных я учуял другой аромат. Усталость будто вмиг покинула, и я расправил плечи, удивляясь тому, что, оказывается, сам не заметил, когда наступили сумерки.
        Витрина кофейни мягко сияла в подступающей тьме. Заведеньице занимало часть первого этажа большущего здания, настолько высокого, что когда я задрал голову, так и не смог понять, где оно сливается с потемневшим небом. Отбросив мысли об этом, я вошёл в приветливо распахнутые двери и отыскал для себя столик в углу у окна. Позади меня была стена, и потому это местечко казалось особенно уютным.
        Почти сразу ко мне подскочил бойкий мальчишка:
        - Кофе? - угадал он и улыбнулся, когда я кивнул. - Что-нибудь ещё?
        Глянув на краткое меню, я пожал плечами. Здесь не подавали обедов, только десерты.
        - Какую-нибудь сдобу.
        - Минуту! - и мальчишка унёсся. Я прикрыл глаза, чтобы лучше напитаться смесью тёплых вкусных ароматов, чтобы вслушаться в звон вечера.
        Среди негромких голосов, приглушённого смеха, позвякивания ложечек, я снова уловил присутствие чего-то донельзя странного, какого-то почти свершившегося чуда. Однако когда оглядел помещение, ничего ровным счётом не обнаружил.
        Народа здесь было немного, кое-кто сидел на диванчиках в дальнем конце, кто-то уселся прямо к стойке, мальчишка-официант шастал между столиками, из кухни доносились едва слышные звуки, навевающие приятные размышления о поднимающемся тесте, турках с кофе и прочих кулинарных хитростях.
        Я едва удержался, чтобы не пожать плечами. Что же такое мне мерещилось? Что нашёптывал этот город, этот вечер?.. Задумавшись, я даже не обратил внимания, в какой момент передо мной возникла чашка кофе и тёплая булка, загнутая как рогалик.
        За окном плыли сумерки, они были зеленоватыми, точно сквозь бутылочное стекло, и почти казалось, что скоро в этой бутылочной темноте зажгутся золотом медузы, заснуют почему-то именно ярко-красные рыбки, быть может, даже мелькнёт огромное тело кита.
        И снова, снова мне почудилось легчайшее дуновение, прикосновение чуда. Словно бы это оно и проплыло мимо, прячась за мыслями о морских обитателях.
        Только когда чашка кофе подошла к концу, а от булки не осталось ни крошки, я, зарывшись в карманы в поисках монет, заметил, как волной накатывает то же самое ощущение. Но на этот раз я будто бы понял, откуда - хотя бы приблизительно - оно исходило.
        Сначала я глянул туда искоса, опасаясь спугнуть, но потом уже развернулся открыто: в углу сидела кошка. Разноцветные глаза её мягко светились, едва заметно, отчего казались драгоценными камнями. В меру пушистая и рыжая, кошка таращилась на меня, обернув хвостом лапы, и иногда поводя ушами.
        Оставив на столике пару монет, я поднялся и подошёл к ней. Кошка не сдвинулась, только посмотрела на меня со спокойным удивлением.
        - Кто ты? - спросил я, опускаясь перед ней на корточки и протягивая ладонь - не погладить, а только показать, что не желаю ей зла.
        - Кто - ты? - отозвалась она отнюдь не мурлыканьем. - Не местный. Из-за тебя двери сошли с ума?
        - Двери?
        - Да, двери-двери, - она чуть дёрнула кончиком хвоста. - Я слежу за всеми дверями этого города, и сегодня те, что ведут прочь, сошли с ума. Что тебе нужно здесь?
        - Я странник.
        - Ах, так вот оно что. Им хочется тебе понравиться, - кошка направилась к выходу. - Иди за мной, не так-то это просто. Нельзя открыть какую угодно дверь, - она выделила голосом «какую угодно».
        Украдкой я оглянулся, но никому и дела не было, что пытаюсь беседовать с кошкой. Вероятно, они даже и не видели нас.
        Кошка повела меня по улицам, уверенно поворачивая на самые узкие, лавируя между зданий. В какой-то миг мы оказались в таком странном переулке, где водосточные трубы сплетались, будто плющ. На одну из них и запрыгнула кошка. В темноте она стала рыже-сизой.
        В этот городской уголок не долетал свет фонаря, и теперь создавалось ощущение, что кошачьи глаза разгорелись и даже освещают всё вокруг, пусть и очень неярко.
        - Так вот, - она строго фыркнула. - Не любую дверь здесь можно открывать, когда захочется. Не знаю, как там в других мирах, но у нас строгая очерёдность. Ты и так уже разрушил их спокойствие!
        - Какую же тогда следует открыть? - улыбку я спрятал, очень уж умильный это был страж.
        - Я покажу, - и она пошла по водосточной трубе. - Не теряй меня из виду.
        Нам пришлось ещё долго блуждать по подворотням, иногда я почти терял мою провожатую в темноте, но всё же мы вышли к двери.
        - Вот эта! - и снова кошка уселась, обернув лапы хвостом.
        - Что ж, я всё равно уже поймал то, за чем приходил, - но я всё же не спешил открыть дверь.
        - Это за чем же? - она сощурилась, глаза сверкнули ярко и почти зловеще.
        - Познакомиться с тобой, чудесный привратник.
        - Ладно уж, погладь за ушком, - и она подставила голову под ладонь.
        Шёрстка её была очень мягкой и нежной, а вырвавшееся мурлыканье звучным и громким. Но всё же я отступил и отворил дверь.
        Кошка проводила меня до порога.
        Уже у себя дома я снова вспомнил её. Что-то я всё же не поймал до конца, а потому сразу задумал вернуться. Отчего там так сложно с дверями? Что это за город такой? И почему его хранит кошка?..
        Вопросы только сейчас будто выпрыгнули на меня и не собирались больше покидать. До самой глубокой ночи я просидел за рабочим столом, вырисовывая снова и снова наброски улиц и переулков, плетения водосточных труб… Будто бы такие рисунки позволили бы мне заглянуть под полог тайны.
        Кошка, наверное, посмеялась бы надо мной. Впрочем, я собирался и это узнать, отыскав её в следующий раз.
        086. Полынное зелье
        Горький полынный вкус - это всё, что я запомнил. Очнулся под белёсым, словно выгоревшим небом июля в мире, где было слишком много пыли и мало дорог. Первое время память не возвращалась. Я сидел у костра и рассматривал пламя, будто и его тоже требовалось узнать заново.
        Я слушал голоса ветров за спиной.
        Наступил момент, когда я ощутил жажду, и пришлось подниматься, осматриваться. Хорошо, что колодец оказался неподалёку. Впрочем, быть может, и не так уж хорошо. Я напился чуть солоноватой воды и долго сидел на камнях, всматриваясь в горизонт. Где-то там далеко пустошь обращалась холмами.
        День клонился к исходу, подступала ночь, сумерки здесь наверняка намечались короткие - и откуда у меня возникло такое убеждение, я не сумел отследить. Да и не хотел, наверное, мысли текли свободно, не задерживаясь, они не бежали по кругу. Проносились, словно поток, в котором не было никаких догадок, никаких идей, только спокойное недоумение.
        Пустошь, пыль, редкие кустики травы, догорающий костёр, ветер, вечер…
        Точно я вспоминал названия, искал внутри себя понимание каждого, но всё-таки что-то ускользало. Именно из-за этого глубоко во мне растекалась, угрожая затопить целиком, тишина и немота.
        Небо чуть порозовело, солнце упало за холмы, и сумеречный час вытянул тени, загустел в воздухе. Костёр прогорел, и мне будто бы больше незачем было здесь оставаться. Не выбирая направления, ни о чём не заботясь, я побрёл наугад сквозь пыль и пустоту.
        Ночь обступила меня очень быстро, почти внезапно. Застиранная ткань небес налилась цветом, её истыкали иголки звёзд, замолк даже ветер. Двигаясь в монотонном, почти механическом ритме, я шёл к холмам, но они не желали приближаться. Угли костра подёрнулись пеплом и скрылись за спиной уже очень давно.
        Растянувшееся, бесконечное время едва не заставило меня забыть и о том, что я ещё застал день. Казалось, ночь пришла и пребудет тут всегда, целую вечность.
        Горький полынный вкус.
        Следуя сквозь ночь, я вновь ощутил его на губах, словно бы некто поцеловал меня и исчез прежде, чем я сумел осознать, что случилось. Остановившись, я вглядывался в темноту, я рассматривал звёзды, искал хоть какой-то намёк, но тщетно.
        Да и… мне не казалось это необходимым. Здесь и сейчас, лишённый памяти, лишённый звучащего и зовущего сердца, я был спокоен. Возможно, даже чересчур.
        Я снова двинулся вперёд, хоть и не видел в том необходимости. Ничто не требовало этого, я мог остаться среди ночи здесь или идти в некое туда, ни на то, ни на другое у меня не было никаких причин. Этот выбор не основывался бы ни на чём.
        И только вычленив эту мысль из потока других, я с некоторым беспокойством подумал, что память каким-то образом давала мне цель. Теперь же таковой не оказалось. Разве в том должен был состоять покой?
        Но, конечно, и на таких размышлениях я не сосредоточился надолго. Отпустив их вместе с остальными, я шёл и шёл, даже наслаждаясь каждым шагом, находя в бесцельности своеобразную привлекательность.
        Или не зная ничего иного.
        Только полынь стала мерещиться мне всё ярче, всё более явно.
        …Я прошёл ночь насквозь и утро встречал на холме, почти на вершине, укрывшись от проснувшегося ветра в пологой ложбинке, где разросся шиповник. На старом кусте трепетал лепестками единственный розовато-белый цветок. И он отчаянно пах полынью, почти до рези в глазах.
        Странно, что самой полыни я не встретил ни кустика.
        Отдыхая, я смотрел, как медленно светлеет небо. До вершины было недалеко, но подниматься пришлось бы почти по отвесному склону, и мне хотелось набраться сил. Само ощущение небольшой цели, заключённой в необходимости подождать, радовало.
        Но вот встало солнце. Оно смотрело на меня, а я всматривался в него, и вместе с живительным светом в меня втекали воспоминания. Я бы прикрыл глаза, но не мог, околдованный моментом.

* * *
        - Если выпить этот напиток, то почти потеряешь себя, - его голос звучал тихо и вкрадчиво. - Этого ли ты хочешь?
        - Я любопытен, точно кот, и ты об этом знаешь, - я вытянул ноги к огню и лениво подсматривал за тем, как он склонился над тиглем, установленным над обычной чайной свечкой. Внутри прозрачной посудины что-то бурлило.
        Пахло полынью.
        - Ты ведь можешь не вернуться, - напомнил он.
        - Каждый день я могу не вернуться, - усмешка скользнула по губам. - Каждый день и из каждого мира. Любой странник однажды может забыть, как открывать двери.
        - И ты решил поторопить этот момент?
        - И я решил узнать, каким станет для меня такой момент, - взмахнув рукой, я помолчал. - Мне нужно почувствовать.
        - Как будто ты ищешь гарантию, что именно с тобой на самом деле ничего подобного не случится. Представь свой страх, а?
        - Я не боюсь.
        - А что делаешь?
        - Хочу подготовиться, в этом ты прав.
        Он отодвинулся от стола и откинулся на спинку кресла, рассматривая меня так, будто видел впервые.
        - Я Алхимик, но не отравитель.
        - Это меня не убьёт.
        - Это почти убьёт тебя.
        Мы смотрели друг на друга. В его взгляде читались и вопрос, и насмешка. Что он видел по моему лицу, я знать не мог. Наконец мне пришло в голову отметить:
        - Я не ищу смерти. И Смерть не ищет меня.
        - О, вот этого я бы не утверждал так смело, - Алхимик поднялся и потушил свечу, жидкость, распространявшая полынный аромат, зелье, лишающее памяти, остывала. - В твоём случае нельзя утверждать ни первое, ни второе.
        - Поддел, - невольно я любовался им - высоким, статным, таинственным… удерживающим внутри себя знания, которые мало кому поддаются.
        - Не могу…
        - Перестань, - теперь и я встал, обнял его за плечи. - Это мой выбор.
        Горький полынный вкус.
        Тишина. Пустота.

* * *
        Странно, но я не ощутил облегчения, когда вспомнил. Хотя, быть может, и не должен был его почувствовать. Навалившиеся на меня воспоминания довольно быстро разложились по полкам, и я отвернулся от ставшего чересчур ярким солнца. Позади меня вырисовывался прямоугольник двери. Она ещё только угадывалась, только готовилась прорасти в этот мир, но в сердце уже отозвался тягучий зов.
        У меня снова была цель, передо мной опять легла дорога, определённая неопределённость, миры, путешествия, пересечения путей.
        Но стало тяжелее.
        Наверное, в пустоте беспамятства я отдыхал от чего-то, что и сам не мог уловить в повседневной жизни.
        …Когда я перешагнул порог, Алхимик обнял меня, вглядываясь в глаза.
        - Ты, это действительно ты.
        - Сомневался? - голос мой прозвучал слишком тихо.
        - Никогда нельзя знать заранее, что точно заберёт это зелье, а что подарит. Вот какой смысл был в том, что ты так рисковал?
        - Пока что мне нужно об этом поразмыслить, - отстранившись, я усмехнулся. - Ну же, не тревожься. Наверняка тебе поможет чай.
        Полынью больше не пахло, и мы провели весь вечер, беседуя и подшучивая друг над другом. Но всё же внутри меня теперь звенел тревожный колокольчик. Точно ли я вернулся весь? Точно ли мне следовало вернуться? Правда ли нужно было уйти?..
        Оставшись в одиночестве, я долго смотрел на огонь, словно пытаясь его вспомнить. Вплестись с ним в одну реальность. Кажется, мне это почти удалось.
        087. О музыканте и девушке
        В тишине небес звёзды этого мира рассказывают друг другу сказки. В вечности и высоте им так одиноко сиять, так медленно течёт их жизнь, что истории - это единственное, чем они могут развлечь друг друга в ночной тьме. Они говорят по очереди мягко звучащими голосами, и порой, если хорошенько прислушаться, когда город уснёт, можно услышать, о чём болтают звёзды в самом сердце ночи.
        Особенно они любят услышанные у людей сказки про ангелов, возможно, потому что думают, будто похожи на них. Ещё их чаруют подсмотренные истории о неразделённой любви, ведь звёзды бесконечно одиноки в этой реальности, а потому не понимают, как может появиться взаимность. Ценят они рассказы о Вечности и о ветре, потому что Вечность - их родитель, а ветер целует их, на краткий миг даря ощущение соприкосновения с чужой жизнью.
        На южном краю неба неярко горит совсем крохотная Звёздочка, зачастую она прячется в облака, молча вслушиваясь в рассказы остальных и не выдавая ни своего интереса, ни своего присутствия. Долго готовясь к ночи, когда и ей придётся заговорить, Звёздочка нередко перебирала в памяти всё, что когда-либо видела: звёзды не умеют сочинять, они открывают друг другу лишь то, что подсмотрели с небес. Однако много ли рассмотришь, когда вокруг облачная пелена? И потому Звёздочка пряталась всё чаще, стыдясь, что не привлечёт ничьего интереса.
        Но как раз накануне Звёздочке несказанно повезло. В тот час, когда другие звёзды спали, а заря уже потихоньку перекрашивала небосвод, Звёздочка единственная стала свидетелем чудной и печальной истории…

* * *
        На окраине городка, над которым как раз и сияла крохотная Звёздочка, высилась старая башня, окружённая тенистым, давно заброшенным и потому сильно разросшимся садом. В сумрачный предутренний час вошла в сад девушка необыкновенной красоты. И так же невероятно глубока, как красота, была её печаль. Пронзительно одинокая, девушка напоминала одну из холодных и далёких звёзд, обречённых на вечность в пустоте.
        На щеках девушки вспыхивали алмазным блеском слёзы, и она шла по саду, то скрываясь в тени деревьев, то вновь появляясь. Наконец она пришла к старому пруду, села на берегу, не боясь сырости. Её пальцы тронули поверхность тёмной воды.
        Звёздочка не могла насмотреться - никогда прежде она не становилась свидетельницей столь прекрасного в своей печали зрелища. Длинноволосая девушка смотрелась в озёрную воду, роняя хрустальные капли слёз и забывая убрать их со щёк.
        Сколько это продолжалось, что за тоска съедала красавицу? Звёздочка не знала ответов и не умела прочесть их в человеческих душах. Но вот девушка поднялась и прямо в платье вступила в воду. Белая ткань взметнулась куполом вокруг её ног, а она продолжала заходить всё глубже.
        Пожалуй, единственное, что каждая звезда в небе видела с избытком - человеческие смерти. Какими они только ни были! Но Звёздочка, смотревшая с небес на то, как медленно уходит в темноту омута красивая девушка, опечалилась. Ей не хотелось, чтобы столь удивительное создание увяло так быстро, не хотелось, чтобы ничего не осталось, кроме памяти. Вот только со своего места на небосклоне Звёздочка ровным счётом ничего не могла сделать.
        Не заметила она и того, когда в саду появился юноша. Лишь в тот миг, когда он прыгнул в воду, чтобы спасти красавицу, Звёздочка и увидела его впервые.
        Юноша вынес нахлебавшуюся воды девушку на берег. Та прижалась к нему, позволяя гладить по волосам и плечам. Они заговорили не сразу, но всё же Звёздочке удалось узнать, что девушка действительно умирает от любви. Та пронзила её сердце ядовитыми когтями и не давала вздохнуть.
        Музыкант, чей облик свёл её с ума, не отвечал взаимностью.
        Сколько ни умолял спасший одуматься, девушка только плакала, отводила взгляд, не соглашалась жить ни днём больше.
        Такие истории в этом мире бывали слишком часто. Любовь даже звёздам казалась лишь жестокой насмешкой. Как часто она приносила лишь разочарование людям!
        - Хочешь ли ты стать с ним одним целым? - спросил вдруг девушку её спаситель.
        - А разве это возможно?
        - Дороги назад не будет, - в голосе его была печаль. - Но я могу обещать тебе это.
        - Мне уже всё равно, я не могу жить без его любви и не могу разлюбить, - отвечала девушка.
        - Будь по-твоему.
        Он поднялся и заставил и девушку встать, а сам из-за пазухи вытащил мешочек искристой звёздной пыли. Некоторое время он ещё смотрел в глаза навеки влюблённой, а затем осыпал её блеском и светом с головы до ног. Последний раз коснулся он её волос, убирая прядь со лба, а затем хлопнул в ладоши.
        Свершилась магия, в руках он теперь держал скрипку невероятной красоты. Точёная форма, лак, сияющий в звёздном свете… Звёздочка удивилась, что инструмент может оказаться настолько восхитительным и чудесным.
        Юноша устроил скрипку на плече, коснулся струн смычком, и мягкая мелодия заставила плакать даже Звёздочку. В этих тихих звуках была и Любовь, и Смерть, и Вечность, и Зов.
        Он играл до самого рассвета.
        День - не время для звёзд, но любопытство заставило Звёздочку не спать, а присматриваться к городу весь день напролёт. На площадь, в час, когда летний зной переполнил чашу дня, вышел юноша с прекрасной скрипкой. Он заиграл, и тут же вокруг собралась толпа. Мелодия заставляла и плакать, и смеяться, она заставляла забыть обо всё и вспомнить о главном. И все слушали, почти не дыша, и в краткие паузы от души хлопали в ладоши.
        Однако спустя какой-то час из толпы вышел мужчина. Он был одет в чёрное, а красивое, но гордое лицо показалось Звёздочке слишком отчуждённым. В глазах же его и вовсе пролегла ночь.
        - Сколько хочешь за свою скрипку?
        - Мне ничего не нужно, я уступлю тебе инструмент, - отозвался юноша. - Но только у меня есть условие.
        - Какое же?
        - Сыграй на ней прямо сейчас.
        - Разве это условие? - пожал плечами мужчина.
        Скрипка оказалась в его руках и застонала, едва он коснулся струн смычком.
        Он заиграл что-то невесомо-лёгкое, танцевальное, и никто не мог устоять, все пустились в пляс, слишком уж волшебно пела скрипка в его руках. Так удивительно играл он, так отзывалась ему скрипка, что Звёздочка не удержалась и запела с ней вместе - о Любви, о Смерти, о Вечности…
        До вечерней зари играл музыкант, не останавливаясь, не прерываясь ни на мгновение. И по щекам его текли слёзы утраченной любви.
        Оставшись в одиночестве на площади после заката, музыкант сказал:
        - Я узнал тебя и полюбил. Но уже слишком поздно.
        И вышел вперёд тот, кто сотворил скрипку.
        - Я могу дать тебе дорогу и цель, и если сумеешь пройти до конца - быть вам вместе ещё одну вечность.
        Музыкант молчал слишком долго.
        - Что ж, я готов, - согласился он в тот момент, когда Звёздочка уже решила, что он откажет.
        - Всюду, где ты пройдёшь, будет просыпаться Любовь - чистое и взаимное чувство, которое подарит счастье людям этого мира, людям других реальностей. Ты будешь идти, даря его, пока кто-нибудь наконец не заметит, что и сам ты влюблён.
        Творец скрипки тут же отступил в тень и… исчез, будто рассыпался звёздной пылью.
        Музыкант же вздохнул и мягко погладил скрипку.
        - Да будет так…

* * *
        Закончилась история, молчали звёзды. Только мелодия скрипки лилась, звенела, рассказывая о Любви, о Смерти, о Вечности… О музыканте и девушке.
        088. Суть странника
        Протяжные птичьи вскрики, похожие на плач, на прощание, на судорожный вздох разорвали небо. Было темно, рассвет едва тлел в тумане, солнце ещё не проснулось, и в такой тишине, в такой гулкости звук раздался подобно набату.
        Небо вспорол птичий клин, и я смотрел на это, а в душе что-то замирало и рвалось, рвалось и рассыпалось, будто бы и я должен был подняться этим утром в небо, но снова утратил крылья, а может, способность оборачиваться птицей.
        Когда всё стихло, заря разгорелась, заболоченная пустошь, где то здесь, то там стояли обманчиво спокойные озерца, постепенно наполнялась дневным гомоном и копошением.
        Моя тропа прыгала козой с кочки на кочку, иногда теряясь в зарослях рогоза, осоки и ещё каких-то мне неизвестных трав. Поправив рюкзак, я двинулся по ней, ни о чём особенно не задумываясь. Оказавшись в этом мире случайно, я уже несколько дней искал путь прочь, но мне не везло.
        Тут не работала магия, не действовали уловки странников, оставалось только брести туда, куда звал внутренний компас, и ждать двери, которая всё равно должна была открыться.
        Впрочем, я не особенно горевал. Тут стояла тёплая осень, богатая на запахи, влагу и солнечный свет разом. Я наслаждался каждой секундой, хоть и не останавливался дольше, чем на пару часов - дверь ждала где-то далеко впереди, открывалась лишь в определённый час, и я хотел успеть.
        Мне почти не хотелось спать. Даже останавливаясь на отдых, я не засыпал, а лишь впадал в странное созерцательное настроение, лишь вслушивался в мир вокруг и скользил по грани дремоты. Вероятнее всего, причина была в том, что странник, бегущий между мирами, сумел бы выбраться и через сон, а эта реальность была ревнива к своим границам и не позволяла обмануть себя вот так просто.
        От такого бессонного путешествия я, пожалуй, не так уж уставал. Разве что, ноги гудели, но разум оставался чистым и острым. Вот только мне не о чем было размышлять. Загадки и тайны оставили меня.

* * *
        …Прямо из-под ног выпрыгнула жаба и плюхнулась в центр округлого озерца. По воде поплыли круги, разбившие голубое отражение с очертаниями облаков. Я улыбнулся и двинулся дальше, осторожно огибая этот омут. Следы мои мгновенно заполняла вода, и оставаться надолго, рассматривая обитателей болотца, было небезопасно. Топь приманивала, уговаривала прилечь, но тогда бы уж точно вцепилась и больше не отпустила бы, будь я даже трижды странник.
        Когда солнце поднялось достаточно высоко, тропа под моими ногами стала словно бы крепче, а блестящие, как будто стекло, озёра попадались уже заметно реже. А вскоре меня обступил кустарник, после - и деревья. Я вошёл в прозрачную, светящуюся насквозь рощицу, листва которой была ещё насыщенно-зелёной, точно на самом деле осень не подкрадывалась к ней на мягких лапах.
        Выбрав местечко между корней, я остановился отдохнуть, но не стал разводить костра. Мир дышал вокруг меня, жил, а я точно начал выпадать из него, утекать или растворяться. Впрочем, если вслушаться в самого в себя, можно было смело сказать, что дверь уже совсем близко. Быть может, где-то за рощей, там наверняка раскинется широкое поле или же вздыбится гряда холмов.
        Прикрыв глаза, я прислушался к ветру, пробегавшему по кронам, к птичьим крикам - уже не тем, утренним, а обычному гомону. Прислушался и… разобрал, что рядом со мной есть кто-то ещё, столь же иной, столь же неподходящий этой реальности, как я сам.
        Странно было это именно услышать, потому что на самом деле это ощущение не было звуком.
        Не открывая глаз, я мысленно потянулся к тому, кто блуждал здесь со мной, и почти сразу почувствовал отклик.
        «Кто ты? - вопрошал иной путник. - Как давно ты здесь?»
        «Странник, ищу свой выход».
        «И можешь найти?»
        Я удивился этому вопросу и ответил не сразу: «Думаю, что могу».
        «Жди».
        Слово рассыпалось внутри меня, как песок выскальзывает из ладони. Теперь мир был соткан только из привычного шуршания да птичьего гомона. Но очень скоро я разобрал и шаги.
        Раздвигая ветви кустарника, ко мне приближался крепкий мужчина. Он прятался от солнца под капюшоном, казался истрепавшимся, точно ветры дорог не были к нему благосклонны. Обнаружив меня, он встал рядом и некоторое время молчал.
        - Почему ты уверен?
        Мне оставалось только приложить ладонь к груди. Понятный каждому страннику жест.
        - О… - он сел и на мгновение спрятал лицо в ладонях. - Я потерял свой внутренний компас.
        - Как такое возможно? - нахмурившись, я вгляделся в него, но не увидел ничего, что помогло бы мне разобраться.
        - Был слишком беспечен?.. - словно спросил он. - Его вырвали вместе с сердцем.
        И тут он развязал рубашку, обнажая грудь, где змеился уродливый шрам.
        - Местные колдуны могут и не такое…
        - Но здесь ведь нет магии? - удивился я.
        - Есть, просто не наша, - он отмахнулся. - Быть может, если я выберусь…
        Он усмехнулся, не продолжая. В нём не было никакой надежды.
        - Пойдём, - тут уж я не выдержал и встал. - Пойдём, дверь не так далеко, чтобы мы не смогли добраться туда сегодня к вечеру.
        Теперь я торопился, меня подгоняло настойчивое желание понять нового попутчика, но отчего-то я был уверен, что здесь, в этой сквозящей солнцем осени он не станет говорить. Нужно скорее, скорее увести его туда, где ему будет легче поведать о своём горе.

