Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Иевлев Павел: " Календарь Морзе " - читать онлайн

Сохранить .
Календарь Морзе Павел Сергеевич Иевлев
        «Календарь Морзе» - это книга о городе, застрявшем в безвременье. Городе, провалившемся в рутину сквозь хаос. Городе, в котором абсурд стал сутью жизни. Городе, который однажды приснился автору.
        Это книга о людях одного дня. Людях согласия. Людях стабильности. Людях сурка.
        Календарь Морзе
        Павел Сергеевич Иевлев
        - Но ведь завтра когда-нибудь будет сегодня!
        - Нет, никогда! Завтра никогда не бывает сегодня! Разве можно проснуться поутру и сказать: «Ну вот, сейчас, наконец, завтра»? Белая Королева
        Но если хочешь довести
        Людей до горьких слез,
        Их безопаснее всего
        По радио дразнить. Г. Остер
        
        Эта и другие книги
        Павла Иевлева
        всегда доступны
        напрямую от автора
        на сайте uazdao.ru
        Глава 1
        - Доброе утро, город! - сказал я в поролоновую подушку микрофона. Стрелки амплитудных индикаторов метнулись вправо-влево, а Ч?то показал из-за стеклянной стены аппаратной большой палец - мы в эфире.
        - Сегодня, как всегда, тринадцатое июля, четверг, но если бы это было, например, второе февраля, то к нам пришёл бы знаменитый День сурка! Говорят, если сурок в этот день вынет голову из задницы и увидит окружающую реальность такой, какова она есть, то его ждут удивительные, но не очень приятные открытия о себе и Мироздании!
        Я показал Чото на кофейный аппарат, он кивнул, а я продолжил:
        - К счастью, все сурки мира на то и сурки, чтобы никогда не совершать этого подвига, а совершившие его моментально перестают быть сурками, поэтому зима в головах сурков будет продолжаться так же вечно, как у нас с вами - лето! А теперь - музыка!
        Я выбрал трек The Swing Ninjas - 3 Blind Mice, и под развеселый свинг о трёх слепых мышках Чото принес мне кружку.
        Утренние эфиры медленно и мучительно убивают во мне внутреннюю сову. Я встаю в шесть, чувствуя себя как оживленный электрическим колдунством зомби с пришитой к жопе башкой.
        Я не могу без кофе.
        …Three blind mice. Three blind mice.
        See how they run. See how they run…
        Смотри, как они бегут, смотри… Жаль, что нам бежать некуда. Стрежев - не самое паршивое место на свете. Небольшой старинный городок на берегу реки, похожий на помесь Торжка с Суздалем, только поменьше истории и побольше асфальта. Здесь можно неплохо жить, если есть, зачем: дешевая аренда, копеечная коммуналка и минимум транспортных расходов, потому что везде можно дойти пешком. И все же, если бы отсюда можно было уехать, я бы, наверное, уехал.
        Или нет. Ведь есть еще Анюта.
        Первым на утренний эфир ко мне пришел целый генерал. Командир городского гарнизона генерал-майор Петрищев, пожилой седой вояка, суровый, как огнеметный танк «Буратино».
        Я закурил, что категорически, насмерть, совсем и навечно, под угрозой медленного расстрела ржавыми пулями запрещено правилами, пожарным надзором и владельцем радиостанции, и, дождавшись последних аккордов, решительно переключился на микрофон.
        - Итак, вы на волне Радио Морзе, с вами в это утро Антон Эш?рский и программа «Антонов огонь»! Четвертого октября, дорогие радиослушатели, мы бы отмечали День гражданской обороны! Каждый служивший в рядах, знает, что, оказавшись в эпицентре ядерного взрыва, солдат должен держать автомат на вытянутых руках, чтобы расплавленный металл не капал на казенные сапоги. Обязанность же гражданского лица - завернуться в простыню и медленно ползти на кладбище. Почему медленно? Во избежание паники!
        В этот день всякий должен освежить в памяти поражающие факторы ядерного взрыва, проверить сроки годности банок с тушенкой и лишний раз потренироваться в скоростном надевании противогаза. Напоминаю: норматив на «отлично» - семь секунд, на «удовлетворительно» - десять.
        Что сидите? Время пошло!
        А пока вы там сопите в гофрированный шланг, мы тут побеседуем с нашим главным военным! Здравия желаю, товарищ генерал!
        - Здравствуйте, Антон, приветствую уважаемых радиослушателей, - вежливо ответил он.
        - Начну с самого главного вопроса, который интересует всех жителей города: от кого нас защищает гарнизон? Какова, так сказать, наша военно-оборонная доктрина? Кто потенциальный противник?
        - Военную доктрину формирует общество, - строго ответил генерал. - Дело армии - гарантировать ее воплощение, поддерживая надлежащую боеготовность. У нас найдется ответ на агрессию любого противника, хоть потенциального, хоть кинетического!
        - Считаем ли мы себя атакованными?
        - Мы этого не утверждаем, но и не исключаем.
        - И как мы реагируем?
        - Согласно устава. Путем поддержания постоянной боевой готовности войск, совершенствованием уровня военно-профессиональной подготовки личного состава, его физической выносливости, слаженности экипажей, расчетов, подразделений, частей и органов управления для выполнения боевых и других задач в соответствии с их предназначением.
        - Боевой дух высок?
        - Как никогда! - отрезал генерал. - Нас не смутит даже десант шотландских парашютистов!
        - Броня крепка? Калибр велик? Камуфляж скрытен?
        - Броня крепка, как лоб прапорщика, своим калибром гордится каждый воин, а камуфляж настолько хорош, что снайпера на учениях съела корова!
        - Ого, я смотрю, вы за словом в карман не лезете! - удивился я.
        - Как говорят в армии, - сурово двинул седыми бровями офицер, - если генерал молчит, то это портрет генерала!
        - И что же, личный состав не жалуется на отсутствие ясных целей?
        - В армии можно жаловаться только на короткий срок службы! - напомнил мне генерал армейскую мудрость.
        - А кстати, - ухватился я за тему, - что там со сроком службы? Сколько дней до приказа? Вечные восемьдесят? Дедушки не кушают масло?
        - С дедовщиной мы боремся, - строго сказал генерал. - Что же касается увольнения в запас военнослужащих срочной службы, то таковое временно приостановлено до прекращения режима чрезвычайной ситуации.
        - А она чрезвычайная?
        - Разумеется. При отсутствии связи с командованием вскрываются соответствующие конверты с приказами и далее гарнизон действует в соответствии с ними.
        - И как долго это будет продолжаться, если ситуация не изменится?
        - Если ситуация не меняется достаточно долго, она перестанет быть чрезвычайной… - философски заметил генерал.
        - И кто это определяет?
        - За отсутствием связи с Главнокомандующим, часть его полномочий временно переходят к следующему доступному представителю власти, то есть, в нашем случае, к губернатору. Но, как бы ситуация не повернулась, будьте уверены - мы готовы дать отпор кому угодно! Со всей решительностью и применением любых военных средств, имеющихся в нашем распоряжении.
        - А какие средства… - начал было я.
        - А вот это - военная тайна! - пресек мои поползновения командир гарнизона. - Не сомневайтесь, достаточные. Не зря вскормила нас Родина своей стальной сиськой!
        Ну вот, так и не узнал, есть ли у наших вояк ядрёна бомба. Интересно же.
        - Наши юные радиослушатели, только что достигшие возраста алкогольного согласия, интересуются - что будет с призывом?
        - Пусть ваши слушатели не волнуются - Родина даст им возможность послужить себе. Никто не забыт, и ничто не забыто!
        - Ну что же, мы прощаемся с нашим гостем, который так убедительно сообщил, что нам есть кому делегировать право на насилие, чтобы демонстративно отказаться от него самим. Кстати, Международный день отказа от насилия отмечают второго октября. Ведь, как известно, человеческое общество может существовать без насилия так же долго и комфортно, как сам человек - не какая. Ну, то есть потом, конечно, всё равно предательский запашок выдаст, но всегда можно сделать вид, что это кто-то другой ему в штаны насрал, а он-то ни-ни. Не какает.
        Пока крутился очередной трек, я спросил:
        - Кто у нас там еще, Чото?
        - Почему ты всегда называешь меня этим странным именем?
        - Оно тебе подходит. Был такой… хм… известный коллега с популярного радио… - сказал я, надеясь, что Чото никогда не узнает, откуда на самом деле я взял это прозвище[1 - Чото - дрессированный зверек радиодиджея Раби Рэй Рана в компьютерной игре Far Cry 4.]. - Так кто у нас на утреннем эфире?
        - Малдер… - недовольно сказал Чото.
        - Опять?
        «Аномальщик-конспиролог», требующий, чтобы его называли исключительно «Малдер», всегда был с изрядной ебанинкой, а по нынешним обстоятельствам стал и вовсе несносен. У нас с ним была редкая взаимность чувств: я считал его конченым придурком, он меня - редкой сволочью. Возможно, мы оба были правы.
        - Черт с ним, гони этого уродца в эфирную.
        Длинный и нескладный, с волосами, завязанными в конский хвост, худой и плохо выбритый Малдер был визуально негигиеничен, и после него хотелось помыть с хлоркой стул. Одетый во что-то неопределенно-полевое и не очень чистое, он как будто только что вылез из своей любимой канализации. (Никогда не понимал, почему инопланетян надо искать в каких-то говнах, но ему, безусловно, виднее). Кофе я ему не предложил - много чести. Я кофе за свои деньги покупаю, а на этого халявщика не напасешься. В отличие от киношного Малдера, наш не имеет ни зарплаты агента ФБР, ни желания заняться чем-то, кроме спасения человечества, поэтому всегда готов выпить и съесть все, что ему предложат. И то, что не предложат, тоже.
        Чото показал на часы и указательный палец - минута до эфира. Я водрузил на голову наушники, дослушал музыку до тишины и потянул ползунки на пульте.
        - Вы все еще на волне Радио Морзе, с вами Антон Эшерский и программа «Антонов огонь». Если бы сегодня было не тринадцатое, а второе июля, то мы вместе с самой долбанутой частью Человечества отмечали бы Всемирный День НЛО, он же День уфолога.
        Если вы риали вонт ту билив, то вы пошли бы выстригать круги на полях, подавая сигналы кораблям рептилоидов. А если вы не вонт, то и не надо. На кой хрен нам тут ещё и рептилоиды? Своих мудаков хватает…
        Итак, сегодня в нашей студии Вла…
        - Малдер! - перебил недовольный тарелкер. - Называйте меня Малдер! Это важно!
        - Как скажете! Встречайте - Неагент Батькович Малдер, уважаемый в узких кругах специалист по всему непознанному, что не вошло в школьную программу пятого класса.
        - Здравствуйте, уважаемые радиослушатели…
        Малдер, в девичестве - Вова, говорил быстро, невнятно, глотая слоги, брызгая слюной, но так убежденно и горячо, что аудитории нравилось. Во всяком случае, так думали наши рекламодатели. На мой взгляд, нес он какой-то болезненный бред, но у меня специфический ракурс.
        - Надо полагать, уважаемый Малдер, у вас есть собственное мнение о том, что случилось с нашим городом? Это происки спецслужб, тайный эксперимент ученых, планетарная катастрофа или мы все умерли и попали в чистилище? - привел я свежий хит-парад самых популярных версий от приподъездных бабок.
        - Ну что вы говорите, какие спецслужбы? - демонически расхохотался уфолог. - Уж я-то, поверьте, имел с ними дело!
        Ага, точно, имел, мне рассказывали. Когда влез в колодец с кабелем ФСО, а его моментально прихватили там за жопу. Побывал в застенках (минут сорок), пострадал за правду (получил административный штраф), проникся еще более железной уверенностью, что власти скрывают.
        - Разумеется, это вмешательство инопланетного разума! Даже странно, что, когда мы наконец имеем перед собой неопровержимые доказательства, кто-то еще сомневается!
        - А почему вы вообще считаете, что это… разумная сила? Где усматриваете проявления разума? - заинтересовался я.
        - А как же! - разволновался Малдер. - Вот, например, откуда этой силе знать, сколько товаров должно респавниться[2 - Респ?вн (респаун, respawn) - в компьютерных играх: повторяющееся появление какого-либо объекта или персонажа игрового мира, происходящее в определённой точке.]? Как она узнаёт?
        - А как унитаз узнаёт, сколько ему набрать воды в бачок? - ответил я ехидно. - Мало ли слили, много ли - он всегда набирает ровно столько, сколько надо! Откуда он знает?
        - Откуда? - искренне удивился Малдер. Сарказм для него был недоступен в принципе. - Действительно, знает же…
        - Это неважно, - справился с замешательством он. - Важно, что хотят от нас Старшие Братья по Разуму!
        - И что же?
        - Они хотят, чтобы мы возвысились до их уровня! Они ждут, что мы начнем совершенствоваться. А мы продолжаем жить, как будто ничего не случилось! Как будто работа, семья, деньги все еще имеют значение!
        Ну да, ни работы, ни семьи, ни денег у Малдера отродясь не было.
        - А что, не имеют?
        - Ну, разумеется! - он аж на стуле начал подпрыгивать. - Мы цепляемся за отжившие товарно-денежные отношения! За неравенство и несправедливость! За дискриминацию, наконец! Те, у кого нет денег, вынуждены работать на тех, у кого они есть!
        В экономическом вопросе Малдер был криптоанархистом: нигде не работал и жил на какие-то подачки, но считал это не ленью и распиздяйством, а борьбой с системой. Пребывая в полной уверенности, что его обязаны содержать просто потому, что это справедливо, он воровал продукты в супермаркетах и принципиально не платил за квартиру.
        Впрочем, теория «несправедливого распределения общественных благ в городе» имела и других, более серьезных приверженцев.
        - А зачем этому… разуму поднимать нас до своего уровня? В чем его интерес?
        - Они хотят, чтобы мы вошли в Межгалактическое Братство!
        - Зачем?
        - Потому что они велики и гуманны! Для них разум - великая ценность!
        - Чей?
        - Что чей? - растерялся он.
        - Чей разум для них великая ценность?
        - Ну… вообще… разум. Любой.
        - И почем?
        - Что почем?
        - Ну, разум. Если он ценность, то и цена у него есть. Вот я и интересуюсь - почем килограмм? Или килобайт? Тут не продешевить бы, раз спрос появился…
        - Ими не движут корыстные мотивы! - возмутился Малдер.
        Мда… Я готов поверить даже в зеленых человечков из тарелочек, если увижу их трезвым, но не в бескорыстных существ, какого бы цвета они ни были. Бескорыстные не выживают.
        - Скажите, Малдер, - сказал я вкрадчиво, - вы же плотно занимаетесь поисками братьев по разуму?
        - Да, да, конечно! Вот у меня и оборудование… - он полез было под стул к своему кофру, но я деликатно пресек эту попытку.
        - А какие их проявления вы готовы продемонстрировать?
        - На сегодня, - важно произнес явно готовившийся к этому вопросу Малдер, - я не готов предъявить доказательства. Это вызовет слишком сильный шок у обывателей! Однако могу заявить, что их деятельность в городе становится все интенсивнее. Например, вы знаете, что в последнее время зафиксированы необъяснимые исчезновения людей?
        - И что, их похищают инопланетяне?
        - А кто же еще! - удивился Малдер. - Должны же они контролировать процессы, ставить эксперименты, опыты всякие…
        Глаза его подёрнулись мечтательной поволокой, голос стал томным, с придыханием… Этот волосатый мудак мечтал быть похищенным!
        Чото из-за стекла показал мне на часы, и я быстренько закруглил беседу:
        - Благодарю вас за интересный рассказ, думаю, мы с вами еще встретимся в этой студии, а на сегодня наше время вышло. Кстати, дорогие радиослушатели, шестого сентября был бы День похищения инопланетянами. Это праздник тех, кто настолько никому не нужен, что их последней надеждой осталась тарелочка. Подойдите к зеркалу, посмотрите туда - вот вы бы такое похитили?
        Я поменял местами ползунки на пульте, запуская перебивкой тему из «Секретных материалов» и передал бразды правления Чото.
        - Ксения грезит о коитусе в Лексусе, а у Жени жопа застряла в Пежо, - продекламировал он речевую разминку, тщательно артикулируя каждое слово. Наступало время дневного выпуска новостей, а мне было пора на свидание. Главное - быстро проскочить коридор, пока Малдер не спохватился и не начал просить денег в долг.
        На выходе из здания задумчиво курил генерал.
        - А у вас-то люди не пропадают? - спросил я его устало. После общения с Малдером всегда кажется, что у тебя литр крови выпили. Удивительно занудный тип.
        - В армии нет слова «пропал», - веско ответил военный. - В армии есть слово «проебали»…
        В машине постоянно включен приемник, и с парковки я выехал под бодрые позывные «Радио Морзе - максимальная помехоустойчивость!» - морзянка, переходящая в музыкальную коду.
        «На Радио Морзе время новостей, и с вами Женя Продулов. Вчера вечером горожане имели возможность прослушать очередное обращение главы мэра города…»
        Я выругался, остановился у обочины, достал телефон и написал ему в мессенджер: «Чото, ты еблан. Какое еще „обращение главы мэра“? А остальная часть мэра где была?»
        Чото в эфире запнулся и поправился:
        «Да, очередное обращение главы города к горожанам было посвящено проблемам личной безопасности, которую он обещал всемерно обеспечивать. Как выразился наш мэр: „Мы не будем позволять всяким гражданам сомневаться!“ Администрация внесла в городскую Думу предложение о формировании Народной Дружины, создаваемой на добровольной основе из принудительно мобилизованных граждан. Законопроект будет обсуждаться на дневной сессии нашего парламента…»
        В мессенджер пришло капсом: «ОЙ, ИЗВИНИ». Я поехал дальше, уже не особенно вслушиваясь, чтобы не расстраиваться. Чото вообще славился своими залипухами, он и не такое мог в эфир брякнуть. Как заслуженный обладатель черного пояса с розовыми помпончиками по классическому пофигизму, я относился к этому снисходительно - все равно девяносто девять процентов слушателей ничего не заметят. Люди вообще никогда не слушают, что им говорят.
        В кафе успел заказать себе чай и пролистать то, что в городе, за неимением выбора, называют интернетом. Анюта явилась с дежурным опозданием в двадцать минут, но Анюте можно. Анюте можно все. Когда она вошла с полуденного солнца в темный зал и, сняв темные очки, застыла на пороге, оглядывая столики, сердце мое привычно замерло, пропустило пару тактов и сменило ритм.
        Ненавижу себя в такие моменты. Нет ничего глупее и унизительнее безответной влюбленности.
        - Привет, Антон! Долго ждал?
        - Как всегда, Анюта, как всегда. Что заказать?
        - Чего-нибудь вредного, калорийного, вкусного и побольше! - господи всемогущий, ну разве она не совершенство?! - Я не успела позавтракать!
        Официант был уже тут как тут, улыбаясь ей так, что еще немного - и уголки рта сойдутся на затылке.
        Анюта нравится всем. Меня это бесит, но я не могу убить всех людей. Тем более что, даже если я это сделаю и мы останемся последними людьми на свете, то все равно будем «просто друзьями».
        Так что сначала я не стал бить официанта головой об стол, потом не стал коленом ломать нос, потом не врезал ему по яйцам и не начал топтать упавшего с криком «хули ты лыбишься, ушлепок». Просто продиктовал заказ, чтобы он наконец свалил уже на кухню и вынул свои масляные глазки из Анютиного декольте, пока я их не вынул из его глазниц вилкой.
        - Как дела, Анюта? - спросил я самым светским тоном, который возможен при одновременном мысленном расчленении трупа бензопилой. - Над чем работаешь?
        Анюта Трубная, помимо работы в местной многотиражке «Стрежевский вестник», подвизается стрингером[3 - Это, внезапно, не тот, кто носит стринги, а журналист, не входящий в штат какого-либо издания.] - вольным журналистом, зубастым, как челюсть акулы. У нее личная онлайн-газета «Анютины глазки», где в качестве верхней картинки вставлены те самые «глазки» - две башни Саурона с горящим глазом из фильма «Властелин Колец». Если навести курсор, то левый подмигнет. Ну да, провинциальный веб-дизайн. Ладно, ладно. Это не так пошло выглядит, как звучит, и соответствует концепции. Анюта выворачивает наизнанку городские секреты, бичует местные пороки, талантливо высмеивает региональное начальство, волком выгрызает провинциальную коррупцию и неизбежное местечковое распиздяйство. Аня хочет сделать мир лучше.
        Кого-нибудь другого давно бы убили, но на нее ни у кого рука не поднимается.
        - Ты слышал, что в городе пропадают люди? - сказала она, очаровательно нахмурившись.
        - Слышал, - честно подтвердил я. - Малдер сегодня нес эту чушь в моем эфире.
        - Это не чушь! - она хороша, когда сердится. - Это факты! Но Кэш запретил ставить в «Вестник», ему мэр не велит.
        - Ага, так вот почему предложили дружинников мобилизовать… - догадался я. - Работают на опережение!
        - Дружинников? - удивилась Анюта. - Когда?
        - Иногда стоит пользоваться открытыми источниками, - улыбнулся я. - Вон, Чото уже в утреннем выпуске обнародовал.
        Анюта очень мило закусила нижнюю губу - она терпеть не могла, получать информацию не первой.
        - Ладно, посмотрим, что из этого выйдет. Но исчезновения - это моя новая тема, я ее работаю.
        - Так что, фермеры отменяются? Черт, а я так рассчитывал… Природа, птички, комары, навоз, сеновал…
        - Тебе бы только сеновал… - засмеялась Анюта. - Мы поедем к фермерам, раз уж решили, но не раскатывай яйца, Антон. Никакого сеновала не будет, вечером вернемся.
        - Яйца подкатывают, раскатывают губы, - покачал я укоризненно головой. - Профессионал должен быть точен!
        - Ты совмещаешь оба занятия, а я объединила формулировки.
        Я добровольный помощник, водитель и телохранитель. Ведь мы друзья. Анюта - отличная подруга, всегда готовая хоть на бал, хоть на рыбалку и не чуждая иногда дружеского секса. Я хочу на ней жениться и завести детей - прекрасных белокурых малышей с ее божественно синими, с темным ободком, глазами, - ее устраивает дружба и секс без обязательств. Что-то не то у нас с гендерными ролями.
        Понимания в этом вопросе не нахожу, но и надежды пока не теряю.
        Официант принес мясо и подал с таким видом, будто отрезал его с собственной жопы. Ненавижу урода - хули он глазеет? Аня откромсала ножом кусок стейка и вцепилась в него ровными белыми зубами.
        - Статью про фермеров все равно надо делать. Про них никто не пишет, мэрия их игнорирует, потому что типа область, губернатор… ну, ты понимаешь.
        Анюта досадливо сморщила тонкий прямой нос с крошечным гвоздиком пирсинга - губернатор оставался неприступен для прессы.
        - Скорее всего, ничего интересного ты там не найдешь. Ну, за исключением сеновала, конечно.
        - Люди должны знать правду, какой бы скучной она ни была! - убежденно заявила Анюта.
        И, разумеется, мы поехали.
        Глава 2
        - Доброе утро! С вами Радио Морзе и Антон Эшерский! Мое имя неудачно рифмуется, зато фамилия подсказывает, что внутренние грани моей личности пересекаются под невозможными углами.
        Сегодня, как всегда, тринадцатое июля, но, если мы представим, что на улице восьмое октября, то сможем отпраздновать День работников сельского хозяйства. Это люди, которые действительно разбираются в сортах говна - ведь для них это ценное удобрение!
        Я поставил музыку и закурил. Некурящий Чото смотрел на меня неодобрительно, но кофе все же принес. Я присосался к чашке, как голодный весенний клещ к ноге - не выспался этой ночью. С одной стороны, повод радостный - был, так сказать, допущен к телу. После наших вчерашних сельскохозяйственных приключений Анюта, то ли проникнувшись моим героизмом, то ли устав глядеть в мои голодные глаза, пригласила вечером «подняться, попить чаю», хотя могла и распрощаться у подъезда.
        С другой стороны, черт меня за язык таки дернул. Когда мы лежали в посткоитальной расслабленности, я не удержался и спросил:
        - Ань, твое сердце ведь свободно? - черт, я мудак, сам же себе запретил касаться этих тем!
        - Ой, не начинай, Антон! - Анюта убрала голову с моего плеча и отодвинулась. - Сейчас ты скажешь много ненужных слов, чтобы как-нибудь сложно задать глупейший вопрос - почему я тебя не люблю, да?
        - Да, - не стал говорить много ненужных слов я.
        - Антон, ты умный, талантливый, симпатичный, храбрый, веселый, у тебя красивая задница…
        - Блин, это была моя реплика!
        - И у нас отличный секс…
        - Но? Сейчас же будет то самое «но»?
        - Извини, но я тебе это уже говорила - ты злой.
        - Я злой? - я сел на кровати и машинально начал искать сигареты, которые от соблазна оставил в прихожей. Закуривать после секса - пошлейшая банальность, да и Аня не курит. - Злой, Аня, он такой же, как добрый, только честный…
        - Ты сильно не любишь людей, Антон. Наверное, тебе есть, за что, - Аня тоже села на кровати, подтянув одеяло к подбородку. - Но ты очень сильный, Антон, и если я тебя полюблю, то быстро стану такой же. А я не хочу быть злой. Мне к форме носа не идет.
        Мне очень хотелось проблеять что-нибудь жалобное, типа: «Я не такой! Да я изменюсь! Зато я люблю котят и тебя!» - но немыслимым усилием воли сдержался и не стал бессмысленно унижаться. Тем более что к котятам я равнодушен.
        Пока у Анюты никого нет, у меня есть надежда. А когда она найдет своего доброго и прекрасного принца, я его тайно и жестоко убью. У нее будет повод порыдать на дружеском плече, а у меня снова появится шанс. Женщины в трауре мягчеют сердцем.
        Шутка. Наверное.
        А пока буду искать утешения в работе.
        Трек закончился, и я схватился за микрофон, как за пистолет:
        - Итак, в эфире снова программа «Антонов огонь»! Если бы не чертово тринадцатое июля, сегодня могло бы быть четырнадцатое апреля, по народному календарю «Марья - пустые щи». Женщины, умоляю, осваивайте кулинарное искусство! А то так и останетесь в истории, как эта Марья: «Ольга - жидкий чай», «Алёна - слипшиеся макароны», «Катерина - разваренные пельмени» или «Анна - оладьи-не-взошли». Представляете, как обидно будет? Итак, сегодня в нашей студии очаровательная гостья - Аэлита Крыскина! Она расскажет нам о том, как кулинарно поразить гостей, как доходчиво обратиться к мужчине через его желудок и каким ножом правильно разделать лобстера, если вам не повезет встретить его в темном переулке…
        Чото запустил в студию женщину с фигурой фитнес-воблы и лицом до того пафосным, что некоторые принимали это за красоту. Заметная генетическая примесь последствий дружбы каких-то народов делала ее внешность, скорее, оригинальной, чем приятной, но ее талантом было умение себя подать, неотразимое, как стенобойная машина. Дама издавала глянцевый, как спинка таракана, журнал «Недоступное наслаждение». В медиатусовке ходили слухи о том, что оба этих слова не про нее - но такие слухи всегда о ком-нибудь ходят.
        На самом деле, название, как и сам журнал, были федеральной франшизой, предназначенной для аккуратного выкачивания денег из жен региональных чиновников. Раньше на страницах издания клубился обманчивый брильянтовый дым сладкой столичной жизни, к которой можно было приобщиться через представленных там рекламодателей. Бренды и бутики, платья в жемчугах и туфли в блестках, вычурная мебель и пошлые драпировки - к моменту, когда провинциальная мадам наконец-то вырвется в столицу на шопинг, она должна быть соответственно подготовлена. В ожидании этого светлого часа ей предлагались местные услуги по подготовке к нему - маникюрщицы и визажисты, фитнес-тренеры с героическим торсом и выпуклым пахом, триминг для собачки и куафер для интимных мест. Мадам Крыскина продавала рекламные площади и изображала приобщенность к прекрасному. Теперь, когда столичные соблазны для Стрежева стали неактуальны, ей пришлось быстро искать новый формат.
        При этом она имела каприз представляться журналисткой, и потому вела себя фамильярно и игриво, намекая на «профессиональную солидарность». К счастью, я уже не относил себя к журналистам, а то мог бы и обидеться.
        Наша радиостанция была связана с ее журналом рекламным бартером. Они размещали наш модуль на половину полосы, а мы в перебивках крутили их ролик: скрип кровати, томный вздох и полный глубокого физиологического удовлетворения женский голос: «Журнал „Недоступное удовольствие“! Доступно только для вас!» В рамках этого бартера мы давали журнальным девицам эфир, где они, жеманясь, рассказывали всякую ерунду. В поисках нового формата Крыскина пустилась во все тяжкие и дошла до такого днища, как кулинарный раздел. Сомневаюсь, что она смогла бы приготовить яичницу, не ободрав маникюром тефлон со сковородки, но рассуждать о качестве потребления ей это не мешало. «Ведь вы этого достойны», «для тех, кто понимает», «умение выбирать лучшее» и прочие заклинания из арсенала дорогого маркетингового блядства сыпались из нее легко и непринужденно. Я не особо вслушивался, и не сразу понял, что хитренькая Аэлита пытается впарить через наш эфир незамысловатую рекламку ночного клуба «Граф ГолицынЪ», называемого в народе «Поручик Ржевский». Мол, именно там вы обретете то, чего достойны… Судя по репутации кабака, скорее
всего, это будет триппер…
        - Но, разумеется, встретить настоящего мужчину, которого вы достойны, и который окружит вас заботой и комфортом, можно не везде, - щебетала Крыскина. - Уровень всегда соответствует статусу! Активный поиск, вот что вам нужно! Сходите, например…
        - …На сельскую ярмарку! - переключил я вещание на свой микрофон. - Где, как не там, вы встретите настоящих мужиков, соль земли, только что из-под трактора! Они в полной мере оценят ваши кулинарные фантазии и предоставят для них самые свежие и натуральные продукты. На этом мы прощаемся с Аэлитой Крыскиной, с вами был Антон Эшерский и передача «Антонов огонь».
        Я запустил музыку и снял наушники.
        - Ну, Антон! Я тебе этого не прощу! - сверкала глазами Крыскина, только что пролетевшая мимо рекламных денег.
        - Размещение рекламы на Радио Морзе - через соответствующий отдел, вторая дверь налево, - сообщил я ей равнодушно. - Приятно было повидаться, заходи еще.
        - А как же журналистская солидарность? - Аэлита приняла эффектную позу и надавила на меня всей мощью своего таланта. Где-то в альтернативной Вселенной я, наверное, пустил слюни, глазки мои затуманились, Крыскина представилась мне небожительницей, спустившейся с вершин гламурного Олимпа, я забился в судорогах раскаяния, пустил слезу и позволил ей всё…
        Но в этой реальности срать я хотел на ее сомнительное обаяние.
        - Еще раз попробуешь пихнуть джинсу[4 - На журналистском сленге - скрытая реклама.] в эфир - больше в студию не войдешь, - сказал я самым скучным своим голосом. - Вот тебе и вся солидарность, Крыскина, удачи в продажах.
        - Девушкам надо как-то выживать, - пожала она плечами, ничуть не смущаясь.
        - Иди в «Поручика», покрутись на шесте, там любят экзотику. Напихают чего-нибудь в трусы. Возможно, даже денег.
        - Сука ты, Антон! - обиделась Крыскина. - Козел и мудак!
        Она гордо удалилась, цокая высокими каблуками. Я оценивающе посмотрел ей вслед - нет, задница определенно так себе. Сиськи неплохие, а задница не очень. В «Поручике» и получше есть.
        В «Графе Голицыне», он же «Поручик Ржевский», я одно время был завсегдатаем. Ночной клуб - а точнее, кабак со стриптизом, казино и нумерами, - размещал у нас рекламу, экономно расплачиваясь не деньгами, а фишками казино. Не знаю, почему рекламщики на это соглашались - может кто-то из них был без ума от рулетки. Эти фишки распределялись в коллективе более-менее по совести, циркулировали на радио как внутренняя валюта, на них спорили, за них оказывали мелкие услуги, на них выменивали рабочее время и благосклонность девушек из бухгалтерии. Я свою долю честно ходил пропивать. Хитрые менеджеры клуба платили нам специальными, бонусными фишками, которые нельзя было просто обменять на деньги, только поставить. Я человек не азартный, мои пороки лежат в другой области, поэтому ставил на рулетку - сразу всё, половину на красное, половину на черное. Разумеется, оставался при своих, зато выигрыш уже можно было обналичить. Я садился за столик, заказывал чего-нибудь поесть и выпить, а надо мной трясли жопами стриптизерши. Одинокий мужчина с бутылкой сначала представлялся им перспективным клиентом, и они свои
сиськи мне чуть ли не в тарелку складывали, но потом поняли, что человек пришёл просто пить - и отстали. Можно было спокойно поужинать - там жарили неплохие стейки. Потом казино прикрыли, фишки нам давать перестали, а на стриптиз я к тому времени насмотрелся до тошноты - так «Поручик» потерял в моем лице клиента. Не за свои же деньги туда ходить? Пусть, вон, Крыскина ходит. Ведь она этого достойна.
        - Читал на «Анютиных глазках» статью про фермеров? - спросил меня Чото, принеся в студию очередной кофе. - Отвал башки! Анюта жжот напалмом! Вот бесстрашная девка!
        - Не читал, - сделал лицо тяпкой я. - Но про отвал верю.
        Поставив кружку на стол, я включил микрофон:
        - Итак, это Радио Морзе, и мы все еще в эфире. Передаем привет нашим сельским слушателям! Если бы сегодня было семнадцатое февраля, то они могли бы отпраздновать День спонтанного проявления доброты. В этот день надо подкараулить кого-нибудь и с прямым умыслом нанести ему ласки, поцелуи или иные насильственные действия, причиняющие физическую радость. Вломить пользы, отвесить доброты или причинить счастья, сколько унесет - до наступления каких-либо позитивных последствий средней и меньшей тяжести…
        При слове «фермер» сама собой возникает картинка этакого реднека с оклахомщины, в джинсовом комбинезоне и соломенной шляпе, единоличного владельца кукурузных полей, обрабатываемых его мордатыми сыновьями и нелегалами из Мексики. Разумеется, ничего подобного мы за городом не нашли.