* * *
        …Мы добрались к двери на закате. Очертания её уже вырисовывались, и я даже знал, что сумею её открыть. Мой попутчик изумлённо вздохнул.
        - Ты всё же вывел меня.
        - Скажешь это, когда перешагнёшь порог, - предложил я и рванул дверь на себя, соединяя два мира. В дверном проёме клубилась звёздная мгла. - Иди первым.
        Он послушался, смело шагнул, переносясь, исчезая в круговороте, но я не успел двинуться за ним: кто-то удержал меня за плечи.
        - Не так быстро.
        Голос был холоден и словно водянист. Обернувшись, я увидел мужчину в чёрном, он смотрел на меня, прищурившись.
        - Ты выпустил нашего пленника, значит, готов заменить его собой.
        - Никто не смеет задерживать странников против их воли. Таков закон всех миров, - возразил я.
        - Но он не был странником, он утратил это, - усмехнулся тот в ответ.
        - Если бы утратил, не шагнул бы через дверь.
        - Дверь?
        - Разве ты её не видишь? - теперь я не смог скрыть улыбки. - Так это и работает. Ты - не странник. Тебе не перешагнуть.
        Он замешкался и отпустил меня. В тот же миг я ступил на порог. В любую секунду мне достаточно было бы упасть, чтобы оказаться в другой реальности.
        - Значит, мы ошибались. Значит, его сердце, - и он дёрнул с шеи кулон, хрустальный шарик, в котором что-то сияло, - не ключ к его способности?
        - Странником нужно родиться, - кивнул я. Мне хотелось бы схватить кулон и бежать, но внутри что-то более мудрое убеждало, что это ни к чему.
        Тогда я просто наклонился назад, и кружение других миров захватило меня, заволокло, вырвало из лап осеннего вечера.

* * *
        …Я упал на мягкий мох, пахнуло влажной землёй. Лес обступал со всех сторон. Неподалёку потрескивало пламя костра, металось яркой звёздочкой.
        - Вырвался? - мой давешний спутник оказался рядом и помог мне подняться.
        - Повидался с твоим сердцем, - хмыкнул я.
        Он помрачнел.
        - Как мне теперь получить его назад, кто я теперь?..
        - Странник, - я похлопал его по плечу. - Это у тебя невозможно отобрать.
        - Отчего ты так уверен?
        - Ну ты ведь увидел дверь…

* * *
        …Мы сидели у костра. Над нами шуршал кронами лес. Откуда-то доносились протяжные птичьи крики. Разговор замер, застыл, обернулся пеплом, но нам не нужны были слова.
        А потом он вдруг произнёс, разбивая молчание:
        - Я чувствую. Я… оно… вернулось?
        - Не знаю, что они забрали, но суть странника отобрать невозможно, - повторил я в который уж раз.
        - Невозможно.
        И снова пронёсся, распарывая небо, протяжный крик улетающих птиц.
        089. Сомнение
        - И всё же как ты не устаёшь бесконечно путешествовать? - спросила она, задумчиво рассматривая меня сквозь бокал, в котором плескалось сияющее золотистое, будто созданное из солнечного света вино.
        - Это ведь моя суть, - пожал я плечами в ответ. Странно было видеть её такой. Королева чаш изменилась, а я не понимал причины.
        - Ты никогда не хотел иного?..
        Прежде чем дать ответ, я задумался, но сколько ни искал внутри себя ростки сомнений, сколько ни пытался найти отказ от того, что имею - ничего такого не было.
        - Никогда.
        Слово, хоть и было произнесено тихо, зарокотало отдалённым громом.

* * *
        Терпкий запах трав, их мягкость и шелест… Я поднялся, с трудом понимая, как оказался именно здесь. Ещё минуту назад на меня смотрела Королева чаш, а теперь вокруг расстилалась пустошь, травяное море, которое ходило волнами под ласковыми ладонями ветра.
        Солнце недавно село, на западе ещё золотилась полоска, больше похожая на ожог, сумерки были пронизаны свежестью, звучали сверчками, точно тут был август.
        Неподалёку стоял городок. Отсюда мне были видны причудливые здания и острые крыши, но идти туда я не хотел, как и ступать на дорогу, мне гораздо ближе были и пустошь, и травы.
        В противоположной стороне начинался лес, но он был столь далёк, что, пожалуй, и за всю ночь я вряд ли бы добрался туда. Это была лишь тёмная - более тёмная - черта на горизонте.
        Равнина, полная травы, дышала летом и ушедшим отдыхать солнцем.
        Впрочем, можно и вовсе никуда не идти, можно остаться здесь до самого рассвета, чтобы разобраться, когда Королева чаш отправила меня сюда, откуда она взяла такие силы и зачем сделала это.
        Я сидел на траве, слушал сверчков, смотрел на звёзды, ответы не находились, но и без них было хорошо, даже слишком хорошо. Так хорошо…
        Я усмехнулся и произнёс это вслух:
        - Так хорошо, что я бы остался, не будь я странником. Видишь, не работает.

* * *
        Королева чаш смотрела на меня сквозь стекло наполовину опустевшего бокала.
        - Ты раскусил меня слишком быстро, потому такой ответ я принять не могу.
        - А зачем тебе вообще какой-либо ответ? - устроившись в кресле, я мельком пожалел, что не нахожусь среди трав. Впрочем, и собственная гостиная мне нравилась, и скоро я забыл об этой мимолётной тоске.
        - Вдруг странник - не твоё призвание?

* * *
        Мне никогда не приходилось сомневаться.
        Когда гостиная опустела, Королева чаш растворилась в вечерней мгле, я долго ещё сидел у камина. Живой огонь шептал что-то, но я не разбирал слов.
        Возможно, сомнение - это почти приключение. Это почти путешествие, путь по грани между неким «Да» и совершенным «Нет». И, может, то, с какой радостью я позволил себе его, меня и определяло. Может быть, это и говорило о моём призвании больше всего. Но я позволил себе не смотреть со стороны, а погрузиться полностью.
        И вместе со сном я перешёл в иное пространство, в реальность, где…

* * *
        Первое, что я услышал, - как шумит море. Мерный и приятный звук, плеск о камни, шелест отбегающей, чтобы кинуться на берег снова, волны. Я открыл глаза одновременно с осознанием, что всё тело ломит от неудобной позы, ноги и руки затекли, теперь в них снопами взрывались искры, обжигая иголками.
        Я сел и принялся растирать колени и голени, и только после того огляделся. Надо мной шелестела тростником ветхая крыша беседки, сквозь жерди стен проглядывал утренний пляж. Солнце наверняка только-только встало, по песку тянулись длинные тени, больше похожие на не успевшую сбежать ночь.
        Море было мне незнакомо.
        Выбравшись наружу, я - босой - пошёл по песку к воде. Волна обожгла ступни холодом, но от такого приветствия внутри разлилось удивительное ощущение, и я постоял ещё, пока не понял, что ноги скоро потеряют чувствительность.
        Почему я остался босым? Как так вышло? В беседке не нашлось обуви.
        …Пляж оказался пустынным и за полосой песка поднимались почти неприступные скалы. Кто и почему разместил здесь беседку, если не было возможности спуститься сюда? Или, быть может, кто-то приходил сюда с моря?
        Я бродил по песку, не испытывая ни голода, ни жажды, а солнце поднималось выше. Море шептало и пело мне. И, наверное, в те часы я совсем ни о чём не думал. Ничего не предполагал, ничего не желал.
        Быть может, не желал даже странствовать.
        Странное состояние сознания, почти дремота, полный покой, очень близкий к пустоте, но… не она.

* * *
        Когда всё сменилось, я не заметил, но понял зато, что нахожусь в сновидении. Угадал его наконец, пусть оно и оказалось столь реальным. Теперь я уже стоял среди сада, переполненного ароматами цветов и красками пёстрой весны.
        Если море успокоило меня, то сад - вовсе нет. Мне захотелось в тот же миг покинуть его, внутри вскипело желание идти. Идти прочь, сколько хватит сил.
        Тогда я вспомнил, что странник.
        Хотелось бы позволить себе ещё посомневаться, но передо мной возникла дверь, и я шагнул за порог, не раздумывая. Шагнул в темноту, пахнущую озоном, во мрак, где что-то таилось, назревало, тлело.
        Но, конечно, проснулся, хоть это было вовсе не тем, чего мне хотелось.
        Надо мной склонилась Королева чаш. Я задремал в кресле у камина, а она вернулась, пока я спал.

* * *
        - Ничего не могу сделать, - говорила она позже. - Хоть мне и странно, что может быть такое… такое… призвание? Что-то единое? Что-то, что ты не в силах изменить?.. Не знаю даже, как точнее это обозначить.
        - Не играй со мной больше, - улыбнулся я в ответ. - От этого устаёшь.
        - Не верю.
        Мы засмеялись вместе, а потом молчали, затем - снова смеялись.
        Ночь текла мимо, стучала в окна плавниками, проносилась бликами звёзд и осколками фонарей. Мне было спокойно, точно то утреннее море, что я увидел во сне, осталось глубоко внутри меня. Осталось мной, как бы странно это ни было.
        Море… оно ведь вечно находится в движении. Я осознал позже и опять улыбнулся.
        - На самом деле, - Королева чаш замерла на границе света и тени, - на самом деле мне нужен был воин.
        - Зачем тебе воин? - удивился я.
        - Мне нужен победитель, - поправилась она задумчиво. - Кто-то, кто возьмёт в руки меч.
        - Я найду тебе воина в одном из странствий.
        - Да, ведь сам ты не… Ты не будешь воевать, - она почти разочарованно вздохнула. - Хотя получилось бы хорошо.
        - Может быть.
        Распрощавшись, мы разлучились - уходящая ночь унесла её, а я остался в ладонях утра. И с новой мыслью - отыскать воина. Забавно, как путешествия связаны с поисками. Так может, я не странник, а ищущий?
        Это меня позабавило, но ответ я уже получил, знал его и потому больше не поддался желанию прогуляться по грани между удивлённым «Нет» и сокрушительным «Да». Никакой другой ответ мне был не нужен.
        Я знал свою суть.
        И внутри меня плескалось напоённое утром море.
        090. Пустота и Господин С
        Одна реальность рассыпалась осколками, и я оказался среди другой. Здесь всё было почти так же и в то же время совсем не так. Я и себя чувствовал расколотым, хотя, быть может, был только осколком.
        Вдохнув глубже, я почувствовал, как новый воздух распарывает меня изнутри. Навалилась темнота, и тело будто перестало существовать. А потом исчезло совершенно всё.

* * *
        Проснувшись, я сел на постели, потёр ладонями лицо, стараясь прийти в себя. Сны всё ещё корчились в углах комнаты, странные, болезненные, похожие на клочки серого тумана.
        За окном лишь начинало светать, около шести утра, но спать дольше не имело смысла. За эту ночь я умер больше семи раз и снова переживать это чувство не хотел.
        Ещё вчера из колоды Таро мне улыбнулся Господин Смерть, вот только откуда было знать, что он намеревался вмешаться и в мои сновидения.
        Заваривая кофе, я почти ни о чём не думал, только скользил по грани между дремотой и бодростью. В голове звенела тишина, а дом разговаривал со мной - поскрипывал, постукивал, звенел и шипел.
        В городе тоже начиналось бурление, шевеление и всякая жизнь. Раскричались грачи, хрипло ворковали голуби, где-то истошно лаяла собака, шуршали шины… Но я словно терялся во внутренней тишине и ничего не чувствовал более.

* * *
        Я тонул, точно зная, что в этом месте нет ни глотка воздуха, только вода. Стремиться наверх, или вниз, или вбок было бесполезно, здесь не осталось никаких направлений, не было дна, не было ничего.
        Я знал, но продолжал куда-то стремиться, пока сознание не померкло.

* * *
        Отмахнувшись от липкого воспоминания, я с неудовольствием посмотрел на чашку. Чай остыл, а я так и не разобрался в себе. Более того, даже как будто и не начал. Солнце уже робко заглядывало в окна.
        - Быть может, ты просто зайдёшь на чай? - спросил я громко, и в дверь тотчас постучали.

* * *
        Мы сидели друг напротив друга. Господин Смерть выбрал чёрный чай с долькой лимона и пил его столь вдумчиво, что этим можно было любоваться. Я чего-то ждал, полный усталости настолько, что она могла бы плескать через край.
        - Знаю, ты думаешь, что можно было обойтись без… этого, - он усмехнулся.
        - Разве нет? - глянув на него искоса, я помешал чай ложечкой, хотя не сыпал себе сахар.
        - Нет на самом деле, - Господин Смерть поднялся, проскользил по кухне. Он ставил чайник и мыл заварник под резко бьющей струёй, а я даже не мог понять - нормально это или же мы перешли новую грань абсурдности.
        - Почему же нет?
        - Мне нужна причина для прибытия. Умирать тебе рано, вот и…
        - Вот и?
        - Вот и приходится сначала насылать тебе кошмары, потом их ловить, - он хмыкнул и выудил из кармана миниатюрную клетку с тёмными тварьками, похожими на летучих мышей. - Разве не прекрасны?
        - С каких пор ты насылаешь кошмары?
        - Нет, я взял их попользоваться. Ты сам понимаешь, у кого…
        Пожав плечами, я присмотрелся к тварькам, но не узнал в них своих видений.
        - Думал, что не боюсь смерти…
        - И не боишься, твой страх, пожалуй, пустота. Но с ней лучше не шутить даже во сне, - он снял чайник с огня и залил кипяток в заварник, действуя так легко, словно всегда этим и занимался.
        - Ладно, тогда что именно привело тебя ко мне? Чай? - усмехнувшись, я отставил чашку. Мне пить совсем не хотелось.
        - Двери, - он глянул серьёзно. - Конечно, двери.

* * *
        На ладони алел новый шрам. Напившаяся крови странника дверь только что захлопнулась. Я стоял один посреди гостиной. Господин Смерть, выскользнувший в иную реальность, был уже далеко, а я всё никак не мог понять, зачем ему понадобился. Зачем?
        Что-то от меня ускользало.
        Впрочем, порой в услугах странников нуждались такие странные существа, что, вспоминая, я каждый раз удивлённо качал головой. Каких только историй я ни наслушался. А теперь и сам стал историей.
        Наверное, меня всё ещё беспокоило ощущение, похожее на утрату себя. Будто бы сны выпили из меня что-то, выдавили по капле, и теперь во мне жила опустелость, ведь усталость не могла этого заполнить.
        Оставалось надеяться, что это пройдёт.
        День начал клониться к вечеру, а я даже не заметил, когда он успел пронестись мимо.

* * *
        Сначала я долго падал. Так долго, что мог бы даже помечтать о полёте, но понимание - это именно падение - не ускользало, не отпускало. И конечно, я достиг земли, или камня, или воды - было уже безразлично. Я достиг чего-то и рассыпался, разбился, разлетелся на осколки.
        А проснувшись, едва не заворчал, однако на моей постели сидел Господин Смерть. В его пальцах билось тёмное создание, маленький кошмарный сон. Сейчас он почти казался милым.
        - Как всё прошло?
        Я потёр лицо ладонями и подавил зевок.
        - Лучше, чем могло бы… - он задумался. - Покажи ладонь.
        Протянув ему руку, я невольно поморщился, оказывается шрам пульсировал болью, набух, точно в нём затаилось что-то.
        - Так и думал… - он коснулся подушечкой пальца, провёл, чуть надавливая, отчего боль взорвалась и разметалась искрами по всей руке до локтя. - Нужно вспороть.
        - Отличные варианты лечения, - всё-таки пришлось поворчать, но он, конечно, не обратил внимания. В его пальцах мелькнул скальпель, и моя ладонь снова наполнилась кровью, отчего-то тёмной, почти чёрной.
        - Видишь! - воодушевление в его голосе не подходило к ситуации, он поймал несколько капель, вздумавших испачкать пододеяльник, и мягко подул на поверхность крови, пуская там волны.
        Боль словно стала меньше, убаюканная чужим дыханием, а потом и вовсе исчезла.
        Как и кровь с ладони.
        Как и шрам.
        - Эффектно, - признал я. - Но почему так случилось?
        - Я заставил тебя открыть дверь туда, куда не следовало бы, - поднявшись с моей постели, он походил по комнате, поправил булавку на галстуке. - Но это было необходимо.
        - Не повторяйся.
        - Не буду.
        Мы смотрели друг на друга.
        - Ты справишься, - пообещал он и истаял.
        Мне оставалось только откинуться на подушку и представить, достроить историю, но в голове теснились воспоминания о кошмарах, в теле плескалась усталость, и не хотелось ровным счётом ничего.

* * *
        Прошло не меньше месяца с того дня. Точнее - с той ночи. Я почти забыл о кошмарах, визитах и двери, открытой куда не следует. Почти, но не совсем.
        Сидя на крыше в час звёздный и пряный, я слушал, как поют ветра и ничего больше не ждал, когда сны снова пришли на память. Цепкие лапки и острые коготки, погружение в воду, падение, удушье… Всё сразу.
        Закрыв глаза, я пытался сосредоточиться и понять, отчего должен переживать это снова.
        «Не боишься смерти»…
        «Пустота»…
        Пустота.
        И я вгляделся в звёздное небо. Так вот оно что. Пустота.
        Это она на самом деле гонится за мной. Мы играем друг с другом. Или она играет со мной, как кошка с мышкой. Пустота.
        Но то, что я чувствовал, не было страхом.
        Это был интерес.
        091. Клыки
        - Принесла тебе новую историю! - она вбежала в дом так, точно я не запирал дверей. Мы впервые встретились на моей территории, и это тоже удивляло.
        - Историю?
        - О да, как ты любишь, - усевшись за стол, она подхватила мою чашку и начала рассказ. Меч лежал у неё на коленях, неубранный в ножны, точно она только что сражалась, но внезапно вспомнила о старом друге и выскочила из самой гущи боя.

* * *
        В тех краях слишком много скал и снега и слишком мало солнечного света и тепла. Небо смотрит угрюмо, лишь изредка выпуская из-под облачной пелены лучи, которые преображают суровый край, делая его по-настоящему прекрасным.
        Просто так там не выжить, но почти каждый владеет магией. Сила течёт в них так, будто они только ею и дышат. Однако же сила может бежать по разному руслу. Может помогать, а может и вредить. И не каждому дано чистое сердце.

* * *
        В городке у подножия гор не было того, кто не сумел бы обогреть и защитить себя магией. Даже дети владели этим искусством получше многих магов в иных реальностях. Тем удивительнее было встретить на узких улочках меж каменных домов чужака. Явно пришедший с юга, если в этом мире был некий юг, бронзовокожий и одетый в алое, он осматривался с невинным удивлением, однако в глубине его глаз читалась решимость. Он пришёл учиться, по крайней мере, так заявил, появившись у старшего и лучшего в городе, а может, и окрестных землях чародея.
        И тот усмехнулся, но согласился учить.

* * *
        Город жил спокойно и тихо, солнце поднималось и утопало в тучах, изредка бросая хмурые взгляды на приземистые дома, закат красил небо кровью, ночь приходила длинная и морозная, горы дышали стужей, отпускали ветра, полные снега. А чародей и его ученик каждый день до темноты проводили среди скал, тренируясь, соревнуясь, демонстрируя друг другу силу.
        - Саньо, - как-то сказал чародей, - что будет в тот день, когда мне окажется нечему научить тебя?
        - Я покину твои края с благодарностью, Каэл, - он повернул голову, и тут выглянуло солнце, вычертив уже побледневшие скулы. И всё же Каэллан видел - эта кожа прекрасно помнит солнечные поцелуи, знает о них, верит им, а в северных краях нет ничего обманчивей солнца.
        - А если я не захочу отпустить тебя?
        - Разве у тебя есть такая власть надо мной? - глаза Саньо чуть потемнели. Удивительные они были, прозрачные и льдисто-голубые, точно в них упали снега, в них утонули льды. Слишком странно они сочетались с короткими каштановыми кудрями. Каэл качнул головой, и пусть Саньо расценил это как ответ, на самом деле отвечал он только своим мыслям.
        Сколько лет Каэллан жил в этом суровом краю - а магия дарит владельцу долгую жизнь - никогда не встречал он никого, так отмеченного солнцем, как Саньо. В нём бурлил солнечный свет, в нём бил он, в нём он тёк. Это очаровывало и притягивало, лишь потому Каэл и решился учить. Между ними лежала пропасть лет, такая невероятная, что Каэл не рискнул обозначить её словом. Но оказалось, что это не имеет никакого значения.
        - Ты замолчал, - Саньо чуть нахмурился, а солнечный луч в тот же миг пропал, будто эти явления действительно были связаны. - Разве нам не о чем больше говорить?
        Мрачные скалы обступали их, и Каэл поправил плащ, будто старался уберечься от холода. Правда он никогда не чувствовал холода.
        - Стоит ли говорить, если у нас есть работа?
        Саньо усмехнулся. Только солнце уже не вспыхнуло за его спиной.

* * *
        Наваждение. Вот что это такое.
        Каэл стоял среди скал один. Это место звалось Клыками. Из земли вырастала пасть, хищно скалилась, выставив острые копья скал-зубов. Местные нечасто приходили сюда, только такие, как Каэллан точно знали, зачем горы щерят зубы.
        Он не приводил сюда Саньо. Иногда даже чувствовал тщательно скрываемую обиду, хоть не обещал, никогда не обещал раскрыть все тайны. Однако эта обида неожиданно согревала сердце, ведь и сам Саньо обидел - пусть нехотя и не понимая. Обидел, потому что пророс внутри.
        Долго Каэл пытался разобраться в себе, долго стремился постичь, что с ним, что родилось в глубине, отчего пронзает его болью, отчего грызёт. Почему только с Саньо утихает неведомый зверь. И лишь ответ «наваждение» подходил более других, пусть почти ничего не объяснял.

* * *
        - Где ты был сегодня? Я искал тебя… - Саньо стоял на пороге его дома, забыв о тёплом плаще. Непривыкший к ветрам и снегам, теперь он дрожал, но будто и не чувствовал этого.
        - Иногда горы зовут, - уклончиво ответил Каэл. - Проходи, ты слишком перемёрз.
        Позже они сидели у огня - Саньо на шкурах у ног Каэла - и пили горький напиток из мха, бодрящий, но опьяняющий.
        - Отчего ты не хочешь покинуть эти края? - спрашивал Саньо. - Этот мир больше, чем вы привыкли считать.
        - Откуда тебе знать, насколько большим мы видим этот мир? - усмехнулся Каэл, спрятав за этим совсем другую эмоцию. - Я не говорил тебе об этом.
        - Что ж, тогда ответь, почему не хочешь?..
        - Потому что отдал себя служению горам, ветрам, снегам?..
        - Ты спрашиваешь, а не отвечаешь.
        - Верно, - и Каэл замолчал. Кровью он был связан с Клыками, ничему не по силам было вырвать его у этой пасти.
        Крепкий и ладный мужчина, талантливый маг, но для Каэла Саньо оставался мальчишкой, переполненным юношеской отваги, наивной силы и веры во что-то, что сам Каэл утратил слишком давно, чтобы знать название. Ему хотелось испить Саньо, как крепкий напиток из мха. Выгрызть его сердце, чтобы понять. А может, на самом деле это было желание чего-то другого, что Каэл так старательно гнал от себя.
        Саньо разбил его одиночество на осколки, и не получилось не израниться. Каждый слишком глубоко вонзился в душу. Теперь Каэл ни за что не собрал бы свой мир прежним.
        «Наваждение…» - снова прошептало нечто внутри.
        - На рассвете я приведу тебя в тайное место, - решился Каэл. - Мало кто там бывает. А уж чужаков не было никогда.
        - Чужаков, хех…
        - Для этих гор, Саньо, ты чужд, как весна, о которой любишь рассказывать, - лишь мельком, лишь едва, но Каэл коснулся щеки Саньо, провёл кончиками пальцев по скуле. И ощутил невероятный жар, будто в теле Саньо спряталось солнце.

* * *
        Они вышли в тот тёмный час, который заставлял горы молчать, а людей крепче запирать двери. Поднимаясь каменистой тропой, Саньо несколько раз едва не сорвался, и Каэл удерживал его, обнимая за талию. Жаром обжигало даже через одежду.
        - Ты почти сравнялся со мной, - говорил он. - Мне почти нечего сказать тебе.
        - Значит, открыв эту тайну, ты прогонишь меня? - Саньо запыхался, дыхание его серебром осыпалось на ворот плаща.
        - Разве я прогонял тебя? Это ты хотел уйти, - отвернувшись, Каэл взглянул на горы. За их тёмными силуэтами небо светлело: приближался рассвет.
        - Я… - и тут Саньо закашлялся.
        Каэл двинулся дальше, зная, что Саньо догонит. Вот тропа вильнула последний раз, и прямо на них выщерилась пасть. Между Клыками виднелась долина, солнце едва выглядывало из-за горизонта. Удивительное это было место, горы будто расступились специально для того, чтобы был шанс увидеть, где именно рождается рассвет.
        - Как… прекрасно и зловеще, - Саньо встал рядом.
        - Клыки, - пояснил Каэл. - Они примут тебя.
        - Примут?
        - И ты больше не будешь чужаком.
        Разгорался свет, алое солнце стало золотым и поднялось на два пальца над землёй. Саньо следил за ним как заворожённый. Он тосковал по светилу, и теперь Каэл видел, как он трепетно любит его, как ему предан.
        Солнцу - обманщику и лгуну.
        Сердце Каэла билось ровно, пусть боль и раздирала остатки души в клочки.
        Он отступил на шаг, а затем развёл ладони, магия вспыхнула в воздухе искристо-ледяными линиями. Саньо ничего не успел заметить, пока его не пронзило светом силы, пока его тело не оторвалось от земли, повисая между Клыками, в самой пасти.
        Позади него поднималось, ползло вверх светило, и не было облаков, способных скрыть его усмешку.
        Саньо был развёрнут лицом к солнцу. Каэл не желал смотреть ему в глаза.
        - Что ты делаешь?.. - хрипло и сквозь боль выкрикнул Саньо.
        - Отдаю тебя свету и горным ветрам.
        - Но…
        - И ты никогда не будешь больше чужаком в этих краях. Станешь лишь частью силы, - Каэл хотел бы, чтоб голос его дрогнул, но лёд сковал горло, и каждый звук казался выточенным из него.
        Он хотел бы сказать о том, что за наваждение поселилось в душе, объяснить, почему не в силах выносить, как солнечный свет целует Саньо, да только не знал слов, что могли бы такое описать.
        - Прощай, - вот и всё, что сумел он произнести.
        Саньо закричал, а скоро захлебнулся кровью, и тело его обмякло. В тот же миг солнце окуталось пеленой туч.
        Каэл стоял у клыков, и магия опустела, растворилась. Ничто не удерживало тело, оно сорвалось вниз, нанизавшись на зубья-скалы. Это уже был не Саньо, не наваждение. Каэла затопило острое и больное, невыносимое чувство.
        Любовь, которую он уничтожил.

* * *
        - Кажется, это не то, что я люблю, - история до сих пор звенела в воздухе.
        - Возможно, - она усмехнулась. - Пора.
        - Удачи.
        Я остался один, вспоминать о скалах и солнце.
        092. Осколки
        Весь день я разбирал бумаги - записки, заметки, осколки прошлого. Среди них попадались и зарисовки, и воспоминания, и недописанные сказки. Давно пора было привести всё это в порядок, найти систему, чтобы в дальнейшем разложить по полочкам.
        Однако единственного дня мне было маловато, пришлось прерваться, потому что заболели глаза и плечи заломило от долгого сидения в одной позе. Спустившись на первый этаж, я некоторое время стоял посреди холла, почти забыв, что направлялся на кухню.
        На самом деле в голове продолжали вращаться, зудеть, звенеть обрывки. Те самые, что остались бумажным ворохом на полу.

* * *
        «Старое зеркало на стене вдруг озарилось тёплым и живым пламенем. В полночь зеркала отдают отражения совершенно безвозмездно. Если замереть у самой грани стекла, не дышать, затаиться, то можно увидеть, как сквозь эту поверхность падали тысячи чужих обликов. Зеркало когда-то отражало других.
        Если вслушаться в ночь, отринуть всякий чужеродный звук, то можно расслышать песню - зеркала поют по ночам, поют и делятся своим тайным миром…
        Даже сейчас».

* * *
        «Кажется, меняется мир, но это трансформация тебя самого, а вселенная вокруг остаётся неизменной, пусть именно для тебя предстаёт навечно иной.
        Кажется, что всё исчезло, но это растворился куском сахара в горячем чае ты сам. Вселенная не чувствует твоего отсутствия, но для тебя - навеки исчезла.
        Кажется, всё вокруг переполнено счастьем, но это счастлив лишь ты. А мир не стал ни лучше, ни чище, ни хоть каплю светлее. Пусть ты думаешь, что это рай воплотился на земле.
        Кажется, что всё обратилось адом, но это твоё горе, а мир не стал ни хуже, ни грязнее, ни хоть на йоту темней. Ты сам превращаешь его в место страданий.
        Однако есть шанс и увидеть то, что на самом деле реально. Если выйти за пределы кривого зеркала, скрытого в каждом из нас. Стоит попробовать… Стоит попробовать преодолеть притяжение зеркальной реальности, в которую каждый всматривается бесконечно».

* * *
        «Песчаные замки чаще всего рушатся от чужого вмешательства. Они бы и сохранялись вечность, но, увы, кроме их собственной вечности есть ещё вечность иных сил. Так, вырастая, оформляясь, обретая утончённую и совершенную форму, замок не может учесть, что любое неосторожное прикосновение может поколебать основы, может разрушить, превратить руины…
        Таковы людские души. Раз за разом начиная строительство песчаного замка внутри самих себя, они не задумываются о рисках. Чужое, даже лёгкое мановение способно обратить в прах хрупкие стены, но как же радостно бывает пригласить в самое себя нового разрушителя.
        И снова на месте утончённого строения обретаются руины. В горечи и боли приносятся клятвы и начинается новое зодчество, выпестовывается каждый камень, каждое убеждение, каждая башня и каждый принцип… Но зачем это всё, если никто не посмотрит?
        И вот, стоит только схлынуть прежним истрёпанным чувствам, стоит только вырасти песчаному замку, как врата души отворяются, чтобы впустить кого-то… Кто так же неосторожно, одним только кратким и точным жестом может сравнять его с землёй.
        Будет ли так бесконечно?
        Это трудный вопрос, но песчаный замок всё же можно сохранить. С тем, кто поможет его построить».

* * *
        Я нашёл себя на кухне, а заварник уже остывал. Сделав себе чашку терпкого, отдающего бергамотом напитка, я вгляделся в темноту за окном. Эти разрозненные мысли… Они словно из ненаписанной книги. Из трактата о зеркалах и песчаных замках.
        Улыбнувшись этой мысли, я покачал головой. Возможно, когда-нибудь они обретут реальность и плоть, эти записки. А может, истают, как бредовые мысли, что приходят в предрассветном мареве.

* * *
        «Вчерашний день дарил уверенность, все было так правильно, не возникало ни капли сомнений.
        Истинно верным, а потому несущим счастье было каждое действие. Оно наполнялось смыслом, дарило наслаждение. Но.
        Но - болезненное вмешательство вероятности. Но - возникающее сомнение. Откуда оно приходит?
        Если вчера внутри меня пел компас, тот, что лучше интуиции, вернее любых логических выводов, точнее любого сознательного решения, то сегодня почему он замолк?
        Что это разрывает теперь грудь? Страхи-сомнения жрут плоть, мешают вздохнуть, облепили, сдавили горло?
        А что стало толчком? Отчего же качнулся маятник, почему…
        …Понёсся поезд, состав, что летит сквозь тысячи миров, нанизывая их на самое себя, как бисер нижут на леску. Он связал сны и реальность, время, пространство, города, страны… судьбы. То, что невозможно соединить никаким другим образом.
        Если он, этот странный поезд, слетит на полном ходу с рельс, что случится?
        Знаки, символы, тайный язык, что был так ясен, чёток, так понятен, а больше не видится таковым. Только дым, только ветер из-под колёс.
        Где нахожусь я? В вагоне, что несётся вслед за локомотивом, на перроне, что провожает снова и снова несущиеся составы?»

* * *
        «Звезда за звездой, точно дивный снегопад, падают с небес и тают на мерцающей глади воды. Каждая звёздочка - чужая жизнь. Они гаснут не в безвестности, ведь есть наблюдатель - Мастер Зеркал. Давно уж он отошёл от дел, и теперь редко-редко, лишь в особенном настроении превращает он капли воды, принявшей звёзды в Зеркала, которые отражают только истину. Нет для него в этом труда, столь он искусен. Всё совершается за мгновения, и такое мастерство следовало бы передать…
        Вот он и ждёт Ученика.
        Да только того всё нет.
        Некогда Ученик попросил своего Мастера отпустить его. Он отправился познавать мир человеческих страданий, иначе была непонятна ему наука. Как создать Зеркало, что отражает лишь истину, если не знать, каким бывает горе, какой становится радость?
        Мастер отпустил его. В глубине души знал он, что этот Ученик не так талантлив, как необходимо. Если б только он мог осознать главную истину: страдание и счастье каждой души имеет единственный корень - в ней самой… Но Ученик всё искал кого-то иль что-то, что одаряет или же наказывает.
        Дно озера принимает новые звёзды, и Мастер видит в этом отражение истины. Как ложится на донный ил звезда, так и в глубине каждой души есть зерно страдания, зерно счастья. То и другое равно могут вырасти.
        Лишь одного никогда не мог постичь Мастер Зеркал - отчего люди так любят растить боль и так бояться поверить в счастье. Целью его жизни стали зеркала, что способны были открыть каждому человеческому существу эту правду о зёрнах на дне, эту истину о внутреннем содержании.
        Да только… Чем дольше жил Мастер, тем меньше хотелось ему творить. Потому зеркал тоже так мало, ужасающе мало.
        Не каждому он может доверить своё творение. Сколько поначалу было их разбито, потому что не всякий мог принять истину. Так что теперь Мастер осторожен, даже чересчур. А осторожность вредит творчеству, даже самого лучшего Мастера»…

* * *
        Темнота ночи сменилась рассветом, бумажный ворох ждал меня в кабинете. Чай давно был выпит. Где-то в глубине души кружились, кружились, кружились слова и фразы, осколки ненаписанного, обрывки строчек, едва зафиксированных на бумаге.
        Мне хотелось привести их в порядок.
        Вот только, наверное, сначала следовало привести в порядок себя самого.
        Снова я чувствовал, что замер перед окном в качающемся от высокой скорости вагоне. Тот поезд, что нанизывает миры, как бисер, на нитку собственного пути… Он не отпустил меня, и я совершенно точно находился внутри, а не на перроне.
        093. Чужой урок
        Пахло лавандой и немного разогретым на солнце песком. Я стоял на тропинке, что вела через сад, в моих руках было зеркало, и солнечный блик падал прямиком туда, а потом отражался в крону раскидистой груши. Мир переполнился ощущениями счастья, довольства и покоя, даже странно, что я попал сюда сегодня. Чуть качнув зеркало, я запустил зайчик прыгать с ветки на ветку.
        Даже странно, да.
        Внутри меня никакого покоя не находилось.
        Я прошёл дальше, к беседке, увитой колючими плетьми роз, розовые и белые бутоны качали головами, призывая к себе пчёл, лёгкий аромат касался лица и плыл дальше, влекомый ветерком.
        В самой беседке было прохладно и отчего-то пахло застоявшейся влагой, но я всё равно присел на скамью и положил зеркало на стол лицом вверх. В него тут же опрокинулся потолок, да так ловко, что в отражение поймался паучок.
        Рассматривая его через стекло, я всё же испытывал беспокойство - не из-за самого обитателя скрещенных балок, а потому, что от моего внимания нечто настойчиво ускользало.
        Например, зачем мне зеркало?
        С порывом ветра в беседку влетело белое, даже чуть розоватое перо. Очень крупное, такие обычно бывают у гусей. Трепеща и кружась, оно заметалось по полу, но я не стал его останавливать. Танец пера отвлёк меня от вопросов, но приблизил к покою.
        Потом ветер стих, и перо безжизненно опустилось на дощатый пол. Теперь, когда оно уже находилось вне собственной игры, я поднял его и покачал на ладони. Невесомое и хрупкое, оно что-то мне напоминало, но снова я не сумел найти ассоциаций, а потому отпустил его между прутьями метаться по саду, создавать в нём хоть какой-то элемент не размеренности, а суеты.
        Оставив зеркало на столе - оно всё сильнее заставляло меня тревожиться - я снова вышел на солнце и некоторое время бродил по утоптанным и посыпанным речным песком дорожками. Тут и там колыхались под ветром цветы, дремотно гудели утомившиеся и переевшие нектара пчёлы и шмели.
        Я набрёл даже на русло ручейка, сейчас заросшее очень яркой и сочной травой, воды же не было, и это тоже чуть настораживало. Будто бы её лёгкость и звонкость заставили бы весь этот мир потерять внутреннюю гармонию. Но как глупо, ведь саду вода необходима. Вот бы начался дождь!
        Дорожки увели меня дальше, и вскоре я пришёл к живой изгороди из барбариса. Острые иглы точно шептали: «Не пытайся миновать нас», но я и не стал бы. Зато теперь двинулся вдоль этих зарослей. Где-то должна быть калитка, ведь так?
        Кто я, что я, зачем нахожусь здесь - этими вопросами я не задавался. Даже забыл про зеркало, что осталось в беседке, да и про саму беседку, и про перо. Просто шёл, а тропинка казалась бесконечной, да и солнечный день длился целую вечность.
        Я почти устал, почти забыл совершенно обо всём, даже почему решил идти, а не разлечься на зелёной траве, как передо мной всё же замаячила калитка. Она была распахнута - и именно поэтому я вздрогнул и вспомнил хоть что-то. Стоило же выйти за пределы, перешагнуть плоский камень, заменявший порог, как на меня обрушилось понимание: я заблудился в чужом сне.

* * *
        Утро было солнечным и ярким, но холодным. За час до рассвета дождь отмыл улицы, напитал воздух свежестью и оставил россыпь сияющих луж. Я стоял на крыльце с чашкой в руках и впитывал солнечный свет, радуясь ему, радуясь весеннему теплу и пробуждению всего мира.
        Пока кто-то не тронул меня за плечо.
        Когда он встал со мной рядом?
        Я всматривался в широкое лицо, отмечал следы усталости, тени залёгшие под необычайно светлыми глазами. В утреннем солнечном свете каждая линия казалась особенно яркой, пусть даже не такой, какой привыкли видеть стандартную красоту, но очень рельефной, из-за чего его мощные скулы и чётко вычерченные губы тоже становились прекрасными. Даже шрам, рассекающий лоб и чуть задевающий бровь был невероятно красив.
        - Доброе утро, - наконец заговорил я.
        - Нет, не доброе, - и от его низкого голоса свет точно померк.
        - Я могу помочь?
        - Можешь, но добрым оно не станет, - он протянул мне ладонь. - Дэйн.
        - Очень приятно, - мы скрепили встречу рукопожатием.
        …А потом чашка выскользнула из моих пальцев и разбилась, а я сам… Оказался в чужом сновидении.
        Глядя на живую изгородь и сад за ней, на оплот подчёркнуто восхитительного покоя, я всё ещё не мог понять, зачем Дэйн втащил меня сюда и что следует сделать. Я не мог разрушить этот сад, да и нельзя так грубо разрывать материю чужого сна.
        Задумавшись, я и не заметил, когда сам Дэйн оказался рядом. Наверное, в том состояла его способность и особенность.
        - Что, тебе тоже он не понравился? - усмешка была почти хищной.
        - Чрезмерный покой похож на смерть, - пожал я плечами. - Откуда это внутри твоих снов?
        - Подарок одного мира, - он поморщился. - Не знаю, как справиться с этим. Я попадаю сюда каждую ночь, всякий раз, как отправляюсь спать, и потом не могу выбраться, а жизнь… Она ведь течёт не во сне.
        - Это ведь твой сон, - начал я.
        - Но я не могу повлиять на сад. Никак.
        Тут я нахмурился. Невозможно. Материя сна подчинена владельцу, и если он сознаёт себя внутри, у него нет пределов и нет границ его силы.
        - Значит, это не твой сон, - сказал я очевидное. - Тогда это и не сад. Нужно найти истинный облик.
        - Оно живое?
        - Очевидно.
        Мы обошли сад кругом. С этой стороны задача оказалась несложной и почти не заняла времени. Сад был словно больше внутри, чем снаружи. Вот только понятнее он не стал.
        - Что ты вообще чувствуешь? - спросил я Дэйна.
        - Покой? Или злость… - он задумался. - Хороший вопрос.
        Я и сам не мог понять своих ощущений. Покой сплетался с агрессией, и я словно медленно вскипал в солнечном свете. И тут мне опять вспомнилось зеркало.
        - Зачем тебе зеркало? - повернулся я к Дэйну.
        - Зеркало? - но он не понимал. В нём не было и проблеска мысли. Зато я точно помнил сейчас: зеркало - это вход и выход. Который я оставил внутри, в беседке. Который я мог найти в любой момент, нащупать и…
        Мотнув головой, я зажмурился. Сильный аромат роз сперва едва не сбил с ног, вот только теперь аура сада ничуть не работала на меня. Я подхватил зеркальце со столика и вышел под солнце. Теперь мне нужна была не изгородь, не граница, я искал сердце сада.
        Поплутать пришлось немало, но наконец я оказался на лужайке, трава здесь стояла высокая, а в самом центре находилась скульптура - нимфа рассматривала себя в зеркальце, у которого не было стекла.
        Совместить…
        И едва я это сделал, как мир задышал и преобразился. Нимфа ожила и взглянула на меня, чуть сощурившись.
        - Зачем ты помог Дэйну? - спросила она.
        - Он попросил.
        - Но это его урок.
        - И в чём он состоит? - я улыбнулся, она качнула головой.
        - Не помню.
        - Так значит, он его уже выучил, - развернувшись, я пошёл прочь из сада, а едва переступил плоский камень, как проснулся на крыльце своего дома. Осколки чашки искрились в солнечных лучах.
        «Интересно, кто же для него эта нимфа?» - подумал я прежде, чем сон окончательно ускользнул. Но ответа не было, лишь ярче разгорался весенний день.
        094. Сказка для Сказочника
        Утром в ящике обнаружилось письмо. Плотный конверт из чуть розоватой бумаги пах почему-то травами и летом, с задней стороны он был запечатан сургучом, обратного адреса не оказалось, а размашистый почерк я не узнал.
        Сделав себе кофе, я расположился в гостиной и осторожно вскрыл послание, десяток тончайших листков выпорхнуло ко мне на колени. Всё стало ясно, едва я прочёл первые несколько строчек.
        Сказочник… Тот самый, что заблудился в саду, потому что забыл сочинить двери! Как, кажется, давно это случилось! Сколько уже миров пролегло между нами, сколько реальностей, эмоций и встреч отделило нас друг от друга. И вот - неожиданное письмо!
        Удивительно, на что только может быть способна почта, какие тайны и истории она может внезапно принести, как умеет связывать пространство и время.
        Я вчитался, позволил строкам околдовать меня. Эти сказки, чистые, как апрельский день, яркие, точно солнечный луч, сразу запали мне в память. Они были краткими, но ни одна не казалась незаконченной.
        Конечно, на такое письмо следовало ответить. Нужно было отыскать в памяти сказку и записать её.
        Например…

* * *
        Дом стоял на отшибе, прятался от остальной деревеньки за разросшимся кустарником, даже дорожка, что вела к нему, заросла сорной травой. Давно над крышей не поднимался дымок, не открывалась дверь, и, наверное, местные ждали, когда же дом окончательно обветшает и завалится. Отчего-то зайти на отделённый живой изгородью участок, пока дом ещё маячит и таращится окнами, неприкрытыми ставнями, им было боязно.
        Так продолжалось из года в год - дом не сдавался времени, соседи ворчали и поглядывали на него, но однажды ночью что-то изменилось. В сумраке, в темноте кто-то проник на запретную делянку, раздвинул колючие ветки изгороди, перешагнул порог и впервые за много лет разжёг керосиновую лампу, предварительно сняв с неё паутину и протерев стекло от пыли.
        Свежий керосиновый запах да тихое пламя мгновенно оживили комнату. Тут же в ней закипела работа. Кто-то старательно избавлялся от пыли, гонял пауков, собирал в кучу ветхие вещи и хлам.
        Когда рассвело, деревенька изумлённо вздохнула: у дома ярко горел костёр, пламя жадно пожирало старьё и хлам. Окна сияли намытым стеклом, над крышей вился дымок.
        Кто-то поселился на отшибе, не спросив, не представившись, не испугавшись старого дома.
        Весь день соседи бродили вокруг, не спеша переступать границу, стучать в калитку или звать хозяина. Собираясь у колодца, они снова и снова делились тем, что успели углядеть - крыльцо чисто выметено, двери распахнуты, сквозь них виднеется чистая белая скатерть, которой теперь укрыт стол. На окошках белые же шторы, короткие, но с вышивкой. Коврик на полу полосатый, смешной.
        Но хозяина никто не рассмотрел. Будто дом сам себя убрал, сам из себя хлам вынес.
        Ближе к закату староста всё же решился пойти поговорить с хозяином напрямую.
        - Если он тут не по праву? - степенно говорил он, пряча за этими словами настоящий страх. - Ежели нет у него никаких документов? Нельзя тогда ему тут жить.
        - Нельзя, - подпевали из толпы. Дом давно всем стоял поперёк горла, сколько раз хотели бы местечко это разделить, а теперь ещё какой-то хозяин выискался.
        Старосту проводили почти всей деревней, но едва он стукнул в калитку, как все тут же отступили, спрятались в зарослях, притаились.
        Дверь домика распахнулась, тёплый жёлтый свет языком упал на крыльцо. В этом луче силуэт хозяина размывался, таял, чёрт разберёт, каким он там был.
        - Староста я, - басовито рыкнуло от калитки, хотя никто не слышал вопроса.
        Силуэт пропал с крыльца, а затем петли калитки заскрипели. И снова ничего было не разобрать, только на мгновение широкие плечи старосты заслонили луч, а потом и вовсе дверь закрылась.

* * *
        Рыжая девица смотрела с прищуром, глаза её - медовые, как у кошки - нагоняли на старосту жуть.
        - Я вот… хотел спросить что, - замялся он. Готовясь к разговору с мужчиной, он никак не мог начать.
        - Этот дом мне бабка завещала, - сама сообразила девица. - Вы уж и не помните её, давно она ушла… - замолчав на мгновение, девица улыбнулась. - Но дом меня дождался.
        - Так это… теперь тут жить будете? - староста протёр вспотевший лоб.
        - Буду, - кивнула рыжая, - буду жить. Собаку заведу, кошку. Чёрную.
        Она лукаво усмехнулась, а староста почувствовал, как сердце прихватило.
        - Водицы… бы, - прошептал он.
        - Что-то вы бледный весь, - девица метнулась по кухоньке и подала ему ковш с водой. - Пейте, пейте же. В ней жизнь…
        Староста сделал глоток, и тут же всё отпустило. Вкусная была вода, совсем не та, что в общем колодце. Да и девица вон какая ладная. Кому придёт в голову с такой-то воевать?..
        - Не любят у нас дом этот, - поведал староста, допив ковшик. - Не любят, развалить хотели, да страшно. Вот и теперь места себе не находят.
        - Ничего, найдут, - успокоила девица. - Меня Марьяной зовут. Да вы ступайте домой. Вот пирог - супруге отнесите, пусть она порадуется.
        - Да уж, она любительница, - закивал староста и сам не заметил, как уже остался один за калиткой. В руках его был поднос с пирогом, заботливо прикрытым белым расшитым полотенечком.
        Стоило отойти подальше, как старосту тут же обступили со всех сторон.
        - Что? Ну что? Кто?.. - посыпались вопросы.
        - Марьяной звать, - спокойно отвечал староста, хоть и изрядно разозлился на настырных. - По домам идите, хорошая девушка приехала, дом выходит. Кто там может? Помочь бы ей, а то не всё женские руки способны сварганить.
        Народ отступил, недоумевая, чувствуя что-то неведомое, а староста вдруг окликнул:
        - Эй, Вард, у тебя там собака щенилась недавно?
        - Ну да, - отозвался местный кузнец.
        - Отнеси щеночка, а то нехорошо - так далеко от остальных, к лесу близко, а без собаки…

* * *
        В самой ночной тьме тоненькая фигурка прокралась к общему колодцу. Задержавшись там не больше, чем на пару минут, она словно растаяла во мраке. Никто того не видел.

* * *
        Утром деревеньку было не узнать. Каждому словно крылья за спиной приделали, радостные счастливые люди легко брались за работу, распевали песни, в гости друг к другу ходили. И думать забыли о домике на отшибе.
        Только Вард, вспомнив просьбу старосты, выбрал щенка покрепче и понёс на окраину. Его сука сбегала в лес, и по щенкам чудилось, что спуталась она с волком. Варду жаль было уничтожать такой странный помёт, да и родилось только трое, но никто не хотел себе брать помесь с диким. Хоть одного пристроить уже казалось счастьем.
        Калитка была распахнута. Вард вошёл, удерживая щенка на руках, и осмотрел дом. Сразу же в сердце что-то отдалось - здесь бы подправить, тут подлатать, да и крышу бы перестелить, как бы не потекла с первыми осенними дождями… Конуру бы вот ещё собаке справить вместо той, что в углу двора торчит.
        - Здравствуй, Вард, - на крыльце показалась девица. Рыжие волосы были убраны в косу, тёмное платье кое-где оказалось выпачкано мукой.
        - Марьяна? - зачем-то уточнил он.
        - Она самая. А это у тебя кто?
        - Волчик, - он поставил щенка на дорожку, и тот сразу же вскарабкался на крыльцо, ткнулся в ладонь присевшей на корточки Марьяне.
        - Это мне? Собаку нужно завести, да, - она гладила Волчика, не поднимая головы. - Хороший пёс вырастет, не будет никого вернее.
        - Тебе, - Вард подошёл ближе, только чтобы рассмотреть, что за глаза у Марьяны, что за чудо она сама по себе.
        - Благодарю, - тут она поднялась, и Варду пришлось запрокидывать голову: высокое крыльцо было у дома. - Ты и сам заходи. Что, не нашёл пока жены по сердцу?
        - Не срослось, всё работа и работа, - как околдованный ответил Вард.
        - Случается, - Марьяна улыбнулась. - Кваску хлебнёшь? Сама ставила.
        - Не откажусь, день сегодня жаркий…

* * *
        Месяц спустя вся деревня гуляла на свадьбе Варда и Марьяны. Думать все забыли, как странен и страшен им был дом на отшибе. Свой же двор Вард брату младшему оставил, в кузне они вдвоём хозяйничали.
        Хороший то был год в деревеньке - и урожаем, и плодовитостью всякой скотины. Да вот ещё и свадьба, летняя, скороспелая, зато какая весёлая…
        Скоро и не помнили, что Марьяна тут не испокон веков жила.