        Вполне приличная асфальтированная дорога, пролегающая меж возделанных чем-то сельскохозяйственным полей, привела нас к двухэтажному кирпичному дому с вывеской «Правление». Решительная Анюта огляделась в пустом коридоре и, увидев дверь с табличкой «Председатель», тут же, не стуча, ее распахнула.
        Сидящий за столом мужик был одет в тот удивительный, не встречающийся более нигде сельский пиджак, который носят на майку в комплекте с тренировочными штанами. Я огляделся в поисках картуза - и нашел его на подоконнике. Образ стал полон.
        Председатель был лысоват, полноват, на носу его красовались очки в дешевой пластиковой оправе… В общем, ему не хватало только химического карандаша, чтобы его слюнявить, так что приходилось грызть колпачок одноразовой шариковой ручки. На столе лежали какие-то амбарные книги и китайский калькулятор с большими кнопками.
        - Вы кто такие, граждане? - сурово спросил он. - Видите, я занят!
        - Онлайн-газета «Анютины глазки»! - выпалила Анюта. - Я Анна Трубная и…
        - Онлайн какой-то… - буркнул председатель. - Это всякие сайты-хренайты? Не, этого мы не знаем. И вас, гражданочка, не знаем тоже. Идите отсюда подобру-поздорову.
        - Я журналистка! - возмутилась Аня. - И имею право на получение информации!
        - Хренации! - отмахнулся мужик. - Право у нее, ишь… А ты кто таков будешь?
        - Антон Эшерский, Радио Морзе, - представился я.
        - Серьезно? - просиял председатель. - Тот самый пиздобол с радио? Чож сразу не сказал-та? Слушаем тебя, а как же! У жены на кухне постоянно ваше радио-хренадио!
        Вот она, слава мирская.
        - Так бы и сказали, что с радио, мы ж со всей душой! - распинался он. - У нас секретов нету. Слушай, а пошли ко мне, а? Тут два дома пройти. Там и поболтаем, и пообедаем заодно!
        - Да неловко как-то… - начал отговариваться я.
        - Хреновко! - председатель уже напяливал картуз. - Меня жена из дому выгонит, если узнает, что тот самый пиздобол с радио был, а я его не привел.
        Председательский дом оказался солидным, бревенчатым, крытым красной металлочерепицей, с резными наличниками вокруг вызывающе белых на этом фоне пластиковых окон. На окне сидел серый кот, под окном бродили пестрые куры, на привязи пасся телок, в сарае наверняка откармливали порося. Крепкое хозяйство и жена соответствующая - с могучей жопой, уравновешивающей при ходьбе монументальную грудь. Женщина-ледокол, неожиданно мило смутившаяся, узнав, что я «тот самый, с радио».
        - Да что же ты, дурень, не предупредил-то! - стыдила она мужа, мечась по кухне. - У нас и на стол поставить нечего!
        При этом стол стремительно заполнялся какими-то мисками, плошками, кастрюльками и тарелками со снедью. В центр его была торжественно водружена чугунная сковорода жареной картошки, такая здоровенная, что я ожидал выхода к обеду каких-нибудь семи богатырей, но вышел только кот, да и тот, похоже, сытый.
        Никаких отговорок типа «да мы не голодные» она принципиально не слышала, наваливая нам в тарелки от всей широты души и подкладывая добавку, как только мы отвлекались на разговор. Вздохнув, она выставила на стол графинчик, многозначительно посмотрев при этом на мужа. Я отговорился тем, что за рулем, а Анюта - тем, что вообще не пьет, но повеселевший председатель успел себе набулькать полстакана, прежде чем графинчик был незаметно убран.
        - Да что там! - весело рассказывал нам этот руководитель сельской администрации. - Колхоз - он колхоз и есть! Фермеры-хренмеры - это все городские вытребеньки. Земля - она коллектив любит! Ежели у тебя сто гектар картохи - хоть ты какой хренмер будь, а сам ее не уберешь…
        - И как вам теперь живется? - спросила его Анюта.
        - Да лучше всех, спасибо губернатору, - покосился на нее хитрым глазом председатель. - Так ему и передай - оченно мы ему благодарны.
        - Губернатору? - насторожилась Аня. - А что губернатор?
        - Губернатор - наше всё! - торжественно ответил тот. Разве что по стойке смирно не встал. - Природе-то оно поровну - тринадцатое-хренацатое, июля-хренюля. Ты картохи насадил - она и прет. Ты ее собрал, опять насадил - она обратное дело прет. Помидора, опять же - хоть кажный день ее сгребай. То было как - осень-хреносень, зима - хрен ма, весна - хрен с на, а теперь оно совсем наоборот выходит! Понимать же надо! Закрома-то не резиновые! А в городе - маркет-хренаркет, у него турецкая помидора лежит. Вкусу в ней никакого, но гладкая и кажин день сама заново на полку ложится. Респавнится, как младший мой говорит. Не хотят они нашу помидору брать, а у нас солярка-хренярка, трахтор голландский, кажный ремешок к нему столько стоит, что хоть вешайся на нем.
        - А губернатор? - подсказала ему Аня.
        - А губернатор, дай бох ему здоровья, гайки-то им поприкрутил! Хрена, вам, говорит, барыги-хреныги, поддержите отечественного производителя!
        Председатель еще долго распинался насчет экономики сельского хозяйства. Он, невесть с чего, решил, что Аня работает на Губернатора и вовсю выражал верноподданнические чувства, но ее интересовало другое.
        - Говорят, люди у вас пропадают? - поинтересовалась она как бы между прочим.
        - Кто говорит? - моментально напрягся председатель.
        - Народ! - веско сказала Аня.
        - Народ, хрен ему в рот… - неожиданно зло ответил он. - Народ вам наговорит… От Маринки муж сбежал - сразу: ох, люди пропадают! А не надо было его сковородкой по голове лупить, от такого кто хошь пропадет! Молодежь в город катается, приключений искать - опять же: ой, кровиночка запропала! Забухала твоя кровиночка! В общаги по девкам в окно лазит! Так и скажите губернатору - никто у нас не пропадает! Наветы это все! И вообще - пора вам уже возвращаться, вечереет. Не надо тут вечером шляться, не город, развлечений никаких нет… Приятно было познакомиться, счастливого пути!
        Председатель буквально выставил нас на улицу, и мы побрели к оставленной у правления машине.
        - А можно я тебя теперь буду называть «пиздобол с радио»? - ехидно осведомилась Анюта.
        - Что, завидно? - засмеялся я.
        - Ой, подумаешь, - отмахнулась она. - Это было забавно. Но мне не хватает фактуры…
        Она сделала несколько снимков поселковой улицы телефоном.
        - Так, - заявила Анюта решительно, когда мы дошли до машины, - уезжать рано. Мне нужна молодежь, причем в естественной среде обитания. Есть же здесь какой-нибудь клуб?
        Я попытался объяснить Анюте разницу между тем, что подразумевает под словом «клуб» она, и что - сельские жители, но не преуспел.
        - Наплевать, мне нужна информация.
        - Анюта, - замялся я, - в силу древних и освященных веками традиций, визит городских в сельский клуб является приглашением к межкультурному диалогу в формате, к которому мы можем быть не готовы.
        - Антон, твои опасения представляются мне чрезмерными, - ответила Аня мне в тон. - Времена социального антагонизма между городом и деревней прошли.
        Мне бы ее уверенность. На мой взгляд, что сам клуб - небольшой домик с облезлыми псевдоколоннами, что контингент - перемежающий курение на ступеньках семечками, ничуть не изменились. Но Анюта бестрепетно прошла внутрь, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней.
        Сказать, что на нас смотрели - это сильно преуменьшить. На нас откровенно и настойчиво пялились. Анюта очень красивая, и на нее пялятся везде, но тут воздух просто дымился от взглядов. Ну или кто-то, несмотря на запрещающие таблички, курил втихаря. Музыка была, несмотря на мои опасения, не совсем кошмар - просто очень громкая и с паршивым качеством. А так - обычная попса. На большом телевизоре крутился клип к совершенно другой песне, большие колонки похрипывали на басах, сельские жители возраста от пятнадцати до тридцати перетаптывались в чем-то вроде танца. Кажется, Анюта представляла себе сельский клуб как-то иначе, но смутить ее трудно. Буквально через десять минут она уже с кем-то болтала у стола, изображающего барную стойку. О чем именно - я разобрать не мог, мешала музыка. Прислонился к стене и старался быть как можно менее заметным, приглядывая за общей обстановкой.
        Сначала все шло нормально - Аня спрашивала, улыбалась, снова спрашивала, что-то записывала в блокнот, меняла собеседников, была очаровательна и неотразима, как всегда. Но потом я заметил, как кто-то начал, украдкой показывая на нее пальцем, что-то шептать на ухо лидеру компании довольно агрессивно выглядевших ребят. Этот «шептун» был явно старше большинства здешних посетителей, и, закончив свое дело, сразу ушел. Зато его визави начал, поглядывая в нашу сторону, разговаривать с остальными.
        - Ань, нам пора, - мне пришлось почти орать ей на ухо.
        - Я еще не закончила…
        - Поверь мне, нам действительно пора, - сказал я, глядя на то, как часть молодых людей, кидая на нас внимательные взгляды, выходит из клуба, а часть приближается, блокируя другие выходы.
        Нас встретили на улице, примерно на полдороге к машине. Было уже совсем темно и удивительно безлюдно. Их было пятеро, по виду они не слишком отличались от парней с городских окраин, разве что те обычно ходят в качалку, а у этих в анамнезе много физического труда на свежем воздухе и здоровое калорийное питание. В общем, задохликами они не выглядели.
        - Слышь, городской! - сказал их главный. - А спорим, я тебя с одного удара положу?
        Странно, он был далеко не самым крепким из этой компании, и не выглядел очень умным. Непонятно, почему он был за альфу, но остальные держались за ним.
        - Спасибо, не интересует, - ответил я спокойно, задвигая Аню себе за спину.
        - Чо, ссышь, когда страшно, городской? - ухмыльнулся парень.
        Я неопределенно пожал плечами - что-то в их поведении не вязалось с типичным уличным наездом, была какая-то фальшь. Но бежать было некуда и звать на помощь некого.
        - Говорили вам - езжайте себе домой, нечего вам тут делать! Говорили же? - он явно заводил себя. Вот что было неправильно - нет в нем того гопницкого куража, с которым начинают такие базары. Непривычно ему это. Он копирует чью-то манеру, но выходит так себе.
        - Интересуетесь, куда люди пропадают? - он уже почти довел себя до нужной кондиции, но все же ему было почему-то ссыкотно. - Ходите тут, вынюхиваете, выспрашиваете… Вот сейчас и узнаете!
        Ему уже пора было меня бить, это важный момент - когда начать драку, но он чего-то тянул.
        - Тут вас искать некому! И никто не узнает… Спустим тебя в силосную яму, а девку твою…
        - Что, пейзанин, перековать тебе орало? - помог я ему решиться.
        - Ах ты… - именно этого ему не хватало, какой-нибудь моей реакции, любой.
        Он размахнулся и изо всех сил врезал мне в ухо - то есть врезал бы, если бы я не пригнулся, пропуская его удар и не отработал ему прямой встречный в солнечное сплетение. Прямо на самом замахе, на выдохе - так что дыхалку ему заперло, он начал валиться на землю, пытаясь вдохнуть, но я поддел его крюком с левой, заставив разогнуться и проводил в нокаут двумя хуками в челюсть. Надеюсь, их деревенский стоматолог так плох, как я себе представляю. Пусть помучается.
        Им бы кинуться на меня вчетвером, но, лишившись лидера, колхозаны растерялись.
        - Но… как? - выпучил глаза здоровый рыжий парень. - У него же талант!
        - Хренант, - сказал я и пнул его по яйцам, добавив кулаком по затылку, когда тот согнулся. Опасный удар, так и убить можно, но я был очень зол. Минус один, осталось трое.
        Я решительно шагнул вперед - левый хук, правый, нелепая попытка поймать меня на встречный, пинок в колено - кто держит вес на прямой ноге, лошара? Ничего, пара месяцев в гипсе и связки срастутся. Нос, глаз, снова нос, уже коленом, локоть в переносицу - рефери тут нет, клинча не будет…
        - Стой, стой, Антон, хватит! - тьфу, Анюта уже меня оттаскивает. Ох уж эти женщины - никогда не дадут повеселиться. Я, может, весь день мечтал кому-нибудь врезать…
        - Хватит, мне нужен кто-то в сознании! У меня есть вопросы! - ну, так бы сразу и сказала.
        А потом я, видите ли, «злой»… Вот и пойми этих женщин.
        Глава 3
        С Анютой мы познакомились в столице. Она заканчивала магистратуру журфака, а меня пригласили прочитать спецкурс для будущих военкоров, работающих в горячих точках. Сейчас мою фамилию вряд ли кто-то вспомнит, а тогда я переживал свои пять минут славы. Военная часть в одной далекой пустынной стране попала в окружение бармалеев ровно на следующий день после того, как я прилетел туда делать репортаж. Разблокировать ее сразу не получалось из-за военно-политической обстановки, и ситуация несколько дней была на грани «мы все тут умрем». Каску с надписью «ПРЕССА» я надевал только на записи репортажей, в остальное время с автоматом руках жестоко нарушал профессиональную этику военного журналиста. Знал, что статус некомбатанта меня точно не спасет, а «калашников» - может быть. Плевать бармалеям на надпись «ПРЕССА». Они и читать-то, поди, не умеют.
        В общем, у меня был спутниковый телефон с интернетом, ноутбук и камера, я писал репортажи в перерывах между обстрелами, стряхивая с тачпада поднятый минометами песок, индекс цитирования моего издания подскочил до небес, а мой твиттер за пять дней набрал четыре миллиона подписчиков. Потом прилетели волшебники в голубых вертолетах и показали бармалеям такое бесплатное кино, что у всей округи попкорн на зубах хрустел. Отличные вышли кадры под финальные титры.
        В общем, когда мой бывший однокурсник, оставшийся при кафедре, пригласил меня прочитать спецкурс на тему: «Как бы так написать о войне, чтобы не отстрелили яйца», я еще числился в знаменитостях. У меня был роскошный загар, красивый свежий шрам над левой бровью (в вертолете приложился о закраину люка) и даже медаль «Участнику военной операции». Я интересно рассказывал, смешно шутил и отлично держал аудиторию. Я был неотразим. В меня влюбились все девочки курса и даже пара мальчиков.
        Все, кроме Анюты, в которую влюбился я.
        Мир, сука, несправедлив.
        Когда Анюта вернулась после выпуска в родной город, я уехал за ней.
        - Добрый день! - я вывел звук на микрофон. - Вы все еще на волне Радио Морзе, и с вами Антон Эшерский. Если бы сегодня было пятое мая, то это был бы Всемирный день общения и одновременно День шифровальщика. Так мироздание намекает нам на то, что общаться может любой дурак, а вот понять друг друга…
        Между тем у нас час живой музыки и Мартын Менделев, встречайте!
        Зачем жестокие родители назвали своего щуплого черноглазого еврейского сыночка Мартыном, я даже предположить не могу, но печаль этого факта осталось на его носатом лице навечно. Возможно, именно поэтому он вместо традиционной скрипочки выбрал гитару. Играл Мартын виртуозно, подбирал собственные оригинальные аранжировки к популярным песням и неплохо пел, имея голос не очень сильный, но приятного тембра. Увы, в Городе его артистическая карьера достигла своей вершины - лабуха все в том же кабаке «Граф ГолицинЪ». Он был определенно достоин большего, но музыканты тоже хотят кушать.
        Мартын устроился с гитарой на стуле, взял пару аккордов, чтобы я выставил микрофоны, и заиграл Talk Dirty - его собственный джаз-клезмер-кавер на известную песню. Удивительно, в какой пронзительно бодро-грустный еврейский мотив он превратил этот унылый негритянский попс…
        Been around the world, don’t speak the language
        But your booty don’t need explaining
        All I really need to understand is when you, you talk dirty to me…
        Вся вековая скорбь еврейского народа смотрела на нас глазами-маслинами из этих простых слов в исполнении Мартына, но я не вслушивался в текст, я смотрел на девушку. Мне никогда не удавалось уловить момент ее появления, но, играл ли он в студии или выступал на сцене, в какой-то момент оказывалось, что Менделеву аккомпанирует некая барышня. Сегодня она была в легком синем платье до колен, в простых туфельках на небольшом каблуке и белых гольфах, а играла на альтовой скрипке. Лицо ее, как всегда, закрывали длинные, темные, вьющиеся волосы, взлетающая со смычком рука была украшена пестрыми нитяными браслетами. Играла она так же великолепно, как Мартын - они составляли идеальную исполнительскую пару, ведущую сложную импровизацию как один человек, которым, в некотором смысле, и были.
        Менделев играл мелодию за мелодией, переходя от бодрого свинга к тяжеловатым блюзовым квадратам, но везде альт вел безупречную партию, то солируя, то уходя на второй план и выпуская вперед гитару. Я молча наслаждался - это был чистый восторг, хотя аудитория радио наверняка предпочла бы что-нибудь попроще. Но попроще он и в кабаке вечером сыграет, а тут пусть оттянется.
        Увы, все хорошее быстро кончается, и я, дождавшись коды, вывел свой микрофон на пульте вверх и, оттарабанив бодрое: «С вами Радио Морзе!» - запустил рекламный блок. Он начинался с рекламы «Графа Голицына», который и башлял Мартыну за выступление.
        - Была? - грустно спросил Менделев, когда я отложил наушники.
        - Была, - подтвердил я.
        - Флейта?
        - Скрипка, альт. Было круто.
        - Эх… - главная драма его таланта была в том, что он девушку увидеть не мог. Стоило ему потерять сосредоточенность на исполнении, как она немедленно исчезала. Никакие технические средства ее тоже не фиксировали, и в эфир у нас шла, к сожалению, одна гитара - эффект аккомпанемента проявлялся только вживую. «Граф ГолицынЪ», кстати, этим вовсю пользовался, Мартын был у них за главного - после жоп и сисек - завлекателя публики, услаждавшего посетителей в паузах между пьянством и блядством.
        - В чем была сегодня? - спросил он тоскливо.
        Я описал, приукрашивая как мог, Менделев сидел, уныло повесив свой шнобель и вздыхал. Глупо быть влюбленным в фантом, порождённый собственным мозгом, но с настоящей любовью по-другому и не бывает.
        - Ах да, - спохватился он. - Чуть не забыл!
        Он порылся в гитарном кофре и выудил цилиндрический бумажный сверток.
        - У нас же казино опять открыли, будут вам фишки подгонять.
        - В «Поручике»? - удивился я.
        - Ну да, - подтвердил он. - губернатор разрешил. Сказал, что федеральные законы остались снаружи, а развлечений у народа и так мало. Налогом, правда, говорят, обложил немилосердно, но наши все равно ликуют.
        - Ю-хху! - донеслось из-за стекла. Это увидевший фишки Чото исполнял танец изголодавшегося по стриптизу самца лесной макаки. Мартын смотрел на него скептически - он-то этих стриптизерш каждый день без грима видит. А у меня появилась идея, как провести вечер: Анюта объявила сегодняшний день «антон-фри», ей, мол, надо поработать над материалами. Ну и ладно, в вопросе «с кем выпить» всегда можно положиться на Славика.
        - Возвращаясь к вам после рекламы, напоминаю, что вы слушаете Радио Морзе, самое конкретное радио на свете, а на ключе дежурит Антон Эшерский. У нас по-прежнему тринадцатое июля и вечный четверг. Но если бы сегодня отчего-то случилось четырнадцатое ноября, то это был бы День политолога! Политологи - авгуры нашего времени. По полету твиттера и внутренностям фейсбука они дают смутные толкования очевидного и не могут смотреть друг другу в глаза без смеха. Это люди, которые неоднократно и убедительно предсказали развал, переворот, хлад, мор, глад и коллапс всего. Но если вы хотите знать правду - не слушайте их, слушайте меня. Вот вам мой прогноз: «Все будет примерно так же, как сейчас, но все будут уверены, что раньше было лучше». Уж это-то непременно сбудется, будьте уверены - потому что именно так идут дела последние десять тысяч лет…
        Со Славиком Маниловым нас объединяло наглядное подтверждение факта, что мир тесен. Мы вместе учились в столичном университете - на разных факультетах, но одновременно, и были знакомы настолько, что он как-то раз пытался набить мне морду. Славик тогда был безответно влюблен в одну барышню и пребывал в совершенной уверенности, что я и есть причина той безответности. Между тем я находился в сложной этической ситуации - у меня с той барышней ничего не было и быть не могло, потому что она была лесби, но скрывала этот факт, делая вид, что у нас роман. Мне было жалко Славика, но раскрыть ему глаза на этот факт не позволяло данное барышне обещание. В общем, на какой-то студенческой пьянке Славик не выдержал и кинулся меня бить. Это была самая нелепая в моей жизни драка - по причине разных весовых категорий и несопоставимого жизненного опыта он меня побить не мог, а я его не хотел. В результате я держал пьяного Славика за шиворот на вытянутой руке, а он пытался стукнуть меня кулаком, но не доставал, поскольку руки коротки. Когда он выдохся, я аккуратно уложил его на диван, где он и уснул. В каком-нибудь
романе мы после этого должны были бы стать лучшими друзьями, но не стали.
        Возможно, потому что на утро он ни черта не помнил.
        Славик учился на философском, но выучился почему-то на политолога. Наверное, это лучше оплачивалось. В Стрежеве он обретался при мэрии, консультировал кампанию по мэрским выборам. Они были назначены на десятое августа, до этой даты у него был контракт, так что он продолжал числиться трудоустроенным и получал зарплату, хотя сам вопрос выборов несколько утратил свою актуальность. Манилов мониторил местные форумы и составлял на этой основе какие-то срезы «общественных настроений», но больше увлекался социологическими и философскими аспектами здешней жизни и даже писал втайне какую-то работу на сей счет.
        Я относился к этому скептически. Как по мне, поскольку люди везде одинаковые, то и уникальности тут никакой. В какую жопу их ни засунь, они будут точно так же жрать друг друга и срать на головы. Это называется «социальная активность». Славик был со мной не согласен, что не мешало ему быть хорошим собутыльником, неглупым и остроумным. С ним было о чем выпить. А что еще нужно одному мужику от другого, если они не гомосеки и не любят рыбалку?
        Пока я собирался, Чото гнал в эфир местные новости. Я прислушался:
        - В рамках борьбы за здоровый образ жизни мэр предложил сделать следующий шаг. Запретив курение в общественных местах, жилых и рабочих помещениях, за рулем, на улицах и площадях, он выдвинул новую инициативу - штрафовать горожан за лишний вес.
        Чото пустил в эфир диктофонную запись. Качество было не очень, но слова разбирались отчетливо.
        - Лишний вес является даже более вредным, чем никотиновая зависимость, а сердечные заболевания, им вызванные, чаще приводят к ранней смерти, чем рак легких. Я считаю, что городская администрация до сих пор уделяла преступно мало внимания этой проблеме. Здоровье горожан - наша общая задача, и мы будем решать ее со всей решительностью…
        «Решать со всей решительностью…» - в этом весь наш мэр.
        - Слышал, чего глава отжёг? - выглянул в коридор закончивший выпуск Чото.
        - Пламенный мудень! - согласился я.
        Это был далеко не первый закидон мэра. Кроме вышеупомянутого запрета курения, его осеняли и другие гениальные идеи. Как-то раз, например, его пробило на толерантность и права меньшинств. Меньшинства заявить своих правах не спешили, на объявленный им гей-парад пришел сам мэр, наряд полиции, пара журналистов - и ни одного участника. Чиновники городской администрации спасать гибнущее мероприятие отказались даже под угрозой увольнения, идти в одиночку мэр не рискнул, боясь быть неверно понятым, так что праздник не удался.
        За неимением сексуальных меньшинств пришлось переключиться на национальные. Мэр призвал нацменов пасть в его отеческие объятия. Дворники-таджики очень испугались, строители-молдаване попрятались по бытовкам, шашлычник Горгадзе вдруг заговорил без акцента, и даже управляющий городского банка Беритман на всякий случай снял кипу. Ничего не мог с собой поделать только бармен в «Графе Голицыне», который был натуральный негр.
        Я тогда объявил в утреннем эфире «День толерантности».
        - Толерантность, дорогие радиослушатели, переводится на русский словом «терпимость», и появилась она не вчера. Впервые понятие «терпимости» на законодательном уровне было сформулировано в начале XIX века во Франции, в период классического французского регламентаризма. Оно означало легализацию и обложение налогами проституции. В то время, чтобы предаться толерантности надо было идти в специальное место - «дом терпимости», maison de tolerance. Правда, с некоторых пор это явление приняло такие масштабы, что теперь можно говорить о целых «странах терпимости», так называемых «толерантных государствах». Важно помнить: если толерантность становится государственной политикой - это верный признак того, что вами правят бляди.
        Потом мы знатно посрались с директором радиостанции, которому позвонил обиженный на «блядей» мэр. Мне припомнили мат в эфире, курение в студии, появление на рабочем месте в нетрезвом виде и другие настоящие и воображаемые грехи. Директор показательно бесновался, громко топал ногами и даже обещал уволить. Разумеется, не уволил. Я продолжал материться в эфире, курить в студии и приходить иногда на работу поддатым, он продолжал обещать. Наступила гармония. Но мэр, говорят, на меня затаил.
        - Привет, Адам! - поздоровался я с барменом в «Поручике». - Налей виски полста, что ли, для начала вечера…
        Пока Славик задерживался, я обменял фишки - истосковавшиеся по пустым карманам любители игр заполнили свежеоткрывшееся казино так, что я едва пробился к рулетке. В честь открытия наливали шампанское, но я не любитель пузыриков.
        Брякнул в тумблере лед.
        - Держи, друг Антон, - черный, как калоша, негр протянул мне виски.
        Адам - негр сложной судьбы. Настоящий черножопый абориген чего-то центральноафриканского, он был отправлен богатыми родителями в далекую холодную Россию изучать юриспруденцию. Наука оказалась скучна, соблазны студенческой жизни сильны, белые женщины неожиданно доступны для экзотических черных красавцев… В общем, в учебе он не очень преуспел. Потом очередной переворот на далекой африканской родине превратил его из богатого наследника в нищего сироту. В результате Адам после серии удивительных приключений попал в Стрежев, где и нашел свое место - барменом в «Поручике». Он до сих пор был слегка ошарашен как самим этим фактом, так и добротой русских людей: «Мне везде все помогали, друг Антон, представляешь?»
        Я представлял. Добрый, симпатичный, улыбчивый и растерянный негр вызывал такую же реакцию, как бездомный щенок. Во время долгого безденежного анабазиса по чужой холодной стране, закончившегося за стойкой этого бара, его кормили, поили, одевали, давали приют и безвозвратно сужали деньгами все, кого он встречал. В родной Африке его бы, поди, просто съели.
        - Уволюсь я, наверное, друг Антон, - сказал он мне грустно.
        - Что такое, Адам? - удивился я. - Тебя тут обижают? Только скажи, кто…
        - Нет, нет, - замахал он руками в ужасе, - тут все очень хорошие, добрые и дают большие чаевые. Но понимаешь… Люди пьют по-разному. Вот ты хорошо, пьешь, весело. Ты пьешь не потому, что тебе плохо, а чтобы стало еще лучше. Ты выпьешь и пойдешь за столик говорить и смотреть на женщин. А те, кто пьет не за столиком, а за стойкой, обычно пьют невесело. У них что-то грустное в жизни и они, выпив, говорят с барменом. Им больше не с кем говорить об этом, друг Антон. Они рассказывают мне грустные истории, а я не могу так! Мне всех жалко, я начинаю плакать!
        Он украдкой промокнул полотенцем уголок глаза. Прелесть наш Адам. Вот он, Анютин идеально добрый человек. Надеюсь, негры не в ее вкусе.
        - Не знаю только, куда идти… - вздохнул он. - У меня ж, как у латыша - только хуй да душа.
        За время своих скитаний Адам виртуозно овладел русским языком и нахватался такой идиоматики, что только диву даешься.
        - Зато душа у тебя большая.
        Адам подмигнул, перегнулся через стойку и сказал мне на ухо:
        - На хуй тоже никто не жаловался!
        - Не надо никуда уходить, Адам, - сказал ему я. - Вот представь - приходят эти несчастные люди в бар, а тебя нет. Или хуже того - стоит какой-нибудь чужой, равнодушный человек. Насколько тяжелее им станет? Нет уж, неси свой крест.
        - Неси свой крест - это же христианство, да? - спросил Адам. - Надо запомнить, хорошие слова…
        Сам Адам был растаманом. Средний русский растаман обычно сильно удивляется, узнав, что его «Великий Джа» - это попытка дикого негра выговорить сложное слово «Иегова», а растафарианство - это творческое осмысление торопливых проповедей приготовляемого на ужин католического миссионера. В общем, никак не оправданное климатически существование «русских растаманов» связано не с великой религиозной силой этого учения, а с неотразимой привлекательностью идеи курить траву, слушать рэгги и нихрена не делать, ожидая, пока «Джа даст нам всё». Впрочем, не самая худшая концепция на фоне «аллах акбар».
        - Адам, ты слышал, что люди пропадают? - поинтересовался я наудачу.
        - Слышал, друг Антон, - кивнул негр, протирая и так идеально чистые стаканы. Бармены всегда так делают.
        - И что говорят?
        - Кто как… - ответил он уклончиво. - Некоторые недовольны, что они пропали, некоторые недовольны, что пропали не они.
        - Даже так?
        - Знаешь, друг Антон, - вздохнул Адам, - люди постоянно чем-то недовольны.
        - Привет! Уже вовсю пьешь?
        - Привет, друг Славик, - поприветствовал пришедшего Адам. - Он только начал. Тебе налить?
        - Конечно, Адам, как ему.
        - Мы пойдем за столик, - сказал я негру. - Не будем пить у стойки и рассказывать тебе грустные истории.
        - Я знаю, друг Антон, приятного вечера!
        Пока Славик увлеченно копался в меню, я открыл на телефоне сайт «Анютины глазки» - посмотреть, чему меня предпочли сегодня. Аня уже увлеченно полоскала новую инициативу мэра:
        «Я прямо вижу реализацию этого прекрасного закона! Первым делом - законодательный запрет жрать после шести. Рестораны, столовые, закусочные, буфеты - все закрываются в 18.00, под угрозой штрафов и лишения лицензии. Вы что, потерпеть не можете? Да вы в таком случае больные обжоры, страдайте молча!
        К сожалению, с гастрономами сложнее - некоторые граждане могут заявить, что они только покупают продукты вечером, а употреблять их собираются в разрешенное законом время. Однако, сами понимаете, тут первейшее дело - контроль. Добровольческие дружины „Здравпитконтроль“ с правом вторжения в частные кухни.
        Вы только представьте себе: в 20.00 звонок в дверь.
        - Кто там? - робким голосом спрашиваете вы.
        - Открывайте немедленно, это „Здравпитконтроль“!
        И тщетно вы тянете время, делая вид, что никак не можете найти ключи, пока жена судорожно моет посуду и прячет объедки - народ бдителен! Народ не обманешь!
        Суровые люди с красными повязками, где в белом круге расположилась перечеркнутая вилка, укоризненно качают головами, пощупав еще теплую плиту и проверяя пломбы на замке холодильника. На их худых аскетических лицах молчаливое осуждение, а в руках протоколы и постановления.
        - Не зря соседи, значит, неоднократно сигнализировали, что от вас вечером блинами пахнет! А еще интеллигентные люди, очки носят! - говорит, сдерживая торжествующую интонацию, общественная активистка вашего дома, она же главный дружинник „Здравпитконтроля“.
        - Вон, рожу-то какую наели, диетопреступники, - тихо шепчутся между собой дружинники.
        - Да что вы говорите! - жалко оправдываетесь вы. - Это случайность! Да мы никогда, да у нас велотренажер есть!»
        Но общественность неумолима - на первый раз отделаетесь штрафом и приглашением на обязательную лекцию: «Здоровое питание - священная обязанность каждого горожанина». При рецидиве, увы, - похудательно-трудовой профилакторий. А если вы злостный нарушитель, то и лишение специального права покупки продуктов недиетического ряда.
        Индекс массы тела выше 25 будет основанием для умеренного поражения в гражданских правах: ну как вы можете голосовать, купить ружье или водить автомобиль, если свой вес-то проконтролировать не в силах? ИМТ выше 35 - это уже серьезно, за это можно и на диет-зону загреметь!
        - По какой сидишь, братан?
        - По второй степени!
        - Да ты вообще дрищ! Меня по третьей загребли, морбидной!
        Анюта была ехидна и вдохновенна.
        - Слышал про новый мэрский закидон? - спросил я Славика, ткнув его пальцем в отчетливое пузцо. - Что говорит по этому поводу твоя социология?
        - Что городская власть предается безудержному патернализму.
        - А я думал, долбоебизму…
        - Патернализм - это проекция долбоебизма на электорат. Вкратце его можно охарактеризовать как социальную концепцию, в которой граждане предполагаются инфантильными туповатыми долбоебами, которые не понимают собственной пользы.
        - Ну да, - подтвердил я, - дай им волю, все засрут, проебут и спиздят, а что не смогут спиздить - поломают просто так. После чего сядут на руинах и, громко матерясь, вымрут от пьянства. Поэтому государство должно постоянно стоять над гражданином с целительными пиздюлями наготове, дабы тот вел себя как человек, а не как взбесившийся бабуин. Знаю такую теорию.
        - Однако, - продолжил Славик, - при этом государство берет на себя обязанность кормить этого кретина, развлекать его и защищать - в первую очередь, от себя самого. В общем, встав в позицию родителя трудного подростка, заниматься сублимацией кнута в пряники.