* * *
        С молодой женой Вард прожил счастливо три года. В медовом августе стояли они вечером рядом в саду. Весь день Марьяна была хмурой, едва пару слов сказала, и Вард волновался о ней, переживал. Даже Волчик - и тот пролежал в тени, головы не поднимая. Даже кот Черныш с печи не слезал и сметаны не просил.
        - Что случилось? - наконец решился Вард, тронул жену за плечо.
        - Идёт за мной охотник, Вард, - отозвалась та.
        - Охотник? - странно резануло это слово.
        - Вот три года прожил рядом, что обо мне сказать можешь? - Марьяна глянула на него искоса.
        - Нет добрее и справедливее в нашей деревне, всегда понимаешь меня, каким бы я ни был, - изумлённый, Вард только плечами пожал. - Люблю тебя больше жизни. Со всеми ты общий язык находишь. Свет ты чистый.
        - Ведьма я, Вард.
        - Ведьма? - и хотел бы Вард отступить, испугаться, но слишком уж любил её, потому только обнял крепче. - Да и что с того.
        - Придёт охотник, Вард, не забудь, что это тебе не важно, - Марьяна мягко поцеловала его в губы и увлекла в дом.
        Закат был алым, точно кровью облака умылись.

* * *
        Рано утром, едва рассвет начал разгонять туман, в деревеньку ворвался всадник на взмыленном коне. Сначала постучал он в дом старосты, переполошил собак - потомство Волчика, те, словно чуя угрозы, лаяли зло и коротко.
        - Что надо-то? - выглянул староста на крыльцо.
        - Говорят, ведьма у вас живёт?
        - Очумел, что ли? Вот же зависти у соседей не занимать! - староста сонно махнул рукой. - Всё у нас хорошо, никаких ведьм тут нету, а будешь на баб наших грешить, с вилами первый выйду, - и дверь захлопнул.
        Всадник медленно ехал по улице, наугад выбирал домики, стучался в ставни закрытые. Кое-кто уж проснулся, кормил скотину. Но все прогоняли его, возмущались, что напраслину возводит.
        Солнце уже высоко встало, когда остановился всадник напротив двора Марьяны и Варда. Кузнец дрова рубил, споро да с толком, даже не смотрел на приехавшего. Волчик глухо рявкнул, насторожился в будке своей, но не вышел, ждал, что хозяин скажет.
        - Где жена твоя? - спросил всадник чуть погодя.
        - А что тебе до жены моей? - Вард выпрямился, смахнул пот со лба. - Что ты тут вынюхиваешь, ищешь?
        - Ведьму, - не покривил душой всадник. - Гонюсь за ней вот уже десяток лет.
        - Видать, след не тот взял, - Вард поставил топор и смерил его взглядом. - Что тебе неймётся?
        - Не должны ведьмы мир подлунный топтать, - горячо заявил всадник.
        - А по мне, не должны люди судить то, чего не понимают, - Вард сощурился. - Езжай, что ли, мимо.
        - Ну что ты, Вард, разве так с гостем надо? - Марьяна появилась на крыльце. Белая косынка закрывала её волосы, только один рыжий завиток на лоб выбивался. - Нет ему нигде приюта, нельзя же так.
        Вард глянул на неё и не смог сдержать улыбки.
        - Добра ты слишком, - прошептал он. Сердце его на деле заходилось от тревоги и боли, но Марьяна давно научила, как прятать чувства от чужих глаз.
        Всадник всматривался в её лицо, едва не дрожа от нетерпения. Узнал, что ли?
        - И давно ты знаешь жену свою?
        - Всю жизнь, - бросил Вард, тоже не сводя с Марьяны взгляда.
        - И долго ли женаты?
        - Три года, не сразу она ухаживания приняла мои, не сразу достоин её стал.
        - Говоришь, она здесь всегда жила?
        - С малолетства, - Вард даже не запнулся. - Я за ней ещё мальчонкой бегал, косу всё дёргал. Дурак был мелкий.
        Всадник задумчиво качнул головой.
        - Пора мне, - и помчался прочь.
        Марьяна долго стояла на крыльце, а потом точно осунулась.
        - Уехал, - она глянула на Варда. - Впервые уехал. Не пришлось дом жечь…
        - За что он так… - Вард поднялся на крыльцо и обнял её, пряча на груди. - Почему?
        - С бабкой моей повздорил. Бабка умерла, а проклятье осталось. Да ты… снял.
        - Как это так? Я-то не колдун какой, проклятия снимать…
        - Любовь всё лечит, - и Марьяна посмотрела на него так, что Вард осёкся. Увидел он, что она мудрее и старше, чем ему казалось, сильнее и безжалостнее. Но любовь никуда из сердца не сбежала. - И я люблю тебя, - прошептала ведьма. - Навеки быть нам вместе.
        Вард только кивнул.
        Всадник же давно скрылся за холмом, а как деревня из глаз его пропала, так и забыл, куда и зачем вообще ехал…

* * *
        Сказка закончилась, и я запечатал конверт. Весенние ветра сами доставят его адресату.
        095. Часы
        Я проходил этим переулком тысячу раз и никогда не замечал в нём такого магазинчика. Порой случается, мир словно самую каплю изменяется и на какой-нибудь улочке вырастает новый дом, который ну никак не мог появиться тут с самого начала. Или вот возникает новая лавочка да выглядит так, точно была здесь испокон веков.
        Я стоял напротив запылённой витрины и рассматривал часы. Сколько их там было - не сосчитать, к тому же все разные: наручные, карманные, будильники и даже огромные, почти в метр высотой, чинно покачивающие маятниками.
        Какое время они отмеряли? По минутам они будто бы совпадали, а вот часовые стрелки или электронные циферблаты никак не могли прийти к единому времени, делись на группы «по интересам», спорили между собой. Чем дольше всматриваешься в витрину, тем больше теряешься и уже совсем не можешь понять - утро ли, вечер, а может, наступила светлая, но совершенная ночь?
        Увлечённый своими ощущениями, я толкнул дверь и вошёл в мир часов. Меня встретил полумрак и тиканье - какие-то часы мурчали сонными кошками, другие сурово отбивали каждую секунду, третьи тикали медленно, скупые на звук.
        Торговца, владельца этого удивительного местечка, видно не было, но я в нём и не нуждался, а скользнул между стеллажами, оглядываясь и озираясь, стараясь впитать в себя густоту часового пространства, концентрированный туман секунд и минут.
        Наверное, во мне проснулась интуиция, а может, и просто здоровое любопытство, но я пытливо рассматривал все витрины, точно искал что-то совершенно определённое, что-то настолько своё, конкретное, однако никак не мог назвать, подобрать точные слова.
        Округлые стёкла циферблатов казались сферами миров, каждый из которых жил, дышал, звучал и был совершенным. Хотелось коснуться их, ощутить реальность, но, спрятанные за прозрачностью витрин, они были недосягаемы.
        На дальней стене висели мощные часы с боем, качали маятниками, демонстрировали увесистые гирьки, манили закрытыми дверцами, где прятались кукушки. По этим я только скользнул взглядом. Что-то моё было меньше, уменьшалось в ладони…
        Витрина по другую сторону являла тысячи моделей наручных и карманных - круглых, овальных, в виде животных и птиц. Вот к ним я подошёл совсем с другим чувством. Сердце замерло, а потом забилось быстро и чётко, будто узнало собрата.
        На зелёном бархате лежала сова, пряча циферблат под крыльями.
        Это были они.
        - Вижу, вы всё же что-то подобрали, - вкрадчивый голос показался мне таким, точно это ожила и заговорила тень. Часовщик, возникший напротив, был неимоверно высок и столь же неимоверно худ. О его запястья можно было бы порезаться, кожа так плотно обтягивала челюсть, что было удивительно обнаружить внушительный нос. Крупный кадык ярко выступал на тонкой шее. И всё же чем-то Часовщик неудержимо привлекал, был любопытен, в нём что-то находилось ещё, помимо этой не слишком красивой внешности, помимо длинных, но узловатых пальцев, тонких, едва заметных губ и тёмных глаз, всё время чуть сощуренных.
        - Наверное, я должен взять эти, - указал я на сову.
        - Наверное? - он удивился. - Нет, тут нужна абсолютная точность. Они ведь покажут именно ваше время. Если вы будете не уверены, то, может статься, и время будет не вашим. Зачем же вам чужое?
        - Хм, - я задумчиво скользнул взглядом по витрине.
        В этот момент часы разом забили, зазвенели, завопили, запели гимны. Кукушки надорвались разными вариантами отсчёта, кто-то прокричал дважды, а кто-то и все двенадцать. Невольно я закрыл ладонями уши, но какофония не стала меньше, пришлось пережидать, жмурясь и почти задыхаясь, словно и с воздухом что-то случилось, словно он тоже раскололся и рассыпался на куски от громкого звука.
        Когда же всё стихло, Часовщик, как ни в чём не бывало, спросил:
        - Ну так что же?
        Я опять осмотрел витрину и понял, что все часы в ней поменялись местами, да и бархат вдруг пожелтел, словно и не бархатом был, а мхом и почувствовал наступление осени. Но сова нашлась, пусть и сдвинулась немного.
        - Вот эти, - указал я, уже не колеблясь.
        - Чудный выбор, - почти пропел Часовщик. Он сунул руку прямо сквозь стекло, то задрожало, как вода. Но вот уже всё кончилось, на узкой ладони красовалась сова, Часовщик протягивал её мне с улыбкой.
        - Сколько же они стоят?
        - Вы о деньгах? - заметно смутился Часовщик. - Здесь не расплачиваются деньгами, - и поспешно сунул часы мне в руку. - Возьмите. Нам скоро закрываться.
        Я оглянулся на витрины, выходящие в переулок. Странно, но там уже было так темно, так сумрачно, хотя я как будто бы не мог провести внутри слишком долго.
        - А чем же у вас расплачиваются? - сова была хороша, но я не мог считать её полностью своей, пока не завершил сделку.
        - Это позже, - отмахнулся Часовщик. - Вы поймёте. Ступайте, они уже показывают ваше время, совсем ваше…
        Я открыл совиные крылья. Циферблат - совершенно обычный, стрелки бегут по извечному кругу.
        - Ну… Хорошо, - и я вышел, потому что взгляд Часовщика стал уж слишком странным и нетерпеливым.
        Перед витриной я завозился, подбирая карман для совы, а когда поднял голову, магазинчика не было. Только вечер, да стены старых домов, узкий переулок, в разрезе которого виднелось потемневшее небо.
        Оставалось лишь пожать плечами и двинуться прочь, ближе к дому, как я проходил всегда.
        Конечно, оказавшись у себя, я совсем позабыл про неожиданную покупку. Сова так и осталась в кармашке куртки. Нашёл я её случайно, дня через три. Мысленно попросив у часиков прощения, я унёс их в гостиную и положил на кофейный столик, прямо под лампу, точно жёлтый спокойный свет мог их согреть, искупив возможную обиду.
        Сова бездумно смотрела на меня, её тихое тиканье было слышно лишь тогда, когда подносишь близко-близко к уху. И я погладил выгравированные перья, почти лаская. Всё же зачем они мне, эти часики?..
        Но отчего-то без них я себя чувствовал не вполне собой. И ощущение такого рода было мне в новинку, вот я и рассматривал часы, выискивая в них хоть какой-то ключик к разгадке. И… я же всё ещё не заплатил за покупку.
        Впору было вновь искать торговца, но в то же время я был уверен, что не стоит. Это тоже было странным.
        Часики тикали, минута убегала за минутой, и каким-то образом они показывали верное время - то самое, что демонстрировали и остальные часы в доме. Вот только, как мне казалось, это не могло быть правдой, ведь я не подводил их. Трудно было представить, что во всей лавке я выбрал именно единственные точные. А может, это и значило, что они показывают теперь моё время? Больше вопросов, чем ответов.
        Я ухватил их за цепочку и надел себе на шею. Скользнув прохладой по груди, сова замерла и в то же время показалась мне очень живой. Отогнав ощущение, я занялся обычными вечерними делами.
        Не все вопросы имеют ответы, а кое-какие не разрешить сразу… Часы тикали, разрубая сутки на секунды, и это и было самым главным. Где-то среди миров Часовщик вновь открывал свой магазинчик. В одном я был уверен - мы ещё непременно встретимся.
        096. Петь ночь
        Ровно неделю не было ни гостей, ни писем, даже миры прилетали лишь после полуночи и быстро исчезали, не оставляя после себя ничего - ни ароматов, ни звуков, ни вздыхающего эха. Иногда такие моменты затишья, странного, очень зыбкого покоя мне нравились, но чаще заставляли настораживаться. Позвоночник будто превращался в струну, мышцы всё время оставались чуть напряженными - в общем, я был точно не создан для таких тихих дней.
        А сегодня закат вылился в небо тревожно алым, но в доме стояла умиротворяющая тишина. Я пробежал по всем комнатам, всюду распахнул окна, впуская вечерний ветер. Однако проникая внутрь, он сразу успокаивался, едва шевелил занавески.
        Я распахнул и двери, приглашая сумерки вползти, внести что-то ещё, но они не решились переступить порог.
        Ждать ли гостя, встречать ли его? Вот странно.
        Угасал последний луч, я стоял на пороге и всматривался в меркнущий, стремительно оборачивающийся вечером день. Почему этот покой так сводил меня с ума?..
        Впрочем, я всё же взял себя в руки. Ну раз уж эти дни никак не хотят закончиться, значит, нужно воспользоваться ими как-то ещё.

* * *
        На кухне я выстроил посуду и принялся мыть чашки и чайники, доставая даже те, что всегда стояли в самых дальних углах и ждали чего-то абсолютно особенного. Шумела вода, пахло мыльной пеной, вскипал на огне пузатый чайник, и тишина отступала куда-то за пределы кухни. Деятельная моя натура приходила в равновесие в таком шумной работе.
        Я и не заметил, когда напряжение схлынуло.
        Но вот уже последняя чашка, сияя боками, отправилась на полку в шкафу, последний заварник подмигнул мне золотистой каёмкой, а в чашке наконец-то оказался чай с ароматом малины и леса. Присев за стол, я оглядел преобразившуюся, мягко мерцающую кухню и… понял, что из углов опять наползает то странное неприятное неуютное спокойствие.
        Чёрт его дери!
        Я подхватил чашку и поднялся в спальню, вышел на балкон в ночь.
        Звёзды перемигивались над городом, ветер улёгся, а луна и не думала показаться в небе. Слишком тихо. По крышам не крались кошки и чудеса, по водосточным трубам не спешили вниз собравшиеся за вечер капельки.
        Чего-то не хватало, и это тревожило по-настоящему.
        Взгляд мой бесцельно блуждал по гаснущим и вновь зажигающимся окнам, тщетно искал кого-то иль что-то среди наползающих облаков, а чай остывал в чашке, пока я вдруг не услышал тихое пение.
        Чуть перегнувшись через перила, я попытался угадать, откуда исходит звук, но это было не так-то просто. Отражаясь от стен, рикошетя в стёклах, он дробился и звенел, распадался на отдельные ноты и то нёсся отовсюду сразу, то затихал совсем.
        Оставив чашку на кованом столике, я перепрыгнул перила и оказался на мостовой. Апрельский воздух сплетался вокруг меня, чуть дрожал, но при этом не двигался, не было никакого ветра. А вот мелодия была, жила, звучала.
        Не сразу я определил направление, но вскоре уже шагал довольно уверенно. Город же вслушивался и замирал. Даже машины не носились где-то неподалёку, не шуршали шинами, не гудели. Даже лампы в фонарях не жужжали настырно, как то обычно бывает.
        Только пение становилось будто бы громче.
        Квартал за кварталом, я поворачивал, прислушивался, шёл и снова искал верный поворот, пока вдруг улица не вывела меня к обрыву. Овраг здесь так сживался с садами, что во тьме казался лесом, в котором росла темнота.
        И звук шёл оттуда.
        Не сказать, что я хорошо знал эти места. Тёмные тропы уводили в такую глушь, где мне недосуг было блуждать, но теперь я шагал уверенно и спокойно, потому что некто пел и звал. Отчего-то я ему верил, светлая мелодия не могла нести боль.
        В самой тьме, на самом дне оврага, журчал ручей. Мне не видно было быстрой воды, я только чувствовал её сырое дыхание, чуть болотистый запах, слышал плеск. Но кто-то прятался именно там, таился среди корней больших деревьев, где темнота казалась такой густой, что её можно было мять в ладонях.
        - Эй, - решился я впервые вплести и свой голос.
        Ответом был смех. Пение прервалось, но возобновилось громче и ближе.
        - Кто ты? - задал я очевидный и оттого глупый вопрос.
        - А ты? - переспросил меня певец.
        И вдруг то ли привыкли глаза, то ли что-то помогло мне увидеть, но оказалось, что прямо передо мной на выступающем из земли корне сидит юноша лет двадцати. У него были длинные тёмные волосы перехваченные обручем по вискам, тёмная кожа, а просторное сизое одеяние скрадывало фигуру.
        - Странник, - назвался я, хоть в этом мире - в своём мире - я почти им не был.
        - Тогда я Певец, - усмехнулся он. Глаза его тоже были почти чёрными, а может, темнота обманывала меня.
        - Отчего ты здесь?
        - Пою ночь.
        - Раньше я не встречал тебя.
        - Раньше я не пел ни одной ночи.
        И теперь мы улыбались друг другу.
        Все вопросы были неверными, все ответы лукавили, даже ветер засмеялся в кронах.
        - Ты ищешь смысл, может, ты искатель? - он всё же подошёл ко мне ближе, мы даже коснулись друг друга в совершенно необычном порыве. Прикоснулись кончиками пальцев, проверяя реальность друг друга.
        - А ты привёл меня сюда, так, может, ты - Зовущий?
        И снова было не то, но много ближе, так близко и… так ускользающе.
        - Может, мы танец? - предположил он, почти смеясь.
        Тьма вокруг нас расступилась, исчез и ручей, и корни, и даже овраг. Мы стояли на ровной площадке, покрытой старыми, полустёртыми плитами. Над нами шатром выгнулось небо.
        - Танец, - согласился я.
        И мы повели друг друга сквозь ночь. Мелодия нарастала вокруг, изливаясь прямо из тьмы, звуча словно со звёзд. Мы танцевали, играли друг с другом и стремились одержать верх в соревновании, которому не придумали ни названия, ни правил.
        Длилось и длилось, звенело и звенело, то на высоких, то на самых низких нотах, от которых гудела земля и дрожали звёзды. Когда мы выдохлись, то стояли спиной к спине, чувствуя горячий, текучий жар, бьющийся в каждом из нас.
        - Ты умеешь, - выдохнули мы вдвоём, на мгновение превратившись то ли в близнецов, то ли в отражения друг друга.
        - Так что же, Шаман, зачем пришёл ты в этот мир? - спросил я целым мигом позже.
        - Путешествую, - ответил он, больше не играя. - Жду дверь.
        - Хочешь - открою?
        - Нет, она будет с рассветом. Разве не прекрасна ночь, которую я пою? - я мельком заметил его улыбку.
        - Слишком спокойна, - пришлось мне признаться.
        - Какой же ты неспокойный, Шаман, - он ударил меня по плечу. - Тогда давай-ка добавим и ветра, и дождя, и лунного смеха…
        Снова полилась музыка, снова мы начали танец, а вокруг нас хлынул дождь, в быстро бегущих облаках стала прятаться, то и дело выглядывая, луна, ветер побежал по городским крышам, гудя в водостоки. Совсем другая ночь, живая, полная, жадная.
        Мы смеялись ей, открывались до донца, выплёскивали её из самих себя с силой, жаром и немного - саму капельку - с болью.
        Выдохлись лишь под утро, в мягких ладонях рассвета. Застыли спина к спине. Наши волосы смешались - его тёмные с моими рыжими. Я видел теперь, что глаза его почти фиолетовые, глубокого и тёмного оттенка, каких не бывает в этом мире. Я видел, что его одеяние таит лиловые и лавандовые тона. Я почти знал, кто он и откуда. И мне было не нужно это знание.
        Потому что на краткий миг мы стали одно, и этого было достаточно.
        - Вот и дверь, Шаман, - сказал он. Мы сплели на краткий миг пальцы.
        - Ступай, Шаман, - откликнулся я.
        - Приходи и найди меня, - позвал он и шагнул через порог.
        Я знал, что приду, что найду. Когда настанет время покоя.
        097. Северный Ветер
        Порыв северного ветра едва не разбил створку балконной двери. Погода была солнечной и тихой, так что такой шумный гость не остался незамеченным. Я даже вышел на балкон, чтобы присмотреться к нему, но в городе уже опять было тепло и ярко, почти по-летнему.
        Может, он играет со мной?
        Но на самом деле я не верил в игру, напротив, в сердце отозвалась тревога. И ветра порой нуждаются в помощи. Но где же тогда мой знакомец?
        Подумав немного, я всё же вернулся в дом и через чердак поднялся на крышу и, конечно, оказался прав. Северный ветер сидел, прислонившись спиной к нагретому солнцем коньку. Он дышал тяжело, а под пальцами, тщетно зажимающими подолом белой рубашки рану, растекалось алое пятно. Странно, наверное, но кровь ветров алая, как у многих других созданий.
        - Что случилось? - сел я рядом с ним, бегло осматривая. Нужно было отвлечь его, не дать потерять сознание.
        - Повздорили, - он улыбнулся, но на губах тоже запеклась кровь. Кто-то очень разозлился на него, не стал щадить. Даже длинные светлые волосы были перепачканы в крови, и дыхание, что всегда обжигало холодом, сегодня выдавало разгорающуюся внутри лихорадку.
        Могут ли ветра погибнуть? Я задавался когда-то этим вопросом, но точного ответа не знал. Однако сейчас точно был убеждён в том, что не собираюсь проверять это на практике.
        Дом нехотя поддался моим мысленным уговорам. Он принял нас, забрал нас вглубь самого себя, и Ветер оказался в постели гостевой спальни. Он привстал на свежих белых простынях, пачкая их, и удивлённо спросил:
        - Как так вышло?
        - Потом расскажу, - миска с водой и губка уже были под рукой.
        Всё сплелось в круг отточенных, чётких действий - снять рубашку, смыть кровь, обработать рану, забинтовать её.
        Когда я смог вымыть руки и умыться, Ветер уже забылся тяжёлым сном. Ему не слишком подходили человеческие лекарства, чуть больше пользы было от тех, какие принимают Странники, но на самом деле всего этого было мало. И я снова вышел на балкон, на этот раз в поисках Ветра Южного. Немного ленивый и очень беспечный, тот с утра носился по улицам, совсем ещё хрупкий мальчишка.
        Я позвал и прислушался, солнечное марево даже не дрожало, повисло, будто плотная пелена. Время тянулось, тянулось, а никто не отзывался, но в тот миг, когда я повернулся, чтобы уйти, с крыши свесилась лохматая голова.
        - Чего? - улыбался Южный Ветер.
        - Мне нужна помощь знахаря, который бы знал как вас, Ветров, лечить.
        - А что стряслось? - зеленовато-золотые глаза Ветра разгорелись любопытством. Ошибочно думать, что все ветра - братья и всегда знают друг о друге самые разные тайны. Южный и Северный не были ни в каком родстве.
        - Нет времени на разговоры, - поторопил я его вместо рассказа. - Знаешь ли ты, кто может помочь?
        - Знаю одну, - задумчиво протянул Ветер. - Домчу её к тебе, если уж она сама захочет. И исчез.
        Тем временем Северному Ветру стало хуже, он бредил, метаясь по простыням, и в комнате становилось то нестерпимо жарко, то холодно.
        Присев рядом, я вытер пот с его лба и задумался. С кем же он сцепился? Не так просто достать в битве столь совершенное создание, как Ветер. Особенно когда он не новичок, а Северный был уже опытным, пусть и не совсем уж заматеревшим ветром.
        Расспросить, впрочем, было некого, а скоро кто-то постучал. Понадеявшись, что это обещанная знахарка, я спустился и открыл дверь.
        На пороге стояла девушка в чёрном. Окинув меня взглядом, она хмуро спросила:
        - Ну и где же больной?
        - Раненый, - машинально поправил я.
        Она взглянула на свою сумку и пожала плечами.
        - Веди.
        Северный Ветер беззвучно бредил, когда она вошла в комнату.
        - Вот же, - губы её скривились в горькой усмешке. - Глупый. С кем он сражался?
        - Этого не знаю.
        - Плохо, вдруг яд?.. - она склонилась, рассматривая побледневшую кожу. - Очень плохо.
        - Как я могу помочь?
        - Оставь нас пока, - она прошептала под нос заклинание. - Оставь, эта магия не для Странников.