        По мнению нашего уважаемого мэра, без его контроля горожанин будет надевать трусы на голову, нести ложку в ухо и сушить мудя в микроволновке. Поэтому он считает себя обязанным издать инструкции и законы на любой случай жизни, на трусах написать «жопой - сюда», к ложке приложить обязательный мануал на восьми страницах со схемами, а на микроволновке написать «не для мудей!»
        - Знаешь, Славик, - сказал я, подумав, - а ведь он в чем-то прав. Средний избиратель таков и есть.
        - Вот так и становятся государственниками, - засмеялся он.
        - Не-не, я социал-дарвинист. Пусть каждый выживает сам. Хочет - курит, хочет - пьет… - я отсалютовал стаканом. - Хочет - берет микрокредиты на «Айфон». На кой черт их от себя-то спасать?
        - Ты не понимаешь, - Славик пил уже второй стакан, он раскраснелся и расслабил галстук, - ты думаешь, государство при этом заботится о них?
        - Ну да, это ж, как ты его сейчас - патернализм, ну.
        - А вот нифига. Государство всегда заботится только о себе. Взять, вот, к примеру, пенсионную систему. По твоей мысли, если человек в государстве почитается полноценной мыслящей единицей, то его пенсия - его личное дело. Откладывай в банк под проценты, копи, инвестируй - будешь иметь обеспеченную старость. Не стал - твои личные проблемы. Иди, ночуй в картонной коробке на свалке, конкурируй за ужин с крысами. Так?
        - Ну да, - сказал я неуверенно, чуя подвох, - примерно так.
        - А теперь, представь, что стало по-твоему. С завтрашнего дня - никаких пенсионных отчислений, граждане сами должны заботиться о накоплениях. Не будем сейчас вдаваться в технические моменты, вроде инфляции и инвестиционных рисков, давай рассмотрим два варианта развития событий.
        Вариант номер один: все граждане, понимая, что старость неизбежна и здоровье не бесконечно, всю трудовую жизнь тщательно просчитывают экономическую целесообразность вложений и откладывают деньги, заботясь об их сохранении и преумножении. Все пенсионеры богаты и счастливы, отдыхая на пляжах и в санаториях.
        Вариант два: очень небольшая часть граждан подойдет к своему будущему достаточно ответственно, чтобы откладывать деньги, и при этом еще и окажется достаточно подкованной в области финансов, чтобы эти деньги не просрать. Это, по большей части, будут как раз те люди, у которых и так все в порядке, и госпенсия им не очень-то и нужна.
        Славик откинулся на стуле, посмотрел на меня сквозь стакан и ехидно спросил:
        - Ну и какой вариант ты считаешь более вероятным, исходя из своего понимания природы человеческой?
        - Второй, - признал я. - Люди - идиоты. Большая часть просто забьет, живя сегодняшним днем: «До старости еще дожить надо, а новый „Айфон“ уже вышел!» Остальные деньги сначала отложат, но потом отдадут их продавцам чудодейственных лекарств, кредитным манипуляторам и мошенникам на доверии.
        - И вот, представь, - продолжил свою мысль Славик, - подходят к пенсионному возрасту те, кто провтыкал или просто не сделал накоплений. На улицах тысячи умирающих от голода стариков. Они, безусловно, сами во всем виноваты, никто не спорит. Но посмотри на это с точки зрения государства - нужен ему такой аттракцион? Скажут ли эти непенсионеры, мол, «Мы сами дураки, просим в нашей смерти никого не винить» или выйдут с плакатами «Мы всю жизнь работали, а теперь умираем от голода, спаси нас, чертово жестокое государство»?
        - Думаю, тот еще хай поднимется…
        - Вот и государство рассуждает примерно так же. «Нахрен нам такие праздники!» - думает оно и отбирает у граждан деньги принудительно и заранее, чтобы потом из этих денег, худо-бедно, но дать что-то этим кретинам, чтобы они не сдохли по своей же дурости. Это тот же патернализм, но он уже не выглядит такой дурью, как запрет булочек, верно?
        - Ну… - почесал я в затылке, чувствуя, что меня только что развели, но не находя аргументов возразить.
        - Вот так, путем несложных умственных экспериментов мы пришли к выводу, что чаще всего люди не слишком рациональны в своем поведении. И потому в наш гуманный век патернализм является не таким уж бессмысленным. Редкое государство в наши дни может спокойно позволить себе дать умереть всем дуракам: а кто ж тогда работать будет? Забавно тут другое - что наш мэр, считающий себя прогрессивным либертарианцем, постоянно прибегает к директивному патернализму, который считается признаком авторитарности.
        - А что, бывает какой-то другой патернализм?
        - Конечно, - Славик с удовольствием отхлебнул из стакана. - Существует либертарианский патернализм, как бы странно эти два слова ни смотрелись рядом.
        - Это как?
        - Директивный патернализм запрещает человеку жрать булочку для его же пользы, и человек возмущается. Либертарианский - манипулирует человеком так, что он остается в полной уверенности, что не жрать булочку - его собственный выбор. Например, можно выкладывать в супермаркете булочки в дальнем углу на нижней полке, заполнив все козырные места капустой и яблоками.
        - Ага, щаз, - не поверил я. - В супермакете выкладывают на видное место товары с наибольшей прибылью, жратву с истекающим сроком годности или то, за что поставщик отдельно приплатил.
        - Либертарианские утопии не менее утопичны, чем авторитаристкие, - пожал плечами Славик. - В результате всегда рулит государство, но авторитарное не стесняется в этом признаться.
        - В общем, с патернализмом всё более-менее ясно, - собрался с мыслями я. - Но вот что у меня не сходится… Если гражданину нельзя доверить даже булочку себе выбрать - то какой он, к чертовой матери, избиратель?
        - А вот в этом, - Славик поднял… нет, даже воздел к потолку палец, - и состоит контекстуальный дуализм социального мироустройства…
        Через час и два стакана я ушел, не без труда отмахавшись от назойливой сисястой стрипитзерши, а Славик, кажется, предался грехопадению. Может быть, стоило его вывести за шиворот (директивный патернализм) или напугать триппером (патернализм либертарианский), но я уважаю чужую свободу делать глупости.
        Глава 4
        - Доброе утро! С вами Радио Морзе и Антон Эшерский. Сегодня, если вы вдруг забыли, тринадцатое июля. Однако если бы это было восемнадцатое, то мы отмечали бы День медицинского работника. Это те самые люди, которые знают о вас больше, чем вы сами, и у которых есть шанс однажды посмотреть на вас изнутри.
        Итак, сегодня в студии программы «Антонов огонь» самый белый халат Стрежева, главврач городской больницы, глава департамента здравоохранения и прочая, прочая, прочая… Встречайте - Константин Евгеньевич Шалый!
        Доктор Шалый был сед, высок и назидателен, но без белого халата выглядел как-то слишком штатски. Все-таки половина врачебной харизмы - в униформе и свисающем из кармашка фонендоскопе. Он выступал у нас рамках того, что я называл про себя «программой лояльности» - владелец радиостанции приятельствовал с мэром, и мне приходилось иногда давать эфир городским чиновникам. Видимо, чтобы горожане чувствовали заботу и пригляд.
        - Ну что же, Константин Евгеньевич, как здоровье поголовья? - спросил я его для затравки. Чиновники редко бывают говорящими, чаще всего, чтобы они раскрыли пасть, в них приходится тыкать острой палкой.
        - Согласно статистики департамента здравоохранения… - завел унылую шарманку главхалат.
        Оказалось, что здоровье горожан вне опасности, эпидемических заболеваний нет, больницы загружены слабо, люди почти не болеют, предусмотрительно ограничиваясь бытовым травматизмом и последствиями пьянства. Надо бы радоваться, но глава департамента, оказывается, был недоволен.
        - Горожане недооценивают роль профилактики заболеваний, пренебрегают регулярными медицинскими осмотрами… Вот вы, Антон, - внезапно обратился ко мне главврач, - когда последний раз были на медицинском осмотре?
        - В военкомате, - честно признался я. - Там мне приблизительно пересчитали конечности и, получив четное число, признали годным к строевой. В жизни мужчины есть место двум медицинским событиям - призывной комиссии и патологоанатому. Между ними медицине делать нечего!
        - Совершенно безответственная позиция! - возмутился врач. - К сожалению, типичная. Вы даже не представляете себе, сколько опасных заболеваний может протекать до поры до времени бессимптомно!
        Он посмотрел на меня, прищурившись, как будто надеялся разглядеть во мне коварно скрытые от медицины патологии. Я не поддался и никаких симптомов не проявил. Лежащий на столе телефон бесшумно моргнул бликером и показал на экране сообщение от Анюты, так что я отвлекся, а Шалый тем временем сменил тему.
        Доктор был категорически недоволен тем, что горожане, пренебрегая медициной, тем не менее, ходят ко всяким шарлатанам.
        - Талант не заменяет медицинского образования! - вещал он. - Отдельные случаи излечения еще не означают… Врачебная ответственность и систематический подход…
        Да, свой целитель в городе имелся. Специфический, но в чем-то и уникальный.
        - Скажите, Константин Евгеньевич, - спросил я, - а почему ни у одного из ваших врачей соответствующего таланта не обнаружилось?
        - Медицина пока не может объяснить феномен таланта, - врач скривился так, как будто укусил гнилой лимон. - Лично я не уверен, что там вообще есть чего объяснять. Наше дело - лечить людей, а не ерундой заниматься!
        - Итак, с вами была программа «Антонов огонь» и главный врач всего на свете доктор Шалый! - я решил, что это удобный момент закончить унылое позорище, пока слушатели не выключили свои приемники навсегда. Городские чиновники вопиюще не медийны, как специально таких подбирают.
        Я запустил музыкальную перебивку и прочел Анино сообщение: «После эфира спроси его про доктора Здоровец. Она тоже пропала». Вот неймется ж ей…
        - Спасибо за интересную беседу, - неискренне прощались мы с главмедиком. - Приходите к нам снова…
        «Черт тебя принес, унылое мудило», - думал я при этом.
        - А кстати, что там за история с доктором Здоровец? Говорят, она пропала?
        - Ну вот, опять эти глупости! - возмутился Шалый. - Никто у нас не пропал! Яна Аркадьевна Здоровец не отличалась… то есть не отличается, - быстро поправился он, - коллективным духом и уживчивостью характера. Так что ее решение покинуть ряды персонала больницы никого не удивило.
        - И в каком направлении она эти ряды покинула? - уточнил я.
        - Не знаю и знать не хочу! - отрезал главврач. - Мне пора, до свидания!
        Ну вот и поговорили…
        «Жду тебя в кафе на углу!» - блымкнул телефон, и я уступил микрофон Чото.
        - Женя Пра-а-адулов и но-о-о-вости на Радио Морзе! - донеслось из студии его торжествующее завывание.
        Пикирующий дятел, блин.
        - Так, - забыв поздороваться, накинулась на меня Анюта, не прекращая при этом наворачивать омлет с ветчиной, - я кое-что нарыла!
        - Приятных раскопок, - вежливо ответил я и попытался привлечь внимание официанта. Он проигнорировал меня и ушел в подсобку.
        - Эта самая Здоровец… Кстати, что сказал Шалый?
        - Что она вредная тетка, всем надоела и все счастливы, что она наконец уволилась.
        - Врет! - резко сказала Анюта. - Ну, то есть она действительно мерзкая хамоватая баба, но ни черта она не уволилась. Просто исчезла.
        - Ну, мало ли… - я постучал по столу, но официант не соизволил выйти. Хрен ему, а не чаевые теперь.
        - Это не самое странное, - продолжила свою мысль Анюта. - Когда она не появилась четвертый раз, и найти ее не смогли - или не очень пытались, - в клинике начали процедуру увольнения.
        - Похоже, ее там действительно не любили, - прокомментировал я. - Официант, алё! Меня кто-нибудь обслужит сегодня?
        Тишина была мне ответом.
        - Так вот, уволить ее не смогли, и угадай почему?
        - Ей при всем старании не удалось прогулять более одного календарного дня, тринадцатого июля? - сообщил я очевидное.
        - Да… Но нет. То есть дело не в этом. Ее не удалось уволить потому, что все документы были задним числом изменены так, будто она никогда в этой больнице не работала!
        - Черт, неужели мне тут даже меню не дадут? - разозлился я.
        - Да плюнь ты на это меню, ты меня послушай! - горячилась Анюта. - Ты представляешь масштаб подчисток? Она же не один год там проработала!
        - Чушь какая-то, - отмахнулся я. - Гораздо проще было бы подделать одну подпись на заявлении «по собственному».
        - Вот именно! - у Анюты горели глаза. - Тут какая-то серьезная тайна!
        - Или твой источник брешет… - выдвинул альтернативу я.
        - Я сама свой источник, - сказала она почему-то смущенно.
        - А кто эта Здоровец по специализации? - спросил я чрезвычайно нейтральным тоном.
        - Какая разница? Ну, завотделения гинекологии, неважно…
        Как интересно… Нет, мы предохранялись, конечно, но была пара моментов… Алкоголь создает больше людей, чем уничтожает… Глупо звучит, но я был бы счастлив.
        - Вот даже не думай! - обломала меня Анюта.
        - Не буду думать, - послушно согласился я. - От этого на лбу морщины.
        - Слушай, Антон… А можешь мне сегодня помочь? - она положила мне руку на колено, и я немедленно почувствовал полную готовность. Готовность помочь, разумеется.
        - Мне нужно вечером идти на интервью с лидером оппозиции, он давно просится… Но он противный и все время пытается хватать меня за задницу, надоел.
        - Так не ходи.
        - Не могу, главред ему обещал. Сходи вместо меня, а? Тебя-то он вряд ли за задницу хватать станет. Я тебе диктофон дам, потом сама расшифрую…
        - Диктофон у меня есть, - отмахнулся я. - А за твою задницу я ему ручки по самые ягодички выдерну.
        - Прекрати, - засмеялась она. - Эй, кто-нибудь! Принесите счет!
        Никто не явился. Я поднялся, дошел до стойки и постучал по ней. Тишина.
        - Эй, есть кто-нибудь? - я заглянул в подсобку. Там никого не было.
        - Вот тебе и твое таинственное исчезновение, - сказал я Анюте. - Не хочешь расследовать?
        - Хватит надо мной смеяться, - отмахнулась она. - Это серьезная тема. Я оставлю деньги на кассе, мне пора. Так сходишь к нему?
        - Куда ж я денусь…
        Анюта упорхнула. Я посмотрел ей вслед и прошел на кухню. Столы были пусты, холодильники выключены и разморожены, плита холодна и успела изрядно запылиться. Но кто-то же приготовил Анюте омлет с ветчиной и кофе?
        Забавненько.
        - …Если бы сегодня было шестнадцатое марта, то на календаре Радио Морзе был бы Евтропиев день. Всех, кого зовут Евтропий, поздравляю с этими виртуальными именинами, а если вам меньше повезло с именем - то просто добрый день, с вами Антон Эшерский и программа «Антонов огонь».
        Кстати, об именах-фамилиях, раз уж к слову пришлось - мне всегда было интересно, почему люди с неблагозвучными фамилиями их не меняют? Я, например, знавал человека по фамилии Киздюк, а в параллельном классе учился мальчик по фамилии Пысин. И не такая уж проблема фамилию поменять, особенно в молодости, пока не накопилось еще бюрократического барахла - дипломов, водительских прав и удостоверений помощника депутата. Пошел, поменял - и ты уже не Киздюк или Пысин какой, прости господи, а наоборот - Умнецов, Красавушкин или, для конспирации, просто Иванов. И самое главное - ни жена, ни дети твои не будут больше Пысиными! И внуки твои не будут Пысиными. И правнуки не будут. Снято родовое проклятие! Их не будут дразнить в школах, над ними не будут ржать при предложении руки и сердца: «Мне? Стать Пысиной? Фи!» И кадровики не будут давиться смехом при приеме на работу, одной рукой заполняя трудовую, другой колотя в мессенджер: «Послушай, ты не поверишь, к нам сейчас пришел устраиваться человек с такой фамилией!»
        Но нет, эти люди честно несут свой крест всю свою жизнь и передают его по наследству. И множат на земле число Пысиных и Киздюков. Что за странная гордость ведет их по жизни? Что за мазохистский экстаз вписывать это своей рукой во множество бумажек? Люди очень странно устроены, вы не находите?
        В общем, если ваша фамилия Залупец, Членоедов или Попенкряк и вы хотите об этом поговорить - звоните в студию. Вам никто не ответит, потому что телефонный аппарат у нас кто-то спер, но я буду внимательно смотреть на его розетку, а вы, пока идут длинные гудки, будете испытывать приятное чувство собственной важности…
        Я запустил рекламный блок и вышел в аппаратную. Чото возился с бумажками, готовя новости.
        - Слушай, а ты в кафе на углу давно был? - спросил я его.
        - В каком кафе на углу?
        - Ну, в соседнем доме же, на углу Блаватской и Кастанеды?
        - А там есть кафе?
        - Оказывается, есть…
        - Странно, никогда не замечал… - ответил Чото рассеянно, вычитывая какую-то распечатку. - Надо зайти как-нибудь. Кофе там хороший?
        - Не знаю, но обслуживание так себе…
        Забавненько…
        Аполлинарий Дидлов, лидер партии православных коммунистов, оказался шумным лысым коротышкой в криво сидящем голубом костюме и галстуке цвета «лопни мои глаза». На лацкане пиджака были приколоты комсомольский значок и серебряная иконка на булавочке. Не знаю, какое отношение его партия имеет к Христу и Марксу, но магия слова «партия» настолько сильна, что превращает в говно любые, даже самые правильные слова, поставленные после. Безотказное колдунство.
        Непримиримость его оппозиции была главным образом в том, что он не простил мэру попытку организации гей-парада и установки на толерантность. Аполлинарий был яростный непримиримый гомофоб.
        - Дидл?в я, так и запишите, Дидл?в, на втором слогу ударение! - горячился депутат. - А не Д?лдов, как эти пидарасы из телевизора меня обзывают, будто я хер резиновый. Этим гомикам везде херы мерещатся, только о том и мечтают, чтобы их в булки долбили. Там же одни гомосеки на телевидении, расплодил наш мэр заднеприводных! Только и делают, что в попки пердолятся. Дерут друг друга в дупла-то! В задние ворота долбятся!
        Аполлинарий так смачно и со вкусом выговаривал все эти «булки» и «дупла», что я на всякий случай отодвинулся подальше.
        - Да если бы не мы, правкомы, то в городе уже давно бы всем голубые заправляли. Оно и в Гордуме, между нами говоря, говномесов хватает. Пердолятся в очко, а как же. Куда один такой жопоёб пролез - скоро там все такие будут. Ну, кроме нас, православных коммунистов, конечно. Мы за эту, как ее… традиционную семью!
        Я невольно покосился на руки Дидлова - на толстых коротких волосатых пальцах не было обручального кольца, только уродливая, но массивная золотая печатка с серпом и молотом поверх креста. Крест был почему-то «лапчатый», тамплиерский.
        - А все мэр, его рук дело. Сам-то он вроде нормальный, - хотя сейчас от кого угодно можно ожидать, - но просто помешался на этих голубцах! Ну и этих еще… нацменах. Которые тоже, поди, дерут друг друга в задницы почем зря. Я тебе вот что скажу, чисто между нами, - Аполлинарий склонился ко мне, обдав запахам лука, которым явно забивал перегар, - выключи-ка свою машинку, будь другом.
        Я сделал вид, что выключил диктофон - лампочка погасла, но запись продолжалась.
        - Этот мудак всерьез верит, что всё пиндосы устроили!
        - Что? - удивился я.
        - Ну, вот это все, - депутат сделал широкий круговой жест рукой, показывая глобальность охвата. - Ждут, мол, теперь, когда мы станем достойны - тогда они нас к себе, в гейропу подпиндосскую, сразу и примут. Вот мэр и рад стараться, придумывает всякую хрень, чтоб типа как у них. Ну не долбоеб, а?
        Депутат противно захихикал, потом придвинулся еще ближе, оглянулся вокруг и перешел на шепот. Запах лука, перегара и какого-то ядреного одеколона стал невыносим.
        - А я вот что тебе скажу, Антоха, - слабо такое пиндосам! Пиндос нынче не тот пошел, кроме как в жопки ебстись, ни на что не годен. Это наши, Антох!
        - Какие «наши»? - спросил я безнадежно.
        - Ну, вообще - наши. Так-то они открыто не могут, везде засела эта шваль подпиндосная, типа мэра нашего. Пидор на пидоре, и тронуть их не смей - санкции-хуянкции. А тут раз - тайный эксперимент! Не зря здесь интернета ихнего нет, в котором что ни открой - везде либо черный негрильский хрен, либо волосатая пидорская жопа.
        Я не стал рассказывать депутату про контекстную рекламу, только покивал понимающе - да, мол, так оно все и было в интернете этом. Жопа на жопе сидит и хреном погоняет.
        А тот сел на стуле ровно, сделал пафосное лицо и жестом разрешил мне включить диктофон. Неофициальная часть, видимо, была окончена.
        - Избавившись от тлетворного влияния Запада, мы должны использовать наше уникальное положение, чтобы построить идеальное общество на основе идеалов православия и марксизма, - важно изрек он. - И вот тогда врата отверзнутся и пойдет отсюда в мир правильная жизнь! Ибо сказано: «Никуда не годится народное воспитание через посредство государства. Наоборот, государство нуждается в очень суровом воспитании со стороны народа»![5 - Карл Маркс.]
        Депутат приосанился, гордый тем, что запомнил такую длинную цитату.
        - Так и скажите на своем радио, - завершил он. - У вас-то там хоть нормальные? Или тоже эти, альтернативные, как в телевизоре?
        - Нет, - заверил я правкома, - у нас с этим строго. Ежели кто от баб из бухгалтерии нос воротит - сразу выводят в коридор и расстреливают. Скрепками из степлера.
        - Да? - с подозрением уставился на меня депутат. - Ну ладно тогда…
        Чото с вечернего эфира отпросился, так воровато кося глазом, что я сразу догадался куда. Потащит свои яйца в гнездо. В гнездо порока, разумеется. В «Поручика».
        Его девушка - суровая молодая леди, телосложением похожая на армейскую тумбочку, а лицом - на солдатскую задницу, держала моего ассистента в строгости, чему немало способствовали два старших брата. Братья тоже имели мебельную форму, но пропорциями ближе к шкафу, лица же им заменяли черные бороды и горбатые носы. За честь сестры братья могли зарезать, а пиздюлей хлипкому ухажеру вламывали периодически просто так, чтобы не расслаблялся. Но Чото расслаблялся все равно.
        - Я тут записал вечерний новостной блок, поставишь в десять, а? - попросил он, застенчиво ковыряя ножкой пол.
        - Алиби обеспечиваешь? - хмыкнул я.
        Чото покраснел и начал было неумело врать про какие-то курсы, но я только рукой махнул:
        - Ладно, прикрою, иди, развлекайся. Только помни - если вышибала стоит чернявый, то лучше сразу домой иди. Он с братьями Марамоевыми в одну качалку ходит.
        - Так вот откуда… - сразу спалился Чото. - Спасибо, Антон, я побежал!
        Глава 5
        - Доброе утро, с вами Радио Морзе и Антон Эшерский. Сегодня все еще тринадцатое июля, а не, например, второе мая, День борьбы с микроагрессией. Микроагрессия - это любое поведение, намек на поведение, то, что может быть воспринято как намек на поведение, то, что может ассоциироваться с намеком на намек на поведение…
        В общем, все, что может вызвать самомалейший душевный дискомфорт у человека, считающего себя обиженным по умолчанию. Потому что он негр, женщина, гей или просто унылый козел.
        Например, Университет Северной Каролины выпустил руководство, в котором говорится, что комплимент женщине «мне нравятся ваши туфли» - это микроагрессия. Потому что вы поставили ее внешность выше ее интеллектуальных способностей. Но если бы ей сказали «вы очень умная» - это тоже было бы микроагрессией, потому что подчеркнуло это ее качество, а значит, в нем сомневались. Если бы промолчали, это тоже было бы микроагрессией, потому что это игнорирование. В общем, если перед вами обиженный мудак, то само ваше существование является микроагрессией.
        В законопослушных толерантных социумах с микроагрессией успешно борются, а потом удивляются, почему человек вдруг выходит на улицу с винтовкой и стреляет во всех, кого видит, пока патроны не кончатся. Не стоит затыкать предохранительные клапаны, встроенные в нас природой!
        Башка трещала. Анюта вчера вечером видеть меня не пожелала, идти в «Поручика» было лень, и я надрался в одиночку дома. Чото с утра не явился, сварить кофе было некому, и, пока шла музыкальная перебивка, я отхлебнул коньяку из фляжки и закурил. Стало чуть легче.
        - А вот двадцать пятого апреля совсем наоборот - Международный День ДНК.
        В этот день принято валить на матушку-природу все последствия своей лени, нерасторопности и мудизма. Вот, скажем, если у вас толстая жопа, то это не потому, что вы много жрете и забили на спорт, а потому, что у вас метаболизм. Это, безусловно, генетическое, а значит - да здравствует ДНК!
        Бросить курить и бухать вы не можете, потому что ваш пра-пра-пра-дедушка пропивал последние портки в кабаке при царе Горохе, а значит что? У вас - генетическая предрасположенность, ура!
        Работник из вас херовый не потому, что вы ленивый далпайоп, а потому что у вас синдром хронической усталости, заложенный в ваши гены случайно затесавшейся гаплогруппой африканского ленивца - ваш волосатый низколобый предок был такой шалунишка!
        А на жену, детей и подчиненных вы орете, выпуча глаза и брызгая слюнями, не потому, что вы обыкновенный мудак, а только в силу недавно открытого наличия «гена раздражительности», влияющего на выработку допамина. В общем, даже не знаю, как бы мы жили, если бы ученые не придумали генетику. Отличный праздник - День ДНК, освободивший нас от тяжелого груза личной ответственности…
        Я тянул время, надеясь, что Чото соизволит явиться и избавит меня от утреннего блока новостей. Я даже написал ему в мессенджер:
        - Чото, мудило грешное, где тебя носит?
        Ответа я не получил, зато в студию явился Его Величество Владелец Радио Морзе.
        - Антооон! - с порога взвыл этот представитель медийного капитализма. - Ты опяяять!!!
        - Ген раздражительности проявился? - с неискренним сочувствием спросил я.
        - Ты опять куришь в студии… - он принюхался. - И пьешь? Пьешь, да?
        Я демонстративно отхлебнул из фляжки и убрал ее в карман.
        - Исключительно в лечебных целях, Дрей Дреич! - поклялся я. - Купирую абстинентный синдром!
        - За что мне такое наказа-а-ание? - риторически возопил Андрей Андреевич Кеш?рский, томный блондин в светлом летнем костюме, кашне и претенциозной белой шляпе, которую он сейчас держал в руке изящным жестом наотлет. Сотрудники звали его за глаза «Кешью», произнося это раздельно - «кэш ю»[6 - Можно с некоторой натяжкой перевести как «купил тебя».], как «фак ю». Или просто «Кэш». Он был зануда и, предположительно, педераст, но отнюдь не такой дурак, каким казался.
        «За то, что ты унылый мудак, Кешью, - ответил я мысленно. - С Д?лдовым бы вас познакомить…»
        - Ты опять сказал в эфир плохие слова! - капризно топнул ножкой мой наниматель. - Да, сказал, сказал, сказал!
        Я попытался припомнить, что я такое нес, и не преуспел. Профессиональный прием похмельного радиоведущего - отключать язык от мозга, пусть сам справляется.
        - Ну, Дрей Дреич… - изобразил покаяние я. - Как-то само сорвалось…
        - У тебя всегда само! - негодовал Кеширский. - Я тебя когда-нибудь все-таки уволю, Антон! И где этот милый юноша, Евгений?
        - Вышел ненадолго, - решительно соврал я. Я потом сам Чото трындюлей выпишу, но сдавать начальству не стану, не по-пацански это. - Кофе пошел купить. За мой счет, между прочим, Дрей Дреич! Вы еще когда обещали нам бесплатный кофейный автомат?
        Жадноватый Кешью забормотал:
        - Ситуация сейчас сложная… Состояние рекламного рынка… Акционеры и инвесторы… - с каждым словом он делал шаг назад и, пробормотав что-то уже совсем неразборчивое из коридора, закрыл за собой дверь. Теперь в бухгалтерию пойдет, перед девочками шляпой махать. Хотя зачем ему те девочки?
        Мысленно матеря дезертира Чото, я поплелся в аппаратную за распечатками новостей.
        - В эфире Радио Морзе и его «Новостной телеграф». За телеграфиста Антон Эшерский. Сегодня тринадцатое июля, и это вообще ни разу не новость. А новости сегодня…
        - Итак, - развернул я распечатки с городского форума, - на перекрестке улиц Чапаева и Пелевина установили светофор.
        Водители недовольны - теперь их можно оштрафовать за проезд на красный. Пешеходы недовольны - светофор без кнопки и они не могут троллить водителей, постоянно ее нажимая. Жители района недовольны - светофор слишком ярко моргает. Жители других районов недовольны - светофор моргает не у них.
        Вердикт неравнодушной общественности: светофор убрать, светофор переставить, светофор перевернуть, к светофору прикрутить кнопку, у светофора выкрутить лампочки и вкрутить их мэру не скажу куда.
        Перед городским театром положили брусчатку.
        Горожане недовольны. Во-первых, если надеть каблуки, то будет, наверное, неудобно. Во-вторых, если когда-нибудь вдруг настанет зима, то будет, наверное, скользко. В-третьих, если надеть роликовые лыжи, то будет, наверное, тряско. В-четвертых - распил брусков. В-пятых - откат катков. В-шестых - в тендере участвовали только производители брусчатки, а это коррупция. Надо было пригласить кондитерскую фабрику и мыловаренный завод.
        Вердикт неравнодушной общественности: брусчатку снять, брусчатку перевернуть, брусчатку закатать в асфальт, брусчатку покрыть плиткой, застелить линолеумом и положить сверху паркет, брусчатку выковырять и засунуть мэру не скажу куда.
        На центральном бульваре поставили скамейки.
        Горожане возмущены. На них будут собираться алкоголики - это раз, под ними будет собираться мусор - это два, за ними будет собираться молодежь - это три. Скамейки слишком уродливые, слишком деревянные, слишком железные, слишком длинные, слишком зеленые и слишком дорогие - а ведь могли на эти деньги урны покрасить. Кроме того, в тендере опять не участвовал мыловаренный завод.
        Вердикт неравнодушной общественности: скамейки убрать, скамейки перенести в парк, скамейки укоротить, перекрасить и заменить на более другие, скамейки разломать и доски засунуть мэру не скажу куда.
        В парке покрасили урны.
        Горожане негодуют. Урны покрасили: а - не в тот цвет, б - не той краской, в - не в то время суток, г - не те люди, д - не той кисточкой, е - лучше бы на эти деньги скамейки поставили.
        Вердикт неравнодушной общественности: урны перекрасить в синий, нет, в красный, нет, в желтый, нет, в голубой, нет, в любой другой цвет. Урны поменять на скамейки, нет, на фонарики, нет, на садовых гномов, нет, на клумбы и фонтанчики, нет, переставить к проходной мыловаренного завода, нет, перековать на орала, а орала засунуть мэру… Ну, вы в курсе.
        К концу новостного блока я даже начал немного сочувствовать мэру - похоже, никакого способа получить положительную оценку для него не существовало в принципе. Все, что городская власть делала, подвергалось не менее безжалостному обсиранию, чем ее бездействие. Даже странно, что при этом в городе что-то все же происходило - я бы на их месте давно на всё забил.
        Ещё я подумал, что должность «придворного политолога» Славика Манилова куда более тяжелая и вредная, чем мне казалось. Он-то все это каждый день читает, «мониторит общественное мнение». Не такая уж это синекура, если вдуматься - снова и снова убеждаться, что ты окружен идиотами.
        Я отложил одну распечатку и взял другую. Где этот чертов Чото?
        - А теперь мировые новости! Спонсор выпуска - провайдер проводного интранета «Нет-телекома-точка-нет».
        «Евреи Марселя продали мусульманам синагогу». Спорим, эти поцы еще и должны остались?
        «Великобритания просит ООН не называть беременных женщинами из-за трансгендеров». Заодно надо запретить слово «беременность», заменив его нейтральным «инфицирование эмбрионом человека».
        «Фермеры Нью-Гемпшира выступили против запрета скотоложества». Веселое местечко, похоже, этот Нью-Гемпшир…
        «Из алматинского секс-шопа украли три мешка фаллоимитаторов». У кого-то сегодня будет отличный секс…
        С «мировыми новостями» история была загадочная. Интернета в городе не было, только интранет, локальная сеть городских ресурсов, расположенных на серверах местного провайдера. Разумеется, внешним новостям в нем взяться неоткуда. Однако Павлик Ряпчиков, системный администратор, случайно обнаружил, что сохранившая в кэше главная страница какого-то желтушного новостного сайта иногда обновляется. Картинки оставались белыми прямоугольниками, ссылки никуда не вели, но заголовки новостей периодически менялись на другие. Новости были чаще всего какие-то дурацкие, и некоторые подозревали, что Павлик придумывает их сам, но я, во-первых, знал, что такое «кликабельный заголовок», во-вторых, знал, что дна в журналистике не существует, и, в-третьих, знал Павлика…
        Павлик Ряпчиков был со школы влюблен в Анюту, и, когда она вернулась в город, отчего-то воспылал бессмысленной надеждой на взаимность с ней и лютой беспросветной ненавистью ко мне. Со всей язвительной говнистостью записного тролля он начал писать про меня гадости в социалках и на форумах, выливая ведрами яд и желчь. Такое ощущение, что я стал самым ярким событием в его унылой жизни. Мне было в целом насрать, но Анюта как-то обмолвилась, что ее это немного расстраивает.