* * *
        Только спустя пару часов вошла она ко мне в гостиную. Измождённая, она некоторое время молча растирала виски и только потом сумела заключить:
        - Он будет жить.
        - Пришёл в себя?
        - Нет, это произойдёт не скоро, - вздохнув, она налила себе чая - чайник её и дожидался. - Вот нелепость, кто-то хотел убить его.
        - Вряд ли он расскажет.
        Северный Ветер всегда был неразговорчивым, а уж в такой ситуации замолчит так, будто совсем превратился в лёд.
        - Если не расскажет, значит, лечение бесполезно, - она качнула головой. - Марна, зови меня так.
        - Почему же бесполезно, Марна?
        - Так ведь он найдёт его, обессилевшего, и прикончит.
        Резонно, если только противник не был убит. Но я не успел озвучить - в дверь заколотили с такой силой, что вздрогнул, казалось, весь дом.
        - Лёгок на помине, - нахмурилась Марна. - Я поднимусь к больному.
        Мне же пришлось идти открывать.
        На крыльце я нашёл Вихрь. Хоть и тех же кровей, что Ветра, этот был и кровожаден, и зол.
        - Где он?! - рявкнул Вихрь.
        - Кто? - я закрыл дверь за собой. Пусть уж меня раздерёт на клочки, но стены защитят Ветер. Этот дом умел справляться с любыми стихиями.
        - Северный, мой враг.
        - Почему вы враждуете? - я тянул время, но он не понял, а с охотой поделился:
        - Он украл мою любовь.
        - Разве может кто-то заставить другого полюбить или разлюбить? Или ты обвиняешь его в колдовстве? - вырвалось у меня.
        Вихрь задумался, мотнул головой.
        - Не заговаривай мне зубы, пусти! Ты всего лишь человечишка!
        - Я Странник.
        Он был не властен ни над чем в моём мире, и я об этом знал.
        - Уходи! - я толкнул его в грудь, а за его спиной тут же распахнулись двери. Иная реальность утащила его, слизнула, как каплю росы слизывает солнечный луч.
        Только я заперся, как Марна показалась на лестнице.
        - Враждуют из-за любви? Хах, - махнула она рукой. - Чёрт разберёт эти ветра и вихри.
        - А что Северный?
        - Только открыл глаза, поднимись, мне нужно отдохнуть, - она скользнула в гостиную.
        Северный встретил мой настороженный взгляд и шумно вздохнул.
        - Вихрь приходил, - почуял он.
        - Приходил. Что за история у тебя с ним?
        - Не стоит рассказа, - он только прикрыл глаза, длинные светлые ресницы дрожали. - Никому из нас не принадлежит то сердце.
        - Вот почему ты дал ему ранить себя?
        - Вот почему, а ты пытаешься спасти того, кто хотел умереть.
        - Глупо, - я сел на постель, убрал с его лба прядь волос.
        - Да что ты знаешь, - но он встретил мой взгляд и прочёл в нём ответ, тут же осёкшись. - Слишком больно внутри, не в теле.
        - Ветра умирают?..
        - И рождаются новыми, не зная памяти, - подтвердил он.
        - Любви бывает плевать на память, - пришлось сказать мне. Он долго смотрел на меня.
        - Тогда я обречён.
        - Или будешь счастлив.
        Мы помолчали, а затем вошла Марна и принялась снова плести кружева заклинаний. Северный Ветер проводил меня взглядом и, кажется, уже нашёл иной путь. Или смирился.

* * *
        Гостевая спальня опустела через три дня. Ушла Марна, улетел полный новых сил Северный Ветер, храня на губах печать скорби, а я стоял на балконе и смотрел на то, как город нежится в солнечных лучах. Южный присел на перила.
        - Так в кого он влюблён?
        - Не знаю, - я поддался порыву и взлохматил ему волосы. - Так ли важно?
        - Возможно, - он скосил на меня глаза. - Время покажет.
        В нашем городе оно опять тянулось так медленно…
        098. Колодцы
        Колодец был совсем пустым. Вода ушла из него так давно, что песок, пыль и сухие листья слежались на дне. Вокруг же простиралась степь, такая пустынная, такая голая, что было неясно, кому же вообще мог понадобиться здесь колодец, да ещё и сложенный так добротно - каменные блоки были идеально подогнаны друг к другу. Рядом с колодцем чахло деревце, длинные листья, похожие на ивовые, всё же были немного иными, потому я не брался искать ему имён.
        Казалось, здесь всё было выжжено, сухо, пусто. Только травы, да и те желтоватые и безжизненные. Только небо, да и то запылённое. Горячий воздух обжигал горло и сушил губы.
        Я спустился сюда с холмистой гряды, за которой было вовсе не так жарко. Вчера вечером я ещё любовался на закат по ту сторону, а за ночь добрался до колодца, не ожидая, что с наступлением утра окажусь почти что в пустыне.
        В гулком каменном жерле гудели ветра, и я, слишком уставший, чтобы бежать от палящего солнца, прислонился спиной к дереву и почти задремал, хоть и было чересчур жарко.
        Далеко впереди, на горизонте, воздух дрожал, танцевал, словно желал обернуться миражами, а может, я это уже увидел во сне. Дремота подбиралась неспешно, как барханная кошка, но всё-таки одолела меня.

* * *
        Мне привиделось, что из колодезного горла бьёт фонтан, такой высокий, что смывает пыль с небес, выбивает облака. И дерево, под которым я уснул, украсилось цветами и качало ветвями под свежим, влажным ветром.

* * *
        Когда я открыл глаза, тени стали много длиннее, а духота была такой, будто воздуха не осталось. Во фляге у меня ещё было немного воды, но я раздумывал, стоит ли тратить её сейчас. Наверное, нет, кто знает, сколько ещё мне брести по пустоши, пока наконец не отыщется дверь.
        С сожалением я поднялся с горячей земли и перегнулся через каменный борт. Но нет, тщетно, ни капельки влаги. Колодец дышал тем же глухим и требовательным жаром, что мир вокруг. Некогда он наверняка приносил путникам пользу, но теперь был бесполезен.
        Отступив на шаг, я огляделся. И всё же, разве ставят колодец вот так просто? Разве не должно тут быть какое-то жильё? Странный мир.

* * *
        Пустошь стелилась под ноги и шуршала травами. Где-то одиноко тренькала птица. Я шёл и шёл, совсем позабыв о жажде и усталости. Солнце пропитало меня насквозь, и теперь я забыл о жаре. Даже тело почти не ощущалось, будто бы я не заметил, когда стал призраком.
        Быть может, и колодец на деле никогда не был полон водой? Может, его наполняла лишь жара?
        Улыбнувшись этой мысли, я замер, поглядел назад - солнце слепило глаза - и далеко заметил чахлую крону, в тени которой пытался спрятаться каменный остов. Скоро, конечно, всё это скроется, исчезнет, и я останусь среди пустоши, где глазу даже не за что зацепиться.
        Подумав об этом, я двинулся дальше и даже ускорил шаг, словно внутри, едва сознавая, мечтал поскорее забыть о пустом и гулком колодце.

* * *
        К вечеру, когда солнце стало тонуть в облаках, прятаться, выныривая лишь для того, чтобы бросить длинный алый луч, я выбрался к новой холмистой гряде. Карабкаясь вверх, цепляясь за ветки кустарников, разросшихся здесь невероятно, я уже не думал о колодце.
        Пока не нашёл ещё один.
        Издали он показался мне близнецом предыдущего: те же каменные блоки, то же чахлое дерево, чья листва почти не даёт тени вдосталь. Но приблизившись, я обнаружил, что этот полон водой.
        Вмиг проснулась и жажда, и усталость. Я сел на землю и некоторое время набирался сил, только после этого сумел подняться, зачерпнуть воды и умыться, а после - и напиться ею досыта.
        Вечер расползался вокруг, и самым верным было остаться. Дверь, которую я чувствовал всё ещё слишком далёкой, не могла в этом мире закрыться без меня.
        Ночь подступала тёплая, я не стал разводить огня. Так и сидел, опираясь на ствол дерева и вслушиваясь в шелест ветра. Звёзды постепенно загорались над грядой холмов, точно обозначали дорожку, указывали направление, вот только совсем не то, что было мне нужно.
        И конечно, я не заметил, когда задремал.

* * *
        Снилось дерево. Оно застилало ветвями свет, узором выплеталось на синеве неба. Я же стоял на дне сухого колодца и смотрел вверх, не в силах выбраться. Гладкие каменные блоки были так плотно пригнаны друг к другу, что я не мог ни зацепиться, ни поставить ногу, ни вбить клинок между ними.
        Не испытывая страха, я всё осматривался и осматривался, будто бы это как-то улучшало моё положение.
        Нет. Колодец не хотел отпускать меня.
        Впрочем, я не успел отчаяться, потому что проснулся.

* * *
        Вокруг стелилась ночь, на меня смотрело полное небо звёзд.
        Поднявшись, я подошёл к колодцу, в тёмной воде тоже плыли звёзды. Отчего-то я оглянулся назад, но, конечно, не увидел другого, потерявшегося среди пустоши. Только темнота, только ветер ночной, и всё.
        Однако я точно видел самого себя, склонившегося над другим колодцем. Будто в какой-то момент, ещё днём, в жару, забыл там свою часть, тень, кусочек себя самого.
        Странное и тревожное ощущение никак не хотело уходить.

* * *
        Я больше не уснул. Набрал флягу воды, но не спешил уйти, отчего-то решив встретить утро именно здесь.
        Постепенно ночь посвежела, и в какой-то миг на востоке небо стало бледным, как тонкий фарфор. И разбилось, выпустив из трещины огненный сгусток солнца. Тогда я решился идти.
        Стоило ступить несколько шагов в таких ещё неярких розоватых лучах, как навалилась необычная, злая усталость. Я увяз в воздухе, тщетно пытаясь вырваться. Глаза закрывались сами собой.
        Не понимая, даже не в силах разозлиться, я опустился на землю, и меня отпустили - но я знал, что на деле пленитель только ослабил путы.
        Я взглянул на молчаливый колодец и не нашёл там ответов, запрокинул голову и… вдруг понял, что на самом деле сейчас и нахожусь на дне, только этот колодец много больше встреченных скважин. Всё в него поместилось, и небо будто накрыло его крышкой.
        Куда бы я ни шёл, меня ждали только гладкие каменные стены, сложенные, наверное, из камней ещё более крупных, ещё более древних, чем каждая из встреченных миниатюрных копий колодца.
        Тогда я разлёгся на траве. Главная загадка отгадалась, и дверь уже не казалась мне далёкой. Скоро она должна была открыться, потому что теперь колодец уже был надо мной не властен.

* * *
        - Вставай.
        Наверное, я заснул, потому что совсем не узнал голоса. С трудом открыв глаза, я увидел парня моих лет. Он склонился надо мной, но вряд ли был так уж озабочен моей судьбой, лицо его было спокойным, почти равнодушным.
        Сев, я потянулся и уставился на него, не зная, как начать разговор.
        - Я должен выпустить тебя, - скупо пояснил он, видя моё замешательство.
        - Выпустить? - ухватился я за это слово.
        - Ну да. В этом мире тебе больше нечего делать, Путник.
        - Так ты - Дверь?
        - Привратник, - он оглядел пустошь, покачал головой. - А ведь до третьего ты так и не добрался, но уже угадал главное.
        - До третьего колодца? - переспросил я, проверяя, не потерял ли что-нибудь в этом мире. Всё было на месте.
        - Ага, до третьего, - он хмыкнул. - Ну теперь-то неважно…
        Меня выбросило из этого мира прямо на крыльцо дома. Я недовольно нашарил ключи. Что же там было, в третьем-то колодце? Чем он-то был полон? Ночной темнотой?..
        Но, похоже, эта загадка уже не разрешится.
        Я вошёл в дом.
        099. Два мира
        Мир казался созданным из разноцветного стекла, в котором вспыхивали блики и загорались звёзды. Я стоял на хрупком, причудливо изогнувшемся мосту, и во мне тоже было вдоволь хрустальной хрупкости. Можно было смотреть сквозь собственные пальцы, а за стеклом груди наверняка видно было, как гулко бьётся сердце.
        Оказавшись здесь, я замер, испугавшись, что неосторожным движением расколю самого себя или всё мироздание разом. Но когда привык, всё же посмел коснуться гладких перил, всмотреться в блестящие, отражающие друг друга поверхности и плоскости.
        Всё расцвечивалось радужными бликами, пастельные, мягкие тона перетекали один в другой, преображаясь бесконечно, мерцая, удивительным образом рождая внутри крошечные сияющие точки. Под моей кожей тоже текли, переливаясь, крохотные галактики.
        Небо гляделось в землю, всё отражало друг друга, и я, наверное, отражал частичку этого мира столь же чётко, как он мог отразить меня.
        Даже звук тут казался хрустальным, звенящим, даже ветер словно лился, неся в себе мельчайшие сияющие частицы. Не вредно ли таким дышать? Или моей плоти, ставшей такой же стеклянно-прозрачной, уже ничто не повредит, кроме прямого удара?
        Наконец я сбросил оцепенение и перешёл по мосту на другую сторону навечно застывшего хрустального потока. Словно деревья, здесь высились зеркала, и в них я дробился и бесконечно повторялся. В таком лесу можно было заблудиться, даже не двинувшись с места.
        В округлом куполе небес не сияло солнца, но свет как будто бы проникал изнутри, шёл от неведомого источника и потому был мягок и чист. Он почти не давал теней. На мгновение я представил, что на самом деле нахожусь в одной из тех сфер молодых миров, что так часто парили вокруг лампы на моей кухне. Когда я улыбнулся этим мыслям, тысячи меня повторили улыбку.
        Я шёл мимо зеркального леса, и во множестве своих дубликатов потерял осознание самого себя. Вот только это было совсем не страшно, напротив, стало спокойнее. Может быть, на какой-то бесконечный миг я даже превратился в зеркало или прозрачную стеклянную статую - ничего нельзя было утверждать конкретно.
        Само передвижение по этому миру казалось скольжением и парением. И когда-то я забыл о возможных осколках, о том, что стекло способно разрушаться. Наверное, то была секунда чистейшего счастья.

* * *
        Наступил миг, когда весь мир зазвенел, точно захотел расколоться, напомнив мне о вероятных угрозах. Но нет, и снова страх был ложью, никаких трещин не появилось, ничто не дрогнуло, не опало осколками. Всего лишь открылась дверь.
        Она, конечно, тоже была стеклянной, и переступать её порог было немного больно - растворяясь в этом мире, я почти что забыл о других. Или о том, что мне нужны какие-то другие.
        Однако дорога вела меня прочь, и я сделал шаг вперёд. Как было нужно.

* * *
        Дыхание перехватило, и лишь секундой позже я осознал - всего лишь ветер бьёт прямо в лицо, быстрый и безжалостный. Он был влажным, даже ледяным, нёс снеговые хлопья. Дышал не то застоявшейся зимой, не то гневной, выхолодившейся весной.
        Дверь разбилась, осколки спрятались среди лежащего пухом снега. Я этого почти не заметил.
        Ещё немного тоскуя о заворожившем меня стеклянном мире, я поднёс ладони к глазам, но они вновь налились плотью и больше не были прозрачны. Я перестал быть зеркалом или стеклом, перестал отражать. И грустно, и, наверное, к лучшему.
        Теперь мой путь лежал сквозь усыпанную снегом пустошь, всё дальше, к темневшему на фоне высветленных до белого небес лесу. А сердце всё ещё стучалось неровно, слишком гулко, словно искало стекло внутри меня.
        От мокрого снега я быстро промок насквозь, вот только почему-то совсем не испытывал холода, как будто забыл, что это такое.

* * *
        А потом проснулся.
        Спокойный свет заполнял комнату. Под потолком медленно кружили две сферы. Одна из них радужно переливалась, краски были мягкими, а на стенах от неё дрожали, прыгали, разбегались блики. Вторая же была молочно-белой, потому что в ней бесконечно кружилась метель.
        Интересно, явились они сюда, чтобы прийти в мой сон, или же мой сон породил их?
        Сидя на постели, я рассматривал сферы. Мне было столь же хорошо и спокойно, как в мире стеклянном, так же удивительно тепло, как в мире, забывшем о весне. Я даже не ждал, что меня прервут, всё же утро было совсем раннее.
        Но раздался требовательный стук, и я, оставив миры, спустился к двери.

* * *
        Скоро в моей гостиной сидел Лис.
        - У меня деликатная проблема, - говорил он, пока я пытался понять, что в нём не так. - Мне нужно узнать себя со стороны.
        - Хм, - чуть нахмурился я. - Чем же тут может помочь Странник?
        - Говорят, вы все себя со стороны знаете, - он чуть дёрнул ушами. - Не так?
        - Но ведь у каждого свой способ… познания, - я потёр висок. - Не понимаю.
        - Может, для этого нужно путешествовать?.. - с надеждой спросил Лис.
        - Вряд ли ты родился в этом мире, разве нет? Значит, уже путешествуешь.
        - Это верно, но, может, не там?
        - Тут, опять же, я тебе не помощник, - вздохнув, я поднялся с кресла. - Кто тебя надоумил прийти ко мне?
        - Никто… Ветер? - он словно пытался подобрать верный ответ.
        Тут в гостиной показались обе сферы. Радужная описала вокруг головы изумлённого Лиса круг. И тогда я вспомнил, как дробился в зеркалах.
        - Послушай, - заговорил я, воодушевлённый мыслью, - может, тебе стоит отправиться вот в этот мирок.
        - Разве же я влезу? - он с сомнением тронул сферу пальцем, та чуть отодвинулась, но зависла напротив его носа.
        - Это как раз нетрудно, если ты захочешь. Там только стекло и зеркала. Быть может, то, что тебе нужно.
        - Ну-у… - однако мысль его захватила. - Тогда забрось меня туда поскорее.
        Дверь открылась сама собой, мне не пришлось звать её, и Лис исчез, как исчезла и радужная сфера. Остался только маленький, полный снега шарик.
        - А ты для кого? - спросил я его.
        Ответом была тишина, но тут уже не стоило сомневаться - кто-то да найдётся.

* * *
        Позже я пил чай на кухне, задумавшись так глубоко, что едва расслышал звук дверного звонка. На этот раз открыл я с заметным опозданием, очередной гость недовольно уставился на меня. По глазам я узнал в нём Ветра.
        - С чем пожаловал? - вырвалось у меня.
        - К тебе забрёл сегодня холодный мирок, - он оглядел прихожую. - Ах да, вот он.
        Сфера, будто подслушав, что говорят о ней, подплыла ближе.
        - Заберёшь или заберёшься? - усмехнулся я.
        - Ни то, ни другое, - он ловко изловил кажущийся стеклянным шар. - Здесь заключён мой старший брат.
        - Вот как, стало быть, выпустишь его?
        - Посмотрим, - тут он впервые усмехнулся и порывом унёсся прочь.
        Я же вернулся к своему чаю, пусть тот и остыл.
        Мне ещё грезился мир, полный бликов и рассеянного света, ещё чудился голос Ветра, а главное, всё так же хотелось понять - пришли эти миры ко мне ночью или родились из моего сновидения. Но никто не смог бы дать пояснения, впрочем, по сути, и то, и другое наверняка являлось правдой. По крайней мере, хотя бы в одной из реальностей.
        100. Хранящий сон
        Солнце зашло, на долину опустились сумерки, а под лесными кронами уже царила настоящая ночь. Пробираться между корней, разросшихся кустарников и юного подлеска было непросто, тропы часто пересекали упавшие деревья, а временами дорожки просто таяли в зарослях папоротников.
        Наконец я вышел на поляну и решил, что будет лучше остановиться здесь, чем брести дальше. Долина, я знал, была не так уж далеко, но шансов проплутать ночь напролёт вместо того, чтобы выйти на открытое пространство, было не меньше, чем всё-таки выбраться из чащи.
        Скоро я развёл небольшой костерок и сел у огня, отдыхая от долгого пути. В этом мире дверь пришлось искать даже слишком долго. Мне начинало казаться, что её тут попросту нет, а это означало только одно - возможно, придётся питать эту реальность своей кровью, чтобы покинуть её.
        Впрочем, пока что я не отчаялся настолько, чтобы вспоминать о таком колдовстве.
        Ночь была спокойной и тихой, лес шелестел о чём-то своём, какие-то животные бродили рядом, но никто не вышел на поляну, не заинтересовался одиноким огоньком костра.
        Постепенно меня начинало клонить в сон, но дремота была чуткой, непрочной, и я всё время просыпался, как будто ночь касалась плеча и тихо просила не засыпать.
        Костёр прогорал, угли давали много тепла, но на них уже не плясали весёлые язычки, всё чаще они только дышали алым, почти не разгоняя темноты. Я не шевелился, словно дал сам себе слово не двинуться с места, пока что-то не произойдёт, что-то, мне неизвестное. Один из тех знаков, что наверняка узнаёшь, не иначе.
        Теплота, недвижимость, состояние на границе между реальностью и сновидением… И я не сразу понял, что напротив меня тьма сгустилась в фигуру, что на меня смотрят внимательные глаза, в которых временами отражается алый отблеск затухающего костра.
        - Вижу тебя, - прошептал я.
        - А я - тебя, - отозвался хрипловатый голос. Фигура подалась чуть вперёд, и на мгновение стало видно острое лицо, похожее и на человеческое, и на звериное, потом же снова стало темно, и только глаза были мне заметны.
        - Я - Странник.
        Но существо прервало меня:
        - Мне известно, кто ты, а тебе не нужно знать, кто я. Ты ищешь дверь, и завтра она найдётся. А теперь я продолжу своё дело, а ты - спи.
        - Что же у тебя за дело? - удивился я.
        - Хранить твой сон, - существо засмеялось. - Важное дело, как думаешь?
        - Пожалуй, мне не так хочется спать, чтобы я нуждался в охраннике, - всё-таки я пошевелился, сел ровнее, потёр ладонями лицо, прогоняя остатки сна.
        - Вот как, а ты забавный, - тут же существо оказалось рядом со мной, его длинные, украшенные острыми когтями пальцы скользнули по щеке, я почувствовал, как легко взрезается кожа. Это было почти не больно, но я понимал - если бы мне собирались причинить боль, никакого труда это не составило бы.
        - Убить меня здесь нельзя, - пояснил я. - Пока я нахожусь на своей дороге, ты только вычеркнешь меня из одного мира, но не уничтожишь. Мучить же не имеет смысла, дверь заберёт меня слишком быстро.
        - О, я знаю, знаю, но твоя кровь пьянит, как вино, - чужие сухие губы коснулись щеки, язык пробежал по царапине, и кожу тут же стянуло, словно она решила зажить в единый миг. - Не переживай, от царапины ничего не останется.
        Сначала мне показалось, что я волен встать и уйти, но секундой позже я осознал, что тело не желает слушаться меня. Когда я успел стать только мешковатой куклой?..
        Впрочем, страха во мне по-прежнему не было, а существо будто бы и не собиралось больше шутить.
        - Что, здесь много охотников до крови Странника? - спросил я. - Но ты не хочешь делиться с кем-то ещё?
        - Нельзя позволить растерзать тебя здесь, - почти укоризненно промолвило существо. - Каждая капля твоей крови - дверь сама по себе. А наш мир закрыт, нам не нужно лишних путей.
        - Это же привело бы больше странников, - поддел я.
        - И свело бы с ума всех нас, - существо прильнуло ко мне, и я уловил тонкий древесный аромат, точно тело его было выстругано, отполировано, да ещё совсем недавно. Снова по щеке скользнула когтистая ладонь, но теперь лишь кончиками пальцев, нежными и горячими. - Нет, нельзя нарушать равновесие. Я оберегаю двери, но иногда…
        - Не можешь сдержаться? - улыбнулся я. Тело вдруг снова стало моим, шевельнувшись на пробу, я тут же схватил моего странного собеседника за запястье. - И сколько же крови тебе нужно?
        - Уже достаточно, - вырвало у меня руку существо. - До рассвета недалеко. И ты сам виноват.
        - Виноват, что до рассвета недалеко? - засмеялся я, хотя понимал, что существо пыталось сказать.
        - Если бы ты уснул, как тебе было предложено, у меня не было бы соблазна тебя оцарапать, - проворчало оно мне в ответ и отпрянуло на прежнее место. - Нужно гнать тебя прочь отсюда, ты не такой, как другие.
        - Может быть, мы все разные, - пожал я плечами.
        Существо не ответило, и на миг мне показалось, что его и нет, и не было. Такое случается, в дремотном состоянии сон можно спутать с реальностью.
        Но нет, скоро я опять увидел фигуру и услышал недовольный голос:
        - Поднимайся и идём, отведу тебя к выходу.
        Мне ничего не оставалось, как только послушаться. Лишь когда я встал и сделал пару шагов от костра, я различил, что небо значительно посветлело, а ночь уже была не такой густой и тёмной, как прежде. Мой ворчливый провожатый казался ниже, но, вероятно, потому что сутулился. Одетый в тёмное и косматое платье, он мог легко слиться с лесными зарослями, и я опасался, что потеряю его из виду. Однако он терпеливо ожидал, если я отставал, а потом уверенно вёл через лес, не оглядываясь, не замирая, а ветки словно расступались перед ним.
        Мы вышли в долину довольно скоро, хотя я был уверен, что сам никогда не обнаружил бы столь короткий путь. Небо стало ещё светлее, предрассветная мгла почти рассеялась, и теперь я смог рассмотреть тёмную, с золотистыми искрами, кожу, красиво вычерченное лицо, зачёсанные и сплетённые в косу волосы. Глаза моего провожатого были тёмные и сами по себе вспыхивали то золотом, то алым.
        Пожалуй, это было невероятно прекрасное существо, настолько пленительно потрясающее, что я был почти очарован им.
        - Что ты так смотришь? - недовольный голос развеял чары. - Тебе пора возвращаться.
        - Где же дверь? - спросил я, не решившись объяснить причину пристального интереса.
        - Я открою её, - существо гордо вскинуло голову и выпрямилось. - Не ходи к нам, Странник с вкусной кровью, я не смогу сдержаться в следующий раз…
        - И сожрёшь целиком? - перехватил я.
        - Нет, - глаза существа блеснули. - Но тебе всё равно не понравится.
        - Даже так.
        - Точно так, - на мою улыбку он ответил улыбкой, и зубы его были куда опаснее когтей.
        Тогда наконец-то замерцала дверь. Я приблизился, но замер на пороге, а затем всё же схватил его за руку и, не дожидаясь, пока он придёт в себя, поцеловал чуть ниже запястья, тут же отступая в проём.
        - Ты!.. - но реальности между нами дрогнули, и я оказался в своём доме. Мой негодующий проводник остался среди расцветающего утра.
        Я дал себе слово непременно отыскать его в лабиринтах миров, отыскать и похитить хотя бы на день, чтобы вдоволь налюбоваться, конечно.
        101. Семь ключей для не-Демона
        - А всё же найти тебя проще всего в холмах, - голос расколол спокойствие и тишину, отразился от неба, рассеялся и наконец спрятался среди молодой травы. Повернув голову, я только кивнул, мол, присаживайся, и она, конечно, устало опустилась рядом.
        - Снова только из битвы?
        - Нет, - вырвав травинку, она отправила её в рот и зажмурилась. - Так, брожу, искала тебя.
        - Зачем?
        - Да просто, - она усмехнулась. - Зачем… Будто нам нужна какая-то причина.
        - И то верно.
        Я откинулся в травы и посмотрел на медленно ползущие по небу облака. Ветер шептал, птицы взрезали голубизну, весь мир дышал покоем.
        - Знаешь, тот поезд… Он всё ещё там, - по шороху травы я понял, что она устроилась рядом. - Не так давно я его проверяла. Всё так же нанизывает миры, всё так же бежит не понять куда. Есть же что-то неизменное.
        - Может, он уже другой, - поддел я, но сам был совершенно согласен.
        - Так и мы каждый день чуточку другие, - хмыкнула она.
        С этим трудно было поспорить.
        Мы лежали, вдыхая ароматы примятой травы, вслушиваясь в спокойствие дня, всматриваясь в небо, и было так хорошо, так правильно, что невольно даже сердце билось ровнее.
        - Чудный день, - снова заговорила она. - Иногда приятно выбраться к тебе, чтобы отдохнуть.
        - Имеешь в виду - отыскать мир, где есть подходящая гряда холмов? - я перелёг поудобнее. - Мы всякий раз встречаемся в разных.
        - Найти тебя - это почти приключение, - она засмеялась.
        - А отчего ты так устала?..
        И вопрос повис в тёплом сиянии дня. Она начала рассказ только много позже, когда я решил, что никакого ответа уже не последует.