        «Отставной спецназовец», «десантник с боевым прошлым», «сотрудник спецслужб с полномочиями, которые вам даже не снились», «специалист по борьбе с терроризмом с балаклавой на юзерпике», «суровый немногословный мужчина с фотографией издалека в камуфляже с ружьем», а также обладатель сетевых ников «sNiPer», «0m0n0vets» и «leGi0ner» (Павлик вел активную сетевую жизнь, командуя целым взводом горячо поддерживающих друг друга комментариями аккаунтов) предсказуемо оказался сутулым прыщавым унылым дрищом.
        Внезапно убедившись, что сетевая анонимность куда более иллюзорна, чем ему казалось (в глазок надо смотреть, а не открывать всякому, кто скажет «доставка пиццы»), он, конечно, все написанные гадости удалил, поклялся больше никогда так не делать, про Анюту забыть, не путать виртуал с реалом, а также сделать для меня все, что угодно в компьютерной сети города. И я его при этом даже пальцем не тронул!
        Павлик был готов стоически снести заслуженный мордобой, но мысль о том, что все его виртуальная мультиличностная жизнь будет сметена беспощадной реальностью прыщавого онаниста (вы бы видели его квартиру!) была для него невыносима.
        Так что он теперь активно сотрудничал с нашим радио, админил Анютин сайт, оказывал мелкие компьютерные услуги и вообще вел себя как зайчик, а я не мешал ему играть виртуальными мускулами в интернете.
        А еще говорят, что я злой…
        Дочитав новости и снабдив их комментариями, которые могли быть и более блистательными, если бы я не был так похмелен, я поставил музыку и почти решился сварить себе кофе самостоятельно. Это было бы, разумеется, вопиющим нарушением субординации (это обязанность ассистента) и техники безопасности (понятия не имею, как работает эта чертова кофемашина), но тут состоялось долгожданное явление Чото.
        Мой помощник и соведущий вошел в студию слегка боком, прикрыв лицо рукой и стараясь держаться в тени, подальше от освещающих аппаратные пульты ламп.
        - Чото! Твою ж мать! - сказал я ему укоризненно. - Где тебя носит! Твой начальник, учитель и просто старший коллега, страдающий, между прочим, тяжелым бодуном, читает вместо тебя новости, а ты?
        - А я, - гнусаво буркнул Чото, - на свадьбу тебя приглашу. Будешь свидетелем жениха?
        - Какую еще, нахрен, свадьбу?
        - Мою… - мрачно ответил ассистент и повернулся к свету. Левая сторона лица его представляла собой опухший сизо-бордовый пельмень со щелочкой заплывшего глаза.
        - Хороший свинг, - оценил я. - Старший или младший?
        - Не знаю, у меня сразу очки слетели. Но сегодня вечером я как честный человек иду делать официальное предложение руки и сердца девице Марамоевой. Иначе она превентивно станет моей вдовой.
        - Ну, как говорится, совет да любовь! Поздравляю, - пожал плечами я. - Не вздумай назвать в мою честь первенца.
        - Антон! - трагически воскликнул Чото. Мне показалось, что он сейчас рухнет на колени, но он рухнул всего лишь на стул.
        - Антон, спаси меня!
        - С какой стати? Надо было смотреть, куда хуем тычешь.
        - Я не хотел, я пьяный был, она сама! А потом говорит - ты у меня первый, честь мою похитил, теперь по закону гор… - Чото плакал, размазывая кровавые сопли из распухшего носа. - А я не хочууу… Она страшная, подмышки не бреет, в постели бревно бревном, ноги кривые и волосатые. И усы-ы-ы…
        - Избавь меня от интимных подробностей твоей семейной жизни! - отмахнулся я.
        - Семе-е-ейной! - взвыл Чото, залившись слезами. - Семе-е-ейной, блядь! Анто-о-он! Спаси меня! Ты можешь, я знаю!
        Я задумался. Став членом семьи Марамоевых, Чото определенно погибнет как радиоведущий. По закону гор, небось, западло на радио-то. Пристроят его в семейный бизнес, чтобы жену не позорил. Они, кажется, бараниной на рынке торгуют… И на кого я буду бросать эфир, когда мне надо?
        Чото безутешно рыдал, сидя на стуле.
        - Что дашь? - спросил я его деловито.
        - Что угодно! Всё, что хочешь, Антон, только спаси меня от них! - правый глаз его зажегся безумной надеждой, левый всё ещё не был виден.
        - Для начала кофе свари, герой-любовник…
        - Сейчас! Да я… Да для тебя… - он кинулся к кофемашине так, будто от этого зависела его жизнь.
        - Когда там у тебя сватовство-то?
        - Сегодня! Сегодня в семь вечера. Как раз все соберутся… - Чото снова всхлипнул, представив себе предстоящий позор.
        - Так, - распорядился я сурово, - умойся, прочисти нос, приведи себя в порядок и, ради бога, не гнусавь так! Студия на тебе, я вернусь к шестичасовому эфиру. И боже упаси тебя какой-нибудь косяк опять упороть! Я тебя тогда не то что на девице, я тебя на обоих братьях Марамоевых лично поженю! Понял?
        - Да, Антон, все понял! - Чото мелко закивал, почти кланяясь. - Клянусь, всё будет отлично!
        Я многозначительно погрозил ему пальцем и вышел.
        На шестичасовом вечернем эфире у нас был научный директор Института Общефизических Проблем (ИОП), профессор, академик Мар?кс. Профессор оказался огненно рыж, бородат, горбонос и уныл. Лицо его обрамляли ярко-оранжевые не то пейсы, не то бакенбарды, отчего он напоминал грустного ирландского хасида-лепрекона. Когда я вернулся, он уже сидел в студии, листая что-то на планшете.
        В коридоре меня перехватил Чото.
        - Ну что, Антон, что?
        - Ну, как что? - пожал плечами я. - Надень костюм… Есть у тебя костюм, чудило?
        - Есть, - послушно кивнул мой ассистент.
        - Так вот, - продолжил я, - надень костюм, купи букет и иди свататься.
        - Но… - на него было жалко смотреть.
        - Букет купи подешевле, все равно выбрасывать… И… - задумался я, - знаешь, что… Розы лучше не бери.
        - Почему? - спросил окончательно растерявшийся Чото.
        - Там шипы, - сказал я веско. - Зачем создавать лишнюю работу проктологу?
        - Ну, Анто-о-он… Как же так?
        - Чото, ты мне доверяешь?
        - Ну… Да… В принципе.
        - Либо доверяешь, либо сам решай свои матримониальные проблемы, - я развернулся и пошел по коридору, насвистывая марш Мендельсона.
        - Доверяю, Антон, как родной мамочке! - догнал меня Чото.
        - Тогда костюм, букет - и вперед. Все будет… ну, не то чтобы хорошо, но лучше, чем ты думаешь. Вали, меня профессор ждет.
        Чото вздохнул, закатил здоровый глаз, изобразил половиной лица последовательно отрицание, торг, гнев, депрессию, принятие - и свалил, наконец.
        - Добрый вечер, дорогие, не очень дорогие и совсем низкобюджетные радиослушатели! С вами Радио Морзе и Антон Эшерский с передачей «Антонов огонь». Если бы сегодня было не тринадцатое, а двенадцатое, и не июля, а апреля, то мы бы отмечали День космонавтики. Это, скажу я вам, необычайно круто. Ну, то, что вообще существует космонавтика. Люди садятся на бочку с керосином, поджигают - и летят черт знает куда, в темный ледяной вакуум. Это одна из очень немногих вещей, которые оправдывают существование нашего, довольно неприятного во многих отношениях вида, перед Мирозданием. Именно это - готовность взлететь к небесам на струе огня, чтобы просто посмотреть, что там такое.
        Поэтому на любого, кто скажет: «Нафиг нам этот космос, тут что ли проблем мало? Лучше бы на эти деньги мне сортир плиткой обложили…» - я смотрю с жалостью и презрением. Эти люди не просто живут зря, они еще и хотят, чтобы зря жили все остальные. А у нас в гостях профессор, академик, астроном, математик, специалист по физике космоса - Сергей Давидович Маракс! Здравствуйте, Сергей Давидович!
        - Здравствуйте, Антон, - ответил мне профессор довольно мрачно, видимо предчувствуя первый вопрос. Ему, надо полагать, весь мозг уже вынесли этим вопросом, но медиа имеют свои законы, а законы эти имеют нас.
        - Сергей Давидович, давайте сразу покончим с неприятной частью интервью - скажите честно, это не вы?
        - Это не мы, - ответил академик, страдая лицом. - Мы в институте решаем, по большей части, теоретические проблемы космической и общей физики, у нас нет никаких сверхвозможностей, реакторов, коллайдеров, порталов в иные миры, свертывателей пространства-времени и прочих фантастических устройств. Проводимые нами эксперименты никак не могли стать причиной.
        - А какие эксперименты вы проводили? - спросил я. - Ну, если это не очень секретно, конечно…
        - Да какие секреты? - загрустил профессор. - Никаких секретов у нас нет… Двенадцатого июля мы, например, проводили эксперименты, проверяющие нарушение неравенств Белла. Тесты в режиме реального времени, в ходе которых измерялась поляризация запутанных фотонов…
        - А можно как-то… не знаю, попроще, что ли, изложить? Боюсь, что некоторые наши радиослушатели могут не вполне отчетливо представлять себе, чему именно не равны неравенства Белла, и в чем запутались эти фотоны.
        - Ну, сильно упрощая, - ученый закатил глаза, показывая, как его унижает такая необходимость, - мы использовали дальние астрономические источники в роли квантовых генераторов случайных чисел, чтобы подтвердить нарушение принципа локального реализма.
        - И что не так с нашим реализмом?
        - По крайней мере в пределах Млечного Пути локальный реализм нарушен, это можно считать доказанным.
        - Все ещё не очень понятно, - признался я.
        Профессор раздраженно поморщился.
        - Локальный реализм является предположением, что все объекты обладают объективно существующими значениями своих параметров и характеристик, - он выделил «объективно существующими» голосом так, как будто это было что-то мерзкое и нелепое. - Эйнштейн иллюстрировал это следующим примером: «Луна не исчезает с неба, даже если её никто не наблюдает». Однако проведенные эксперименты опровергают это предположение.
        - Исчезает? - удивился я.
        - Вопрос лишен смысла, - пожал плечами профессор. - Ведь наблюдать это некому. Результаты какого-либо измерения не существуют до проведения измерения, хотя это не обязательно означает, что они создаются наблюдателем. Свойство Луны быть наблюдаемой на небе может быть диспозиционным.
        Посмотрев в мои стеклянные глаза, он добавил:
        - Луна имеет тенденцию быть наблюдаемой в небе, но это не значит, что она такова в текущей реальности, - чем ввел меня в окончательный мозговой ступор.
        - Так, - сдался я, - давайте перейдем к более прикладным результатам ваших исследований. Ведь это вы доказали, что у нас всегда тринадцатое июля?
        - Это результат элементарных астрономических наблюдений, - отмахнулся ученый. - Их мог проделать любой школьник с телескопом. Точки восхода и заката, фаза луны, расположение звезд…
        - Школьник с телескопом сейчас встречается куда реже школьника с «Айфоном»… - вставил я.
        - Безусловно, - подтвердил профессор. - Но встретившись, эти два школьника, не аннигилировали бы, как протон с антипротоном, а согласились бы друг с другом. У вас есть смартфон?
        - Да, - немного удивился я.
        - Какое число он показывает?
        - Тринадцатое июля.
        - То есть констатирует астрономический факт, хотя не имеет средств наблюдения за небом, так?
        - Ну… Да.
        - И откуда он это знает?
        - Э…
        - Помогу вам, - усмехнулся профессор. - Ваш телефон получает информацию о дате и времени от сотового оператора. Но, если отключить его от сети, то и в автономном режиме он покажет то же самое. Более того, даже механические часы с календарем, - он продемонстрировал какой-то дорогой с виду хронометр на правой руке, - ровно в полночь, игнорируя все законы элементарной механики, переведут свои диски с цифрами с тринадцатого на тринадцатое.
        - И как же это объясняет современная наука?
        - Никак. Современная наука это никак не объясняет. Потому что это невозможно.
        - Но ведь у вас, наверное, есть какие-то гипотезы, предположения…
        - Разумеется, - профессор пожал худыми плечами, - сколько ученых, столько и гипотез…
        - Ну хоть что-то скажите, - попросил я. - Лично вам какая гипотеза наиболее симпатична?
        - Скажите, Антон, - неожиданно понизив голос, спросил он меня, - а сколько тринадцатых июля вы прожили?
        - Ну… Знаете… Не могу сказать точно, - признался я.
        - Тем не менее, вы совершенно уверены, что вчера было другое тринадцатое июля, который вы прожили, совершая какие-то поступки и действия, последствия которых можно наблюдать в сегодняшнем тринадцатом июля, хотя этот тот же самый день, так?
        - Ну… Как-то так, да… Хотя звучит, как полнейший дурдом.
        - Скажите, если я сейчас разобью эту чашку, - профессор показал на мою любимую кружку из «Старбакса», - будет ли она целой, когда вы придете на утренний эфир?
        - Нет, конечно! - я на всякий случай отодвинул посуду подальше. - Вы же ее разобьете!
        - А если я разобью ее после вашего ухода, и вы не будете знать об этом?
        - А какая разница? - не понял я.
        - Вот именно, - непонятно ответил ученый. - Какая разница? И как только мы поймем, какая именно, это и будет ответом…
        - Послушайте, - начал раздражаться я. - Кружка либо разбита, либо нет!
        - Шрёдингер бы с вами не согласился… Состояние кружки есть волновая функция, которая сколлапсирует только следующим утром. А если следующее утро будет предыдущим?
        - Шрёдингер - это у которого что-то случилось с котом? - блеснул я своей научной эрудицией.
        - Да, - засмеялся профессор, - случилось. Или не случилось. Одно из двух.
        Он подался ко мне, забыв про микрофон, и заговорил неожиданно горячо и нервно:
        - Аристотель писал, что во времени всегда есть некоторое «прежде» и некоторое отличное от него «после». Именно в силу изменений мы распознаем различные, не совпадающие друг с другом «теперь». А если нет изменений, есть ли время? Видите ли, Антон, мы не знаем, есть ли время где-то, кроме как в нас, не является ли оно свойством наблюдателя, а не наблюдаемого? Не существует никакого времени на фундаментальном уровне… Так ли неправы были Юнг и Паули, сказавшие, что законы физики и сознания должны рассматриваться как взаимодополняющие? Можно ли считать весь мир одним большим эффектом декогеренции?
        Если вы мечтали увидеть безумного ученого из комиксов, вам надо было поменяться со мной в этот момент в студии. Впрочем, отпустило профессора так же быстро. Он откинулся назад на спинку стула, успокоился, лицо его озарила добрая улыбка.
        - Вот о чем надо думать, Антон, - сказал он почти весело, - вот о чем…
        - Если я буду о таком думать, у меня башка лопнет, - сказал я честно. - Оставлю эти размышления вам, ученым.
        - Итак, в студии у нас был Сергей Давидович Маракс, человек настолько умный, что это просто пугает. Кстати, если бы сегодня было двадцать пятое ноября, мы бы праздновали День теории относительности - именно в этот день в 1915 году Альберт Эйнштейн представил доклад на заседании Королевской академии наук Пруссии. Я не уверен, что именно было в том докладе, но с тех пор нельзя просто сказать человеку «ты мудак», а надо непременно указать, в какой системе координат и по сравнению с чем. Потому что все относительно…
        Пока я прощался с профессором, в аппаратную из коридора буквально впорхнул Чото. На нем был мятый грязный костюм, под вторым глазом появился многообещающий бланш. В одной его руке был букет неопределённого состава, наводящий на мысли, что им кого-то били по роже, во второй - бутылка шампанского, открытая и почти пустая, а на исцарапанном лице - улыбка абсолютно счастливого человека. Он делал мне из-за стекла многообещающие жесты любви, признательности и намерения ноги мыть и воду пить.
        Надо полагать, сработало.
        - А у вас в Институте люди не пропадали? - спросил я у профессора на прощанье.
        Тот остановился, повернулся, пристально посмотрел мне в глаза и тихо сказал:
        - Если вы обдумаете то, что я вам только что говорил, то поймете, что люди исчезать не могут, - он так выделили голосом это «люди», что в полутемном коридоре прозвучало зловеще.
        Профессор удалился, а я вернулся в студию.
        - Как ты это сделал, Антон?!! - завопил Чото, когда я зашел. - Как?
        Он кружился по аппаратной в подобии танца, размахивая бутылкой, и порывался увлечь с собой и меня. Я отстранился, но он этого не заметил.
        - Йохохо, я свободен! Я свааабодееен! Словно птица в небесаааах! - заорал он дурным голосом на мотив Кипелова. - Я свааабодееен! Словно… Словно…
        - Словно жопа в огурцах, - подсказал я. - Это ты с бутылки шипучки такой счастливый?
        - Антон, друг! - кинулся меня обнимать Чото. - Я пьян от счастья! Ты спас меня! Я твой должник навеки!
        Когда костюмный Чото уныло, нога за ногу, приплелся к дому семьи Марамоевых, держа в одной руке букет, а в другой - бутылку шампанского, дверь ему открыл старший брат будущей невесты. Он сделал шаг наружу, плотно прикрыл за собой дверь, почему-то быстро оглянулся вокруг, взял потенциального жениха мощной рукой за грудки и тихо сказал:
        - Уходи отсюда. Никогда не приходи больше.
        - А как же…
        - Сестра моя как звать забудь, понял?
        Чото, не веря своему счастью, замер.
        - Чего-то с левой у него удар сильно хуже поставлен… - оценил я новый фингал ассистента.
        - А это и не он! - весело сообщил мой соведущий.
        - Никакой свататься не будет, - добавил бородатый горец.
        Обалдевший от внезапной эйфории освобождения Чото потерял голову и ляпнул:
        - Да я же и не хотел вовсе!
        - Ах, ты не хотел, бид аудал[7 - (чечен.) Тупой мудак.]?!! - распахнулась за спиной старшего Марамоева дверь.
        Слезы поверх макияжа оставили на внешности девицы Марамоевой такие же следы, какие оставляет сошедший с гор селевой поток, но крепость рук от этого не пострадала.
        - Не хотел?!! - кричала она, колотя бывшего любовника букетом по морде. - Аузунга чичайм![8 - (чечен.) В рот тебе насру!]
        - Хьо суна кел ву![9 - (чечен.) Да насрать мне на тебя!] - выплюнула она, наконец, и, развернувшись, гордо ушла в дом.
        Чото с расцарапанной мордой и подбитым глазом сидел на дорожке и глупо улыбался.
        - Так я пойду? - спросил он осторожно.
        - Уходи, - подтвердил брат. - Еще раз увижу здесь - плохо тебе будет!
        И мой ассистент, подобрав зачем-то букет, пошел прочь. Походка его чем дальше, тем больше напоминала танец удачной охоты в исполнении гурона, познавшего счастье огненной воды, чему поспособствовала и бутылка шампанского, которую он, захлёбываясь и пуская носом пену, выпил прямо на ходу. Вот так, приплясывая и чуть не плача от счастья, он и вернулся на работу. Хорошо, что Кешью его не видел - непременно бы решил, что это я спаиваю молодежь.
        - Как ты это сделал, Антон? - снова спросил Чото.
        - «Во многия знания - многия печали», как сказал бы наш недавний гость, - внушительно ответил я. - Лучше тебе этого не знать.
        - Как скажешь! - ему было все равно, он был счастлив.
        Глава 6
        - Доброе утро! С вами Радио Морзе и Антон Эшерский. Если бы сегодня было двадцать второе, к примеру, мая - это был бы Международный день биологического разнообразия.
        Сравнивая утконоса, жирафа и садовый хрен, нельзя не удивляться, какими причудливыми путями природа достигает своей цели. В день биологического разнообразия человеку полагается беспокоиться о сокращении числа видов. Не давать природе стирать свои постыдные ошибки, фиксировать их со всей старательностью, а главное - бороться за тех, кого человечество, не глядя, стоптало на пути своего развития.
        Вот, например, обыкновенная лобковая вошь сегодня переживает серьезнейший популяционный кризис - коварно вброшенная в общество порнорежиссерами мода на бритый пах нанесла невосполнимый ущерб среде обитания этого уникального вида. Вперед, защитник биологического разнообразия! Создай сам свой заповедник! Ваш личный вклад в спасение вида будет по достоинству оценен будущими поколениями, а у нас в студии сегодня снова неагент Малдер, с сенсационными заявлениями, ужасающими разоблачениями и свежими вестями от Космического Разума!
        - Привет, Малдер! - сказал я фамильярно, пока наш спец по тарелочкам пытался сообразить, при чем тут лобковая вошь (ни при чем), и не было ли это оскорбительным намеком в его адрес (было). - Как дела в глубинах Космоса? Как поживают зеленые братья по разуму?
        Малдер вчера (то есть, конечно, прошлым сегодня, но так привычнее) напросился на эфир, утверждая, что у него появились новые поразительные сведения, которые перевернут наши представления о происходящем. И он готов предоставить их нашему радио на правах эксклюзива за скромную сумму… На этих словах я обидно заржал и повесил трубку, но он тут же перезвонил и согласился, в знак уважения, только для нас, в виде исключения, перевернуть эти представления бесплатно. Эфир был свободен, Малдер забавен, и я согласился.
        - Настал этот день! - пафосно сказал Малдер, привстав со стула, но я показал ему пальцем на микрофон, и он сел обратно. - День, которого мы так долго ждали!
        Он пригладил рукой длинные сальные волосы, приосанился и продолжил:
        - Представители Космического Разума, прибывшие к нам из глубин Вселенной, назначили своего полномочного посланника! - он надул щеки, закатил глаза и замолк.
        - Дайте-ка угадаю… - сказал я. - Это вы?
        Малдер зло покосился на меня - видимо, я своей репликой испортил величие момента.
        - Да, Антон, - сказал он с торжеством в голосе. - Это именно я! И никто не скажет, что я этого не заслужил! Вы все смеялись, а я… Теперь все увидят!
        Чото из-за стекла аппаратной подавал мне странные знаки - ткнул себя указательным пальцем в висок, нарисовал пальцем в воздухе крест и показал на телефон. К чему это? Пристрелить и закопать Малдера? Свежая, не лишенная определённой привлекательности идея. А звонить кому? Чото продолжал оживленную пантомиму, и я сообразил, что он имел в виду красный крест, а не могильный. Мой ассистент решил, что Малдер, наконец, окончательно тронулся, и пора вызывать скорую, пока он кусаться не начал.
        Я убрал звук с микрофонов и запустил перебивкой тему из «Секретных материалов» - я ее всегда держу наготове, когда к нам Малдер приходит. Его надо иногда приводить в чувство.
        - Вова, блядь! - сказал я с чувством. - И вот с этой херней ты пришел ко мне на эфир?
        - Зови меня Малдер! - сверкнул глазами он.
        - Да я тебя вообще больше не позову! С табуретки в парке вещать будешь!
        - Ладно, ладно! - сдулся Посол Разума. - Антон, я клянусь, мне есть что сказать!
        - Вова… Ну ты понял!
        Я снова вывел звук на микрофоны.
        - Итак, дорогие радиослушатели, оказывается, у нас в студии Посланник, посланный лично Космическим Разумом. Не всякий может похвастаться такой удачей! И куда же он вас послал, Малдер?
        Неагент злобно сверкал на меня глазами, но сдерживался.
        - Люди города! - сказал он торжественно. - Я уполномочен заявить, что пришельцы из Космоса сочли некоторых из вас достойными включения в великую Пангалактическую Цивилизацию. Для этой цели они наделили меня полномочиями Посланника, и теперь я буду принимать решение о вашей дальнейшей судьбе!
        Малдер посмотрел на меня с таким торжеством, что я понял - не жрать мне из летающей посуды. Не вышел я рылом в Пангалактику.
        - И за какие заслуги выдают галактический гринкард? - поинтересовался я максимально серьезным тоном. В конце концов, даже если гость передачи рехнулся в прямом эфире, это не повод ее останавливать. Шоу маст гоон.
        - Только настоящие люди достойны великой судьбы! - гордо сказал Малдер. Он достал из кармана какую-то мелкую овальную штучку, навел на меня и нажал кнопку. На вид она была точь-в-точь как пульт от ворот и, возможно, им и являлась. Штучка мелодично блымкнула и моргнула зеленым.
        Малдер почему-то очень удивился и тихо выругался - я, почувствовав, что что-то снова пошло не так, на всякий случай опять запустил перебивку. Он потряс свою машинку, постучал по ней пальцем, зачем-то пристально глядя на светодиод.
        - Пацак или чатланин? - спросил я с интересом, но Малдер посмотрел на меня без понимания. Наверное, он не видел этот фильм. Он навел пульт на Чото, тот противно пискнул и моргнул красным.
        - Ку! - не удержался я, страшно жалея, что у меня нет в базе музыки Гии Канчели[10 - Композитор, написавший музыку к фильму «Кин-дза-дза».]. - Гравицапа пол-кэцэ стоит!
        Чото за стеклом ржал, как ненормальный, но Малдер только тряс пульт и бормотал: «Не может быть!» Ну и сам дурак. Наконец он навел его на себя, нажал - снова приятный «блымк» и зеленый огонек. Малдер убрал пульт и задумался.
        - Можно ознакомиться с верительными грамотами посланника? - я вернул в эфир микрофоны. - Мы, мол, нижеподписавшиеся пришельцы, поручаем нашему представителю, вышеупомянутому…
        - Оставьте для пещерных людей эти атавизмы! - отмахнулся задумчивый как никогда неагент. - Вы еще паспорт у них проверьте!
        - Ладно, как они хоть выглядят-то? - вздохнул я с досадой. Давно у меня не было такого дурацкого эфира. - Которые к нам прилетели? Серые пучеглазые, маленькие зеленые или рептилоиды с Нибиру?
        - Да какая разница? - искренне удивился Малдер.
        Наверное, ему действительно было всё равно. А я вот никогда не доверял рептилоидам. Репутация у них не очень…
        Этот балаган хотелось побыстрее закончить. Не знаю, морочит Малдер нам голову или правда подвинулся невеликим своим умишком, но в студию он теперь попадет только через мой труп. Это уже не смешно.
        - Сегодня! - возвестил меж тем Малдер. - Сегодня в десять часов вечера на площади Героев Литосферы их корабль примет на борт достойных! Мир перевернется для нас…
        - …Поэтому крепче держитесь за свой диван! - прервал его я. Время эфира наконец вышло. Я снова пустил тему из Секретных Материалов и с облегчением выключил микрофон.
        - Ну, Малдер, ты отжег сегодня… - сказал я устало. - Тебе может правда, врачу показаться?
        - В десять часов! - сказал он упрямо. - В десять часов вечера на площади!
        - И что будет? Приземлится блюдце, выйдет Принцесса Галактики о пяти сиськах и скажет: «Я так ждала тебя, Вова?»
        - Увидишь! - Малдер встал и решительно направился к выходу.
        - Знаешь, Вова… - окликнул я его. Он остановился и нетерпеливо посмотрел на меня. - Я не знаток дипломатического протокола при встрече инопланетных гостей, но на твоем месте я бы хоть голову что ли помыл…
        Малдер оскорбленно развернулся и, выходя, попытался хлопнуть дверью - но доводчик помешал. Пришлось ему возмущенно топать ботинками по лестнице.
        - Ну что же, будем ждать, пока к нам прилетят тарелки со счастьем, - сказал я в микрофон задумчиво. Какой-то у меня после этого эфира остался неприятный осадок. Я тряхнул головой и продолжил:
        - «Международный день счастья» отмечают двадцатого марта. ООН своей резолюцией назначила эту дату, чтобы мы помнили слова классика: «Человек создан для счастья, как курица для полета!»
        Кстати, та же ООН ввела в обращение и «Международный индекс счастья». С тех пор всех, кто не соответствуют этому индексу, считают врагом человечества и подвергают принудительному осчастливливанию очень болезненным и унизительным способом. Так что будьте счастливы и слушайте музыку на Радио Морзе!
        Я запустил первый трек плейлиста, откинулся на стуле и задумался. Сходить, посмотреть, как Малдер опозорится? Или ну его? Как по мне, люди так упорно ждут инопланетян только для того, чтобы получить внешнее определение себя, созданное снаружи определяющей системы. Прилетят братья по разуму и, наконец, скажут нам: «Человек - …» Чтобы услышать в ответ: «Кто - …? Это мы-то - …? Да сам ты - …, мудило зеленое! Садись в свою тарелку и уйопывай на йух, хрен с ушами!»
        Так произойдет чудо взаимной идентификации. Мы будем знать, что мы - …, а инопланетянин - что он хрен с ушами…
        В кармане завибрировал телефон, пришлось выйти в коридор. Мне почти никогда не звонят голосом, и правильно делают - вдруг я в эфире, а звук забыл отключить? Номер был незнакомый.
        - Внимательно! - сказал я, приняв звонок.
        - Антон Эшерский? - голос в телефоне был женский, но какой-то казенный.
        - У аппарата.
        - Вам назначено на двенадцать ровно. Восьмой кабинет.
        - Э?..
        - С собой иметь документ, удостоверяющий личность.
        - Зачем?
        - Чтобы зарегистрироваться на проходной, разумеется! - раздраженно ответил голос.
        - Проходной куда?
        Голос сказал, куда, и я понял, что придется идти.
        На улице Борцов с режимом, дом два, располагалась Око Государево - областное управление Службы безопасности, называемое в народе «серый дом». Наверное, потому что это был именно дом и именно серый. Больше в нем не было ничего примечательного, кроме боковой дверцы с табличкой «Прием граждан круглосуточно». Мне было не в дверцу, а в центральный вход, за массивными деревянными дверями которого располагался турникет и строгий дядя в форме.
        - Мне в восьмой кабинет, - сказал я ему.
        - Фамилия?
        Я назвал фамилию.
        - Паспорт!
        Я показал паспорт. Форменный дядя записал меня в большую амбарную книгу и дал расписаться в книжке поменьше.
        - Второй этаж направо. Не забудьте потом получить пропуск на выход.
        Ну, по крайней мере он предполагает, что я отсюда выйду.
        На двери кабинете не было никакой таблички, кроме небольшой бронзовой цифры восемь. Я деликатно постучал по толстой дубовой створке, но звук вышел настолько неубедительный, что прошлось просто толкнуть ее и войти.
        - Можно?
        - Заходите.
        За массивным столом с несколькими телефонами и традиционной лампой зеленого стекла сидел мужчина в штатском. Ничего специфически «конторского» в его внешности не было - средних лет, первые робкие залысины по краям лба, атакующими клиньями окружающие поле будущей битвы с плешью, очки в тонкой стальной оправе, серый, слегка помятый костюм без галстука, лицо, скорее, приятное и, во всяком случае, неглупое. Располагающая внешность.
        Столешница перед ним была пуста, за исключением единственной папки со скоросшивателем в обложке из бежевого картона. Как-то непривычно в наше время видеть стол без компьютера.
        - Антон? - спросил он с утвердительной интонацией, заглянув в папку. - Присаживайтесь.
        Я уселся на стул, оказавшись прямо напротив.
        - Зовите меня Александр Анатольевич.
        - И вы придете?
        - В смысле? - он поднял глаза из папки.
        - Обычного кого-то зовут для того, чтобы он пришел, - пояснил я.
        - Нет, вряд ли, - ответил он, подумав. - Лучше вы к нам.
        - Итак, - глаза его вернулись в папку, - Антон Эшерский, угу… родился, учился… служил… опять учился… работал… даже так? Хм… Интересная вы личность, Антон.
        - Это запрещено?
        - Ни в малейшей степени, - ответил предполагаемый Александр, он же, вероятно, Анатольевич.
        - Ну что же, Антон, - вздохнул он, наконец, закрывая папку, - давайте побеседуем.
        - С какой целью, позвольте поинтересоваться?
        - Зачем люди обычно беседуют? Чтобы лучше узнать друг друга.
        - Я, признаться, не собирался лучше вас узнавать.
        - А вы и не узнаете, - обнадежил меня собеседник. - В силу моего служебного положения, это будет несколько односторонний процесс.
        - Меня в чем-то обвиняют?
        - Божеупаси! Вы, Антон, путаете - обвиняет прокуратура.
        - Тогда подозревают?
        - Не более, чем любого другого.
        - Тогда зачем я здесь?
        - Просто подошла ваша очередь, - улыбнулся мне Александр Анатольевич. - Расскажите, пожалуйста, как можно подробнее, как прошел ваш самый первый день тринадцатого июля.
        - Вы что, вообще всех так опрашиваете? - поразился я.
        - А что вас так удивляет? - пожал плечами мой собеседник. - Что мы ищем причины? Это, простите, наша работа. Или что мы проводим для этого тотальный опрос? Разумеется, это не единственный метод, но и пренебрегать им тоже было бы, согласитесь, странно. Мы предполагаем, что в тот день произошло нечто, послужившее причиной дальнейших событий. Скорее всего, это происшествие не было замечено, или не показалось важным, или было неправильно интерпретировано. Тем не менее, один человек заметил это, другой - то… Вот так, постепенно, складывается, как из мелкой мозаики, полная картина того дня.
        - Но это же прорву времени занимает!
        - А спешить нам, Антон, как раз совершенно некуда! Итак?
        Глава 7
        - Доброе утро, город! С вами Радио Морзе и Антон Эшерский! Сегодня тринадцатое июля, четверг, и до пятницы - святого дня офисных страдальцев, - осталось терпеть всего сутки. Сегодня на нашем настенном календаре отличный праздник - День очков из говна, Glasses of Shit Day.
        В этот день каждый должен оглядеться вокруг и осознать, что погода - дрянь, люди - козлы, начальник - кретин, подчинённые - идиоты, работа - за гроши, правители - сволочи, законы - фуфло, кругом жара, пыль, смог, коррупция, бездорожье, волки воют и в подъезде нассано. И только он один среди всего этого в белом пальто стоит красивый.
        Из этого надо сделать вывод «не мы такие - жизнь такая» и немедленно нассать ещё и в лифте…
        - Простите, - перебил меня Александр Анатольевич, - давно хотел спросить… Вы же выдумываете эти ваши праздники?
        - Иногда, - признался я. - Трудно было вдохновиться Днем государственности Черногории и Днем сотрудников органов национальной безопасности Казахстана. Извините, ничего не имею против ваших коллег, но…
        - Ничего-ничего, продолжайте, пожалуйста.
        - В эфире программа «Антонов огонь» и в студии у нас сегодня новый гость - Апполион Адимус, учитель искусства реальности! Здравствуйте, мастер!
        Небрежно развалившийся на стуле крохотный пузатенький человечек гордо кивнул и важно задрал курносый носик, но потом сообразил, что перед ним не камера, а микрофон, и соизволил открыть рот:
        - Я приветствую слушателей, - казалось, что он при таком росте будет пищать, как мышь, но у него оказался неожиданно глубокий и мягкий, обволакивающий голос. - Вам сегодня удивительно повезло. Вселенная дает вам уникальный шанс услышать правду об устройстве мира. Если вы не упустите этот шанс, ваша жизнь навсегда изменится.
        «Мастер» заметно наслаждался звуками своего голоса, как будто сам себя гипнотизировал. Маленькие колючие глазки его затуманились, стали масляными и расфокусировались, морщинистое личико злого карлика разгладилось и преисполнилось блаженства. Он как будто дрочил, а не говорил, услаждая себя собственной речью. Я понял, как этот недомерок, которого при встрече хочется прихлопнуть тапком, ухитрялся собирать за свои лекции очень приличные деньги.
        - Большинство из вас живет в навязчивой неприятной иллюзии. Эту иллюзию принято называть «окружающий мир», и люди бесконечно борются с ней, тратя все свои силы и энергию - да что там, тратя всю свою жизнь! - на то, чтобы что-то получить от холодной равнодушной Вселенной. Вы бьетесь от рождения до смерти, выгрызая крошечку уюта, капельку денег, огрызочек любви, вы знаете, что жизнь - борьба. От первого крика новорожденного до последней судороги предсмертной агонии - борьба. Вы вопиете в небо: «Проклятая Вселенная! Жестокий бог! Дайте же нам хоть что-нибудь, мы так изнемогли в этой бесконечной битве! Наши тела изнашиваются и стареют, наш мозг устает, наши чувства рвутся и кровоточат! И в конце концов мы умираем - а что нам еще остается? За что нам это?» Но Вселенной все равно, а бога нет, и вам никто не ответит. Никто, кроме меня.
        Я смотрел на неприятного человечка с возрастающим уважением - он действительно умел срать в мозги. Это вам не заезженное: «Иисус любит вас, аллилуйя», это высокий класс. Голос его то возносился верх, звеня колоколом призывного набата, то опускался вниз, шурша бархатом сладких обещаний. Да он чертов гений! Супергерой Человек-пиздобол.
        - Так слушайте же меня! Я открою вам правду. Вы боретесь сами с собой. Вся эта враждебная Вселенная, все эти чужие злые люди существуют только потому, что вы так решили. Этот злой равнодушный бог - вы сами. В это будет трудно поверить - но на самом деле на свете очень мало людей. Настоящих людей. Приглядитесь к окружающим. Внимательно, тщательно, осознанно приглядитесь. Смотрите - это не люди, это функции. Функция продавца, функция таксиста, функция бармена или дворника. Плоские фигуры без объема. Вам никогда не казалось, что кассирша в супермаркете существует только здесь и сейчас? Что, как только вы вышли за дверь, она пропадает вместе со своей кассой, очередью к ней, с охранниками, сканерами и корзинами для товара? Что нет для нее никакого другого места в вашей Вселенной, кроме этого? Неужели вам в голову никогда не приходила такая мысль? Если приходила - поздравляю, вы не безнадежны. Реальности иногда удается достучаться до вас. Скептик воскликнет: «Ага, вот я вас и поймал! Ведь если я познакомлюсь с этой кассиршей поближе, то окажется, что она разведена, растит сына-балбеса, у нее крохотная
квартирка в бесконечной ипотеке, облезлый больной кот, ободравший обои в прихожей, шумные соседи, вечно включенный фоном телевизор и постель в пошлых розочках, в которую ее, при некоторой настойчивости, можно завалить, получив ненужный опыт скучного секса с неумелой имитацией оргазма и дав ей ложную надежду на продолжение отношений…» Да, дорогие мои, так все и будет. Но только при условии, что вы этого захотите - отношений, общения, секса наконец. Ваше внимание даст плоской фигуре кассирши объем, протяженность во времени, историю, прошлое, антураж и интерьер. Даст сына-двоечника, больного кота и бросившего ее, не разбудив даже женственности, мужа. Если вы захотите уделить ей еще немного вашего внимания - у нее возникнут родственники. Какая-нибудь мама в деревне, к которой надо ездить осенью копать картошку, какая-нибудь беспутная сестра, которую бьет муж-пьяница, но она все равно смотрит на нее свысока, потому что хоть какой, а всё же муж… Вы даже можете на ней жениться и посвятить ей свою жизнь - и она будет почти как настоящая. Такая же, как у других. Но если вы не заговорите с ней через ограждение
кассы, а, пробив чек, отвернетесь и пойдете к выходу - ничего этого не будет. И хорошо - незачем оживлять этих кукол. Кукла жива для ребенка, который с ней играет - он называет ее по имени, расчесывает волосики, наряжает в платьица, разговаривает с ней и укладывает спать. Но пока игра не началась, это просто предмет на полке. Оставьте его там, вам пора вырасти!
        Апполион разошелся вовсю - глаза его были полузакрыты, он раскачивался на стуле и вдохновенно вещал. Вот для кого уж точно не существовало ничего, кроме него и его голоса.
        - Когда вы боретесь с жизнью, вы как будто играет сами с собой в солдатики - назначаете врага, придумываете условия битвы, вызываете себя на бой, отважно сражаетесь - и запросто можете проиграть. Даже погибнуть можете - ведь вы всесильны в своем мире. Но поймите - вы вовсе не обязаны играть в эту игру. Все эти люди, которые мешают вам, противодействуют, не дают желаемого - это ваш выдуманный противник. Можно выдумать противника сильнее себя и погибнуть в борьбе с ним, но зачем? Это лишь модели, которые развивали вас - давали вам чувства и эмоции, показывали, как работает злость, агрессия, обида, отчаяние. Хватит! Вы уже научились! Пора взрослеть! Придумайте новые правила - и эти же куклы будут делать то, что вы захотите. Ведь это просто персонализации функций, которыми их наделили вы. Бросьте надоевшую игру «я неудачник», вы уже извлекли из нее весь необходимый опыт, начните игру «это мой мир!» И вы удивитесь, как легко и приятно жить в мире, подчиняющемся вам! Вы не раз смотрели на успешных людей, сетуя: «Почему им все дается так легко?» А ведь ответ прост - потому что они решились играть по
своим правилам. Перестаньте жить среди унылых декораций, осознайте, что вы боитесь теней, которые отбрасываете сами…
        - Откуда вообще взялся этот «великий учитель»? - спросил Александр Анатольевич. - Не сам же он к вам на эфир пришел?
        - Ну как же, это модный гуру сезона! - пояснил я. - Он брал за свои лекции так много, что не пойти на них было равнозначно признанию, что ты нищеброд. Все, кто имел претензию считать себя городской элитой, к нему просто ломились. А самые глупые и богатые заказывали его лекции для корпоративных тренингов. На выступлениях он, по слухам, творил умеренно убедительные чудеса - легко угадывал, кто с кем в каких отношениях, указывал на неожиданные связи между людьми и событиями, и даже иной раз давал очень практические советы по вопросам бизнеса. Но ничего такого, что нельзя угадать по поведению или узнать из анализа слухов.
        На радио его притащил Кешью… То есть Андрей Андреич Кеширский, простите. Еще и накрутил мне хвост: «Ёрничество - отставить! Называй „мастером“, говори уважительно! А то знаю я тебя…» Подозреваю, что с Кешью у них вышел отличный взаимозачет - Кеширский нарисовался среди богемы причастностью к высшим сферам, а гуру получил халявную рекламу.
        - И многие к нему на лекции ходили?
        - Откуда мне знать? Я бы туда не пошел, даже если бы он мне приплатил. Не люблю жуликов. Но, думаю, многие. Во-первых, модно, во-вторых, престижно, а в-третьих, он говорил вещи лично им чертовски приятные - мол, если ты богатый и успешный, то ты и есть настоящий человек. Да что там, ты практически бог, а остальные только декорации для твоей охуенности. Можешь делать с ними, что хочешь, они не настоящие. «Гуру для богатых» сейчас вообще в тренде. Человек, который за деньги объясняет богатеям, почему они на самом деле хорошие, а вовсе не жадные уебаны, как все про них думают, и сами они в глубине души подозревают. Анюта рассказывала, в прошлом году они сюда какого-то индуса привозили, про кармическое величие толстых кошельков рассказывал, что всякое богатство заслужено и почетно, а не просто папа ларьки крышевал и на паленой водке поднялся…
        - Вы, Антон, всех гуру считаете жуликами?
        - Всех, - отрезал я.
        - Почему?
        - «Говорящий не знает, знающий не говорит»[11 - Лао-Цзы.], - процитировал я.
        - Но ведь и в христианстве есть свои проповедники…
        - Именно. Для меня любая церковь - это как если бы вокруг ходили люди, и не просто утверждали, что земля плоская и стоит на трех слонах - черт бы с ними, - но требовали непрерывно строить вокруг ограду, чтоб никто не упал. Причем из чистого золота и за государственный счет. И даже не это самое обидное. Самое обидное то, что на самом деле их интересует не ограда, а золото.
        - То есть лично вас его учение не впечатлило?
        - Миллион первый способ разделить людей на элиту и быдло? Нет. Мне всегда были малоинтересны все эти солипстистско-буддистские загоны как философская концепция. Все эти «ум есть страдания, но нет того, кто страдает и ума тоже нет». По первому разу звучит глубокомысленно и ново, но через какое-то время понимаешь, что это совершенно бессмысленный умственный онанизм, в котором нет, в полном соответствии с концепцией, ни того ума, который дрочит, ни того члена, который дрочат. В общем, вам предлагается настолько сильно внутри себя извернуться, что появится возможность взглянуть на мир из собственной жопы. Однако и без того нетрудно догадаться, что увиденное вас не порадует, так стоит ли проделывать этот гимнастический опыт?
        - Любопытно… И что там дальше было с этим «великим учителем»?
        - На эфире или вообще? На эфире он ловко втер про свою единственную уникальную публичную лекцию, на которую просто обязан прийти всякий настоящий человек, если он не считает себя декорацией. Так-то он, понятное дело, общается только с духовно просветленными (то есть с капиталом не менее, чем…), но в этом городе его приняли так хорошо, что он сделает исключение. Лучшие люди города попросили его об этом (и, надо полагать, скинулись на этот цирк), так что цена билета, при условии предоплаты, будет доступна любому горожанину…
        А после эфира я его больше не видел. Лекция не состоялась, в городе он с тех пор не светился. То ли собрал денег и смылся, как бывает в обычае у таких персонажей, то ли просто так совпало, не знаю.
        - Любопытно… - повторил Александр Анатольевич. - А вы что делали после эфира?
        Проводив Апполиона, которого мне всё время хотелось назвать Аполлинарием, я запустил музыку и вышел в аппаратную, где сидел с открытым ртом впечатленный Чото.
        - Кофе свари, жертва ментальной клизмы, - сказал я ему раздраженно.
        - Ничего себе… - сказал мой ассистент. - Во мужик загоняет! Антон - это правда так всё? Ну, что люди вокруг не настоящие? А то я сижу теперь и думаю…
        - Чото, блин, у тебя голова зачем? Напоминаю - во-первых, чтобы в нее пить, во-вторых, чтобы из неё говорить. Вот и не пытайся использовать устройство не по назначению. Думает он, ишь…
        - А вдруг он настоящий медиум?
        - Чото, последнего настоящего медиума убили в пещере у болот Припяти к северу от «Скадовска»!
        - Не, а если серьезно…
        - Если серьезно, Чото, то этот высерок элито-солипсизма ничего нового не придумал. «Мир существует в моем сознании, я один весь такой существующий». Хорошо лечится ударом по морде, возвращающим пациента в плоскость реальности. Требуется?
        - Нет-нет, спасибо, я все понял… - Чото нервно отодвинулся и пошел варить кофе, но по заторможенности движений я понял, что действие вербального гипноза еще не совсем прошло. Ну ничего, Чото - парень стойкий, с мозгом маленьким, но упругим. Остаточные деформации в нем быстро пройдут.
        А мне предстояла встреча, которой хотелось избежать, но было нельзя. Меня пригласил для беседы Анютин папа.
        Анюта уже представляла меня своим родителям. Унизительная, неловкая, болезненная для всех сторон процедура эти представления.
        «Дорогие родители, это Антон, он меня трахает». - «Здравствуйте, я Антон, и я трахаю вашу дочь». - «Привет Антон, мы заранее тебя ненавидим за то, что ты трахаешь нашу дочь, но будем делать вид, что очень тебе рады, потому что так принято. Пожалуйста, быстро выпивай свой чай и уёбывай, чтобы мы могли спокойно обсудить, как сильно ты нам не понравился и насколько наша дочь достойна лучшего».
        Да мать вашу, никто не любит ёбырей своей дочери! Ты ее растил, воспитывал, ночей не спал, в садик на плечах таскал, в школу на собрания ходил, подростковые истерики терпел, в институт благословлял, а потом приходит на всё готовое какой-то хмырь и в твою доченьку-красавицу-умницу-принцессу хуем тычет. Кому такое понравится? Да я б вообще убил нахрен!
        Так что, с учетом общей паскудности ситуации, ее родители держались очень даже неплохо. Мама - довольная судьбой домохозяйка, в свои, предположительно, сорок пять, была красива поздней зрелой красотой ухоженной спокойной женщины, живущей без стрессов. Если верна поговорка «хочешь узнать жену - посмотри на тещу», то я хоть сейчас готов просить руки. Жаль, что у Анюты на руки совершено другие планы.
        Мне показалось, впрочем, что с матерью она не очень близка, а вот отца действительно любит и уважает. Папина дочка. Папа - кадровый офицер, бывший военный, теперь зампрокурора области. Так что, по местным меркам, Анюта моя - «дочь кого надо», хорошая партия для подрастающих региональных элитариев. На их фоне приблудный радиодиджей со съемной квартирой и небольшой зарплатой выглядит несколько менее удачной партией. Тем не менее, отец встретил меня без лицемерного радушия, но и без враждебности. Покивал, поздоровался за руку, дурацких вопросов про «ваши дальнейшие планы на остаток жизни» не задавал. Адекватный, в общем, человек, хоть и зампрокурора. Познакомились, соблюли социальный ритуал, вопрос исчерпан. Не знаю, что там они говорили дочке после моего ухода, я не спрашивал, но категорического запрета «чтоб ноги его не было в нашем доме!» не последовало, а значит, все обернулось не так уж плохо. И тут вдруг приглашение на беседу. К чему бы? Папа созрел шугануть бестолкового любовничка, чтобы не портил дочери жизнь? В общем, ничего хорошего от этой встречи я не ожидал.
        С Анютиным отцом мы встретились в кафе в центре. И он сидел там в форме, что не очень-то располагало к позитиву. Со мной пришел разговаривать не просто отец моей девушки, а работник прокуратуры - в синем казенном мундире с погонами как у полковника и щитами-мечами в петлицах. Хреновое начало.
        Фуражка его лежала на столе рядом с тарелкой, а сам он спокойно наворачивал борщ.
        - Присаживайся Антон, - указал он мне жестом на стул. - Закажи себе поесть.
        - Да я как-то…
        - Закажи непременно, - настаивал он. - Тут хорошо готовят.
        Я неохотно взял меню и ткнул в него пальцем почти наугад, показав подскочившему официанту на какую-то картошку с мясом.
        - Извини, что я при параде, - сказал зампрокурора, - но день выдался очень суетливый, никак не успевал переодеться. Сейчас быстренько пообедаю и опять на работу.
        Мне стало немного легче. Анютин папа был поджарый, крепкий, гладко выбритый мужчина лет пятидесяти, почти полностью седой, с правильными породистыми чертами лица. В его облике и поведении было что-то неистребимо-военное. Слуга царю, отец солдатам. И что его понесло в такой гадюшник, как прокуратура?
        - Видишь ли, Антон, мы с женой сегодня уезжаем. Я - в командировку, жена - со мной за компанию. В шесть часов вечера самолет.
        - Счастливого пути, - сказал я вежливо. Официант уже нес мой заказ.
        - Не буду скрывать, - сказал он, не прекращая есть, - я использовал служебное положение, чтобы узнать о тебе побольше.
        Я хотел было возмутиться, но официант как раз выставил передо мной тарелку с какой-то едой и стакан с каким-то соком. Скандалить при нем было неловко, кроме того, я с самого начала ничуть не сомневался, что так и будет. На его месте я бы тоже так поступил.
        - Я прошу извинения, - сказал он без малейших сожалений в интонации, - но родительский долг меня отчасти оправдывает.
        Я пожал плечами и начал есть, показывая, что скандала по этому поводу не будет. Вкуса не чувствовал совершенно и до сих пор не уверен, что именно мне тогда принесли.
        - Вы, Антон, неплохой человек, - соизволил признать папаша, отложив ложку. - Целеустремленный, неглупый, упорный и храбрый. Вас положительно оценивают.
        - Польщен, - буркнул я в тарелку.
        - И вы действительно любите мою дочь. Мы в семье достаточно откровенны друг с другом, я знаю, что она вам отказала и примерно понимаю почему. Возможно, вас это удивит, но я огорчился.
        - Удивило, - признался я. - Ей явно не грозит остаться в девках.
        - Более того, - засмеялся отец, - мне настойчиво намекали, чтобы я вас гнал взашей, потому что есть серьезные претенденты.
        - И что же?
        - Я не хочу делать ее заложницей местной политики. Некоторые почему-то считают, что тесть в прокуратуре автоматически означает гарантию безнаказанности. Они на многое готовы ради этого. На вас еще не наезжали?
        - Ничего серьезного, - отмахнулся я, вспомнив пару забавных мажоров с травматом, попытавшихся мне объяснить, куда я не должен ходить и в чью сторону глядеть. Кстати, на травматических пистолетах надо сразу на заводе мушки спиливать…
        - О, я не сомневался, что вы справитесь. Вы очень упорный молодой человек. Вы же не отступитесь?
        - Нет, - ответил я честно, - даже если бы вы были категорически против.
        - Вот поэтому я и пригласил вас сегодня, - удовлетворенно кивнул Анютин отец.
        Я не уловил связи, но решил, что он объяснит. И не ошибся.
        - Это обычная командировка, не очень далеко и не так чтобы надолго, но какие-то смутные предчувствия… - немного смущаясь, сказал он. - Ничего конкретного, но отчего-то сердце не на месте. Поэтому я хотел попросить вас, Антон, присмотреть за Анютой, пока мы будем отсутствовать. Она бывает… немного неосторожна в своей профессиональной деятельности.
        Как по мне, это очень мягко сказано. Анюта кусала местные власти за жопу, как помесь бультерьера с крокодилом.
        - Мне кажется, иногда она переоценивает собственную неприкосновенность, - вздохнул папаша.
        Я был с ним согласен - если бы не отец в прокуратуре, ей бы, пожалуй, уже намекнули на границы допустимого. Региональная журналистика - это очень сложный баланс интересов…
        - Однажды она встретит на своем пути по-настоящему злых людей, и я хотел бы, чтобы вы тогда оказались рядом. Хотя бы для того, чтобы ей было с чем сравнить… - Анютин отец взял фуражку, оставил на столе деньги, попрощался и ушел. Денег было достаточно, чтобы оплатить и мой обед, но я из дурацкой принципиальности расплатился сам, так что официанту здорово повезло с чаевыми.
        - Это был ваш последний разговор? - спросил Александр Анатольевич, делая какие-то пометки в толстой тетради.
        - Да, больше я его не видел. Не зря его предчувствия томили…
        - Вы удивитесь, Антон, но многие, вспоминая тот - он же этот - день, отмечали, что им было как-то не по себе. Хотя это трудно отнести к достоверной информации. Люди склонны задним числом приписывать себе этакую проницательность…
        - Лично я ничего такого не чувствовал, - признался я. - Но я вообще бревно бревном. На меня даже магнитные бури не действуют. Наверное, железа в организме мало…
        - Скажите, Антон… - быстро спросил Александр Анатольевич внезапно жестким тоном, - у вас есть оружие?
        - Ага, - усмехнулся я, - болт-кладенец…
        - Болт-кла… Ах, ну да, юмор, понимаю. Смешно, - Александр Анатольевич был совершенно серьезен. - И все же, есть или нет?
        - Никогда не испытывал желания обзавестись, - ответил я. - Наигрался в войнушку в армии.
        - Ладно, допустим, - принял мой ответ Александр Анатольевич. - А куда вы пошли после встречи с Сергеем Петровичем Трубным?
        - Ну, вообще-то я собирался вернуться на работу, но…
        Когда я вышел из кафе, на улице творился сущий цирк. Две больших группы причудливо одетых людей, стояли друг напротив друга и потрясали кулаками, грозя перейти к массовому рукоприкладству. Такое впечатление, что на бульваре столкнулись два противонаправленных шествия. В тех, которые шли к центру, в направлении центральной площади, я без труда опознал здешних «роднолюбов» - неоязычников-упрощенцев, якобы возрождающих исконные славянские верования и уклад. Анюта недавно писала о них статью, и я сопровождал ее на предмет защиты от эротических фантазий интервьюируемого волхва, который во славу Велеса и Лады имел там все, что шевелится. Так и познакомились.
        Выдуманное этими плетельщиками фенечек из коры «славянское язычество» оказалось нелицензионной, урезанной и криво локализованной копией индуизма, но это только помогало «роднолюбам» считать себя «настоящими ариями». Их организация называлась «Звонкие пихты», и они несли какую-то чушь о возрождении «славянского духа». Объединившись, они построили за городом, мышам на радость, большой дом из говна и соломы, где жили в свальном грехе и дефиците гигиены. «Славянским духом» там штырило так, что глаза слезились. Это вообще характерная черта всяких Духовных Людей - проблемы с гигиеной. Отчего-то вокруг их духовности всегда зверски насрано. Подозреваю, в глубине души у них живо твердое детское убеждение, что Духовные Люди не какают, и подсознание всячески отвергает любые материальные доказательства обратного. Всякая же попытка хоть как-то наладить свой быт в этом вопросе была бы для них печальным признанием материальности собственной задницы.
        Их лидер - волхв Берим?р, в холщовых портах и белой вышиванке, с длинными, сальными, перехваченными плетеной цветной веревочкой волосами, разумеется, был тут. (При знакомстве я сделал вид, что не могу запомнить нелепого имени и называл его либо «Бэрримор», либо «Дуремар», отчего он смешно бесился). Вокруг него столпились унылые хипповатые задроты с куцыми бороденками и куча баб в сарафанах - либо беременных, либо с чумазыми детьми, либо сочетающих оба состояния. Подозреваю, Дуремар их всех, по праву волхва, огуливает самолично, но свечку, разумеется, не держал. Удивительно, но, если не обращать внимания на вышитые рубашки, то больше всего это сборище походило не на славянскую общину, а на цыганский табор. Довольно нищий и неудачливый табор, слишком криворукий и ленивый даже для конокрадства.
        Их противники были, наоборот, сплошь здоровые пузатые мужики с окладистыми бородами и суровыми лицами. На их головах красовались черные полупилотки вагинального фасончика, а на солидных пузиках натянулись черные же майки с белыми трафаретами «Православие или хрен!» Это были представители «Братства православных куполоносцев», которые считали себя более настоящими славянами, чем роднолюбы, и готовы были в любой момент доказать это действием. Купол, кстати, был с ними - толстый деревянный жезл в рост человека, подозрительно похожий на огромный золоченый хуй. Местами позолота уже облупилась - «куполоносцы» не брезговали использовать свой символ в контактных дискуссиях. Я бы на роднолюбов и рубля не поставил.
        - Что это, Бэрримор? - спросил я у волхва. Он выглядел растерянным и нервно подергивал себя за бороденку в предвкушении весьма вероятных пиздюлей.
        - У нас разрешенная акция! - возмущенно сказал он. - Вот бумага из мэрии!
        - В жопу себе засунь свою бумагу, выродок сатанинский! - громко захохотал предводитель куполоносцев архистратиг Евлампий, удостоенный этого звания, видимо, по размеру пуза. На пузе лежал такой здоровенный латунный крест, что на его ношение стоило бы выдавать оружейную лицензию. - Не может в нашем Православном Отечестве быть разрешений на сатанинский обряд!
        - Это не сатанинский обряд, а наш исконный славянский праздник! День снопа Волоса! - испуганно пискнул в ответ Дуремар.
        - В жопу себе засунь свой волосатый сноп! - однообразно парировал куполоносец. - Нет славян без православия! Жиды и содомиты вы все!
        Бабы в сарафанах взволнованно закулдыкали и затрясли младенцами, демонстрируя, что содомиты там, как минимум, не все.
        - Я мастер славяно-горицкой борьбы! - неуверенно предупредил оппонента волхв.
        - С нами Бог и Отчизна! - парировал архистратиг.
        Ситуация явно зашла в тупик. Сейчас кого-то будут бить.
        - На краю разверстой могилы
        Имеют спорить нигилисты и славянофилы[12 - Козьма Прутков.]…
        На меня непонимающе покосились обе стороны. Это отвратительное чувство, когда цитируешь классиков, а на тебя только глаза пучат… Почти так же унизительно, как объяснять анекдот. Почему сейчас никто не читает книг? Чувствую себя динозавром каким-то.
        - Не звени пихтами, Дуремар! - сказал я зло.
        Мастер постельной борьбы, глядь. Если бы не женщины с детьми, я бы пальцем не пошевелил их разнимать - пусть хоть поубивают друг друга, идиоты.
        - Оставьте их в покое, - обратился я к пузатому бородачу. - Они не будут проводить никаких обрядов. Они сейчас домой пойдут.
        - У нас же… - кто-то из роднолюбских хиппарей потряс пучком травы, который они пытались выдавать за сноп, но на него даже собственный волхв внимания не обратил. Надо было с вилами и факелами идти, раз уж вы за сельское хозяйство.
        - А кто ты такой, мне указывать? - надулся архистратиг.
        - С вами Антон Эшерский, Радио Морзе! В эфире передача «Не зли меня, толстый!» - продекламировал я бодрым рабочим тоном.
        Архистратиг набычился, но настаивать не стал. То ли драться с диджеем ему было невместно, то ли что-то про меня слышал.
        Волхва я развернул в сторону дома и коленом придал небольшое ускорение, пока куполоносцы не передумали. Бабы в сарафанах радостно подхватили детей и подолы и, обступив Дуремара, быстро повели его вдаль, объясняя по дороге, что вовсе-то он не зассал, а вообще настоящий Велес и даже немножко Перун. Местами.
        Ну, догонять их куполоносцы определенно не станут - комплекция у них не та, чтоб бегать.
        Архистратиг меж тем развернулся к своим пузанам и умело сделал вид, что они только что прилюдно победили и обратили в бегство супостата. Практически изгнали Нечистого. Под его, архистратиговым, разумеется, умелым и отважным руководством.
        Мне очень хотелось снова процитировать Пруткова:
        И поэтому нет ничего слюнявее и плюгавее
        Русского безбожия и православия.
        Но я уже знал, что никто не оценит, только воздух зря сотрясать. Так что я молча развернулся и пошел на работу.
        - Вы же боксер, мастер спорта? - перебил меня Александр Анатольевич, заглянув в свои бумажки. - Еще и выступали в боях без правил.
        - Я был молод и мне нужны были деньги, - ответил я цитатой, которую, разумеется, опять никто не заметил. Я слишком начитан для этого мира.
        - Почему оставили спорт? Вас считали перспективным молодым спортсменом, ваш тренер утверждал, что быть вам чемпионом…
        - Травма колена, - соврал я. - Ходить не мешает, но долго на ринге не продержусь. А вы с какой целью интересуетесь?
        - Я просто хочу понять, с кем имею дело, Антон. Здесь не так много… хм… не местных. Кстати, любопытный факт - недавно несколько ребят из пригорода попытались выяснить отношения с каким-то приезжим, представляете?
        - Да что вы говорите? - изумился я. - Кто бы мог себе такое вообразить? О времена, о нравы!
        - Да-да, представьте себе. Ночь, сельский клуб, молодая кровь играет…
        - Надеюсь, кончилось все благополучно? - поинтересовался я участливо.
        - Для них - не очень, - вздохнул Александр Анатольевич. - Они попали в больницу с травмами разной тяжести.
        - Вы кого-то подозреваете?
        - Что вы! Бытовые конфликты относятся к зоне ответственности муниципальной полиции. Не стоит смешивать компетенции ведомств. Кроме того, потерпевшие отказались подавать заявления. Просто интересуюсь вашим мнением о происшествии.
        - Ужасная трагедия! - покачал я головой. - Но раз заявлений нет…
        - Да-да, давайте вернемся к воспоминаниям. Итак, оскорбив по религиозному признаку и разогнав угрозой применения насилия две группы социально-активных горожан, как продолжили вы свой день?
        Вернувшись в студию, я застал там Кеширского. Начальник посмотрел на меня с укоризной - в глубине души он считал, что я должен находиться на работе двадцать четыре часа в сутки и еще немножко сверх того - но ничего не сказал, зная, что бесполезно.
        - Дрей Дреич, - спросил я его, - вы что, всерьез верите во всю эту шлуебень с индивидуальной реальностью?
        - Я, Антон, как и наши инвесторы, всерьез верю в конверсию рекламы[13 - Процент целевых действий потребителя, услышавшего рекламу. То есть, грубо говоря, сколько радиослушателей позвонят по телефону, который долбят ему в уши на радио.], - вздохнул он. - И тебе советую в нее уверовать, аки в жизнь вечную.
        - Добрые день, с вами Радио Морзе и Антон Эшерский. Мы продолжаем наш дневной эфир. Сегодня четверг, тринадцатое июля, и выходные ближе, чем кажется. Кстати, вы знали, что существует День благодарности за работу? По замыслу придумавших его капиталистов, в этот день рабочие всего мира должны благодарить их за предоставленные рабочие места. Ведь большинство владельцев заводов-газет-пароходов, банкстеров, тип-топ-менеджеров и прочих паразитов искренне считают, что именно они являются в этой системе кормильцами. «Мы платим им деньги!» - на голубом глазу говорят эти люди, исключая из картины мира тот факт, что эти деньги они предварительно вынули из тех же карманов.
        Впрочем, нам же не и обещали, что этот мир будет сколько-нибудь логичен, разумен и справедлив, верно?
        Всю вторую половину дня я трепался, не приходя в сознание. Ставил музыку, нес чушь, каждый час на десять минут уступал микрофон Чото для выпуска новостей. Никаких особенных сенсаций, помнится в них не было - какой-то британский гонщик стал балериной-трансгендером, японцы изобрели смарт-вилку, заглушающую чавканье, ограбившие магазин пьяные еноты не смогли выступить в цирке, пингвины Антарктиды были объявлены сторонниками Израиля… В общем, мир жил своей обычной жизнью.
        Чото почему-то взволновала новость, что некая американка показала купленную шесть лет назад еду из «Макдоналдса» - и она до сих пор выглядит как новая. Еда, а не американка, разумеется. Тоже мне, сенсация. Я уверен, что это только первый шаг к совершенству. Идеальный фастфуд будущего будет выглядеть как новый даже на выходе из жопы. Чтобы потребитель мог сдать его в trade-in и купить свежий гамбургер со скидкой.
        В основном, я просто что-то болтал, сплетая во имя пресвятой рекламной конверсии цепляющие слушателя конструкции из слов. Славик Манилов как-то объяснял мне, что много и сложно говорить - это вид сексуальной активности. «Лингвистическая избыточность развилась исключительно как средство мужских сексуальных демонстраций», - так выразился этот словоблуд, чтоб у него волосы на языке выросли. В переводе на человеческий это означает, что редкие и сложные слова самцы хомосапиенса используют исключительно ради того, чтобы произвести впечатление на самок - как распускающий хвост павлин. Как увидят самку, так сразу: «Индивидуум, критически мотивирующий абстракцию, не может игнорировать критерии утопического субъективизма». А если б не самки, обходились бы простыми «чо?» и «данунах!»
        Поэтому, к примеру, писатель - очень сексуальная профессия, а моя работа на радио - вообще чистый харрасмент на грани паркового эксгибиционизма. Согласно Славиковой теории, говорить по радио много красиво и складно подобранных слов - все равно что мудями в окно трясти. Впрочем, думаю, Славик в первую очередь имел в виду себя - ведь если оценивать сексуальный порыв самца по числу малоупотребительных слов на единицу текста, то труды по философии написаны исключительно сексуальными маньяками с яйцами размером с арбуз. Как будто если философ, забывшись, ляпнет что-то кратко и по делу, его немедленно дисквалифицируют в стендап-комики.
        Со Славиком я в тот день тоже виделся - после работы, в «поручике». Анюта провожала родителей, встречаться со мной ей было недосуг, и куда податься одинокому джентльмену? Только в кабак. Славик же, страдая лингвистической избыточностью и сексуальной недостаточностью, пасся там регулярно. Потрындеть приходил и потрахаться. Потрындеть - со мной или барменом, потрахаться - как повезет. В крайнем случае, девушки низкой социальной ответственности всегда были готовы небескорыстно приласкать страдающего политолога.
        В этот раз Славика пробило на очередные рассуждения о неправильном устройстве мира.
        - В социуме всегда очевидное и подавляющее большинство людей «хороших», а всякие негодяи - преступники, нарушители, извращенцы и психопаты составляют незначительное в процентном отношении меньшинство! - уверял меня он. Я сомневался в достоверности этой статистики, но не спорил.