* * *
        - Тот мир был страшен, но даже не потому, что всякая встреченная там тварь оказалась опасной, не потому, что небо опрокинулось окровавленным куполом, а земля представляла собой скопище камней и скал. Страх разливался в воздухе, напряжение текло с порывами ветра, и потому было так неприятно находиться там. Хотелось бы выбраться скорее, но…
        - Но Воину так просто не отыскать дверь, - понял я.
        Теперь мы сидели, глядя друг на друга, спокойный день уходил к закату, и углубившиеся тени падали на её лицо, обнажая усталость.
        - Да, в моём сердце нет такой волшебной штучки. Мой компас - битва. И конечно, я скоро оказалась в самой гуще.
        - Было сложно?
        Иногда я тоже оказывался в эпицентре битв, но всегда умудрялся ускользнуть. Она же так не могла, и трудно было представить, скольких одолела, чтобы отыскать меня на этом холме.
        - Непросто, - уронила она. - Но не в том дело, - и снова помолчала. - Я столкнулась с… ну, наверное, это был демон. Не могу сказать, что за сущность. Высокий, красивый, рогатый, - засмеявшись опять, она мечтательно качнула головой. - И мы были враги. Зачем?
        - Зачем?
        - Да, вот зачем так выходит? - поднявшись, она подошла к обрыву, откуда открывался вид на долину, распростёртую внизу. - Мне пришлось с ним сражаться, и никто из нас не мог победить.
        - Но?..
        - Почему же «но». Я не хотела его убивать, я сбежала.
        - Ты никогда…
        - Никогда не убегала, верно, но в этот раз… - упало молчание. Она покачалась с пятки на носок, а затем договорила: - Хотелось бы, чтобы он искал меня, но вряд ли. Возможно, если бы только…
        - Думаешь, что-то могло бы получиться? - теперь и я встал, положил ладонь ей на плечо. - Всякое ведь бывает.
        - Всякое, но с чего бы ему меня искать?..

* * *
        Дождь стучал в стёкла, монотонным ритмом наводя дремоту. Я сидел в кабинете и пытался что-то записывать, но слова сбегали от меня и растворялись в шуме ливня. Наверное, стоило отложить, но я упрямился, а может, никак не мог найти достойную причину оторваться от письменного стола.
        Пока в дверь не постучали.
        Я спустился и долго не открывал, отчего-то чувствуя - там, по ту сторону, что-то не так. Но наконец замок повернулся, и я увидел… да, наверное, демона.
        Рослый, бронзовокожий, он не обращал внимания на дождь, только чуть щурился, склонив рогатую голову к плечу. Его одежда была простой, шитой из кожи, обнажённые плечи испещряли шрамы, запястья обхватывали тяжёлые браслеты.
        И хоть я почти ожидал его увидеть, он, напротив, удивился и разочаровался разом.
        - След вёл к тебе, - недоумение в его голосе было совсем уж печальным. - Ты - не она.
        - Не она, но мы связаны, - кивнул я ему, пропуская в дом. - А она думала, что ты не будешь искать.
        Демон(?) вошёл в дом, постоял немного, но всё же сгрузил с плеча меч, будто объявил прихожую нейтральной и безопасной территорией.
        - Она же появится здесь?
        - Вряд ли, - мне было его даже жаль. - Но я подскажу тебе, дам ключи, ты же не Странник…
        Взгляд его рубиновых глаз на мгновение стал рассерженным, но потом быстро смягчился.
        - Я ищу не для битвы.
        - Знаю, иначе и на порог бы не пустил.
        И мы прошли на кухню, такого гостя она, пожалуй, ещё не встречала.

* * *
        Часом позже у него была связка ключей, и я открыл первую дверь, позволяя ему начать путешествие. Дождь перестал, и даже выглянуло солнце, словно хорошее предзнаменование для нашего предприятия.
        Выпроводив гостя - он всё же не был демоном, хоть внешность его и оказалась столь примечательна, я вспомнил о холмах и собрался, оставив недопитый чай скучать на столе.
        Да, в этом мире мы встречались нечасто, но сегодня… Сегодня я был убеждён, что тропа на холмах приведёт нас друг к другу.
        Так и вышло.
        Когда в сумерках я выбрался на вершину, она уже стояла там, смотрела на угасающее небо.
        - Ты позвал, - в её голосе звучало удивление.
        - Кое-кто рогатый ищет тебя, и у него семь ключей, - я оглядел влажную траву. - Жаль, тут не присядешь.
        - И куда же ты отправил этого рогатого? - она нахмурилась. - Мог бы привести сюда.
        - Сама знаешь, что так не сработало бы. Все семь миров тебе известны, ты столько раз искала там меня, что отыскать заблудшего рогатого сумеешь. И он не враг. И не демон.
        - Это уже понятно, - неопределённо поведя плечами, она опять развернулась к западу. - Нужно попробовать. Но если не встречу…
        - Встретишь, - вот в этом я был уверен.
        - Будь по-твоему, - и снова её лицо украсила улыбка. Дверь распахнулась прямо перед ней, секундой позже я стоял на холме один.
        Домой я вернулся уже ночью, промокший, но удивительно спокойный. Мне казалось, что они уже встретились, и это было возможно и невозможно одновременно - временной поток неодинаков, тут совсем ничего не угадать. И даже если они всё ещё скитались по мирам в поисках друг друга, я всё равно был спокоен, потому что чьё-то одиночество было готово закончиться.
        Домашнее тепло обняло меня, я надолго задержался в гостиной, созерцая пламя в камине. Мне чудилась битва, в которой два сердца забились в унисон.
        102. Звёздная пыль в волосах
        В рассеянном свете городских фонарей дорога преображалась и будто бы вела совсем не туда, куда убегала днём. Я возвращался домой, минуя затихшие с наступлением ночи перекрёстки, тёмные переулки, улицы, пропитавшиеся влагой. По проезжей части бежали ручьи, а воздух был холоден и свеж.
        Отчего-то нужного поворота никак не находилось, хотя я не слишком тревожился. Такое со Странниками случается - даже в родном мире дорога может позвать и начать петлять туда и сюда, пока наконец-то не приведёт, куда хотела.
        Уставший, я вовсе не собирался спорить или искать возможности непременно добраться до конечной точки. Так было гораздо проще оказаться, где нужно. Дороги любят играть, и чем больше стремление противостоять им, тем дальше оказываешься от конечной цели.
        Когда же я зашёл в парк - так резко и быстро повернула мостовая, меня окружила чуткая городская тишина. Едва распустившиеся деревья стояли недвижимыми, редкие фонари рисовали узоры на выложенных плиткой, влажно блестящих дорожках, пустые лавочки таились в тенях.
        Мне очень захотелось присесть пусть даже на влажную от недавно прошедшего дождя скамью. Ноги заныли, да и спина намекала, что пора бы немного передохнуть. Не желая бороться с искушением, я устроился на ближайшей лавочке и откинулся на спинку. Сквозь листву клёна мне подмигнул фонарь.
        Почему же дорога привела именно сюда? Что хотела показать?
        Ночь струилась всё такая же тихая, полная дыхания весны. В домах, что окружали парк, почти не горели окна, и даже фонари светили здесь будто устало, неярко, не прогоняя мрак. Но это ничуть не пугало, даже наоборот, приносило спокойствие.
        Я даже не сразу понял, что парк неуловимо изменился. Теперь он совершенно точно лежал не в моём мире. Мягко плыл под деревьями туман, щебетали фонтаны, а за пределами кованой ограды высились совсем другие дома.
        Интерес и любопытство заставили меня забыть об усталости, к тому же в очертаниях зданий чудилось что-то знакомое, абсолютно точно я был здесь раньше. И потому я поднялся и вышел на улицу, что обегала парк.
        Здесь фонари светили ярче, но ночь была поздней, так что я никого не заметил. Я свернул в переулок и двинулся вперёд, затем повернул ещё раз… Да, у этого города в хранителях бродит одна интересная кошка, точно так!
        И двери тут открывать не так-то просто, но я не сразу вспомнил об этом.
        Поначалу я шёл от улицы к улице, бродил площадями и переулками, заглядывал в глаза фонарей, полной грудью вдыхал ночной воздух. Мне здесь нравилось сейчас, и я не помнил, ощущал ли прежде такую же эйфорию.
        Пока не услышал знакомый голос:
        - А вот и снова ты.
        Кошка сидела на карнизе и таращилась на меня.
        - Дорога вновь привела к тебе, - я пожал плечами. - Нельзя спорить с дорогой.
        - Сегодня хорошая ночь для Странников, - она обернула лапы хвостом и скосила на меня глаза. - Но твоя дверь уже ждёт.
        - Опять выпроваживаешь? - засмеялся я. - Гостеприимство - не твой конёк.
        - Забочусь о мире, - она мурлыкнула и спрыгнула мне под ноги. - Идём, покажу тебе, зачем дорога вела сюда.
        - Так есть причина?
        - Ты и сам знаешь, что всегда есть причина.
        Теперь мы шли другими дорогами, снова она улизнула от меня на водосточные трубы, снова почти не ожидала, но я всё же успевал за ней. Наконец передо мной оказалась металлическая пожарная лестница, причудливая, как и всё здесь. Она уводила на крышу, высоко-высоко, даже терялась где-то там во мраке, снизу было не определить, где же на самом деле самый верх.
        - Карабкайся, - безапелляционно заявила кошка. - Давай-давай. Ты тут именно для этого.
        Послушался я неохотно, но оказалось, что подниматься не так-то уж сложно. Я даже сам не заметил, когда бесконечность ступенек вдруг обернулась крышей. Главное, не посмотреть вниз прежде, чем выберешься на плоскость. Однако и это оказалось позади. Неожиданно, но передо мной раскинулся весь город.
        - Да, самое высокое здание, - похвасталась кошка. - Красиво?
        - Очень, - даже дух захватывало от красоты и высоты, даже дышать было трудно.
        - Полюбуйся, но это не самое главное, - она растянулась на крыше совсем по-кошачьи, дёрнула хвостом. - Надо сказать, что нечасто сюда приходят Странники в такую ночь. Дорога как-то особенно сильно любит тебя.
        - Что же такого необыкновенного в этой ночи?
        - Увидишь…
        Я сел рядом и снова поглядел вдаль. Город переливался огнями фонарей, сиял, точно опутанный драгоценным ожерельем. Это было потрясающе, трудно представить что-то более впечатляющее, я почти готовился поспорить, но тут разошлись облака.
        Как я сразу не заметил, что небо скрывала плотная завесь?.. Теперь, когда она расступилась, город словно отразился в небосводе - так много было звёзд, так они были ярки, будто и небо украсилось драгоценностями.
        И не успел я вдоволь налюбоваться этой красотой, как звёзды полетели вниз.
        Это было похоже на снегопад, вот только они сияли, кружились и звенели. Множество, множество звёзд устремилось к земле, расцвечивая город. Они не походили на метеориты, известные мне по родному миру, это было что-то другое, совершенно волшебное, необыкновенно прекрасное.
        Скоро сияющие звёздочки запрыгали и по нашей крыше, я даже поймал одну на ладонь - она растаяла, превратившись в пыльцу, всё ещё немного сияющую на коже. Кошка же, увлёкшись, гоняла звёзды лапой, и это тоже было маленьким чудом.
        Я был восхищён до глубины души. Никогда прежде не стоял я под таким удивительным звёздным ливнем. Позабылись все поверья и приметы, я не мог загадать ровным счётом ничего, только смотрел, впитывал в себя каждую секунду.
        Постепенно улицы заполнялись людьми, они не кричали, не приветствовали звёздный дождь, лишь тихо смотрели, протягивали ладони, улыбались. Наверное, это было правильно, может быть, так и следовало его встречать. Я тоже сдерживал ликующий смех, тоже старался поймать ещё и ещё одну звезду. И в какой-то момент мы все стали заодно с городом, с осыпающимися небесами, с мягким свечением, кутавшим всё вокруг.
        Такого чувства я, пожалуй, не испытывал ни разу. Случалось мне проникаться до глубины души существами или местами, но никогда прежде мир, реальность, не оказывались со мной настолько едины. В этом можно было потерять себя и ничуть не горевать после. С другой стороны, миг был очень быстротечным, я уже угадывал, как мы непременно разлучимся и обособимся, но и в этом не было боли или горя.
        Я улыбался. Улыбался и весь мир.
        Даже кошка.
        Всё кончилось только с рассветом. Последняя звезда истаяла, а солнечный, пока совсем неяркий свет, искрился в оставленной звёздной пыли.
        - Вот теперь-то тебе пора, - кошка неожиданно потёрлась о мои ноги. - Когда-нибудь покажу тебе и другие наши чудеса, Любимец дороги.

* * *
        …Я оказался в собственной спальне, хотя будто бы и не переступал порог. На мгновение мне даже показалось, что всё было сном. Но я подошёл к зеркалу, вгляделся в свои глаза и… понял, что вся моя кожа мягко сияет. В волосах что-то искрилось, да и одежда пропиталась звёздной пылью.
        Всё было удивительным, но настоящим.
        103. Ярмарка обещаний
        Над кирпично-красными крышами повисло совершенно белое и пустое небо. Облачный слой был таким плотным и однообразным, что начинало казаться, будто весь город - брошенный художником холст, наскучивший и забытый.
        Впрочем, стоило отдать должное, если и был какой-то художник, то явно талантливый. Сложенные из серого камня домики и красивые улицы, где высились цветущие деревья, привлекали внимание. А уж изящные росчерки фонарей, мягкие линии невысоких оград, за которыми прятались ухоженные клумбы, и вовсе радовали глаз.
        А я, как обычно, стоял на холме, пока не решаясь спуститься. Уютный и милый отсюда, городок мог оказаться совсем иным вблизи. С другой стороны, белое небо и влажный порывистый ветер подсказывали, что было бы совсем не лишним подобрать убежище: надвигался дождь.
        Весна в этих краях была прихотлива. Она то согревала солнечным теплом, то выпускала на прогулку северные ветра, приносившие ливни и даже снегопады. Я бывал тут часто, так уж получалось, что эта реальность сама собой возникала на пути, и успел выучить капризы местной погоды.
        Я не знал, отчего меня снова занесло сюда, да ещё в такой хрупкий момент, когда до дождя остаётся вдох, но не мог двинуться с места, позвать иную дверь или же найти ту самую, что спряталась от меня в лабиринтах улиц. А потому я стоял, и молчал, и смотрел на недорисованную картину, где городской пейзаж, цветастый и яркий, утыкался вдруг в белоснежный холст.
        - Всё гадаешь? - тихий голос пролетел с ветром, и я почти подумал, что со мной заговорила сама здешняя реальность, но нет, это оказалась хрупкая, точно вычерченная тушью девушка, одетая в чёрное. Короткая стрижка и подведённые чёрным же глаза завершали лаконичный портрет.
        - Если о том, стоит ли идти в город, то да, - я чуть улыбнулся, пока не понимая, кто она и к чему клонит.
        - Странно, но путники нечасто спускаются туда, - она чуть выпрямилась, взялась ладонями, затянутыми в чёрную кожу перчаток за хрупкие перильца, которые здесь, на холме, очерчивали зону смотровой площадки. - Наверное, никто не хочет разочароваться, как думаешь?
        - Возможно, - но не добавил, что сам уж точно не хочу.
        - Понимаю, - она по-птичьи склонила голову к плечу, и, наверное, в тот момент я увидел ясно, что она и на самом деле совсем не человек.
        Казалось бы, ещё секунда - и она обернётся сорокой, белое с чёрным, рванётся ввысь, расчерчивая, разбивая белую холодность пустого холста.
        - Полагаешь, стоит всё-таки прогуляться по городу? - я не отводил взгляд, будто не хотел пропустить самый миг превращения, но она только повернулась ко мне, всем телом, усмехнулась лукаво.
        - Тогда ты точно узнаешь какие-нибудь тайны. Но разочаруешься или нет - этого я сказать не могу.
        Да уж, тайны могли открыться и воодушевляющие, и разочаровывающие. Трудный выбор, к тому же я не мог взять в толк, что случилось сегодня с моим извечным любопытством. Ничто не тянуло меня в город.
        - Пожалуй, лучше останусь.
        Первые тяжёлые капли упали мне на плечи, скользнули слезой по её лицу, крупными пятнами расцветили серо-жёлтую поверхность песчаника, из которого были плиты площадки.
        - В ливень? - она протянула ладонь. - Или пойдём?
        Но дождь почему-то казался мне лучшей компанией, чем город.
        - Нет, - отозвался я. - Пусть с тобой и приятно болтать.
        - Это лесть, - заключила она и… действительно взлетела, обернувшись сорокой так быстро, что я и не увидел переходных форм.
        Ливень разошёлся, мгновенно промочив меня, дорожка, ведущая к городу, обернулась ручьём, а я перевёл взгляд на гряду холмов, по которой и пришёл сюда. Где-то там затерялась другая дверь, меньше, ненадёжнее, но в то же время более манящая.

* * *
        Я долго шёл под косыми струями дождя, оскальзываясь на размокшей глине и хватаясь за колючий кустарник, чтобы удержаться на ногах. Но за порогом двери меня ожидало уютное тепло, камин и негромкий шум таверны для странников. Ещё одни мирок, который незаметно превратился в перекрёсток.
        Здесь можно было встретить кого угодно, отсюда можно было уйти в любую реальность. Но я только заказал чай с яблочным пирогом и присел за столик, стоящий ближе всего к живому огню.
        Не успел я сделать первый глоток - а мне принесли заказ действительно быстро - как распахнулась дверь в противоположном углу большого зала, и внутрь проскользнула та самая девушка-птица.
        - Хэй, Сорока! - окликнул её из-за стойки хозяин таверны.
        - Я ненадолго, - она повела плечами, будто извиняясь. - Совсем ненадолго. Просто дождь.
        И прошла к моему столику, смело усаживаясь на стул напротив.
        - Так ты всё же странница? - уточнил я.
        - Нет, совсем не как ты, - Сорока скосила на меня глаза, но потом перевела взгляд куда-то за меня, точно выглядывала других знакомых. - Я привязана к тому миру, но… Могу бывать и в других.
        - Так что же город?
        - Он несотворён, - откинувшись на спинку стула, она прикрыла глаза и договорила: - Ты стоял на холме и всё думал, думал… Наверняка сравнивал его с чем-то. С чем?
        - С картиной.
        - Вот, что-то вроде того, да, - она кивнула своим мыслям. - Поначалу ты бродишь по улицам, удивляясь их красоте и тишине, а потом - раз, поворот! - и ты на изнанке. А там ничего и нет. Только рваный холст да пятна краски.
        - Жаль, - я согрел в руках чашку чая. Почему-то стало тоскливо. Такой красивый городок - и всё же обманка.
        - Да, мне тоже жаль. И потому я ищу творца. Не знаешь такого? - теперь Сорока опять смотрела на меня.
        - Ну уж если встречу, направлю к тебе. Тут как раз хорошее местечко, чтобы говорить о делах, - уверил я её.
        - Спасибо, - в голосе Сороки звучала неподдельная искренность. - А теперь - пора.
        И вспорхнула, умчалась сквозь распахнувшиеся двери. Я видел, как хозяин таверны качнул головой.
        Кончился чай и пирог, я расплатился и вышел на залитую закатным огнём улицу. Вечер дышал теплом, летом - этот мирок был благодушным и гостеприимным. А где-то там, где всё ещё никуда не ушла недорисованная весна, также лил дождь.
        Несмотря на яркость и теплоту заката, мне стало и холодно, и бесприютно, точно на самом деле я что-то утратил или чего-то не приобрёл. Странное чувство сжало сердце, не собираясь отпускать.
        И тогда я шагнул наугад, желая только, чтобы любая дверь открылась и пропустила без лишних хлопот. Уже секундой спустя вокруг меня загорелись огни ярмарки, всё зазвенело, рассыпалось смехом, зашлось фейерверками.
        Почти опустошённый, я встал в тени, гадая, почему же оказался именно здесь. Над шатрами высилась надпись. Она парила прямо в воздухе, напитанная магией и силой воображения «Ярмарка обещаний».
        В таком мире я был впервые, но и тут моё любопытство, словно погасшее под весенним дождём, не подняло голову. Однако я всё же сделал над собой усилие и приблизился к шатрам, лоткам с карамельными петушками и воздушными шариками, вступил в царство сладкой ваты, гомона и шального веселья.
        Бродить, почти не затронутым карнавалом, оказалось непросто. Наверное, я озирался тревожно без всякой причины, слишком часто вставал в сплетении теней, чересчур явно шарахался от акробатов, клоунов и прочей артистической братии, но в итоге путь привёл меня на тихую площадку, чуть в стороне от всей кутерьмы.
        Тут был фонтан, и я присел на каменный парапет, чтобы чуть отдышаться.
        - Сорока послала? - рядом возник мальчишка, разукрашенный клоуном, взгляд его был проницателен и серьёзен.
        - Наверное можно и так сказать, - не стал я спорить, хотя будто бы сам делал выбор, когда свалился именно в этот мир.
        - Опять ищет того, кто дорисует город, - мальчишка сел рядом, покачал головой. - Кого-то искать бессмысленно. Нужен тот самый.
        - А кто же - тот самый? - перепросил я.
        - О, ты его знаешь, наверняка знаешь, иначе Сорока бы не подбросила тебе билетик сюда.
        Удивительно, но, пошарив по карманам, я нашёл билет - плоский, выточенный из дерева тонкий кружок с изображением яркого шатра. Странный, с такой гладкой поверхностью, точно тысячи рук уже касались его до меня.
        - Вот! Без этого-то сюда никак не попасть, - удовлетворённо хмыкнул мальчишка.
        - Ладно, - уступил я, хотя личность художника-творца так и осталась для меня загадкой.
        - И тебе лучше поторопиться, - вдруг совершенно серьёзно заявил мальчик, нахмурившись. - Билет у тебя до полуночи. А потом окажешься где-нибудь не здесь.
        Снова окунаться в шум и гам ярмарки желания у меня не было, но я всё же прошёл между лотками и двинулся вдоль яркого шатра, за полотняным пологом которого то оглушительно хохотали, то восторженно ахали, то взрывались аплодисментами. Кого искать, да и как искать? Я бесцельно бродил от тента к тенту, от лотка к лотку, всё больше утомляясь. Пока кто-то не тронул меня за плечо.
        Развернувшись, я встретился взглядом с Вороном. Неподалёку маячила и Воробей, всё такая же недовольная, как я её запомнил.
        - Забавно, - сказали мы с Вороном вместе, но потом я уступил, а он договорил: - И что сюда привело?
        - Кто, - поправил я. - Мне подкинула билет сюда Сорока, - было любопытно, знают ли эти люди-птицы другую такую же.
        - Сорока! - Воробей сделала шаг ко мне. - Где же она сейчас?
        - Караулит недорисованный город, - и не успел я продолжить, как Воробей потупилась и повернулась спиной.
        - Всё ещё… - расслышал я.
        - Город так и… - Ворон нахмурился. - Печально.
        - Я обещал найти его творца, - вытащив из кармана билет, я покрутил его в пальцах. - Но у меня уже совсем нет времени.
        - Творец нашёлся, - Ворон кивнул на поникшую Воробья. - Но мы никак не можем найти туда дороги.
        - Это-то как раз просто. А что же был за мир, куда вы шагнули в прошлый раз?
        - Так вот этот и был, - Воробей сердито топнула ногой. - Ярмарка Обещаний! Где всё напоминает мне, что я… - она замолчала, но и так всё было ясно.
        Ворон, не обратив внимания на сопротивление, обнял её за плечи.
        - И как найти нужную дверь?..
        Я молча протянул руку. В тот момент, когда наши пальцы сомкнулись, ярмарка закружилась вихрем и… померкла. Теперь мы стояли на той самой площадке, шёл весенний дождь, Сорока, нахохлившись, сидела на тонких перилах. В человеческом обличье.
        - Явилась! - фыркнула она, заметив нас.
        Воробей молча опустила голову.
        - Вот теперь мне точно пора, - я кивнул им на прощанье и поймал ответный взгляд Ворона. В нём снова было столько тепла и благодарности, что, похоже, он видел в этой истории больше, чем я.
        Сменился мир, и я вошёл в холл, сбрасывая промокший плащ. На сегодня все дела были закончены.
        104. Имя и Мост
        Гулкий коридор повернул налево, и я оказался в просторном холле. Сквозь высокие узкие окна лился неяркий свет, там, за пределами этого здания, начинался сумрачный вечер. Мы не остановились здесь, лишь пересекли пустое пространство, чтобы снова углубиться в сеть узких переходов и коридорчиков. Над раскрытой ладонью моего провожатого парил голубоватый шарик света, и в этом, похоже, не было ничего необычного.
        - Время кончается.
        Это прозвучало будто со всех сторон и, наверное, должно было бы взволновать, но я остался спокоен. Мой провожатый прибавил шагу, шарик над ладонью разгорелся, бросая на серые стены белые отблески.
        Мы подошли к лестнице и тогда только остановились.
        - Дальше вам следует идти одному, - он склонил голову, магический свет на мгновение превратил его лицо в жуткую маску.
        Я кивнул. Лестницы всегда были мне не по нраву, эта тоже будто заранее смеялась надо мной. Ступени её были узкими, скользкими, и я поднимался, придерживаясь за перила. Пролёт за пролётом вокруг всё больше сгущалась тьма, а магический светлячок так и остался где-то внизу. Я шёл сквозь мглистый сумрак, в котором все краски теряли свои имена.
        Но вот последний пролёт выплюнул меня в новый зал, находящийся, наверное, под самой крышей, изгибающейся куполом. Здесь было так много людей, что в первую минуту мной овладело недоумение. Впрочем, я быстро справился с собой.
        В центре этого круглого помещения возвышалась ещё одна лестница, но вела она в никуда. Я улыбнулся. Мне было ясно, что следует сделать.