        - Однако, чем дальше, тем больше жизнь социума организуется именно исходя из существования этого меньшинства. Все делается не для того, чтобы было удобно нормальным, а чтобы было неудобно плохим.
        Наркоманов немного - но купить средство от головной боли, марганцовку и таблетки от кашля не может никто. Террористы встречаются весьма редко, но раздеваются в аэропорту тысячи, - Славик вещал так пафосно, что я сразу предположил как минимум третий стакан.
        - Девиз сегодняшнего дня: «Пусть станет трудно!» Мы долго создавали мир возможностей, в котором было бы удобно и можно, а теперь спешно переделываем его в мир невозможности, мир, в котором нельзя, мир, в котором трудно. Мир, в котором легко путешествовать, превращается в мир, в котором террористам трудно взорвать самолет! На его знамени надо изобразить «лежачего полицейского» - это тот ежедневный, ставший привычным абсурд, в котором мы живем. Простроить новую гладкую дорогу - и навтыкать искусственных кочек, потому что есть уроды, которые поедут там слишком быстро. Все сводится к нуждам уродов. Они важнее… - Славик допил свой виски и пригорюнился.
        - Славик, успокойся, - утешил его я. - У тебя просто изначально неправильная посылка.
        - Какая? - вскинулся философ.
        - Что уроды составляют в социуме меньшинство. На самом деле люди злы, глупы, жадны и безответственны.
        - Все? - расстроился пьяный Славик.
        - Нет, конечно, кроме нас с тобой. Мы - последние два дартаньяна. Мы этически безупречны. Ты - продвигаешь в мэры продажного политикана, я - издеваюсь над людьми по радио. Вот сейчас мы нажремся, ты пойдешь по блядям, а я побреду домой с надеждой, что на меня кто-нибудь наедет, и я дам ему в морду. Кто, как не мы, приятное исключение в этом мире, полном зла и распущенности?
        Анюта позвонила, когда до полуночи оставалось полчаса.
        - Антон, пожалуйста… - она не рыдала в трубку, но в голосе ее было такое страдание, что я моментально протрезвел. - Приезжай скорее, если можешь…
        - Что случилось, Анюта? - я, держа одной рукой телефон возле уха, другой вытряхивал из кошелька купюры на стол.
        - Приезжай, ты мне очень нужен… - она всхлипнула и повесила трубку.
        Я выпил достаточно, чтобы не сесть за руль и недостаточно, чтобы все-таки сесть. Поэтому я сначала пометался в поисках такси - но, как назло, ни одного из этих корыстных негодяев, собирающий тройной тариф с поддатых посетителей «Поручика», на месте не было. Я просто побежал к Аниному дому, благо это всего каких-то километра три, но, как я ни спешил, прибежал уже за полночь, так что интересующий вас день уже закончился…
        - И все же, - настаивал Александр Анатольевич, - причина-то вашего ночного забега была в пределах этих суток. Что же случилось у вашей… хм… девушки?
        - А я не знаю, - признался я.
        - Не знаете?
        - Увы…
        Когда я добежал, почти выгнав пробежкой пары алкоголя, то был уже на изрядном взводе. Успел по дороге понавыдумывать себе ужасов. Кнопку домофона пришлось нажимать трижды, прежде чем сонный Анин голос ответил недовольно:
        - Ну, кто там еще? Вы знаете, который час?
        - Половина первого, - ответил я, посмотрев на часы. - Ты звала меня, чтобы спросить, который час?
        - Я? Звала? - она фыркнула в трубку. - Антон, не знаю, что тебе вдруг приперло в ночи, но ты как-то неверно представляешь себе наши отношения. Даже будь я тебе законная жена - и то сказала бы: «Где пил, там и ночуй!» А я отнюдь не она. Так что вали домой и проспись. Спокойной ночи!
        Я стоял, в обалдении глядя на криво наклеенное на дверь подъезда объявление «ВСЕГДА ТРЕЗВЫЕ ГРУЗЧИКИ!!!» и не мог понять - то ли со мной, что-то не так, то ли с Аней, то ли с Мирозданием. Так ничего и не придумав, побрел домой, размышляя, за неимением лучшего, о всегда трезвых, в отличие от меня, грузчиках.
        В конце концов я решил, что это такой цирковой номер. Собираются зрители, под фанфары поднимается занавес, зажигается рампа и прожектора, а на сцене - ТРЕЗВЫЕ ГРУЗЧИКИ! На глазах изумленной публики, они с удивительной ловкостью и изяществом НЕ ПЬЮТ! Не выпив, грузчики раскланиваются и уходят.
        Занавес.
        Потрясенные зрители расходятся, перешептываясь и изумленно качая головами: «Ну нифига себе! Ты видал, Вась, - и правда не выпили! Вот реально ни капли! Я специально смотрел! Слышь, может это фокус какой? Ну, типа, обман зрения…»
        - Позже вы не спрашивали ее, что же тогда случилось? - поинтересовался Александр Анатольевич.
        - Нет, никогда, - сказал я честно. - У нас и так довольно сложные отношения.
        - И все же, если будет такая оказия… Ну, знаете, подходящий момент… - он посмотрел мне в глаза. - Спросите, не сочтите за труд. Ведь вам и самому интересно…
        - Не обещаю, но если, как вы говорите, подходящий момент…
        - Да-да, только ни в коем случае не настаивайте на ответе! Договорились?
        - Как скажете… - ответил я удивленно. - Это я вам определённо обещаю.
        - Благодарю вас, это была очень интересная и познавательная беседа, - Александр Анатольевич отложил блокнот. - Вот вам пропуск на выход. Если что-то еще припомните - звоните, не стесняйтесь, вот визитка.
        Он протянул мне невзрачную бумажку с печатью - пропуск и стандартную визитку без логотипа.
        «Александр Анатольевич Вассагов» - ни должности, ни звания.
        - Знаете, еще один момент…
        - Что?
        - День, условно говоря, назад в дом к семье Марамоевых явились два человека, представившихся сотрудниками Службы Безопасности и предъявивших соответствующие удостоверения…
        …Один из СБ-шников был, хочется верить, высокий, умный, красивый, мужественный и сексуальный мужчина в самом расцвете сил. Правда, его немного портили тонтон-макутовские черные очки на пол-лица и мерзкие усики. Другой - на первый взгляд, невзрачный, невысокий, лысоватый, в потертом мятом костюме. С серой папочкой под мышкой, и сам какой-то серый, но отчего-то очень пугающий.
        Они синхронно взмахнули в воздухе удостоверениями и отработанным жестом убрали их в карманы, не дав разглядеть.
        - Служба безопасности, лейтетан Блаблабланов и капинант Дырбырдырзов… - впоследствии растерянные Марамоевы так и не смогли толком вспомнить, как именно представились пришедшие.
        - Вам известен некий Евгений Продулов? - сурово спросил тот, что повыше.
        - Э… да, слушай… - сказал старший брат Марамоев.
        - Мы его как раз ждем… - начал было младший, но подоспевший глава семейства быстро и незаметно ткнул его кулаком в спину. Младший заткнулся, выпучив глаза.
        - Ждете? - прищурился высокий СБ-шник, а низенький, раскрыв папку, достал ручку и что-то там написал. Вроде бы обычное действие, но от того, как он это сделал, по спинам Марамоевых внезапно пробежал мороз. Очень страшный какой-то был этот низенький.
        - Э, слушай, не то чтобы ждем…
        - Не ждем, слушай, совсем не ждем! - поторопился исправиться младший. - Шайтан его разбери!
        - А в чем, собственно, дело? - пытаясь держаться уверенно, спросил глава семейства, оттесняя в сторону сыновей.
        - Вопросы здесь задаем мы, - тихо, но веско сказал низенький голосом таким же серым и страшным, как он сам.
        - Есть сигналы… - высокий СБ-шник показал пальцем куда-то наверх. - Есть сигналы, что вы неоднократно контактировали с Евгением Продуловым. Это так?
        - Э… ну как контактировали-шмантактировали…
        - Отвечать! - в тоне серого лязгнули затворы расстрельной команды.
        - Э… не надо так страшно говорить, слушай! Знаем такого… Совсем немножко знаем! Совсем чужой человек, совсем! - старший Марамоев побледнел и прислонился к стенке, чтобы не упасть.
        - Есть подозрения, что он связан с… неважно, - высокий покачал головой. - В очень нехорошие дела вы влезли, очень… За это знаете что бывает?
        - Что? - обмирая голосом спросил младший.
        - По всей строгости, - непонятно, но очень зловеще сказал низкий.
        - Не надо по строгости! - заторопился Марамоев-старший, - совсем не надо! Мы не причем! Мы не знали, слушай!
        - Так вы утверждаете, что не имели информации о…
        - Не имели, мамой клянусь! Никогда никого не имели и иметь не будем!
        - И вам нечего рассказать органам?
        - Нечего, слушай, совсем нечего!
        - Чистосердечное признание облегчает душу, - сказал низкий своим жутким серым голосом. - Подумайте об этом до вечера…
        Он закрыл папку с сухим хлопком твердого картона, от чего семейство Марамоевых нервно вздрогнуло. СБ-шники развернулись и молча вышли вон.
        - Чтобы духу здесь больше не было этой задницы осла, этого Продулова! - держась за сердце, сказал сыновьям Марамоев-старший.
        Чото был спасен.
        - Почему до вечера-то? - спросил я Филимона Самигина, актера местного драмтеатра, чьей помощью я беззастенчиво воспользовался.
        - Не знаю, Антох, - легкомысленно отмахнулся тот, выйдя из образа. - Роль требовала.
        Филя - сильно пьющий и довольно неказистый труженик региональной Мельпомены. Вершиной своей театральной карьеры он мог считать разве что роль репки на детском утреннике. Однако тринадцатого июля в нем проснулся талант. Его имперсонализации стали так совершенны, что Станиславский ему бы не то что поверил - уверовал бы, покаялся и принял постриг. На представлениях Филе приходилось умерять свою убедительность чтобы Дездемона - бальзаковского возраста прима Нинель Козолупова, - не обсиралась с испуга при виде этакого мавра. За бутылку хорошего вискаря Филимон охотно согласился предоставить напрокат накладные усы и немного грима, а заодно и сыграть архетипического чекиста эпохи черных воронков. Как по мне, вышло даже слишком натурально - но талант есть талант.
        - Продулов же ваш помощник? - мягко поинтересовался Александр Анатольевич.
        - Чото? То есть Женя? Да, ассистент, - подтвердил я. - Никогда бы не подумал, что он во что-то замешан. Кроме некоторой легкомысленности и неразборчивости в связях - очень положительный молодой человек.
        - То есть вам ничего не известно об этой странной истории?
        - Откуда? - изумился я. - Это просто детектив какой-то! Но пострадавших, как я понимаю, нет?
        - Как сказать… - покачал головой Вассагов. - К вечеру семейство Марамоевых хорошенько подумало. Первой в нашу дверь постучалась девица. Она принесла донос на отца и братьев. Потом пришел младший брат, сдавший папу и старшего. Потом старший поспешил заложить остальных. Глава семейства, надо сказать, явился последним, и сдался сам, не забыв заранее написанные показания на всех родственников.
        - Шпионы? Террористы? Заговорщики? - удивился я.
        - Никакие они, конечно, не террористы и не заговорщики, - отмахнулся Александр Анатольевич. - Но коррупционные действия в отношении проверяющих органов, а также мелкий рэкет в наличии. Даже у девицы рыльце в пушку - давала взятки за экзамены в техникуме. Все во всём признались, наперебой давая показания.
        - Надо же, какая похвальная откровенность! - посочувствовал я. - Какое глубокое искреннее раскаяние!
        - Кто-то, понимаете ли, очень сильно их напугал… Знать бы кто…
        - Удивительная история, удивительная. Но мне пора на работу, если не возражаете.
        - Не возражаю… Но, если вам встретится что-то странное… Сразу звоните.
        - Более странное, чем обычно?
        - Именно.
        - Непременно.
        Я уже направился к двери, когда Вассагов окликнул меня:
        - Антон, какой у вас талант?
        - Не раскрылся, - соврал я, не моргнув глазом. - Но даже если бы и…
        - Вы бы не сказали, понимаю. Вы никогда не думали, Антон, почему обсуждение талантов у нас настолько табуировано? Казалось бы - осенило тебя, гордиться должен! Но нет у нас интимнее темы, чем талант. Очень немногие готовы признаться.
        - Наверно потому, что уж больно сокровенные желания в них раскрылись, - сказал я. - А люди и себе-то боятся признаться, чего им на самом деле хочется. Потому что обычно им хочется всякой странной херни.
        Действительно, то, что у нас называют июльскими талантами обсуждать как-то не принято. Удивительные, иной раз довольно причудливые способности почти никогда не приносили пользы самому одаренному, и почти всегда очень много говорили о нем окружающим. Как виртуальная аккомпаниаторша Мартына Менделева, которую видят все, кроме него. Визуализация его одиночества. Или небывалый лекарский дар Терентия Ситрина, который может вылечить что угодно - от прыщей до цирроза, - но только у женщин и только одним способом. А способ этот, надо сказать, не всех женщин устраивает - уж больно неказист лекарь, да и замужним как-то неловко. Терентий, хотя поначалу весьма был доволен, но теперь и сам уж не рад - иной раз такая пациентка попадется, что его медицинский прибор никак не включается. Многие обижаются, скандалят, требуют. Ревнивые мужья излеченных несколько раз рихтовали целителю физиономию, считая лечебный эффект несоразмерным моральному ущербу. Так и ходил с фингалами - самому себя полечить анатомия не позволяет.
        Сомнительное, в общем, удовольствие эти таланты, хотя некоторым нравится.
        Мне - нет.
        Глава 8
        Возвращаясь на работу, завернул в «кафе на углу» - туда, где мы недавно были с Анютой. Вдруг оно снова работает? Утомленный разговорами организм требовал кофе и пожрать. Надежды не оправдались - кафе я не нашел. Вроде бы тот же угол дома, но только пыльные стекла без вывесок и табличка «Аренда». То есть, рассуждая логически, никак мы тут с Анютой сидеть не могли. Но сидели же.
        «Забавненько», - подумал я и пошел дальше.
        - Добрый день, с вами Радио Морзе и Антон Эшерский. Если бы сегодня было пятнадцатое сентября, мы бы отмечали День демократии. Демократия - это странное заблуждение, что тысяча человек умнее одного, и происходит от незнания математики. Её, как и педерастию, придумали греки. Говорят, в Афинском полисе около трети граждан занимали ту или иную государственную должность. Такой процент командиров к исполнительному составу уже сам по себе должен бы насторожить потомков, но каждый демократ уверен, что уж он-то точно будет править, а не кормить эту ораву бездельников.
        Я поставил музыку и написал Анюте: «Занята? Надо встретиться». Три трека спустя она ответила: «В кафе на углу через час». «Оно разве не закрыто?» - ответил я. «Еще чего! Не ерунди», - ответила она. «Ок, буду», - согласился я.
        Забавненько…
        Кафе было открыто, за столиком сидела Анюта и пила кофе. Она приветливо помахала мне рукой, пока я разглядывал вывеску. Заведение, оказывается, называлось «Палиндром». Стекла дверей сияли чистотой, за стойкой пыхтела кофемашина и стоял бариста, совмещающий функции официанта. За его спиной висел отпечатанный в два цвета постер - вписанные красным по синему в сетку пять на пять латинские буквы:
        SATOR
        AREPO
        TENET
        OPERA
        ROTAS
        Под ним висела поясняющая табличка: «БУКВ КУБ»
        На стойке было выложено врезанными заподлицо в дерево яркими пивными пробками напоминание: «КИНЬ ЛЕД ЗЕБРЕ, БОБЕР-БЕЗ ДЕЛ ЬНИК!» и стояла коробочка с визитками таксистов с надписью: «ИСКАТЬ ТАКСИ»
        Бариста как раз наливал Анюте двойной эспрессо. Когда он принес его к нашему столику, подав вместе с парой капкейков, я прочитал на бейдже «Николай» и «Я ОКО ПОКОЯ».
        - Мне то же самое, пожалуйста, - сказал я ему, и он, кивнув, ушел за стойку.
        Я разгладил перед собой салфетку, на которой было вышито: «ГОЛОД ДОЛОГ». На Аниной было: «А ТЫ САМА СЫТА?»
        - Ну, что у тебя? - спросила Анюта, ковыряясь ложечкой в пирожном.
        - Скорее, у тебя, - улыбнулся я. - Вот тебе запись интервью с Дидловым, как ты просила.
        Я подвинул к ней по столу флешку.
        - Мог бы по почте отправить, - пожала она плечами.
        - Во-первых, пока местный интранет админит любопытный, как выхухоль, Ряпчиков, я даже открытку с котиками предпочту на флешке отнести, - заметил я. - А во-вторых, ты что, мне не рада?
        Я с интересом разглядывал интерьер кафе. На стене над столиком висела картина с изогнувшимся в прыжке за птицей котом и крупной подписью: «Коту хорош и шорох утоК», а на деревянном блюдце с крохотными булочками выжжено просто: «Бел хлеБ».
        - Рада, Антон, конечно… Просто… Суета все такая. Не обращай внимания.
        - Как скажешь. А что там твоя доктор Здоровец?
        - Кто? - удивилась Анюта.
        - Ну, Яна Здоровец, завотделением гинекологии, пропавшая с концами…
        - Какая Яна? - Аня смотрела на меня в полнейшем недоумении. - В больнице вообще сейчас нет завотделением гинекологии, там какой-то кадровый казус, не могут почему-то закрыть вакансию…
        - Так, - медленно сказал я. - Стоп. Ты просила меня спросить у Шалых про эту Здоровец, потому что она пропала.
        - Я просила?
        - Ты. Да вот же… - я открыл мессенджер в смартфоне, мотнул назад историю сообщений… Она была пуста.
        Черт, забыл про эти штуки. Не обладающие гибкостью человеческого сознания, прямолинейные электронные мозги компьютеров плохо реагировали на тринадцатое июля. Ряпчиков как-то жаловался, что его работа превратилась в ад - базы данных поутру откатывались на состояние того, что в иных условиях было бы «вчера», но которое было тем же самым «сегодня». Новосозданные файлы могли исчезнуть, обнаружив, что время их создания еще не настало, или стать пустыми, или черт знает что еще. Бэкапы превращались в винегрет внесенных последовательно в один и тот же, но разный день данных, или не открывались, или оказывались не там или не тем. Однажды, открыв суточный архив почтового сервера, он обнаружил внутри вместо данных видеофайл с каким-то любительским хоум-порно, причем с людьми ему знакомыми, но которые никак не могли оказаться вместе. Хуже того - просматривая записи с уличных камер, Павлик как-то увидел на них самого себя, но абсолютно не узнал место и обстоятельства. Ничего удивительного, что у СБ-шника Александра Анатольевича вместо компьютера на столе бумажки.
        - Ну, что там? - спросила Анюта нетерпеливо.
        - Блин… - расстроился я. - Ну, вот мы же с тобой за этим самым столиком обсуждали пропажу этой Здоровец, и что документы там какие-то задним числом… Стоп, да ты же и сама была ее пациенткой, разве нет?
        - Анто-ох… - протянула Аня удивленно. - Ты это… В «Поручике», что ли, вчера пересидел? Я? Пациенткой? В гинекологии? Это, знаешь ли, могло быть только в одном случае, и этого случая, уверяю тебя, не было. Я девушка осторожная, и в мои планы это пока не входит.
        - То есть никакую Яну Аркадьевну Здоровец ты не знаешь?
        - В первый раз слышу.
        - И мы с тобой, сидя за этим столиком, ее не обсуждали?
        - Исключено! - Аня смотрела на меня с обидным сочувствием.
        Я чувствовал себя странно. Мы сидели в кафе, было светло, прохладно, чисто, негромко гудел кондиционер, шипела кофемашина. В ближнем простенке висел постер с каким-то чернокожим футболистом в дредах и надписью поперек: «АРГЕНТИНА МАНИТ НЕГРА», в соседнем - стилизованный красно-черный агитплакат с призывом: «ЛОМ О СМОКИНГИ ГНИ КОМСОМОЛ!» За стойкой бара блестела полка с напитками, обозначенная как «ЗОЛОТО ЛОЗ». Однако иногда, на долю секунды, электрический свет будто мерк, звуки уплывали, и вместо аромата кофе и капкейков мой нос улавливал запахи плесени, пыли и мышей, а боковым зрением виделись внезапно какие-то вешалки. Стоило попытаться на этом сосредоточиться, наваждение пропадало, и мы снова сидели в обычном кафе.
        - Забавненько… - протянул я задумчиво. - Ну ладно, проехали.
        Официант принес мне кофе и почему-то поставил чашку на цветную картонку, как пиво. На картонке было написано: «АКИ ЛЕВ ВЕЛИКА»
        - А капкейк? Я же просил то же самое…
        Он молча кивнул и отправился к стойке. На его бейдже было написано «Сергей» и «Я РАЗУМУ УМУ ЗАРЯ». Кроме того, я мог поклясться, что Ане кофе приносил высокий, гладко выбритый брюнет, а этот был рыжеватым полным блондином с небольшой бородкой.
        «Когда они успели поменяться?» - подумал я. Я был готов поклясться, что в зал никто не входил и не выходил из него.
        Я придвинул себе пепельницу и закурил. На глиняной плошке было выдавлено по кругу: «УЖ РЕДКО РУКОЮ ОКУРОК ДЕРЖУ».
        - Аня, у тебя же хорошая зрительная память? - спросил я.
        - Профессиональная! - ответила она с гордостью.
        - Как выглядит официант, который только что принес мне кофе? Нет, не поворачивайся, смотри на меня!
        - Ну конечно, он… - Анюта в растерянности почесала носик. - Ну такой…
        - Блондин, брюнет? Борода?
        - Слушай, - рассердилась она. - Не помню. Тут всегда два официанта, они же бармены и баристы. Работают по очереди. Они же, кажется, и владельцы на паях. Один Коля, другой вроде Серега. Не обратила внимания, чья сегодня смена, другим голова занята была. Что вообще за вопросы дурацкие?
        - Ты часто сюда ходишь?
        - Почти каждый день, а что? - Аня дернулась обернуться на официанта, но я остановил ее, помахав перед носом пальцем. - Тут приличный кофе и выпечка хорошая.
        Анюта показала ложечкой на капкейк.
        - Да, сегодня же Коля работает, чего это я? - внезапно спохватилась она, просветлев. - Светлый, бородка клинышком такая забавная, ему бы похудеть немного - был бы красавчик. Так что все в порядке у меня с памятью, не надо вот этих проверок нелепых! Это у тебя что-то перемкнуло с этой… как ее… Ну, докторшей.
        Официант принес мне пироженку. Он все еще был рыжеватым блондином, но на бейдже было имя «Николай» и надпись: «ТО HЕ ТОТ ЕНОТ».
        - Спасибо, Коля, вкусные капкейки, - сказала Аня, он молча кивнул и удалился.
        - Ань, тебе не кажется, что происходят какие-то странные вещи?
        - Страннее, чем обычно?
        - Да.
        - Нет, нормально вроде все, - сказала Анюта, подумав. - Насколько у нас вообще может быть что-то нормальным. Я, знаешь, как-то уже попривыкла. Мне даже в чем-то начало нравиться…
        - Там на площади сегодня Малдер обещал показать фокус. Будет доставать из шляпы инопланетян. Пойдешь?
        - Откуда у него шляпа? - рассеянно удивилась Аня. - Не пойду, мне поработать надо. Сам иди, потом расскажешь.
        Она достала из сумки маленький красный нетбук и раскрыла его на столе, отодвинув свою чашку. Забавно, что моей чашки - ни пустой, ни полной, - на столе не было, пироженки тоже. Лежала только картонка с надписью: «ТЫ СЫТ».
        - Ань, а мне разве кофе не приносили? - спросил я растерянно.
        - Так ты же и не заказывал, - ответила она. - Лучше бы правда кофе попил, чем вопросы дурацкие задавать. Тут приличный кофе и выпечка хорошая. Я сюда почти каждый день хожу, ты не знал?
        Она уже увлеченно возила пальцем по тачпаду, просматривая что-то на экране.
        «Забавненько», - подумал я в который раз за день, хотя мне уже было немножко страшненько.
        Я попрощался и ушел. За кофе, который мне то ли принесли, то ли нет, пусть им Шрёдингер платит. Который с котом. Или тот, который без кота, без разницы. Выходя заметил надпись над дверью: «ПИЛ ВИНО ОH И ВЛИП».
        Вечерело, и я направился к площади Героев Литосферы, размышляя о том, что если у Шрёдингера кот то ли есть, то ли нет, - то это один и тот же Шрёдингер, или два разных? Если существует квантовая неопределённость кота, то не будет ли таким же неопределённым его хозяин? Ведь пока ящик не открыт, он одновременно котовладелец и котолишенец, а это два разных человека.
        На площади постепенно собирался народ - не то чтобы много, но несколько десятков праздношатающихся горожан явно ожидали шоу. Заявление Малдера услышали многие - я даже немного погордился популярностью своей программы. Присев за уличным столиком небольшого кафе, я наконец-то получил свой кофе, чизкейк и пепельницу. Малдера пока не было, и я даже начинал склоняться к мысли, что он и не придет. Понемногу темнело, зажглись тусклые в сумерках фонари.
        Площадь в городе была аналогом английского Гайд-парка, здесь часто выступали как региональные политики, так и просто городские сумасшедшие. Трибуной им служил невысокий каменный постамент от несостоявшегося памятника - чьего именно, версии расходились. Местный краевед Дмитрий П?рсон («не еврей!» - зачем-то сообщал он каждому при первом знакомстве) рассказывал на моем эфире, что якобы в середине тридцатых годов один скульптор-неоклассицист, воспользовавшись слабой образованностью представителей местных партийных органов, получил средства на памятник Ктулху, выдав его за символическую композицию «битва со спрутом империализма». Когда со статуи торжественно сдернули белое покрывало, некоторых, говорят, стошнило, у детей были обмороки, а жене секретаря обкома потребовалось длительное лечение в клинике нервных болезней. Впрочем, злые языки утверждали, что таким образом она просто избегала внимания карающих органов, немедленно заинтересовавшихся, что это за политически вредный ужас допустил ее супруг на народные деньги? К сожалению, дальнейшая судьба как самого изваяния (выполненного, по свидетельствам
очевидцев, с потрясающим талантом и тщательностью), так и его автора по сей день остается неизвестной.
        Впрочем, доводилось мне слышать и менее романтическую историю постамента, касающуюся преемственности региональной политики. Мол, изначально, во тьме веков, на постаменте была размещена довольно скромная статуя некоего городского отца-основателя. Однако каждый следующий руководитель города усматривал в этом устремлённость в прошлое и подрыв личного авторитета, и приказывал заменить изваяние на более соответствующее исторической эпохе - то есть на своё. Однако местные скульпторы были столь неторопливы, а карьеры градоначальников столь мимолетны, что к моменту изготовления актуальной версии монумента, он успевал устареть - следующий правитель отнюдь не желал лицезреть напоминающую ему о бренности славы мирской статую предыдущего. Пока продолжался цикл бесконечного обновления версий, постамент перманентно пустовал, и горожане успели к этому привыкнуть. Удачная форма - ступенчатая сзади и отвесная спереди - делала постамент удобной трибуной для выступлений, так что теперь его просто драпировали в соответствующие политическому моменту цвета к очередному празднику, и вместо изваяния градоначальников, там
выступали сами руководители города, отчего вышла большая экономия материалов и денежных средств.
        Отвлекшись, я не сразу заметил, что на постаменте уж некоторое время стоит Малдер. Он воспользовался моим советом, помылся и переоделся, и издалека в сумерках мог сойти за нормального члена общества. Вид у него, впрочем, был не торжествующий и не триумфальный, а какой-то усталый и поникший.
        - Горожане! - сказал он негромко, но его все услышали, и на площади наступила внезапная неестественная тишина.
        - Я долго думал, что живу среди обывателей, безразличных и тупых. Что я окружен посредственностями, которым наплевать на все, кроме их пошленького личного комфортика. Что вокруг меня бессмысленные особи, которые только потребляют и размножаются.
        Собравшиеся молча слушали. Никто не возмущался, не смеялся и не орал - собравшись полукругом вокруг постамента зрители смотрели на Малдера с равнодушным пристальным интересом, будто на какающего жирафа в зоопарке.
        - Я хотел верить, что есть что-то, кроме вас. Я хотел верить, что когда это что-то повиснет над вами, вы оторвете свои рыла от корыта со жратвой и посмотрите в небо.
        Малдер достал из кармана тот самый пультик с лампочкой и начал тыкать им в собравшихся. Устройство мигало красным и издавало противный звук тревожного зуммера. С каждым таким звуком отчаяние на его лице становилось все более заметным.
        - Я думал, что окружен людьми! - трагически возвестил он. - А вы… Вы вообще никто!
        Да, похоже доконтактировался Малдер с Космическим разумом. Сорвало крышечку с чайничка.
        Там временем свет фонарей вокруг постамента как будто стал меркнуть. Оглянувшись, я понял, что это иллюзия. Ее создавал падающий с неба тонкий конус света, яркость которого плавно нарастала. В его луче, как в свете театрального прожектора, был Малдер, все еще стоящий с вытянутой в сторону зрителей рукой. Зрители безмолвствовали. Он откинул голову назад, а потом, как будто опираясь на воздух, опрокинулся на спину и повис в полуметре над постаментом в классической позе похищаемого тарелкой - прямое тело, вытянутые ноги, длинные волосы красиво свисают вниз. Загляденье просто. Надеюсь, он сменил носки, иначе это будет межгалактическая диверсия.
        Тело Малдера плавно и медленно возносилось вверх, за ним, вопреки всяким законам оптики обрываясь в воздухе, поднимался световой конус. В полной тишине он поднялся выше окружающих площадь зданий и, моргнув, исчез. Объект, его втянувший, разглядеть, к сожалению, не получилось, но не сомневаюсь, что это была самая растарельчатая тарелка во всем космическом сервизе. Малдер такую заслужил.
        - Красота! - восхитился я вслух.
        - Вам понравилось? - оглянувшись, я увидел, что за моим столиком с чашкой чая в руке сидит Александр Анатольевич.
        - Пацан пришел к успеху, - пожал я плечами. - Он об этом всю жизнь мечтал - вот так, на глазах у всех, облив постылых скептиков прощальным презрением…
        - Пойдемте, поможем врачам, - сказал Александр Анатольевич, поставив недопитый чай. - Машину я уже вызвал.
        - В смысле?
        - Ну, вы же не решили, что он действительно вознесся на свои галактические небеса?
        СБ-шник пошел к каменному постаменту, я, все еще не очень понимая происходящее, двинулся за ним. От постамента равнодушно расходились зрители. Казалось, на их глазах только что произошло что-то совершенно банальное, вроде выступления уличных музыкантов, и теперь надо побыстрее смыться, пока не начали денег просить. Что-то во всех этих зеваках было странное, но я никак не мог уловить, что именно.
        Малдер лежал, неловко подвернув ногу, на каменных ступенях и был, кажется, жив, но без сознания. Я взял его за руку, чтобы пощупать пульс, и из разжавшихся пальцев выпал овальный приборчик с кнопкой и лампочкой. Я рефлекторно подобрал его и положил в карман. Тем временем, Александр Анатольевич привел каких-то людей с носилками и в халатах, но отчего-то не очень похожих на медиков. Они ловко и без лишней суеты переложили Малдера на каталку и укатили в сторону подъехавшего автомобиля «скорой».
        - Мощный талант в пареньке открылся, - сказал Александр Анатольевич. - Но организм не потянул. Ничего, полежит, отдохнет, будет дальше тарелки ловить…
        - Где полежит-то? - спросил я, глядя вслед покидающей площадь машины «скорой».
        - А где надо, там и полежит, - ответил СБ-шник уклончиво. - Хорошего вам вечера, Антон. Не теряйте визитку и не стесняйтесь звонить!
        В «Поручике» играл Менделев. Прикрыв глаза, он выводил сложную гитарную партию с виртуозным перебором, пальцы так и бегали по грифу. Девушка рядом с ним поддерживала мелодию кларнетом. Она была одета как школьница из музыкалки - синяя юбка чуть выше колена, блузка и белые носочки под санадалики. Лицо как всегда закрывали длинные черные волосы, тонкие пальцы без колец и маникюра быстро перебирали клапаны инструмента. Музыка была мне незнакома, но по-хорошему трогательна. От нее хотелось то ли плакать, то ли вспоминать грустное. В зале затихли разговоры, прекратилось звяканье посуды - люди слушали.
        Я поздоровался с Адамом в баре, взял у него стакан виски со льдом и присел за столик к Славику. Он молча кивнул, приветствуя мое появление. Менделев доиграл, раскланялся и ушел - я опять не уловил момент, когда он остался на сцене один. Вот только что была девушка с кларнетом, а вот уже один гитарист складывает инструмент в кофр.
        - Ну, как твоя социология? - спросил я Славика.
        - Я тут по заказу мэра проводил опросы…
        - На предмет чего?
        - Уровень удовлетворенности населения, - Славик был еще трезв, но как-то озадачен, что ли.
        - И где ты нарисовал эту ватерлинию?
        - Ты удивишься… - политолог нервно отхлебнул из стакана.
        - Так низко?
        - Так высоко!
        - Ты серьезно? - удивился я.
        - Вектор значений факторных индексов стремится в зенит. Я много где работал, через мои руки проходили кучи таких опросов - но я нигде не видел таких высоких индексов. Антон, люди счастливы!
        - Застряв в вечном тринадцатом, среди нереального абсурда, без возможности покинуть город… Счастливы? Славик, херня какая-то твои индексы.
        - Не скажи… Я сначала тоже так подумал - опросчики, мол, налажали, или вообще сами от балды проставили. Прошелся с опросными листами сам - та же картина.
        - Но как?