* * *
        - Ты должен попробовать.
        Пасмурный и душный день в этом мире никак не хотел начаться. Над сонной площадью звенел эхом голос глашатая, но дома оставались к нему глухи, никто не подходил к окнам. Перед деревянным помостом так и не собралась толпа.
        Признаться, я тоже почти не слушал, хоть и стоял неподалёку, на улочке, откуда и помост, и площадь хорошо просматривались.
        - Странно слышать от тебя такое предложение, - заметил я, но мой собеседник хитро усмехнулся.
        - Попробуй. Больше некому.
        - Что-то мне не нравится это «больше некому». Почему думаешь, что получится у меня?
        - Это же очевидно, - уходя, он слегка коснулся моего плеча. Его силуэт истаял так быстро, что впору было сомневаться, присутствовал ли он здесь вообще.
        Облака чуть разошлись, солнечный луч упал на мостовую, расцветив алый плащ глашатая. Медленно я двинулся к помосту, понимая, что, в сущности, лучше уж действительно попробовать. Ведь когда что-то предлагает он…
        Мысль я не закончил. Глашатай поймал мой взгляд и всё понял.

* * *
        Толпа молчала, но когда я поставил ногу на первую ступеньку, каждый вздохнул, и этот единовременный выдох пронёсся почти что порывом ветра.
        Откуда-то я точно знал, что по этим ступеням не рисковали подниматься уже очень давно. В последний момент все, кто решался попробовать, отступали, лестница становилась неодолимой вершиной, и вряд ли кто-то тут думал о ней иначе. Люди ведь привыкают считать что-то невозможным слишком легко.
        Но я поднимался, пусть эти ступени были ещё уже, ещё неудобнее, пусть они скользили и словно дрожали. Пусть даже тут не было перил.
        На последней площадке я оказался в тот самый миг, когда начался обратный отсчёт. Бесстрастный голос называл секунды, а мне оставался только шаг и… слово.
        У подножия лестницы я ещё не помнил его, но здесь, на вершине, принял и осознал, отчего губы сами собой разошлись в улыбке.
        Шаг.
        И я произнёс имя, почти про себя, коснувшись только выдохом замершего плотной прозрачной стеной воздуха. Два слога, соединённых в единое сильное слово, которое называло, отмыкало и давало возможность свершиться тому, чего тут столько лет ждали.
        Отсчёт кончился, но всё уже изменилось. Дрогнула ткань реальности, по ней пробежала трещина… Одна, другая, третья! Пространство разрывалось, сминалось, обращалось… Мостом.
        Я стоял на площадке, выпрямившись под изумлёнными взглядами, вдыхал запах озона и отчего-то пороха, а передо мной прорастал из других миров, из прочих реальностей мост, ведущий в неведомые дали.
        У меня получилось.
        А больше было действительно некому.
        Кто бы ещё мог знать имя, верно?
        Мост ещё дрожал, выгибался, словно плавясь, но вскоре замер, и теперь по нему можно было уйти. Последний раз я бросил взгляд на теперь заговорившую, зашумевшую толпу и понял, что должен немедленно выбрать - спуститься ли к ним, чтобы получить какие-то положенные по случаю почести, или же бежать, бежать, что есть сил, чтобы они никогда не догнали и не узнали тайны.
        Не узнали, чьим именем заклят этот мост, который простоит так недолго, потому что такова его суть.
        И я побежал.
        Не прошло и мгновения, как мост под моими ногами обрёл другую плоть. Теперь я уже был далеко, спешка оказалась не нужна, но прошагал по инерции ещё несколько шагов, пока меня не поймали в объятия.
        - Ну вот видишь, - словно мы и не расставались, словно он не таял в скупом свете утренней площади.
        - Почему ты не откроешь им, как это происходит? - я недовольно высвободился. - Они поклоняются тебе, имени не зная? Что за новая манера?
        - Мне они не поклоняются, - возразил он. - Я ведь не мост. Но мост - мой.
        - Развлекаешься, как и обычно, - я хмыкнул. - И у меня такое чувство…
        - Правильное чувство, - но после он приложил палец к губам. - Иди, а то попадёшь домой нескоро.
        Пожав плечами, я всё же пошёл вперёд, скоро оказавшись среди тёмной чащи странного и страшного леса. Если бы я был здесь впервые, то, наверное, не мог бы сдержать рвущееся сердце, но эти деревья, сумрак, туман и кровавые капли то ли росы, то ли чего-то ещё были мне слишком хорошо знакомы. Я почти не смотрел по сторонам, размышляя больше о том самом «правильном чувстве».
        Косвенно - как обычно и делал - он подтвердил, что я уже некогда поднимался по лестнице и произносил имя, чтобы призвать мост. Но отчего-то подобного не помнил. Сколько же тогда ещё воспоминаний может храниться внутри меня самого, пусть я о том и не подозреваю?.. И как с этим быть?..
        Может, я слишком любопытен и только.
        Среди тумана вырос замок, перед ним стеклянно блестело круглое озеро, но я свернул с накатанной дороги, потому что совершенно не желал сейчас оказаться в гостях. Вскоре тропа привела меня в мой апрельский сад, я выступил из разросшихся кустов барбариса, и, конечно, лес позади меня тут же исчез. Мир сменился.
        Дом сиял сквозь сумрак золотыми окнами. Он ждал меня.
        Отбросив все сомнения и мысли, я подошёл к крыльцу и только на последней ступени обернулся, потому что почувствовал тёплый взгляд. И пусть уловить тот миг, когда он снова истаял, исчез, растворился в подступающей ночи я не смог, но всё же показал ему - и он-то заметил! - что почувствовал его присутствие.
        Хотя вряд ли он мог во мне сомневаться на этот счёт.
        Впрочем, такова была наша игра.
        …В гостиной на кофейном столике меня ожидал новый амулет. Глядя на простое плетение его, я улыбался, прочитав, какую шутку он вложил в этот подарок. Шутку, ясную только нам двоим, быть может, но оттого не менее забавную.
        105. Художник
        Пахло масляными красками и холстами, а ещё немного воображением и капельку фантазией. Я выбрался из-за драпировок и оглядел светлую мастерскую, куда меня внезапно привела очередная дверь. Художника - истинного хозяина здешних чудес - поблизости не оказалось, полки стеллажей, где застыли банки, палитры, тюбики и стаканчики, полные разнообразных кистей, хранили молчание.
        Много мольбертов ждали своей очереди у стен, только один возвышался над всеми, замер по центру, ничем не прикрытый. И я, не совладав с любопытством, подошёл, чтобы взглянуть на холст.
        Мне открылся удивительной красоты пейзаж, сразу даже нельзя было бы сказать, что работа неокончена, однако, очевидно, что это было именно так. Было здесь и несколько завешенных мольбертов, но я не стал заглядывать за белую ткань, это уж было совсем неприлично.
        И, наверное, мне пора было уходить, продолжать скитаться от двери к двери, но тут в студию уверенным шагом вошёл мастер.
        - Добрый день, - прозвучал его глубокий голос.
        Я улыбнулся, оборачиваясь.
        - Добрый, прошу прощения…
        Мы встретились взглядами. Художник оказался не молодым, но и не старым на вид, глаза его, столь же многоцветные, как картина позади меня, были удивительно тёплыми. Я отметил и крепкие ладони, и сдержанные цвета одежды, и почти полюбопытствовал, что он видит во мне, но тут он улыбнулся.
        - Вы… Странник?
        - Пожалуй, вряд ли кто-то ещё смог бы сюда попасть, - кивнул я.
        - О! - его охватило странное возбуждение. - Вы уже видели!.. - он прошёл к своей картине. - Никак не могу его закончить…
        - Почему? - я снова бросил взгляд на картину. Она оставалась всё такой же безупречной, и трудно было отыскать в ней изъян или несовершенство.
        - Потерял ключ от двери в этот мир, - художник бережно коснулся холста. - Не хватает пары мазков, но… Как отыскать такой ключ?
        Я присмотрелся к изображённому миру, в нём было что-то очень знакомое.
        - А часто к вам приходят странники? - вырвалось у меня.
        - Не так уж, - признал художник.
        - Так значит, ключ, в каком-то смысле, я, - высказал я догадку вслух.
        - Но как же так? - он чуть нахмурился. - Не понимаю.
        - Каждый Странник - ключ, - пожал я плечами. Для меня это само собой разумелось. - А каким был тот, первый?
        - Всего лишь маленький железный ключик, - художник не удержался от жеста, показав размер пальцами. - Крошечный, потому и потерялся. Он подходил к вон той нарисованной двери.
        Когда я обернулся, для меня дверь не выглядела нарисованной.
        - Ну, для странников-то она вполне настоящая, - отметил я и приблизился.
        - Но можно ли её открыть без ключа? - он заволновался. - Мне так это нужно!
        Тем временем я коснулся чуть тёплого на ощупь деревянного дверного полотна. Реальность, лежащая за этой дверью, звенела и звала. Я повернул ручку, и та на удивление легко подалась. Ещё секунда, и я медленно открыл дверь, а художник позади меня изумлённо замолчал.
        Мир за порогом действительно был похож на картину, и в то же время он был живым, настоящим и полным. Я оглянулся на художника.
        - Прогуляемся?
        - А разве можно?
        - Конечно, я верну вас домой.
        И тогда он радостно согласился.
        Стоило нам выйти на цветущую лужайку, как дверь превратилась в арку, оплетённую розами. За аркой не просматривалась мастерская.
        - Мы же сможем пройти назад? - усомнился художник, испугавшись метаморфозы.
        - Обязательно, только не отсюда, - усмехнулся я. - Ну что, где ваш пейзаж?
        - Немного подальше, - и теперь он уверенно зашагал мимо пышных кустов и скромной беседки.
        Вместе мы подошли к садовой калитке, за которой действительно открывался тот самый ландшафт. Художник замер, словно впитывая красоту и свежесть, а я любовался тихо, чтобы ни в коем случае не помешать ему.
        В траве у моих ног что-то блеснуло. Я склонился и рассмотрел маленький ключик, и, конечно, поднял его, пряча улыбку. Вот значит, где он потерялся.
        - Теперь я, несомненно, закончу, - развернулся ко мне художник. - Но как попасть назад?
        - Это просто, - я протянул ему ладонь. - Тут недалеко.
        Мы двинулись по едва заметной тропе, и я заметил, с каким любопытством, с какой жаждой художник смотрит вокруг.
        Вскоре мы оказались в небольшом саду и прошли мимо цветущих роз, затем повернули к пруду и обошли его по краю, а потом поднялись по лестнице, вырубленной прямо в теле холма. Наконец перед нами раскинулась зелёная лужайка, в центре которой и высилась дверь.
        Художник тоже увидел её.
        - Как у вас это получается? - восторженно спросил он.
        - Я ведь Странник, - и больше мне нечего было ответить.
        Первым переступил порог художник, ему не терпелось продолжить работу над картиной. И только он подошёл к холсту, как сразу забыл обо мне, настолько переключившись, что я едва не ощутил, как меня стирают из этой реальности.
        Усмехнувшись, я оставил маленький ключ на полке стеллажа, а сам шагнул сквозь нарисованную дверь, но там уже лежал совсем другой мир.

* * *
        Сколько дней прошло?.. В разных мирах время всё равно течёт непохоже. Я оказался в городе, где было столько музеев и выставок, что обойти их все было бы невозможно. Однако я выбрал одну и бродил от картины к картине, любуясь пейзажами и натюрмортами, которые то казались абстрактными, то обретали ясность. Посетителей тут почти не было, никто не мешал мне подолгу рассматривать картины, отходить на несколько шагов или приближаться почти вплотную, чтобы уловить тот самый момент, то самое раскрытие, что закладывал художник.
        Зал за залом, я проходил, очарованный искусством, приглушённым светом и образами, сменяющими друг друга на полотнах, пока вдруг не заметил знакомую фигуру художника. Тот, видимо, нервничая, ходил из угла в угол в небольшом зальчике, где, как я сразу понял, на стенах были только его работы.
        Поначалу он не обратил на меня внимания, и я добрался до того самого пейзажа, с которого началось наше знакомство. На стене он смотрелся будто окно в иную реальность. Такого совершенства я встретить не ожидал, а потому замер, не сводя глаз.
        - Вы! - вдруг он узнал меня.
        - Картина определённо удалась, - сказал я ответ на этот возглас. - Да и другие прекрасны.
        - Потому что вы нашли ключ, - он подошёл и встал рядом со мной. - Но никто… как будто не видит.
        - Не торопите их, сначала они должны научиться смотреть не только глазами, но и сердцем, - успокоил я его.
        Художник хотел возразить, но замолчал, точно признав мою правоту. Мы долго ещё стояли рядом.
        - Давайте я покажу вам совсем новую, - вдруг встрепенулся он.
        Я кивнул, и мы прошли чуть дальше. На стене… была дверь. Открытая дверь, за край которой цеплялась трава и цветы, за порогом же сияло небо и море накатывало на побережье. Всё дышало покоем, но обещало и приключения. Нужно было только пройти.
        - Картина для странников, - улыбнулся я.
        - Разве в неё можно… - он удивлённо коснулся холста. - Нет же.
        - Можно, - я подал ему руку. - Провести?
        И он не устоял, мы по очереди шагнули прямо в холст и вместе остановились на влажном песке. Морской ветер, одуряюще пахнущий водорослями, солью, рассветом огладил нам лица.
        - Тут прекрасно, - выдохнул художник.
        - Так, как вы написали. Это же ваш мир, - похлопал я его по плечу. - Именно ваш.
        Мы неспешно побрели по полосе прибоя. Художник уже создавал внутри себя новую картину, почти забыв о выставке, где остались ждать странников иные пути.
        106. Чашка брусничного чая
        Проснулся я от невнятного бормотания, и первой мыслью было - когда же я вообще успел заснуть. Казалось бы, только устроился в кабинете перед рабочим столом. И ведь на самом деле я не был склонен к тому, чтобы вот так внезапно отключиться и забыться дремотой.
        Бормотание звучало где-то неподалёку, но в кабинете никого не было, я прислушался, чтобы разобрать хоть слово, голос казался мне смутно знакомым. Пришлось действительно затаить дыхание, чтобы услышать:
        - Как же это, пожалуй, неприятно - прийти в неурочный час, как нехорошо, как даже… гадко. Вот точно, самое подходящее слово для того, кто подошёл не вовремя, - раздался чуть скрипучий смех. - Да-да, подходящее для подошедшего, как смешно…
        Я резко поднялся из-за стола. У меня не осталось сомнений, кем был мой гость, и в то же время, как и прежде, я ничуть не помнил его имени или лица. Но манера речи, странный смех - это определяло его куда лучше текучих телесных форм. В этом, похоже, и содержалась его суть.
        Я вышел из комнаты, мы почти столкнулись в коридоре, цепкий взгляд скользнул по мне так явно, что я его почувствовал на коже.
        - Прошу прощения, - начал было я, но он тут же приложил палец к губам.
        - Что вы, что вы, не тратьте на меня звук своего голоса, лучше тратьте чай. Да, тот самый, что с брусникой и медовой ноткой.
        Мы вместе спустились на кухню, и я, конечно, принялся заваривать, подготовив для него круглую глиняную чашку, совершенное несовершенство.
        - Знаете ли, сколько всего успело произойти, - говорил он, пока у меня кипятился чайник. - Я побывал и тут, и там, и где-то ещё. Столько всего увидел, поучаствовал, можно сказать. Например, вот Левиафаны, вы ведь о таких слышали, а кое с кем и общались, так они сейчас затеяли весну. Это удивительно. В их мире весны не бывало уже столько веков, тысячелетий даже… А я стал свидетелем. Чудо, чудо…
        Чайник выдал струю пара из носика, и я залил сухие чайные листики, пересыпанные брусникой, кипятком. По кухне поплыл соблазнительный аромат.
        - В такой чай никакого сахара не нужно, - почти шёпотом сообщил мне мой гость. - О чём я? О левиафановой весне, да. Вам бы там побывать, мой друг…
        Когда мы успели стать друзьями? Я вспомнил только, что этот же самый говорливый гость сам советовал забыть себя. Больше того, в том было нечто зловещее. Неужто ему так понравился чай? Но в этот раз я точно знал, что следует хранить молчание, я для этого существа - человеком-то его назвать было сложно - был наподобие ожившей мебели, а может, сцены, где он отыгрывал в спектакле одного актёра.
        - Вот так, вот так, уже, пожалуй, заварилось, - напомнил он мне вдруг. - Недавно был такой курьёз, вам должно это понравиться. Дракон съел сердце королевы, а та осталась жива. И как же она изменилась! Её безутешный супруг отправился добывать у ящера отнятое, но то, конечно, давно уже переварилось. Трагедия. Королевству осталось недолго.
        И хотелось бы спросить, но я остановил себя. А гость мой, поймав мой взгляд, хищно усмехнулся.
        - Дракон - это интересно, верно? Драконом может быть кто угодно. Совсем кто угодно.
        Отчего-то родилось внутри меня странное чувство, что на этот раз дракона я принимаю в собственной кухне, но всё же именно драконом этот гость не был. Его мятущаяся и изменчивая сущность была иной. И сколько бы я ни размышлял об этом, я не мог ни уловить её, ни назвать. Наверное, ко мне не заходил никто, опаснее этого существа. Однако я не испытывал страха или опасений.
        - Что касается драконов, - он поставил чашку, намекая на вторую порцию. - Приходилось мне видеть совершенно причудливые вещи. Но вот есть мирок, такой древний и захудалый, что ли, где драконы отчаялись настолько, что вросли в бренную землю. Для такой реальности стоило бы писать пророчества, которые, как одно, начинались бы со строки: «Когда дракон восстанет, пыль земли отряхнув с крыл…» Красиво ведь! И пыль земли, пепел… - он задумался на мгновение. - Я там частенько бывал, отличное место для размышлений. У драконов живые глаза, а никто будто и не замечает.
        Стоило бы опечалиться, но я был слишком настороженным, силился разгадать представшую передо мной загадку. И гость мой резко замолчал, всмотрелся в меня и засмеялся нервно.
        - Плохо, плохо. Ты меня помнишь.
        Это было правдой лишь наполовину. Я помнил и не помнил одновременно, но беспокойство, что возникало от этого ощущения, нарастало и мешало слушать, а ему нужен был слушатель, тот, кто безропотно примет все его рассказы, все странные шутки и каламбуры.
        - Не совсем, - решился я возразить.
        - А совсем меня запомнить нельзя, - и он встал, закружил по кухне, точно хищник по клетке. - Плохо, плохо, ведь чай недурён, - усмешка на миг осветила его лицо и тут же погасла. Он выглядел раздражённым, зловещим, опасным. Не болтуном, как прежде. - Всё так же не могу отыскать свой мир, - вдруг пожаловался он. - Вспомнить лицо. Сложно, сложно. Как ты запоминаешь свой облик? Отчего вдруг не меняешься, почему настолько уверен, что выглядишь именно так?
        Вопросы не требовали ответов, только внимания, только тишины. Я почти не дышал, потому что вокруг нарастало напряжение, как бывает в самый последний миг перед рождением вихря. И я не был уверен, что если смерч родится и вырастет на моей кухне, это никак мне не повредит.
        - Так легко переложить на чужие плечи этот неловкий момент, - говорил он дальше. - Назови моё имя, опиши меня, дай мне меня, - и снова раздался напряжённый смех. - Словно всё можно описать словами. А ведь даже чай - и тот нельзя.
        Чашка на столе жалобно звякнула. Он же повернулся ко мне.
        - А ты… Ты даёшь имена?
        - Когда имею право, - ответил я уклончиво.
        - Интересно, - и глаза его сверкнули, а потом черты лица изгладились и… лица-то не стало. Ничего не стало, лишь пустое пространство.
        Улыбнувшись, я качнул головой.
        - Кажется, мир я нашёл, - раньше я никогда не слышал, чтобы в моём голосе звучало столько уверенности. Так много, что она резко контрастировала с мягким «кажется», прозвучавшим первой ноткой в начале фразы.
        - Мой? - и на пустом лице нарисовалась ухмылка. - Любопытно.
        - Да, - сейчас мне казалось естественным говорить. Мы на мгновение поменялись ролями. - Да, ваш мир, любезный мой безымянный гость. Это удивительное чувство, вам оно, должно быть, тоже знакомо. Открывать новый мир. Распахивать очередную дверь, за которой и драконы, и левиафаны, и весна, да мало ли что там, за такой-то дверью, да?
        - И где же этот мир?
        Но теперь был мой черёд приложить палец к губам. Я встал со стула и приблизился, а гость мой отшатнулся, но не сумел сделать ни шагу назад.
        - Открытие происходит не сразу, не внезапно. Все полагают, что начало в двери. Но нет, оно задолго до. В предчувствии, в предощущении, почти в дремотном состоянии. Материя миров сплетается, образует новое полотно, касаешься нитей и… уже знаешь. Двери нет, но знаешь.
        Я, ничего не опасаясь, положил ладонь на его грудь. Тело под моими пальцами дрожало и гудело, точно на самом деле он был трансформатором, будкой, переполненной энергией, чем-то таким же странным.
        - Правда именно в этот момент, - продолжал я. - Дверь уже существует. И я могу её открыть.
        Он - лишённый голоса и своих рассказов - смотрел на меня без опаски и злобы, без любопытства, но с внезапным пониманием. И по едва дрогнувшим губам я прочёл одно лишь слово.
        «Открой».
        Мои пальцы нащупали ручку, я нажал её, дёргая дверь резко на себя. И… мой гость исчез. Посреди кухни маячил только дверной проём. Мир, ищущий сам себя, дверь, находящаяся внутри собственного осознания. Странно.
        Проём разом схлопнулся, потому что я не собирался переступать порога.
        На столике осталась лишь чашка с недопитым брусничным чаем с ноткой медового полудня.
        107. Открытки от никого
        Ветер принёс целую груду открыток, и я с самого утра перебирал их, раскладывая в ровные пачки. Они прибыли из разных миров, маленькие и большие, цветные, чёрно-белые, нарисованные акварелью. Рассматривая одну за другой, я задавался, пожалуй, единственным вопросом - как же так вышло, что все адресованы мне?
        Поначалу мне казалось, что я знаю, кто отправитель, но затем и тут меня одолели сомнения, так что к вечеру я оставил все на рабочем столе и вышел на балкон, стремясь отдохнуть от причудливых изображений и всё-таки поймать за хвост разбегающиеся мысли.
        Ветер пока не унялся, шумел по крышам, носил лепестки, тягал за косы едва распустившиеся деревья. Он был нездешний, этот ветер, но при том не чужой. Наблюдая за ним, я позабыл, что меня тревожило. Очнулся позже, когда закатное солнце блеснуло последний раз в окнах домов и угасло.
        Пришла ночь, а у меня не было ответов, не было даже мыслей по этому поводу, только ворох открыток и всё…
        Улыбнувшись, я облокотился на перила и вгляделся в небо. Может, оно знает? Уж точно видело… Или звёзды могут ему нашептать.
        - Хэй, - кто-то неожиданно тронул меня за плечо.
        Оглянувшись, я увидел девушку, лицо её казалось знакомым, но из памяти постоянно ускользало имя.
        - Привет, - откликнулся я.
        - Я - с ветром, - пояснила она, и отчего-то стало спокойнее. - О чём задумался?
        - Об открытках, - ответил я и тут же понял - она из тех, кто парит на воздушной волне, не странница, а нечто другое, сёрфер.
        - О, сегодня такой день, почтовый, - склонив голову набок, она усмехнулась. - Что тебе интересно?
        - Почему я и от кого.
        - От никого, - и теперь она запрыгнула на перила, поболтала ногами. - Так бывает. От никого. Почти как от всего мира сразу, но…
        Кажется, я её понял, однако с таким ответом первый вопрос утратил смысл, и я ничего не стал уточнять.
        - Зато они не исчезнут, никто не попросит их назад, - заявила мне сёрфер.
        - А другие разве исчезли бы? - удивился я.
        - Порой случается, когда уходит почтовый день… Вот как сейчас, - она выхватила прямо из воздуха письмо и протянула мне конверт. - Это - тоже твоё.
        Простой конверт, где стояло только моё имя, было даже немного страшно открывать. Однако я вытащил из него сложенный вдвое листок бумаги. Вместо слов на нём были только странные знаки. Кажется, я улавливал смысл, и всё же не вполне.
        Она же наблюдала, продолжая улыбаться.
        - Иногда послания странные.
        - Да уж, - я сунул письмо в карман. - Впрочем, можно привыкнуть, если это происходит часто.
        - Можно, но почтовый день редкость, - она посмотрела вниз. - И мне скоро пора улетать. Ветер собирается прочь.
        - Что ж, счастливого пути.
        Мы встретились взглядами, а потом она исчезла - порыв ветра пронёсся столь стремительно, что и не заметить было, как же именно справляется с ним сёрфер.