        - Вот стандартные тринадцать пунктов, типовой опрос, они все более-менее такие, - Славик вытащил из тонкого дорогого портфеля распечатанный лист и положил предо мной. - Вариантов ответа четыре, от «вполне удовлетворен», до «совершенно не удовлетворен», плюс нейтральный «затрудняюсь ответить». Ты, конечно, не целевая аудитория, но все же.
        - «Личная безопасность и безопасность семьи», - прочитал я первый пункт. - Ну, семьи у меня пока нет, а лично огрести по физиономии я не очень опасаюсь. Так что поставлю: «Скорее, удовлетворен, чем не удовлетворен».
        - Вот, - Славик снова приложился к стакану. - Абсолютное большинство горожан тебя поддержало. Преступность в городе почти нулевая в связи с отсутствием материальной заинтересованности. Пьяная драка - предел местного криминала. Если бы не смутные слухи о каких-то исчезновениях людей, индекс был бы еще выше. Читай дальше.
        - «Материальное положение семьи»… Ну, если считать себя семьей из одного человека, то мне, в принципе, хватает. Но я не думаю, что люди могут быть довольны своим материальным положением. Всегда хочется больше…
        - Не совсем так. Люди склонны в этом вопросе ценить, скорее, стабильность, чем перспективы роста. Если респондент точно знает, что завтра не будет хуже, чем сегодня, то он оценивает ситуацию как «скорее, удовлетворен». А тут, сам понимаешь…
        - Ага, - согласился я. - Чего здесь как говна за амбаром - так это стабильности… Что там дальше? «Отношения в семье» - пропускаю…
        - Стабильность в предыдущем пункте дает повышение индекса и в этом, - прокомментировал Славик. - Большинство проблем в семье связаны с финансовой нестабильностью. Жена хочет шубу, ребенок - «Айфон», муж не тянет, жена недовольна мужем, муж недоволен собой и жизнью.
        - Понятно… «Возможность достижения поставленных целей» - это как?
        - Допустим, ты хочешь стать из диджея директором по финансам. Если ты оцениваешь перспективу этого как достижимую - оценка высокая. Если это так же реально, как полететь на Луну - то низкая.
        - Но я-то не хочу…
        - В том-то и дело. В большинстве репрезентативных опросов в этом пункте провал - люди не очень-то оптимистичны в оценке жизненных перспектив. Но здесь ситуация ненормальная - респонденты показывают практически полную удовлетворенность. Я стал задавать дополнительные вопросы и понял, что они просто не ставят себе никаких целей, которые нельзя достигнуть за день. А если твоя цель днем вкусно пообедать, а вечером выпить у телевизора или, как максимум, сходить в «Поручика» - то и возможность ее достижения ты оцениваешь как высокую. Удовлетворенность полная.
        - С ума сойти… «Наличие досуга» - ну, этого хоть жопой жуй, понятно.
        - И ты не одинок в этой оценке! - Славик торжествующе пристукнул по столу стаканом. - У горожан с досугом все хорошо. Вкалывать незачем, никто особо не напрягается, сверхурочно не сидит, отработал как-то - и гуляй.
        - «Творческая самореализация» - я всерьез заинтересовался опросом. - Ну, у меня-то с этим все в порядке, а у остальных?
        - Это вопрос с самым малым индексом значимости, то есть большинство респондентов не считают данный аспект для себя важным. Но и с ним ситуация странная - обычно он колеблется где-то в районе 50 %, а здесь - восемьдесят два!
        - То есть все кинулись рисовать пейзажи и играть на скрипке?
        - Нет, ничего такого. На дополнительные вопросы по этой теме респонденты отвечают крайне уклончиво, так что я думаю…
        - Дело в талантах? - догадался я.
        - Я склоняюсь к этой версии, - пожал плечами Славик. - Но тут социология бессильна.
        - «Комфортный климат и хорошая погода», - прочитал я следующий пункт. - Куда уж лучше… «Социальный статус» - ну, если с целями все так хорошо… «Дружба и общение» - при наличии досуга… «Политическая обстановка» - ее просто нет, «экология» - идеальная, «социальная инфраструкура» - ну, мэр просто в лепешку разбивается… «Состояние здоровья» - а тут что?
        - Ты знаешь, что смертность от естественных причин в городе нулевая?
        - Серьезно?
        - С тринадцатого июля ни один человек не умер от старости или болезни!
        - Очешуеть…
        - Теперь ты понимаешь, Антон? Мы живем в городе всеобщего счастья, где только мы с тобой чем-то вечно недовольны…
        - Это требует выпить.
        И мы выпили.
        Менделев вернулся на вторую часть программы и заиграл что-то разудало-ирландское, легкое, плясовое, вызывающе неудержимое желание немедленно накатить и добавить. Вскоре вокруг него заплясала девушка с жестяной флейтой-вистлом, выводя ее свистящий резкий аккомпанемент. Теперь она была в ярко-зеленом коротком платьице, открывавшем стройные ноги, башмаках на платформе и черных чулках выше колена.
        Вот так выглядит сегодня одиночество артиста.
        Глава 9
        - Доброе утро! С вами Радио Морзе и я, Антон Эшерский, с передачей «Антонов огонь». Если бы сегодня было двадцать первое марта, то это был бы Международный день поэзии.
        Стремление рифмовать слова является пережитком дописьменной эпохи, когда ритмическое проговаривание было распространенным мнемоническим приемом. Записать не умели, а стихи лучше запоминаются. Нужно повару, например, передать ученикам рецепт пирожка, он ставит их рядком, берет розги и заставляет декламировать:
        Возьми же, о повар, стакан белопенной сметаны
        И яйца птиц, исхитрясь, на базаре добудь.
        Засыпав муки, сквозь мельчайшее сито просеяв, стакан ты,
        Взобей свое тесто, не дрогнув, и соль не забудь…
        Вот так и вырастали из приличных поварят Зевс знает какие Гомеры, и развивался городской фольклор. Потом, конечно, изобрели письменность, интернет, инстаграм и доставку пиццы, поэтому практическая надобность в стихах отпала, но в память о происхождении поэзии некоторые поэтические произведения и сейчас называют «пирожками».
        поэт не может быть поэтом
        когда не пишет про еду
        он потому что быть голодным
        обязан или не поэт
        - Такие, вот, рудименты и атавизмы, дорогие радиослушатели, но многим нравится. А в студии у нас сегодня историк и краевед Дмитрий Пурсон. Он расскажет вам новые, то есть хорошо забытые старые городские легенды. Встречайте!
        Возрастом слегка за полтинник, седой и благообразный, с аккуратной бородкой, Пурсон напоминал мне полковника Сандерса с рекламы известной сети кафешек, специализирующихся на продаже обжаренных куриных запчастей.
        - Здравствуйте, Дмитрий, наши слушатели всегда ждут ваших интересных рассказов о родном крае. Тем более что никакого другого у них теперь и нет. Что вы припасли для них сегодня?
        - Здравствуйте, Антон, сегодня я хотел бы рассказать историческую легенду, связанную с нашим городом Стрежевым. Большинство историков считают ее вторичной, производной от знаменитой легенды о граде Китеже, но никто не отрицает, что она отражена в историческом документе, подлинность которого не вызывает сомнений.
        Эта история записана монахом Троицкого монастыря, игуменом Феодосием, и сам летописец был уверен в ее подлинности, хотя писал с чужих слов. Она относится к началу семнадцатого века, наиболее вероятная датировка - июль, 1610. Стрежев находился немного в стороне от событий, разворачивавшихся вокруг Смоленска[14 - Пурсон имеет в виду события русско-польской войны 1609 -1618 г.], но однажды тысячный литовский корпус под командованием Гонсевского подошел под стены городской крепости. Поляки и литовцы, входившие в это войско, разграбили ближние села, а посады, по решению городского воеводы, горожане сожгли сами, чтобы осаждающие не нашли там укрытия. Жители укрылись за стенами, воевода распорядился на время осады отменить все наймы и обязал домовладельцев принять у себя посадский и окрестный люд. Крепостица была старая, запасы продовольствия невелики, а артиллерию составляли две казнозарядные кулеврины со скудным огневым припасом да несколько древних картечниц. Все понимали, что город обречен, но воевода и земство решили ворот не открывать и не сдаваться. Решение героическое, но с военное точки зрения
самоубийственное. Видимо, горожане надеялись, что захватчики не будут осаждать небогатый городок слишком упорно, а, встретив сопротивление, уйдут своей дорогой. Однако ожидания их не оправдались - тридцатифунтовые осадные пушки Гонсевского быстро разносили полудеревянные засыпные укрепления городского кремля, а бомбы восемнадцатифунтовых гаубиц вызвали внутри пожары. Первый штурм удалось отбить - выбитые северные ворота оказались предусмотрительно блокированы изнутри баррикадой из земли и бревен, замешкавшиеся перед ней поляки были встречены удачным залпом картечниц и отступили в беспорядке. Однако уже к вечеру первого дня осады стало ясно, что на следующий день стены падут…
        Пурсон отхлебнул воды из стакана и продолжил:
        - На этом моменте заканчивается подтвержденная историческая часть и начинается городская легенда. На ночном сходе земского правления, посадских и даточных людей, дворян и детей боярских, а также воеводы с присными мнения разошлись. Одни призывали поутру сдать город, в надежде уменьшить число жертв, другие резонно указывали на то, что разозленные потерями поляки все равно всех убьют, а город разграбят и сожгут, так не лучше ли пасть с честью, защищаясь? И никак они не могли между собой сойтись, но тут в помещение собрания зашел городской дурачок, юродивый Олеша. «Не бойтесь, люди божии, - сказал он, - и меня страшил завтрашний день, но просил я Богородицу, и явилась она ко мне, и сказала, что не желает она гибели нашей, и сей страшный день для нас не настанет, и будет по слову ее…». Сказал он так и ушел обратно на паперть, где сидел все дни. Подивились его словам собравшиеся, да так и разошлись, не договорившись ни о чем.
        Однако наутро осаждающие с удивлением обнаружили, что разбитые вчера стены снова целы, обороняющиеся также многочисленны, и даже выбитые ворота стоят, как ни в чем не бывало. И снова ударили в стены чугунные ядра, полетели в город набитые порохом бомбы, но и в этот раз не смогли они до ночи взять крепость. Наутро же стены опять стояли целы, а побитые живы, потому что не попустила Богородица лютой гибели для людей православных. Тогда испугались поляки с литовцами, поняв, что высшие силы защищают от них Стрежев, свернули осаду и ушли восвояси, смущенные и растерянные от вида чуда сего. Земской же совет постановил с той поры, чтобы блаженных и юродивых в городе Стрежеве отнюдь не притеснять и обиды им не чинить, а относиться к ним с бережением, как к людям божиим…
        Пурсон замолчал и откинулся на стуле, явно закончив историю.
        - Относиться с бережением, значит… - сказал я задумчиво. - Понятно теперь, почему тут столько фриков…
        - Традиция, - серьезно кивнул краевед.
        - Действительно интересная легенда, Дмитрий, спасибо вам за рассказ. Параллели напрашиваются… А сами-то вы что думаете на этот счет? Сколько в ней правды?
        - Ну… - Пурсон принял важный вид. - Со всей определённостью можно утверждать, что осада Стрежева была, и что город не был взят. Но по какой причине отряд Гонсевского прекратил приступ и вернулся к Смоленску… Боюсь, у нас нет иных исторических материалов, кроме записи игумена Феофана. Смутное время, архивы горели вместе с городами… Сам Феофан в предисловии кратко сообщает, что «писано по сказкам достоверных видоков», то есть надежных очевидцев. Запись сделана именно «к вящей славе Богородицы во человецех», сама осада мелкого городка польско-литовским отрядом в те годы была банальностью, не стоящей листа пергамента. Поэтому можно предположить, что некие странные обстоятельства ей сопутствовали. Разумеется, монах трактовал их в своей картине мира, а в какой еще?
        - Но что же произошло на самом деле? - спросил я.
        - Антон, вы неверно ставите вопрос! - краевед наслаждался ситуацией. Местные медиа не баловали его вниманием, считая историю слишком сухим и занудным предметом. Травмированные средним образованием региональные журналисты избегали всего, что напоминало им о школе. - Как историк, я вам скажу - никакого «на самом деле» в историческом смысле не существует. Даже если вы возьмете прекрасно задокументированные события новейшей истории, вы все равно получите не какое-то там «на самом деле» а набор противоречащих друг другу взаимоисключающих версий.
        - Но есть же очевидцы, видеосъемка в конце концов…
        - Ой, я вас умоляю! - засмеялся Пурсон. - Как видит историческое событие свидетель? «Мимо с криками пробежали какие-то люди, где-то раздались громкие хлопки, я слышал такие в кино, наверное, это были выстрелы. Что-то загорелось, какие-то люди в камуфляже пробежали в одну сторону, потом в другую, но, возможно, это были уже другие люди в камуфляже. Проехала какая-то военная техника, но я спрятался и не видел какая именно…». Уже потом, когда он доберется домой и успокоится, ему по телевизору расскажут, что именно он видел. Только после этого он станет гордым очевидцем, к примеру, военного переворота, и будет остаток жизни рассказывать о нем внукам. То же самое с видеосъемкой - в кадре бегут люди, что-то горит, какие-то хлопки, за кадром рычат моторы и лязгают гусеницы, все истошно орут. В студии под эти кадры подложат текст, объясняющий, что именно вы видите. Кадры бегущих и орущих людей на фоне горящего автомобиля можно использовать к большинству событий современной истории - будь то теракт, мятеж или драка футбольных болельщиков. Уверен, телевизионщики так и делают.
        Историки следующих эпох получают историческое событие в том виде, в котором подаст его победившая сторона, и эта версия становится исторической правдой до следующей смены власти. Провалившийся мятеж - всегда беззаконный и кровавый, победившая революция - всегда справедливая и жертвенная. И чем дальше событие от нас во времени, тем более неопровержимой становится та единственная версия, которую сохранило время. То, что мы изучаем в школе как «историю» - это набор поучительных сюжетов с наглядной моралью для юношества. Литературный жанр, обильно приправленный государственной воспитательной идеологией. «Хорошие мы, плохие они, великие предки, нам есть чем гордиться». В каждой стране есть своя единственно верная история, от каменного века и до наших дней, и, если она не совпадает с мнением соседей - тем хуже для них…
        - А как же, я не знаю, археологи, например?
        - Эти коллекционеры доказательств чужих теорий, безжалостно отбрасывающие в мусор все, что в них не ложится?
        - Ладно, я понял вашу позицию… - сказал я осторожно. - Что вы думаете о нашем тринадцатом? Ведь никаких литовцев с поляками у наших стен не было, да и стен, откровенно говоря, тоже…
        - Откуда вы знаете, от чего уберегла нас Богородица в этот раз? - сказал краевед тихо. - Какая неведомая беда ждала нас в четырнадцатом дне этого июля? Подумайте над этим, Антон…
        - Кхм… - с этой стороны я ситуацию как-то не рассматривал, но в любом случае время вышло. - Непременно подумаю, Дмитрий, спасибо вам за рассказ! Итак, с вами Антон Эшерский и программа «Антонов огонь» на Радио Морзе! Не переключайтесь, впереди еще много интересного! Вот, например, если бы сегодня было пятнадцатое августа, то свой день как раз отмечали бы столь нелюбимые нашим краеведом археологи! О, я его понимаю - это воистину страшные люди! Даже если вам, к вящей досаде наследников, удастся унести свои богатства с собой в могилу, это еще не конец. Если вы успешно сберегли свои сокровища от алчных глаз врагов, льстивых речей жрецов и загребущих рук государства, и, пройдя многотрудный жизненный путь простого Потрясателя Вселенной или Покорителя Народов, упокоились в уютном склепе посреди милых вашему сердцу коней, наложниц и золотых кубков - рано или поздно в ваш резной саркофаг постучат они. Археологи!
        Они вытряхнут вас из гроба и выставят ваш труп на потеху толпы. Они растащат ваше имущество по музеям и раскидают по запасникам, откуда их в конце концов сопрут и продадут на аукционах людям, которых вы бы побрезговали стоптать копытами боевого коня. (Коня они, кстати, просто выкинут).
        И добро бы они делали это ради нормальной алчности и наживы, яростно делили бы над гробом ваше золото, втыкая друг другу в спину лопатки и проламывая головы кетменями - в общем, порадовали бы вас напоследок, - но нет. Самое обидное, что ваш уютный посмертный покой будет нарушен ради скучной статьи в не читаемом никем научном журнале, где вас перечислят через запятую с теми ничтожествами, чьи земли вспахали колеса ваших колесниц.
        Выбери кремацию! Не дай археологу шанса!
        Позитив повышает конверсию, как сказал бы Кешью. Я запустил в эфир музыку и закурил.
        Начался блок новостей, Чото радостно озвучивал, что «Грибы сорвали учения американских танкистов», «Ученые узнали о преимуществе голубей перед людьми» и другие информационные экскременты, выброшенные на наш одинокий берег волнами мирового эфира. Мне же пришла в голову интересная идея, и я набрал Павлика. Специально голосом, зная, что этот мелкий социопат предпочитает писать в мессенджер и терпеть не может говорить. Голос напоминает ему о существовании собеседников, от которых нельзя отгородиться экраном, а в состоянии стресса и душевного дискомфорта Павлик более управляем.
        - Здравствуй, Павлик! - он ненавидит свое имя, а уж эту уменьшительную версию - особенно. Он и так в глубине души ощущает себя чем-то мелким до неразличимости.
        - Антон? - уныло буркнул он в трубку.
        - Кто же еще? Кому ты еще нужен, прыщ седалищный?
        - Чего тебе?
        - Оторви свой ранний геморрой от стула, натяни что-нибудь поверх труселей и подходи в кафе на улице Мартинистов.
        - Может, так скажешь, что тебе нужно, а? - заныл Павлик. Необходимость иногда выходить на улицу сильно травмировала его виртуально огороженное эго.
        - Не телефонный разговор! - отрезал я. - Растряси свой холодец, тебе полезно.
        Казалось бы, после того, как я его напугал и унизил, Павлик должен был бы меня возненавидеть, однако, как ни странно, он охотно выполнял мои поручения. Похоже, ему было даже приятно быть как-то востребованным в реальном мире, а не только в своих серверах-базах-циферках. И ко мне он относился… странно. Терпеливо сносил подколки и издевательства, беспрекословно исполнял требуемое, с плохо скрываемым восторгом воспринимал скупую похвалу за исполненное. Патология какая-то. Впрочем, может быть, я вообще был единственным реальным человеком в окружении его виртуальных собеседников, и он радовался мне, как Робинзон следам людоеда.
        Через полчаса я уже потягивал кофе на веранде, жевал не очень вкусную пиццу и с живым познавательным интересом гельминтолога наблюдал, как через сквер ко мне бредет Павлик. Этот бледный компьютерный глист с тонкими ручками-ножами и насиженной широкой жопой, двигался по территории реального мира, как игрок в шутере - опасливо и с оглядкой. Он одновременно побаивался слишком открытых пространств асфальтовых дорожек и шарахался от кустов. «Черт его знает, что тут водится», - говорил весь его вид.
        - Садись, жертва матрицы, - поприветствовал я его. - Что творится в вашем виртуалье? Почем биткоин к гигабайту? Надежен ли блокчейн адьюльтера в чате?
        - Странно… - нервно оглядываясь, сказал Павлик. - Никогда тут не был, но почему-то выглядит знакомо.
        - Дежавю, бывает, - отмахнулся я. - Слушай, что мне от тебя нужно…
        - Нет, но все же… - не слушал меня сисадмин. - Как будто в игре видел или на фото…
        - Эй, алё! - я пощелкал пальцами, привлекая его внимание. - Слушай сюда, ты, мышь однокнопочная!
        - Да, я слушаю… - сказал Павлик рассеянно, продолжая крутить головой и зачем-то наклоняя ее то вправо, то влево.
        - Мне нужно, чтобы ты покопался в базе городского реестра предприятий и нашел все, что есть на кафе «Палиндром». Юрлицо, владелец, налоговая история…
        - Да, да…
        - Да что с тобой, сервер на голову упал?
        Павлик внезапно встал и пошел по веранде кафе как-то боком, склонив голову к плечу, цепляя стулья и глядя куда-то вдаль.
        - Вот-вот, почти… - приговаривал он тихо.
        - Ну, все, слетела система, - пожаловался я в пространство. - Синий экран ищет…
        Дойдя до края веранды, он встал, беспомощно оглянулся вокруг, потом схватил ближайший стул, подвинул к ограждению и неловко, держась за опору навеса, встал на него ногами. Я придержал двинувшегося к нему официанта за рукав, мне стало интересно. Павлик покрутил головой, поднимаясь на цыпочки, потом вдруг замер, окаменев лицом.
        - Вот оно! - сказал он потрясенно.
        Я проследил за направлением его взгляда и не увидел там ровно ничего интересного. Сквер, улица, клумба, двуглавая аллегория фрейдомарксизма на памятнике Герберту Маркузе[15 - Основатель прелюбопытного диалектико-материалистического учения о социальной сущности человека, под названием «Фрейдомарксизм». Это был не первый, но заслуживающий внимания труд, в иносказательной форме утверждающий, что люди - просто жадное говно, и потому нихрена хорошего им по жизни не светит.]. Головы были бородатые и довольно похожие, но левая держала в зубах банан.
        - Вон та камера, - сказал Павлик, осторожно слезая со стула. Он показал пальцем куда-то вверх, на стену над кафе.
        - Что камера? - спросил я, когда он, спотыкаясь, вернулся за столик.
        - Помнишь, я тебе рассказывал, как просматривал записи с уличных камер, чтобы… - он покраснел. - Неважно, зачем. И на одной записи увидел себя, но не узнал ни места, ни времени, а я вообще нечасто на улицу выхожу…
        Это точно. Сетевые магазины с доставкой еды для таких павликов - как осложненный перелом обеих ног. Приковывают к креслу навеки. Если бы я не пинал его иногда в толстый зад, заставляя встречаться в кафешках, у него бы нижние конечности атрофировались за ненадобностью.
        - Да, припоминаю, - подтвердил я. - Но мало ли, что бывает. Я иногда тоже не соображу наутро, как из «Поручика» домой попал…
        - Я вспомнил, где видел это место, - растерянно сказал Павлик. - На той самой записи. Просто не сразу узнал из-за ракурса. Это я к тебе на ней шел через сквер. Сегодня шел, а смотрел… Другого тринадцатого. Но я видел запись события раньше, чем оно произошло, а это значит…
        Павлик замолчал и задумался. Мне очень хотелось закурить, но мэр со своей антитабачной кампанией так запугал владельцев кафе, что пепельницу на столе встретить можно не чаще, чем краба в крабовых палочках.
        Я тоже попробовал подумать на эту тему, но единственное, что пришло в голову, так это «тут еще и не такая херня случается». Заключение столь же верное, сколь и бессмысленное.
        - Забей, молодой, - сказал я Павлику. - То ли еще бывает. Профессор Маракс рассказывал, что для квантово связанных кубитов запросто нарушается второй закон термодинамики. И то ничего, Вселенная не рушится.
        - Что такое «квантово связанные»? - неожиданно заинтересовался он.
        - Ну, как тебе объяснить… Вот, представь, есть у тебя пара новых носков. Например, черных. Представил?
        - Да.
        - Теперь представь, что один остался у тебя, второй улетел на ракете на Марс. Между ними теперь тыщи километров холодного космического вакуума и даже свет их преодолевает не мгновенно. Но! Стоит тебе надеть один носок на правую ногу, как второй, который на Марсе, моментально, в тот же самый квант времени, становится левым!
        - Серьезно? - Павлик смотрел на меня недоверчиво, подозревая, что я издеваюсь.
        - Клянусь котом Шрёдингера! Можешь сам проверить.
        - Э… Ну ладно, - он еще нервно косился на камеру, но уже был способен воспринимать человеческую речь. - Странно это всё…
        - Не страннее прочего, - утешил я его. - Так пробьешь для меня эту фирму?
        - Кафе «Палиндром»? Ладно, не проблема.
        - Только скинь на флешку и отдай из рук в руки. Не посылай по сети.
        - Ха, в этой сети страшнее меня никого нет! - надулся Павлик.
        - Это, Павличек, ты так думаешь, - осадил я его. - Так что на флешку, понял?
        - Как скажешь… Я позвоню.
        Хрен он позвонит. Но я сам перезвоню, мне несложно.
        Глава 10
        Открыв глаза, увидел над собой купол из клиньев желтой и белой ткани. Он подсвечивался снаружи нежным розовым светом. Было тихо, шелестела трава и посвистывала какая-то птица. Я не то чтобы не мог вспомнить, как здесь оказался - у меня просто не возникло мысли это вспоминать. Почему-то я был абсолютно уверен, что все очень правильно, правильнее не бывает. Рядом, укрывшись толстым зеленым спальником, сопела на надувной подушке Анюта. Во сне ее лицо было удивительно спокойным и слегка детским. Я, стараясь ее не беспокоить, тихо расстегнул молнию полога и выполз из палатки. Сквозь кусты блестела река, разгорался рассвет, было слегка туманно, и должно было бы быть прохладно, но отчего-то не было. Мне было хорошо и не проходило ощущение правильности.
        У реки на узких мостках сидел, свесив к воде ноги, человек с удочкой. Совершенно обычный человек, в какой-то брезентовой легкой курточке, джинсах и кедах, бородатый и слегка встрепанный - рыбак, вышедший к утреннему клеву. Я подошел и зачем-то присел рядом, человек кивнул мне, как знакомому, хотя я его, кажется, видел в первый раз. Я обратил внимание, что он не забрасывает свою удочку, а держит ее вертикально одной рукой, второй придерживая свисающую леску с поплавком. На правой руке у него не хватало пальцев - указательного и среднего, а на безымянном было широкое потемневшее до черноты серебряное кольцо с какой-то глубоко прорезанной надписью латиницей. Я разобрал только «aetern…»
        - Сейчас коряга проплывет, - пояснил рыбак. - Тогда заброшу. А то зацепится.
        Из-за куста неторопливо выплыл кусок древесного ствола. С него пялилась бессмысленными выпученными глазами крупная лягушка. Подождав, пока корягу отнесет течением, рыбак забросил свою удочку. Самодельный поплавок из пробки и перышка постоял в темной воде пару секунд, дернулся раз, другой, и резко нырнул, уходя в сторону.
        - А вот и он, - удовлетворенно сказал рыбак. - Всегда первым берет. Голодный!
        Он ловко подсек деревянное гибкое удилище и в воздухе забился, извиваясь, крупный судак.
        - Хорош, чертяка! Килограмма на полтора потянет, как ты думаешь?
        Я пожал плечами - не рискну выступать за безмен.
        Человек аккуратно снял рыбу, осмотрел пробитую крючком губу, удовлетворенно кивнул и бросил ее обратно в воду.
        - Отпускаешь? - спросил я без удивления. Мне все казалось правильным.
        - Если я не отпущу его сейчас, то как поймаю следующим утром? Некоторые поступки все-таки необратимы.
        Рыбак вытащил из кармана брезентовой ветровки кусок серого хлеба, отщипнул кусочек мякоти и скатал в шарик. Он делал это большим и безымянным пальцами, движение беспалой кисти казалось каким-то причудливым ритуальным жестом. Коротко поплевав на хлебный катышек, он аккуратно заправил в него крючок и забросил удочку.
        - Через пять минут клюнет карась, но сорвется, - сказал человек. - Придется заменить наживку, и тогда возьмет хороший, крупный голавль.
        Я огляделся - никакого ведра или садка для рыбы на мостках не было.
        - Тоже отпустишь?
        - Конечно.
        - И зачем тогда?
        - Чтобы все шло, как идет.
        - А если не отпустишь? Что будет?
        - Что-то другое, - пожал плечами рыбак. - Или то же самое. Не хочу проверять.
        Мы помолчали, глядя на поплавок. Тот был неподвижен, медленно дрейфуя по течению - видимо, пять минут еще не прошло.
        - И зачем все это тогда? - спросил я.
        Поплавок дернулся, рыбак резко подсек, рыба на секунду мелькнула в воздухе и с громким всплеском канула обратно. На леске заплясал пустой крючок.
        - Сорвался, заррраза, надо же!
        - На улице Рериха восемь есть детский хоспис, - неожиданно сказал он, скатывая новый хлебный шарик. - Там шестеро детей. Один из них должен был завтра умереть, но завтра не настало, и он жив.
        Рыбак насадил хлеб на крючок и закинул удочку.
        - К Елене Андреевне Пименовой - переулок Спокойствия, дом три - должен завтра вернуться из колонии муж. Она знает, что он изобьет ее за многочисленные измены, а может, даже убьет. Каждый вечер она молится Марии Магдалине - думает, что та поймет ее лучше, чем Богородица, - чтобы завтра не настало. К Сергею Ивановичу Сбруеву, - улица Воздухоплавателей, дом семь, квартира пятнадцать, - завтра должны прийти судебные приставы, чтобы описать и вывезти имущество, потому что он сильно задолжал по кредиту. Это очень унизительно и неприятно, и он очень надеется, что завтра не наступит. У Семена Семеновича Загоруйко, - исполнительного директора ювелирного магазина «Тиара», - завтра начинается ревизия, которая вскроет огромную недостачу. Семен Семеныч несдержан и невезуч в азартных играх, его хорошо знают в «Поручике», покрыть недостачу ему нечем. Владелец бизнеса - бывший бандит и не склонен прощать сотрудников, запускающих руку в его кошелек, поэтому Семен обоснованно опасается за свою жизнь и здоровье. Светлана Евгеньевна Бороденко, улица…
        - Не надо, я понял, - перебил я его. - Жизнь говно, люди боятся будущего, все мы когда-нибудь сдохнем, некоторых даже будет жалко. А как быть с теми, кто не украл деньги и ждет расплаты, а заработал и ждет зарплаты? С детьми, которые не умирают от рака, а ждут Новый Год или, не знаю, День рождения? С теми, у кого куплены билеты в отпуск к морю? С офисными жопострадальцами, которые ждут пятницы, чтобы нажраться наконец? С ними-то что?
        - Откуда мне знать? Я просто рыбак, - ответил человек спокойно. - Не шуми, рыбу распугаешь. Сейчас голавль клюнет… Ага, вот и он!
        Удилище свистнуло, воздухе мелькнуло длинное обтекаемое тело рыбы, ловко ухваченное тремя пальцами покалеченной руки.
        - Вот он ты, мой красавец! - удовлетворенно сказал рыбак, освобождая крючок. - Все, до вечера больше клева не будет.
        Возвращаясь в палатку, я услышал всплеск - голавль, надо полагать, вернулся в родную среду. А что в губе дырка - ничего, вставит себе пирсинг. Будет самый модный голавль в речке, все голавлихи будут мечтать наметать от него икры. С этими мыслями я залез под спальник, обнял Анюту и заснул.
        - Вставай, засоня! Кофе готов!
        - Хмбрмпрнахрен… - ответил я содержательно Анюте, вытаскивающей меня за ногу из палатки.
        Пахло дымом и завтраком. С трудом стряхивая мутную заспанность, я оглядел странную компанию, сидящую у костра, и сразу вспомнил…
        - Доброе утро! С вами Радио Морзе и Антон Эшерский! Я даже не буду говорить, какое сегодня число - уверен, вы угадаете. А вот если бы на календаре было седьмое сентября, это был бы «Всемирный день уничтожения военной игрушки». Один из самых нелепых праздников, которые только мог породить больной мозг выживающего из последнего ума человечества. Его выдумали какие-то обмудки из «Всемирной Ассоциации помощи сиротам», решившие, что игрушечные пистолетики увеличивают агрессивность. Какие-нибудь старые девы, всю жизнь тщетно ожидавшие изнасилования грубым брутальным солдатом с во-о-от таким ружьем, или слюнявые педофилы, боящиеся получить деревянным мечом по яйцам. Этот говнопраздник отмечают те, кто наряжает мальчиков в платьица, запрещает открывать двери перед женщинами, устраивает гей-парады и вводит общие туалеты - люди, для которых нет ничего страшнее нормального психически здорового мужика.
        К счастью, их усилия не увенчались успехом - пока на свете есть хоть один предмет, которым можно указать на противника и сказать: «Паф! Ты убит!» - запрещать игрушечное оружие бессмысленно. В конце концов, игрушечный меч отлично получается из любой палки. Об этом нам расскажет сегодняшний гость передачи «Антонов огонь», Олег Гасионов!
        Олег Гасионов, которого все звали уважительно «Олежень», бывший веб-дизайнер, ныне возглавлял Стрежевский Клуб исторической реконструкции, сменив, так сказать, мышку на меч. С компанией таких же недоигравших в детстве в «казаки-разбойники» великовозрастных детишек, они увлеченно наряжались в стрелецкие кафтаны и лупились тупыми бердышами, натягивали скрученные из гроверных шайб кольчуги и пыряли друг друга тупыми копьями, надевали военную форму и, наставив друг на друга игрушечные автоматы кричали «тра-та-та, ты убит!». Мне это занятие представлялось странным, но мне многие занятия, которым предаются вполне вменяемые с виду люди, кажутся странными. Надев на голову ведро с дырками, махать в лесу оглоблей - это ничуть не хуже, чем, например, гонять палками по льду кусок резины. Как по мне, даже если все хоккеисты мира вместе с фигуристами разом провалятся под лед, протертый до дыр керлингистками, человечество от этого ничего не потеряет, а Олежень хотя бы занимался этой херней за свой счет.
        - Здравствуйте, дорогие радиослушатели! - весело сказал Гасионов в микрофон. - Сегодня мы приглашаем всех желающих на масштабную историческую реконструкцию! Наш клуб покажет осаду Стрежева поляками!
        - Жертвы и разрушения будут? - спросил я.
        - Как повезет, - засмеялся реконструктор. - Но пушка у нас самая настоящая, аутентичный двухфунтовый фальконет!
        - Репой стреляет?
        - Приноси репу - попробуем! А если серьёзно - зарядим пыжом, пальнем, будет громко и весело.
        - И кто победит?
        - Конечно, добро победит зло, как и положено. Но, чтобы было интересно, мы дадим злу фору.