* * *
        В комнате я вновь пересмотрел открытки от никого и отправил их наконец в коробку. Пускай хранятся там, когда-нибудь снова возьму их в руки.
        За окном раскинулась ночь, и я почти ни о чём не мог думать, только вмещал её потихоньку в себя, будто она просачивалась по капле. Странные знаки письма захватили, но не заставили размышлять о себе, я не разгадывал, только чувствовал, и в том была определённая правильность.
        Ближе к рассвету я вдруг встрепенулся, нашёл себя слишком уставшим, но спать не хотелось. И снова хотелось взглянуть на письмо. На этот раз я поставил рядом свечу. Хоть электрический свет подошёл бы для чтения больше. Однако именно живое пламя сделало каждый символ кристально понятным, и я наконец-то прочёл и узнал их все…

* * *
        Хрупкой девчонкой она поднялась на крыло - было когда-нибудь это, но вовсе ушло, и золотым небесам не клялась она, нет, просто взлетела и просто ушла на рассвет. Ветром уносится прочь, если где-то печаль, ей-то ни с кем расставаться поныне не жаль. Сердце её золотое совсем не болит, кто-то солгал, что оно заковалось в гранит.
        Слишком ей просто даётся летать и летать, незачем жить по-другому, скучать и стенать, сердце её золотое за ветром ушло, так это было когда-то, так будет ещё.
        Имя её растрепалось на буквы насквозь, с именем больше она не играет всерьёз. Но безымянною тоже её не назвать, пляшет она на ветру, почему б не плясать.
        Ты, когда это прочтёшь, жги получше листок, пусть у письма будет горький и жалкий итог. Ведь улетела она и сейчас навсегда, может, увидишь когда-то, где счёт на года, может, узнаешь в толпе или вскинешь глаза, а на заре её голос раздастся без зла…
        Может, и писем она принесёт, что ни от кого, может быть, всякое может, не знай ничего.

* * *
        Строчки явно говорили мне о той самой девушке, о путешественнице на ветрах. И, похоже, я и раньше встречался с ней, но она из тех, кого никогда не узнать, потому что он всякий раз приходит разным. Я отложил письмо, и бумага вдруг сама собой начала тлеть, обращаясь пеплом быстрее, чем могла бы вспыхнуть.
        Застыв, я наблюдал за тем, как строчки обращаются в ничто, и не мог даже заставить себя пошевелиться. Скоро лишь кучка серого праха красовалась на столешнице. Я смахнул её в корзину для мусора, почти сожалея, но в памяти строчки ещё звучали, звенели:
        - Имя её растрепалось на буквы насквозь, с именем больше она не играет всерьёз. Но безымянною тоже её не назвать, пляшет она на ветру, почему б не плясать.
        Почему б не плясать?..
        Я вышел на балкон в ночь. Ветер улетел, в городе стояла тишина, небо раскинулось звёздным шатром.
        Ветра хранили своих путешественников вечно юными… Можно ли было сказать, что их сердца были лишены забот? Боялись чувствовать? Заключились в гранит?..
        Почти не гадая об этом, я закрыл глаза, представляя, каким на самом деле могло бы быть имя у такой лёгкой и стремительной девушки. Впрочем, оно всё равно не приходило, это было бесплодное занятие, а час уж поздний.
        Между тем на востоке уже проглянули первые отблески приближающейся зари. Я чувствовал их, хоть и не видел. Подавив искушение прямо сейчас перепрыгнуть перила балкона, я всё же ушёл в дом и попытался уснуть.

* * *
        Много дней позже ветер принёс мне письмо без конверта. Сложенный корабликом листок, на котором сияли странные символы, выведенные золотыми чернилами. Снова я не смог прочитать их сразу, но, подумав, не стал зажигать свечи. Это письмо заняло своё место на полке, будто бы там всегда оставалось немного пространства для оригами из бумаги для писем.
        Пусть я никогда не узнаю, что же там на самом деле написано, но, быть может, вот так оно значит немногим больше, чем когда станет пеплом.
        108. Путешествие по снам
        В доме были открыты все окна, по комнатам и коридором свободно бродили ветерки и сквозняки, всё полнилось их шепотками и обрывками историй. Здесь и там звенел смех или слышался плач, звучали голоса, и иногда даже само пространство менялось - открывались двери, размыкались порталы, чтобы уже секундой после исчезнуть без следа.
        Я же сидел на балконе, отдав весь дом в распоряжение меняющейся погоды. В неверной тишине я смотрел на город, на крыши домов, цветущие кроны деревьев, на улице, бегущие вокруг дома и… почти ни о чём не желал думать.
        Возможно, кто-то назвал бы это отдыхом, но на самом деле я уставал от такой бесцельности куда сильнее. Однако что-то придавило к земле, не позволяло ни уйти, ни остаться. И по движению облаков, по плетению теней и солнечных бликов я надеялся вычитать, что же произошло.
        Иногда чудилось, что кто-то на ухо нашёптывает: «Город-город-город», и слово само собой обращается в «дорог-дорог-дорог», а из него уже начинают расти пути и перекрёстки. Вот только никак не удавалось ухватиться за это ощущение, за этот шёпот, а потому не получалось и выдернуть себя из смолой застывшего солнечного дня.
        Не сразу стало ясно, что по холлу разносится звук дверного звонка. Впрочем, раньше никакого звонка у меня и не было, потому поначалу я даже не сумел понять, что это за странная трель. Но когда пришло осознание, поднялся я нехотя, медленно спустился по лестнице, почти привыкнув к трезвону.
        Когда же дверь открылась, за ней обнаружилась… другая дверь.
        Такого со мной точно никогда не случалось. Будто бы приключения и путешествия сами зашли в гости. Ничего не оставалось, как только перешагнуть два порога сразу, уж более явного предложения трудно было бы ожидать.

* * *
        Вспыхнул огнями, обнял стенами город. Незнакомый, бурный и чуждый, блестел стеклом, металлом, дышал в лицо тысячами странных запахов. Поначалу я отшатнулся, но куда уж тут было бежать, когда я стоял едва ли не в центре, а мимо меня неслась жизнь, бурная и шумная.
        Конечно, я быстро взял себя в руки и, выбрав направление наугад, двинулся по улице мимо стеклянных витрин, за которыми жили магазинчики и кофейни. Ничего, что привлекло бы меня лично, но всё же и в них было что-то очень интересное. Вскоре я увлёкся и осматривался с куда большей внимательностью.
        Раз уж меня втолкнуло сюда, значит, здесь что-то было, что-то моё. И я собирался найти и почувствовать.
        Город кидался под ноги, блестел в мостовых, обнимал порывами ветра, вскрикивал, удивлялся и смеялся автомобильными гудками и шумом колёс. Я сам не заметил, когда и как поднялся на крышу, но, вероятно, сделал это по пожарной лестнице, частички ржавчины остались на коже, рукавах и штанинах. Отсюда открывался вид если не на весь город, то на его значительную часть.
        Я долго смотрел на него, точно выискивал нечто знакомое, но так и не нашёл, так и не почувствовал, а потому устало опустился на краю. И почти сразу понял, что это чересчур схоже - разве не так я сидел на своём балконе. Разве не опрокидывался в такую же ленивую тягомуть?..
        Пусть город подо мной казался чужим, что это, в сущности, меняло?..
        Качнув головой, я поднялся, намереваясь тут же уйти, но бросил взгляд на собственные ладони и удивился им. В них всё было не так. Ни привычного шрама, ни знакомых линий. Они просто и не принадлежали мне ни капли.
        Так я был во сне?
        Я перевёл взгляд на город и теперь увидел, что он - порождение сновидческой реальности. По улицам плыли рыбы и медузы, над крышами рассекали воздух киты. Вместо целых кварталов вдруг обрушивались водопады или вставали леса, но уже через несколько мгновений снова всё оборачивалось зданиями, в которых уютно горели окна.
        Но если это сон, то тем более нужно было найти ключ к нему. Так просто проснуться у меня бы не вышло. И я, конечно, сразу огляделся, но не заметил больше той самой пожарной лестницы. Выхода с крыши будто бы и не существовало.
        И пусть в реальности сна можно было бы и шагнуть вниз без риска разбиться, я повременил с таким решением. На мою удачу, я заметил люк, что вёл внутрь здания. Он легко поддался, и я шагнул на хрупкую лесенку, которая уходила в темноту. Каждая ступенька отвечала шагам гулко, точно на самом деле лестница была музыкальным инструментом и предлагала сыграть, вот только подобрать мелодию мне всё же не удалось.
        Я попал в узкий коридор, который с одной стороны - неподалёку от меня - упирался в кирпичную кладку, а второй его конец терялся в тенях. Света тут не было, и некоторое время я привыкал, не торопясь, втайне желая просто проснуться.
        Наконец мне стали понятны очертания стен, и я медленно двинулся вперёд, ожидая, что коридор разойдётся в стороны или же откроет мне двери. Но нет, ничего такого, я шёл и шёл, а не было ни конца, ни одного дверного проёма, ни единой развилки.
        Постепенно коридор обратился в туннель, а над моей головой из потолка проклюнулись лампочки, тускло осветившие каменные стены и замызганный пол. Я продвигался в толще земли или в теле чудовищного здания, не имея возможности выбраться.
        Скоро это стало угнетать.
        Я касался стен, изучал их придирчиво, словно они прятали выход, я рассматривал потолок и пол, но выбора не было, приходилось идти вперёд и вперёд. Может быть, реальность сновидения хотела свести меня с ума, может, только подразнить, но в какой-то миг она всё-таки уступила: в стене появился дверной проём.
        Поначалу я заглянул в него с осторожностью, но дверь выводила во внутренний двор. Там царила ночь, было очень тихо, но воздух казался свежим. Я вышел и остановился, запрокинув голову вверх. Звёзды… Чужие и незнакомые, но всё же много лучше любого потолка.
        Дом окружал двор кольцом стен, сжимал его плотно, не позволяя никому и ничему вырваться из объятий, а за этими стенами гудел и шуршал город. Во двор же не выходило ни одного окна.
        И, наверное, именно в этот миг я понял, что сон-то на самом деле ничуть мне не принадлежит. Слишком много в нём было символов, которые ни капли не подходили страннику, которым я являлся.
        Стоило осознать, и реальность поблекла, выцвела, будто я стоял внутри старой фотокарточки, а затем стала рассыпаться. И вот я уже застыл посреди черноты. Стоило моргнуть, и она исчезла.

* * *
        Я открыл глаза. Был уже вечер, а на балконе стало заметно холодно. Я всё так же сидел, привалившись к стене дома, и только тело протестовало - слишком уж долго я не менял положения. Чужой сон, что я так безотчётно поймал, испарился, развеялся с ночной прохладой.
        Вернувшись в дом, я сначала запер балкон, а после прошёлся по всем комнатам, отрезая от ветров собственное жилище. Вскоре не осталось ни единого сквозняка. Я же сел у камина и задумался.
        Мне будто бы хотелось отыскать того, кто сотворил для меня город, и словно не хотелось этого вовсе. Пока что я не мог точно понять свои чувства.
        За окнами зажигались огни совершенно других фонарей. Я не был тут ни чужим, ни снящимся. Пожалуй, в этом и состояла вся прелесть подступающего вечера и надвигающейся ночи.
        109. Музыка Короля чаш
        Пробираясь между полотнищ паутины, среди слишком изменчивых, совсем непостоянных теней и внезапных лучей света, я даже не задумался ни на секунду, что это вообще за мир, что за место. И только позже, когда среди неясных очертаний солнечный луч высветил старинный рояль, осознал, что это, вероятно, очередной сон.
        Открытая крышка манила старыми пожелтевшими клавишами, но я играть не умел, так что опасался коснуться и тем самым обидеть заскучавший без дела инструмент. Если бы тут оказался кто-то, способный дать ему вдохнуть и запеть!.. Но нас окружала паутина и пыль, в которых любой звук превращался в глухую тишину.
        Я ещё не разобрался, принадлежала ли реальность сна мне, или, быть может, где-то затаился сновидец, а потому не пробовал её на пластичность. Не стремился придумать существо, которое бы заняло пустующее у клавиатуры место. Но стоило мне вглядеться в тени за роялем, как кто-то всё же извлёк из него первую растерянную ноту.
        Я перевёл взгляд, с тоской отмечая, как быстро и легко робкий звук сбился и замолчал. Осторожно опустив пальцы на клавиши, передо мной стояло загадочное существо, в котором я не мог отыскать человеческих черт. Впрочем, его руки были определённо приспособлены к игре.
        Выжидая чего-то, создание качнулось, чуть наклонилось вперёд, а затем вдруг ударило по клавиатуре с силой и страстью. Поначалу мелодия всё равно будто бы не могла вырваться, зазвучать в полную силу, словно тишина затягивала удавку на горле рояля, но вот что-то будто лопнуло, и сразу же звук потёк чисто и сильно, как горная река, прорвавшая плотину, сметающая мосты на своём пути.
        Я вслушался и закрыл глаза, а когда открыл, мы уже были совсем не на чердаке, не среди пыльного и тёмного пространства, где редкие лучи становились софитами. На нас лился удивительный свет, и, наверное, это была сцена. Я, конечно, отступил, чтобы не мешать музыканту получать свою порцию признания.
        Мне попалась лестница, я спустился и лишь тогда оглянулся. Рояль высился на дощатой террасе посреди яркого сада. Кто играл на нём? Я теперь не мог различить совсем ничего, слишком ярким был свет.
        Музыка звучала так громко, что я направился по первой попавшейся дорожке прочь. Мелодия гналась за мной, толкала в спину и смеялась над ухом.
        - Мне кажется, или тебе неуютно в моём сне? - выглянула вдруг из-за дерева Королева чаш. С влажных её волос стекала вода, и мне подумалось, что именно потому музыка кажется неудержимой рекой.
        - Как я вообще тут оказался? - спросил я, чуть улыбнувшись. - Ты позвала меня?
        - И да, и нет, он позвал, - она кивнула в сторону сцены. - Рояль. А я только хотела узнать, почему он появился в моих снах.
        - Ты его не создавала?
        - Совсем нет, - она пожала плечами. - Очень странно? Или нет?
        - Это ведь сон, что тут вообще может быть странно?..
        В тот же момент мы оказались под водой, но дышать мне по-прежнему было легко. Недоверчиво я коснулся собственной шеи и обнаружил щели жабр.
        - Вот так мне тут нравится больше, - призналась Королева чаш, проплывая мимо. Сейчас она была совсем не похожа на себя, но, тем не менее, я точно знал, что это она. Сколько бы обликов она ни сменила во сне, я бы узнал её.
        Как ни странно, а музыка всё звучала и звучала. Теперь в мелодии чудились океанские волны, и так она стала мне ближе.
        Мы качались с Королевой чаш на волнах подводного течения, и вокруг нас летели косяками мелких рыбок ноты и звуки. Интересный сон.
        - Может, это что-то значит? - спросила она наконец.
        - Почему это непременно должно что-то значить? - удивился я. - Откуда у тебя столько вопросов?
        - Вот уж не знаю, - она обратилась медузой и едва не ужалила меня, но вовремя одумалась и теперь поплыла рядом.
        Мы снова увидели рояль, и почему-то я понял, что скоро проснусь. Осознание этого резануло болью, почти заставило задохнуться.
        - Уходишь, - дрогнула реальность.
        И я открыл глаза.

* * *
        За окном моросил мелкий дождь, по крыше временами пробегал ветер. Я сидел на кухне перед чашкой с остывающим чаем и вслушивался в тишину, которую нарушало лишь тиканье часов.
        Мне всё чудилось, что вот-вот я услышу мелодию из сна. Она ведь была такой совершенной! Мне хотелось бы дослушать её до конца. Но нет, только дождь и часы, ну и иногда - ветер.
        Однако стоило закрыть глаза, и я снова стоял на морском дне, а рояль опять играл - сам по себе, точно ему и не нужен был больше какой-то там музыкант…

* * *
        Прошло немало дней, Королева чаш не приходила ни наяву, ни во сне, не звучала музыка старого рояля.
        В солнечный день я стоял на крыше в каком-то городке неизвестного мирка где-то на отшибе. Сюда вело не так много дорог, не так много путей, я же попал случайно, будто свернул не туда. И наслаждаясь летним теплом, я слушал здешние ветра, выискивая в них сказку, историю или хотя бы подсказку.
        За городом лежал океан, я чувствовал его, даже видел с крыши, но не знал, как к нему пройти. Улицы неизменно выворачивали на площадь, заколдованный круг. Дверь же ждала меня на побережье, так что я лениво размышлял, как бы справиться с предложенной миром загадкой.
        Пока не услышал обрывки знакомой мелодии.
        Здешний рояль был не настроен, кто-то, мучавший клавиши, играл неловко, ошибаясь и замирая. Но мне и того было достаточно, я узнал эту музыку. Вместе с ней проснулся морской бриз, ударил меня солёной ладонью по щеке.
        Спустившись, я пошёл на звук. Улочки причудливо изгибались, иногда нотки терялись в закоулках, но всё же я двигался, и на этот раз у меня был шанс миновать надоевшую площадь.
        Скоро мимо потянулись приземистые домики, почти скрытые палисадниками или заплетённые по крышу диким виноградом. Море же чудилось в каждом порыве ветра, в каждом вздохе. И пусть мелодия не становилась громче, но таинственный инструмент определённо приближался. Я знал это так же чётко, как и то, что дверь тоже совсем-совсем рядом.
        Улицы кончились так внезапно, что я замедлил шаг. Теперь передо мной лежал песчаный пляж, но рояля всё ещё не было видно. Я огляделся, но и дверь ждала меня где-то не тут.
        Под водой.
        Я шагнул в набегающую волну.

* * *
        Снова шумел дождь, мы сидели у камина с Королевой чаш.
        - Нет, у этой мелодии никакого финала не существует, - смеялась она. - Или я никогда не спала так долго, чтобы его услышать.
        - Кто же её придумал?
        - Знаешь, порой мне кажется, что это… он, - в глазах её мелькнуло мечтательное выражение.
        - Он?
        - Король.
        Мы вместе посмотрели на огонь в камине, но он хранил молчание.
        - Тогда у твоих снов определённо есть смысл, - сказал я позже.
        - Смысл?
        - Да, они говорят о встрече. В каком-нибудь маленьком мирке, на окраине вселенных… - я улыбнулся. - Попробуй?
        - Попробовать пройти через дверь? - она только качнула головой. - Я подумаю… Не так сразу… Ты же понимаешь.
        Но я уже знал - она непременно рискнёт. Дорога уже проросла в ней, как во мне проклюнулась та самая мелодия
        110. Встреча
        Лил сильный дождь, стихия гремела по крышам, неслась в водостоках, заполняла, а может, заглатывала город, не давая ему опомниться. Поникли кроны деревьев, ветер зло бросал в стёкла пригоршни воды. Казалось, каждый дом стал потерявшимся в океане судном с оборванными грозой и лютым штормом парусами.
        Мы - вместе с домом - дрейфовали, почти не пытаясь спасаться.
        Я сидел у камина, но книга на моих коленях давно уже была забыта. Ни одна строчка не могла проникнуть за завесу дождя. Тот словно бы жил внутри меня тоже, не давая мыслить, не позволяя чувствовать что-то ещё. Следовало бы вырваться из-за стен, окунуться в хлещущие струи и тогда, быть может, вернуться себе капельку самого себя, но… Пожалуй, на тот момент я смирился и принял своё положение и состояние.
        В шуме дождя, в грохоте капель по жести подоконников я не сразу различил робкий стук. Кто же это мог прийти в такую непогоду?
        Пока брёл до двери, я вспоминал о сказках про ночь четырёх ненастий. Сегодня определённо была одна из таких - ветер, гром, ливень, а может, даже и град, раз уж так грохочет и звенит крыша, точно вот-вот сдастся. Я рванул на себя дверь и обнаружил на крыльце юношу.
        Он, конечно, промок насквозь, влажные волосы прилипли ко лбу и щекам, одежда едва ли была способна хоть немного его согреть. Он дрожал, его тонкие губы отливали синевой, и только серые глаза смотрели твёрдо. Красивое лицо показалось знакомым, но лишь впустив его, не говоря ни слова, в дом и заперев дверь, я вспомнил - он оборотень. Он младший из орлов, что я встретил некогда в одном из миров.
        - Вот уже второй раз я вижу тебя мокрым, - усмехнулся я, не зная, как ещё начать разговор. - Вижу, ты заплатил дороге.
        - Я потерялся, - он взглянул на меня виновато. - Не был готов к тому, как это.
        - К странствиям никогда нельзя быть готовым полностью, - я увёл его в ванную. - Приведи себя в порядок, я пока принесу тебе что-нибудь тёплое переодеться. Иначе ты заболеешь.
        - Нет…
        - Не спорь.
        Пока я выискивал для него подходящий наряд, а он согревался в тёплой воде, дом сам собой приготовил нам нехитрый ужин. Такие бытовые чудеса не редкость в жилище странника.
        Позже мы сидели за столом, и он охотно ел всё, что ему предложили, видимо, последняя дорога измотала его больше, чем можно было предположить.
        - Что же с тобой случилось? - спросил я наконец.
        - Мне хотелось вернуться домой, но я не нашёл пути, - сказал он в ответ. - Будто больше и нет никакого моего мира. Но… ведь там…
        - Там остался он, - не зная имени, я не мог назвать его иначе, но младший из орлов понял меня верно.
        - Да, и… возможно ли, что это он не хочет моего возвращения?..
        Пожалуй, именно этот вопрос больше всего мучил его. Но я помнил другие серые глаза, гордый взгляд, резкие слова. Да, старший ждёт его, непременно ждёт. Это единственное, чего он бы ждал всегда.
        - Нет, миры не закрываются от странников по чьему-либо желанию, - почти не солгал я. - Видимо, у тебя есть цель, которой ты не достиг, загадка, которую ты не решил.
        - Может ли быть так, что… на самом деле мой мир - не мир. Что на самом деле мне нужно искать его, а не наши поля и бескрайние степи?
        Звучало разумно. Я задумался. Дорога могла пропустить не-странника, если тот был настойчив и знал свою цель. Если старший устремился на поиски, то…
        - Похоже на правду, - признал я.
        - Так, значит, теперь мне нужно его искать, - на мгновение он сдался тревогам, закрыл лицо ладонями, но вскоре снова пришёл в себя. - Как это сделать?
        - Страннику всегда подсказывает сердце, - я взял свою чашку, но передумал и поставил обратно. Дождь за окном становился всё сильнее. - Сегодня останься, не время дорог.
        - Но куда он мог уйти?
        - Разве не понимаешь? За тобой.

* * *
        Я уложил гостя в свободной спальне, а сам ушёл в кабинет, где при зажжённых свечах раскинул Таро. Карты отвечали скупо и неохотно, я лишь уяснил, что моей помощи тут не потребуется.
        Быть наблюдателем удавалось не так часто, как хотелось бы, потому я не стал настаивать. Да и время было позднее. Время снов.

* * *
        Гроза утихла лишь с рассветом, и утром я распахнул балкон, чтобы вдохнуть свежий и чистый воздух. Город просыпался, нежился в ладонях солнца, блики от луж скакали по стенам, отмытые крыши и окна сияли.
        Мой гость, младший из орлов, уже сидел на кухне, мрачно рассматривая чашку с чаем, к которой так и не притронулся. Его снедала тревога.
        - Если я не найду?.. - поднял он на меня взгляд.
        - Верь своему сердцу, - посоветовал я.
        Моё тем временем трепетало, уверяя - скоро что-то произойдёт. И тогда я предложил:
        - Пойдём, я покажу тебе холмы.
        - Зачем? - удивился он.
        - Так нужно.
        Другого ответа у меня не было, но он не спорил, и вскоре мы уже вышли из дома. Солнечные улицы остались позади, мы пересекли узкую полоску леса и выбрались к первой гряде холмов. Земля, щедро напитавшаяся влагой, благоухала, повсюду распустились цветы, и казалось, что нет прекраснее этого места.
        - Похоже на дом, - сказал он, оглядевшись. - Как будто бы я могу тут снова обернуться птицей.
        - Ты можешь, - подтвердил я, и отчего-то это было очень и очень важно.
        Он послушался, перекинулся орлом, оставляя на земле больше не нужную одежду, и взмыл высоко-высоко. Восходящие потоки тепла поддерживали его, помогали кружить.
        Я невольно залюбовался и даже чуть затосковал по недостижимой синеве, как вдруг откуда-то на него рванулся другой орёл, крупнее, сильнее. Сначала я почти испугался, но потом узнал и улыбнулся.
        Вот значит зачем холмы так нас звали, вот почему они так хотели, чтобы я привёл сюда гостя.
        Сцепившись, хищные птицы вдвоём падали к земле, но я знал - с ними не случится ничего плохого. И в травы они рухнули вместе уже в человеческом обличье, крепко обнимая друг друга.
        Я отвернулся, потому что у меня не было никакого права смотреть на них теперь.
        Чуть дальше темнело кострище, я прошёл туда и сел на траву, наслаждаясь теплом и светом. Время текло незаметно, и я бы ни за что не сказал, когда же они вдвоём опустились рядом. Старший держал младшего за руку, точно не собирался отпустить больше никогда.
        - Благодарю тебя, - заговорил сначала младший.
        - Меня-то не за что, - усмехнулся я.
        - И всё же…
        Мы замолчали. День набирал силу, в воздухе разливался жар.
        - Может ли он отказаться от дороги? - спросил меня старший.
        - На этот вопрос ответить не сможет никто кроме него, - я пожал плечами. - Никто другой.
        - Я знаю ответ, - младший выдержал серьёзный взгляд старшего. - Нам пора уходить. Прямо сейчас.
        И перед ними возникла дверь. Они шагнули в иную реальность, я же остался на холме. Младший сделал выбор. И то была последняя его дверь. Я хорошо понимал его, но вот старший, похоже, пока ничего не уловил. И в этом был свой смысл.
        Улыбнувшись, я откинулся на спину и почти задремал на солнцепёке. Быть может, когда-нибудь и я откажусь от дорог. Но точно не сегодня.
        111. Зерно дорог
        Улицы незнакомого города разбегались от меня, и я никак не мог выбрать направления - все казались равно бессмысленными. Эта реальность не принимала меня, а может, не принимала и вообще никого: город был заброшен так давно, что все здания уже потихоньку разрушались, сквозь них прорастал молодой лес.
        Обрушившиеся статуи, коробки домов, в которых теперь буйствовала зелень, осколки стекла, обломки памяти о временах, когда всё было иначе - я шёл будто по погосту. Мн