        - Не слишком ли вас мало для такой масштабной постановки? - засомневался я. - Где масштаб баталии? Ди ерсте колонне марширт, ди цвайте…[16 - «Первая колонна марширует, вторая колонна марширует…» - слова немецкого генерала из романа «Война и мир» Л. Н. Толстого.]
        - О, народу будет предостаточно! - радостно заверил меня этот мастер фанерного меча и деревянной аркебузы. - Поскольку День города остался где-то в туманном далеке ненаступившего сентября, мэрия решила провести наше мероприятие в статусе городского праздника, с соответствующим бюджетом. Поэтому мы в этот раз широко гуляем - с массовкой!
        - Дорогие радиослушатели! - наклонился он к микрофону. - Любой желающий принять участие в постановке может это сделать совершенно свободно! Минимальное обмундирование получите на месте: хотите - жупан польского жолнежа, хотите - стрелецкий кафтан! Спасибо Стрежевскому краеведческому музею за образцы и швейной фабрике «Декабристка» за пошив! Также приносим благодарность Заводу Динамического Оборудования имени Карло Коллоди за помощь в изготовлении массо-габаритных макетов оружия.
        Приглашаем всех на праздник! После постановочного боя вас ждет угощение по рецептам традиционной русской кухни! Начало праздника - в девятнадцать часов, но участников массовки я прошу подойти не позже пяти вечера.
        - Спасибо, Олег, народ должен знать, что сегодня считается его историей, - перехватил микрофон я. - Кстати, всемирный день историка отмечается 28 марта. Его празднуют историки - люди, которые изучают старое вранье, чтобы создать из него новое. Если бы их не было, мы бы ничего не знали о прошлом, а благодаря их трудам хотя бы знаем, что врали нашим предкам.
        - Круто вы развернулись, - сказал я Олегу, запустив музыку.
        - Мэр решил, что городу не помешает праздник, у швейной фабрики скопилось много неликвидов, заводу нечем занять станочников… В общем, все удачно совпало. Кстати, а ты приедешь?
        - Я как-то не думал… - растерялся я.
        - Приезжай, слушай, будет весело! Устроим афтерпати с бугуртом.
        - Бугурт? Это теперь пьянка так называется?
        - Не, пьянка - это когда сначала пьют, потом дерутся, а бугурт - наоборот. Увидишь, в общем. Бери Анюту, спальники… Палатка есть у тебя? Неважно, я вам свою запасную дам. Посидим у костра, попоем песни, выпьем… Ты когда в последний раз ночевал в палатке вообще?
        - Водка из кружек, горелое мясо, пьяные купания голышом при луне, впившиеся в жопу комары, срать в кустах, подтираясь лопухом? - в тон ему продолжил я. - Действительно, уж и не припомню…
        - Ну, дык! - поддержал Олежень. - Поехали, будет весело!
        И я внезапно согласился.
        - …А двадцать первого июня был бы день репродуктивных органов покрытосеменных растений, - закончил я утренний блок. - В этот день люди массово ампутируют у них особые побеги, приспособленные для образования спор и гамет, и, используя яркую окраску их чаше-листовой части, составляют из них различные композиции. Наверное, если бы в эволюционном соревновании победила не фауна, а флора, и разум развился бы не у млекопитающих, а у каких-нибудь кустов, то мужская особь двудомного растения вручала бы женской в знак благоволения пучок свежесрезанных ароматных пенисов. А та бы скромно кивала кроной и шелестела в ответ: «Ах, как мило… Мне так нравятся именно эти, волосатые…» В общем, дорогие радиослушатели, пользуйтесь эволюционным преимуществом, дарите женщинам цветы! А после музыкальной паузы вас ждут новости дня и другие развлечения. Не переключайтесь! С вами был Антон Эшерский и программа «Антонов огонь» на Радио Морзе.
        В аппаратной я своим волюнтаристским решением назначил Чото дежурным по эфиру на вечер и утро, в связи с тем, что отбываю на этот, как его… бугурт, во! Чото было надулся - не иначе, имел другие планы, - но стоило мне просвистеть первые такты марша Мендельсона, сразу все понял и благодарно закивал, прижимая руки к груди и кланяясь. Надо держать его в тонусе, а то человеческая благодарность - функция, экспоненциально убывающая.
        - Петербуржец разбился насмерть при падении с дивана, молоко жирафов полезнее коровьего, но никто не знает, как их доить, кузбассовец не смог угнать трактор и катался на нём в гараже, хабаровские пенсионерки делают интимный пирсинг, несмотря на протесты ООН, жители Лобни случайно вытоптали ногами пентаграмму в центре города… - затараторил в эфир новостями Чото, а я отправился на двойную встречу с Анютой и Павликом.
        Проходя мимо цветочного ларька, чуть было не поддался порыву купить Анюте пучок тех самых репродуктивных органов растений - там продавали удивительные, совершенно незнакомые мне густо-лиловые цветы, чем-то похожие на речные лилии (я тот еще ботаник). Однако по здравому размышлению отказался от этой идеи. Красивые жесты сами по себе хороши, но мало кто, вручив девушке роскошный веник, задумывается, в какое неловкое положение ее поставил. Выкинуть нельзя, таскать в руках неудобно, деть некуда… В общем, дарить букет в середине дня на улице - так себе идея. Хотя цветы роскошные, надо это место запомнить.
        Анюта уже сидела в кафе с неизменным ноутбуком - на этот раз, к счастью, не в загадочном «Палиндроме», а в обычной, банальной уличной кофейне с маленькими столиками под полотняной маркизой.
        - Привет, Антон, - сказала она рассеянно. - Павлик уже звонил, сейчас подойдет.
        - Павлик? Звонил? - усомнился я. - Вот так прямо набрал номер, разинул пасть и сказал «Алло, привет?» Не подавившись слюной и не уронив телефончик из дрожащих лапок?
        - Так ты еще не в курсе? - Анюта подняла на меня глаза и хитро заулыбалась. - Будет сюрприз!
        Я не люблю сюрпризы. Черт, да никто не любит сюрпризы, даже если уверяет вас в обратном. Лучшее, что есть в этом мире - его предсказуемость. Вода - мокрая, дорога - пыльная, люди - глупые и злые. Стабильность - основа безопасности.
        Я рассказал Ане о предложении ролевиков отметить вечер бугуртом (что бы это ни было), и она охотно согласилась, тут же взвалив на меня всю материальную часть мероприятия - спальники, продукты, спирали от комаров…
        - Мне срочно нужно платье в древнерусском стиле! Я хочу участвовать! - заявила она озабоченно. - Буду княжной.
        - Кажется, никаких княжон там не было, - засомневался я. - Это ты с оперой «Князь Игорь» путаешь: «В Путивле на стене стенает Ярославна…» Во времена Смуты городом воевода управлял.
        - Неважно, - отмахнулась Анюта, - буду дочь воеводы. Буду патроны подносить.
        - Патроны еще не изобрели тогда.
        - Значит, стрелы, - Аня не откажется от красивой идеи из-за всяких пустяков. - О, вон и Павлик, смотри!
        Я посмотрел.
        Протер глаза, посмотрел еще раз.
        С Павликом было что-то не то.
        Дело даже не в том, что он не плелся по стеночке, вздрагивая и оглядываясь, а шествовал через площадь, смешно выпятив впалую грудь. И не в выражении его лица - внезапно торжествующем и надменном. А в том, что он как бы слегка двоился в глазах. Вот вроде бы Павлик - а вроде глянешь чуть иначе - уже и не он. Кто-то другой, смутно даже знакомый, но не Павлик совсем.
        - Что это с ним? - спросил я.
        - Смотри, смотри, наслаждайся! - засмеялась она.
        Мои чувства были далеки от наслаждения - вместо привычного уже долбоклюя и задрота к нам приближалось что-то непонятное, и мне было изрядно не по себе. Может в него, я не знаю, компьютерный вирус вселился, и он сейчас начнет пытаться бесконтрольно размножиться и разослать себя по емейлу.
        - Привет! - сказал подошедший Павлик и встал возле столика с таким видом, как будто только что купил роскошный костюм и теперь ждал от окружающих криков восхищения и слез зависти.
        Я оглядел его - кеды, карго-штаны цвета хаки, зеленый десантный тельник и легкая камуфляжная курточка. Ничего особенного, я и сам так хожу.
        Павлик прошелся туда-сюда, как по подиуму, ожидая какой-то реакции и, не дождавшись, разочарованно сел. Анюта наблюдала за происходящим зачарованно, как ребенок за ебущимися в клетке мартышками, но я так и не мог понять, в чем дело.
        - Вот данные, которые ты просил, - наконец буркнул Павлик обиженно и двинул ко мне по столу флешку в виде розового силиконового поросеночка. Я так же молча кивнул и убрал ее в карман.
        Воцарилось напряженное молчание. Павлик чего-то ждал от меня, я не мог понять, чего именно, Анюта смотрела на нас и тихонько хихикала в кулачок. Павлик не выдержал первым.
        - Я сейчас вернусь, - сказал он крайне недовольным тоном и ушел в сортир.
        - Пошел в зеркало смотреться, точно тебе говорю, - фыркнула Анюта. - Проверять, что работает. Зря ты его так троллишь, ему обидно.
        - Троллю?
        - Ну, делаешь вид, что ничего не замечаешь. Ему тоже хочется свои пять минут славы.
        - Не замечаю чего?
        - Ты что, правда не видишь? - растерялась Анюта. - У него же талант проснулся!
        - А, ты об этом… - я понял, что чуть не спалился. - Ну да, ну да…
        Анюта посмотрела на меня странно, но сказать ничего не успела - из сортира вернулся Павлик. Созерцание зеркала его явно успокоило, и он снова принял вид лихой и снисходительный, как первоклассник на утреннике в детском саду. Зная, на что смотреть, я сделал над собой легкое ментальное усилие и увидел - вместо унылого задрота и неизлечимого ботана передо мной был подкачанный и спортивный молодой мужчина, выглядевший серьезным бойцом и опытным человеком. Пара шрамов на волевом лице, короткий ежик волос с несколькими нитями слишком ранней седины, пластика рукопашника и решительная сталь в холодных серых глазах. Даже одежда милитари-стайл, на настоящем Павлике выглядевшая так же естественно, как костюм зайчика на пожилом сантехнике, внезапно обрела смысл и стиль. Выглядело как-то неожиданно знакомо, но я не мог сообразить, где я это видел. В кино каком-нибудь что ли? Заветная мечта исполнилась - Павлик стал в реале казаться таким же, как в виртуале. «sNiPer», «0m0n0vets» и «leGi0ner» в одном флаконе. Смешать, но не взбалтывать.
        - Вау-вау, считай, что оценил, - не стал его мучить я. - Рембо-хуембо. Круче нас только яйца.
        Павлик удовлетворенно вздохнул и уселся за стол, изо всех сил сурово играя бровями и удерживаясь от идиотской улыбки абсолютно счастливого человека. Боялся, видимо, образ нарушить. Аня делала серьезное лицо и смеялась одними глазами. Я чувствовал себя старым циником на фестивале клоунов.
        - Мы тут решили вечером податься на постановку реконструкторов, - сказала Анюта Павлику. - Не хочешь с нами?
        - Ха, легко! - заявил талантоноситель. - И тянку свою прихвачу…
        - Я не силен в компьютерной терминологии, - признался я. - Но электричества там точно не будет.
        - На молодежном сленге «тян» - девушка, - засмеялась Анюта. - Калька с японского, от анимешников пошло.
        - У тебя есть девушка? - недоверчиво спросил я Павлика.
        - Конечно, есть, - сказал он как можно небрежнее.
        - Живая настоящая девушка? С руками и ногами? С жопой и сиськами? И ее не надо накачивать велосипедным насосом?
        - Ну, Антооон… - укоризненно протянула Анюта. - Зачем ты так?
        - И как давно вы знакомы? - не отставал я.
        - Ну… Примерно… Сутки или около того, - признался Павлик.
        - Она знает, что она твоя девушка, или это будет сюрприз?
        - Да! - нервно сказал Павлик и сильно покраснел. - Мы уже…
        - Стоп, не слова больше! - решительно пресек я. - Мужчины не обсуждают свои победы. Палатка у тебя есть?
        - Найду, - отмахнулся Павлик, вставая.
        - Тогда до вечера.
        Павлик удалился, развернув плечи и гордо печатая шаг. Выглядело это необычайно забавно, но, кажется, только для меня. Остальные уважительно расступались, обманутые новым талантом.
        - Тянка… Обожемой, - вздохнул я. - Хочу видеть этого человека.
        Анюта уже откровенно хохотала, глядя на мою ошарашенную физиономию. Ничего, меня не задевает, когда надо мной смеются. Это куда лучше, чем если бы надо мной плакали.
        - Слушай, - сказала она, отсмеявшись. - Я тебя попросить хочу.
        - Да, конечно, проси.
        - Павлик просится ко мне в помощники…
        - В каком смысле?
        - Хочет пробовать себя в журналистике.
        - Ну, брехать и сам себе верить он уже умеет…
        - Анто-о-он, ну я серьёзно же!
        - А если серьезно, то он не в журналистику к тебе хочет, а в койку, - зло сказал я. - Он же со школы в тебя втрескавшись. А теперь, с таким-то талантом чего б не подкатить?
        - Это он раньше был в меня втрескамшись, - серьезно ответила Анюта, - а теперь - в тебя.
        - Чего-о-о? - я, конечно, не сильно высокого мнения о Павлике, но не до такой же степени…
        - Ой, да не в этом смысле, конечно, - отмахнулась она. - Ты заметил, на кого он стал похож?
        - На мечту обиженного подростка.
        - На тебя он стал похож, на тебя! - засмеялась Анна. - Ну вылитый ты, даже лицом похож! Вас теперь путать будут!
        Так вот где я это видел. В зеркале. Мне остро захотелось догнать Павлика и наглядно продемонстрировать разницу между «быть и казаться», но Анюта, уловив мой порыв, взяла меня за руку.
        - Не надо, пожалуйста. Мне его жалко. Он настолько хотел быть не собой, а тобой, что Мироздание исполнило его просьбу. Он еще не понял, что быть кем-то, кроме себя - это не подарок, а проклятие. Не будь к нему жесток, я прошу.
        - Дружно скажем нет разбою и насилию?.. - процитировал я.
        - …Чем и уподобимся блаженному Василию![17 - БГ.] - тут же подхватила цитату Анюта.
        Анюта - прелесть.
        Глава 11
        Анюта таки уговорила меня взять шефство над Павликом. В этом чувствовался унылый левый подтекст «мы в ответе за тех, кого приручили» - дурацкий посыл из сопливой книжки. Никогда не мог понять - с какого такого черта в ответе-то? Когда, глядя глазками обкакавшегося котика, они врут, что ты их приручил, на самом деле - это они ловко к тебе приручились. Жрать захотелось, или защиты, или душевного тепла, или еще как-то к тебе присосаться. А ты за них отвечай потом…
        Но Анюте я, конечно, это объяснять не стал. Просто покивал и согласился взять этого дятла завтра на заседание городской Думы, на которое я, опять же, согласился пойти вместо нее. Потому что депутаты смотрят на нее масляными глазками и слюной капают. Я их понимаю, но не сочувствую.
        Ладно, схожу и в Думу, хотя депутаты неизменно вгоняют меня в ступор - никак не могу понять, где пролегает тонкая грань между глупостью и жадностью, по которой так четко следуют эти люди? Каждый раз, видя их оловянные глаза и кирпичные лица, утверждаюсь в своем атеизме - бог мог собрать в одном помещении столько мудаков только с одной целью. А раз они все еще живы, то и бога нет - спит, умер или ему насрать.
        Отправился собирать вещи. На съемной квартире, которую я избегаю даже в мыслях называть «домом», был пойман ее владельцем, дал ему денег и выслушал привычное сожаление, что мало он с меня берет, а я не ценю. Не знаю, как я в его представлении должен «ценить». В ножки кланяться? Облезет. И неровно обрастёт.
        В новых обстоятельствах все как-то сами собой перешли на посуточную оплату, так что арендодатель прилагал немалые усилия для ежедневного отлова меня. Это превратилось в своеобразную игру - с призом в виде выплаты победителю. Я не скрывался специально, но у меня непредсказуемый график, и я не всегда ночую, где живу, поэтому он каждый раз ныл, что недополучает. Меня это слегка напрягало, но не настолько, чтобы съехать.
        Выложив из шкафа на кровать немногочисленные пожитки, я понял, что у меня вообще нет ничего походного. Ни спальника, ни пенки, ни рюкзака, ни кружки с миской. Я вообще не любитель туризма - как по мне, не надо искать бытового дискомфорта специально. Трудности сами тебя найдут, а теплый ватерклозет - не факт… Покрутил в руках камуфляжную ветровку, вспомнил Павлика, хмыкнул. Неужели я правда выгляжу таким отмороженным придурком? Да ну, к черту, это все Анютины фантазии. А Павлику я еще мозги вправлю.
        Из кармана куртки выпало что-то мелкое. Я поднял с пола приборчик Малдера. Овальный пластиковый пульт с одной кнопочкой, такими открывают шлагбаумы на въезде во дворы или ворота гаражей. Я нажал на кнопочку, направив пульт в стену - ничего не произошло. Вывернув кисть, наставил на себя - коробочка вздрогнула, мелодично блымкнула и моргнула зеленым. Поди ж ты. Достал из кармана «викторинокс», выкрутил крохотный крестовой винтик и, подцепив упругую защелку, снял заднюю крышку. Никакого динамика внутри не было. Более того, место батарейки тоже пустовало, сиротливо зияя окислившимися контактами. Обычный воротный пульт. Неработающий. Я пощелкал контактом кнопки - как и следовало ожидать, ничего не моргало и не блымкало, куда не направляй. Ясень пень, нечем же. Закрыл крышку, вкрутил винтик, попробовал - хрен. Ушло волшебство. Может его Александру Анатольевичу показать? Он же просил звонить, если попадется что-то более странное, чем обычно. Нашел визитку, посмотрел, подумал - звонить не стал. Не знаю, почему. Не захотелось.
        На рынке по рядам бродила худая мелкая цыганка, продающая спирали от комаров. Пронзительным жалобным голосом она завывала: «Спираааали, спираааали, спирааали…». И такая вековечная цыганская тоска звучала в ее надрывном, почти со слезами крике, что было сразу понятно: спирали, спирали - да так и не спёрли…
        - Эй, молодой, вижу, долго жить будешь, большую любовь вижу, молодой… - затараторила она на вопрос «почем?».
        Я молча развернулся и пошел. В ларьке лучше куплю.
        - Погоди, молодой, спирали нужны?
        Я остановился.
        - Так возьми, тебе нужно, вижу, - буркнула цыганка угрюмо и пихнула мне в руку две запаянных в целлофан зеленых змейки. - Бери-бери, молодой, спасибо мне скажешь! Рыбаку только не верь.
        - Какому, нафиг, рыбаку?
        - А никакому не верь, - отмахнулась она. - Ненадежный народ, рыбаки эти, никогда правды не скажут.
        Она отвернулась и пошла, пронзительно выводя своё: «Спирааали… Спирааали…» - так кричит одиноко в ночи растрепанная пестрая птица.
        Я припомнил, что День цыган - восьмого апреля. Его придумали в 1971 году, и одновременно с ним у цыган появился гимн (нет, как ни странно, не «айдануданай») и флаг - с тележным колесом посередине. Так, в историческом смысле буквально вчера, цыгане стали официальной нацией, а не скопищем бродячих жуликов и конокрадов. Надо будет при случае как-нибудь обыграть это в эфире.
        В овощных рядах увидел председателя - он деловито покрикивал на мужичков, подтаскивающих ящики с помидорами и приглядывал за тетками, мечущими сельхозпродукт на весы. Торговля шла бойко, население охотно приобретало свежий натурпродукт и поддерживало рублем отечественного производителя.
        - О, пиздобол с радио! - обрадовался мне председатель. - На, вот, яблочко-хренаблочко скушай, свежее.
        Он взял с прилавка белый налив, протер рукавом пиджака и протянул мне. Я взял.
        - Ты, конечно, с ребятами того… - сказал он тихо и как бы в сторону. - Вот не ходил бы тогда в клуб, и не было б ничего…
        - Еще куда мне не ходить? - разозлился я. - Есть идеи?
        - Не, я так… Ничо… Я ж понимаю… - буркнул он совсем тихо.
        - А я - нет! - отрезал я. Понимающий какой нашелся, оглоблю те в дышло…
        Я купил немного картофеля - запекать в костре, помидоров и огурцов - закусывать, отличную стальную кружку из нержавейки - заваривать чай и подержанный туристический рюкзак на семьдесят литров. За спальниками и пенками пришлось заехать в магазин спорттоваров. В целом можно было считать меня готовым к приключениям.
        На большой поляне, между городом и лесом, заканчивали возводить крепостную стену. Стоящий отдельно в чистом поле фрагмент выглядел немного странно, но ребята очень старались - со стороны зрителей выкрашенная под старинный кирпич фортеция выглядела совершенно как настоящая. С обратной - доски, фанера, подпорки и дощатая галерейка затынья поверху, где будут стоять «отражающие штурм». Массовка «ополчения» прела в своих кафтанах из какого-то дешевого ядовито-красного сукна и внимательно слушала командира-реконструктора, который показывал, как правильно держать бердыши - или как там называется эта железка на палке. Жесты его были кровожадными и решительными - похоже, что штурмующим придется нелегко.
        Условные «поляки» толпились поодаль, сжимая в руках аналогичные инструменты и отличались от «своих» ярко-голубыми короткими жупанами и наличием лестниц. Перед ними тоже расхаживал опытный реконструктор, объясняя то ли как штурмовать стену, то ли как при этом не свернуть шею. На мой взгляд, затея выглядела травмоопасной, несмотря на то, что все эти алебарды оказались с фанерными, крашеными серебрянкой лезвиями. Бригада скорой помощи и пожарный расчет МЧС тоже, как мне кажется, поглядывали на происходящее с некоторым напряжением.
        - Привет, где будешь палатку ставить? - спросил меня подошедший Олег.
        - Подальше от людей, поближе к речке.
        - Правильное решение, мы вон там за лесочком встали на бережку.
        - Не побьется народ на этом вашем штурме?
        - Не волнуйся, все продумано, - успокоил меня Олег. - Строго по сценарию - поляки подходят под стены, холостой залп из пищалей, на лестницы лезут только опытные ребята, остальные толпятся внизу, создают массовость. Потом со стены стреляет наша пушка, гром, дым, враги бегут, все празднуют победу. Город предоставил кейтеринг - блины, пироги, чай, квас. Алкоголя не будет, а на трезвую голову никто, я надеюсь, с лестницы не навернется.
        Я сразу подумал, что это избыточный оптимизм - в любой толпе всегда есть дежурный процент отъявленных долбоебов, но, в конце концов, это не моя головная боль. Загнал машину на огороженную лентами парковку, вытащил из багажника рюкзак со скарбом и отправился к реке.
        Палатку нам действительно выдали - модную, куполом, из желтых и белых клиньев синтетической ткани. Я отошел подальше, к самому берегу и начал ее разворачивать, пытаясь сообразить, что куда. Оказалось - несложно.
        - Зря так близко к реке, - сказал подошедший Олег. - Комары вечером зажрут.
        - У меня есть спирали, - отмахнулся я.
        Становиться посреди палаточного городка мне совершенно не хотелось - там всю ночь будут орать песни, обсуждать штурм, спорить и мериться алебардами… А как только я в ночи начну распускать руки в анютином спальнике, какой-нибудь пьяный стрелец, пойдя поссать, зацепит ногой растяжку и рухнет на нас вместе с палаткой. Нет уж, я лучше с комарами.
        - Бросай вещи и подходи, там твоя уже вовсю резвится, - Олег удалился, а я подумал, что хрен там она «моя».
        Анюта красовалась в длинном белом платье в пол, с красными лентами и вышивкой, на голове ее была вышитая бисером повязка, на открытой шее - яркое монисто, в ушах целые абажуры из мелких колечек. Как по мне, историчностью тут и не пахло, но смотрелось потрясающе.
        - Как тебе, Антон? - она покрутилась передо мной, придерживая расшитый подол.
        - Офигеть, - сказал я честно.
        - Я - дочь воеводы, и буду вдохновлять защитников во время штурма!
        - Смотри, чтобы они, засмотревшись, со стены не попадали, вдохновительница, - улыбнулся я.
        - Ты что, не будешь участвовать? - удивилась она. - Давай, это весело!
        - Я не любитель культурно-массовых мероприятий, мне отсюда все будет прекрасно видно.
        - Сударыня, оставьте этого смерда, нам пора! - Анюте картинно поклонился в пояс какой-то разряженный фанфарон - в красном кафтане с шитьем, саблей в изукрашенных ножнах, с огромной пистолью за кушаком и в отороченной мехом шапке, в которой ему явно было чертовски жарко. - Война - дело благородных.
        - Знаешь, когда эта дудка, - показал я на пистоль. - Будет торчать из твоей жопы, ты сможешь ей забавно посвистывать.
        - Антон, не надо, - остановила меня Анюта.
        - Ладно, беги играть, мальчик, - пожал плечами я.
        Кафтанный побелел, потом покраснел, зашевелил мелкими усишками под носом, потом кинул презрительно:
        - Потом поговорим, - и, подхватив Анюту под локоток, повел ее к стене. Свободной от локотка рукой он совершал широкие округлые жесты, видимо, живописуя предстоящую баталию.
        Смазливый и наглый, не люблю. Сколько встречал таких типов - непременно из них какое-нибудь мудачество вылезало. Взял вот, испортил настроение.
        Перед одиноким крепостным фасадом уже гуртовались «поляки» - командиры тщетно пытались изобразить четкое построение, но строй расплывался и больше напоминал очередь за пивом, чем подготовку к штурму. Массовка галдела, разбредалась, теряла фанерные алебарды и мучилась от жары в синтетических жупанах. Пластиковые полторашки с водой несколько портили историзм сцены.
        На стенах народу было поменьше, а порядка побольше. На дощатой платформе суетились вокруг большой чугунной пушки - заряжали, проверяли, закрепляли. Между фанерными зубцами стены стояли суровые бородатые реконструкторы с бердышами, дымились фитили пищалей. На башенке, как марципановая невеста на свадебном торте, красовалась Анюта, вокруг нее мелким бесом увивался краснокафтанный молодец. Вот что они все к ней лезут? А ведь могли бы еще жить да жить…
        Шутка.
        Сам Олег, к моему удивлению, участия в назревающей баталии не принимал. Он бегал вокруг, размахивал руками, отдавал команды в карманную «ходиболтайку» и вообще пытался как-то сорганизовать этот бардак.
        - Ну, всё, начинаем! - сказал он, усевшись, наконец, на стул рядом. - С Богом!
        - Поляки пошли, пошли поляки! Лестницы вперед! - рявкнул он в рацию.
        Командиры забегали перед рыхлым строем, кое-как организуя его в три колонны, во главе которых встали команды с длинными лестницами. Из массовки выдвинулась вперед небольшая группа реконструкторов с какими-то длинными дульнозарядными ружьями. Они воткнули бердыши подтоками в землю, уложили на них стволы своих стрелялок и дали небольшой и недружный залп. Ружья громко хлопнули, над поляной повисли облака белого порохового дыма, МЧС-ники, наблюдающие с крыши пожарной машины, нервно закрутили головами, но жертв и разрушений не было.
        - Одними пыжами заряжено, я проверял! - сказал Олег.
        Стрелки передали ружья назад, а сами, подхватив бердыши, побежали за носителями лестниц. Видимо, это и была штурмовая группа.
        - Что это за попугайский дятел там, на башне? - как бы между прочим поинтересовался я.
        - Где? - закрутил головой Олег. - А, этот… Это Димасик, он сегодня воеводу отыгрывает.
        - Димасик?
        - Ну, Дмитрий… Это мы между собой его так. У него самая лучшая снаряга, больших денег стоит. В специальном магазине в столице заказывал. Выглядит круто.
        - Мажор, что ли?
        - Ну… Что-то вроде. Гипермаркет в центре знаешь? Это его папы. Небедный мальчик. А что?
        - Да так… Ничего…
        «Воевода» Димасик все время норовил обнять Анюту ниже талии. Она же дочь твою отыгрывает, извращенец чертов!
        Со стены грохнул залп пищалей, теперь дымом заволокло обороняющихся. Команды с лестницами добежали до стены и подняли их до края. Защитники, вместо того, чтобы кидать сверху камни, лить смолу или хотя бы помочиться на атакующих, потихоньку помогали закрепить крючья - историчность историчностью, а технику безопасности никто не отменял. По лестницам, крича и потрясая оружием, но осторожно и медленно лезли «поляки». Первых добравшихся до верха вежливо пустили на стену, где устроили «рубилово», грозно, но аккуратно стукаясь деревянными бердышами, остальные продолжали орать с лестниц. В принципе, издалека, если не приглядываться, было даже немного похоже на штурм. На ступеньках к башне лихо размахивал сабелькой «воевода» - в него вяло тыкал алебардой «поляк».
        - Пушка, пушка пошла! - бухтел в рацию Олег. - Давайте, пушкари, пора!
        На артиллерийской площадке началась суета, орудие оказалось направленным на людей, теперь его разворачивали так, чтобы точно никого не задело. Сражающиеся вошли в азарт, то и дело оказываясь на линии выстрела. Заряд, конечно, холостой, но вблизи и пыжом со стены сдует. Пушкари орали и матерились, пытаясь их разогнать, и, улучив момент, все-таки подожгли запал. Пушка выпалила неожиданно солидно, с громким объёмным «бабаммм» вперед полетел сноп огня, в стороны - облако дыма, назад - лафет и орудие. Кажется, сами пушкари не ожидали такого эффекта. Откатившийся фальконет ударился в упор косо, подпрыгнул, площадку качнуло, бросившиеся ловить пушку артиллеристы наклонили настил…
        Я видел все как в замедленной съемке - ломающиеся подпоры площадки, кренящийся настил тянет за собой стену, слетевший с лафета чугунный фальконет стремительно катится по затынью, сшибая людей как кегли, они с криками валятся вниз, сверху обрушивается подпорная конструкция, ощетиниваясь, как копьями, острыми изломами брусьев. Треск, крик, брызжет кровь, и сверху на все это летит с башни, как белая птица, раскинув широкие рукава платья, моя Анюта.
        Я рванулся вперед, в глазах потемнело, поплыло, и я понял, что меня держит за руку Олег.
        - Что с тобой, эй? Голову напекло?
        Я огляделся - фрагмент крепости стоял, как ни в чем не бывало, над стеной развеивался дым пушечного выстрела, покосившийся на лафете фальконет заправляли на место древками бердышей пушкари. Орали потревоженные выстрелом сигналки машин на парковке. С башни весело махала мне платком Анюта, на это с недовольной рожей смотрел Димасик. Я задумчиво помахал ей в ответ - перед глазами стояла картина падающей с башни на острые колья подбитой птицы, в ушах - треск дерева и крики людей.
        - Да что с тобой, на тебе лица нет! - потряс меня за рукав Олег.
        - Так… Показалось что-то вдруг… - меня потряхивало, перед глазами плавала серая пелена, которую я безуспешно пытался сморгнуть. Если повернуть голову и посмотреть периферийным зрением, на месте крепостной стены, с которой уже деловито расходились к столам с пирожками участники постановки, виделись смутные очертания обломков. Постепенно это ощущение развеивалось - руины, где по белым разломам досок текла ярко-красная кровь, становились все более призрачными, стена - все более вещественной, пока реальность не утвердилась окончательно.
        Правда, что ли, голову напекло?
        - Антох, зря ты не пошел, было здорово! - Анюта жадно кусала пирожок с вишней, из уголка рта стекали красные, как кровь, капли сока и падали на белый лиф платья. Над сердцем расплывалось багровое пятно, от которого я не мог отвести глаз.
        - Ой, платье заляпала! - расстроилась она. - Где наша палатка? Надо отнести туда вещи и переодеться.
        - Сударыня, позвольте сопроводить вас! - вот и Димасик, все никак из роли не выйдет, воевода хулев.
        Анюта отмахнулась от него, тревожно всматриваясь в мое лицо.
        - Антон, с тобой все в порядке? Как-то ты выглядишь не очень…
        - Ничего страшного, пошли, - я забрал у Анюты рюкзак, и мы побрели через лес к палаткам.
        - Я там попросила Павлика поснимать видео, - щебетала она по дороге. - Будет видеорепортаж на сайте. Он обещал смонтировать, он умеет, а я наговорю текст. Надо осваивать медиаформат! Я хорошо смотрелась?
        - Роскошно, Ань, - подтвердил я. - Прямо принцесса.
        - Эта пушка так грохнула! Мне даже на секунду показалось, что все сейчас рухнет… Эй, ты чего?
        Меня шатнуло, мир снова на долю секунды подернулся серой пеленой, но сразу пришел в норму.
        - Ничего, Ань, видимо на солнце перегрелся, голова слегка кружится…
        - Так полежи пока в палатке, там пока все разберут-соберут…
        - Нет, мне уже лучше - отговорился я. Меня мучил иррациональный страх - казалось, что если я выпущу Анюту из виду, она окажется не здесь, со мной, а там, насаженная на обломок доски, как бабочка на булавку, и багровое пятно на ее платье будет расплываться все дальше и дальше…
        Аня переоделась в джинсы и рубашку, и мы пошли к лагерю, где неутомимые реконструкторы уже сооружали какой-то загон.
        - Что это за корраль? - спросил я Олега.
        - Площадка для бугурта! Там, на стене, театр был, а тут разомнемся по-настоящему!
        Реконструкторы переодевались из потешных красных кафтанов в тяжелые, простеганные, как ватное одеяло, тегиляи, обшитые стальными пластинами на груди и плечах, и напяливали железные клепаные шлемы.
        - Вот, смотри, это называется «куяк», - показал мне Олег одежду, похожую на длинный ватник с высоким воротником и короткими, широкими рукавами. - Доспех пешего ратника.
        - Как надену я куяк, по башке меня - хуяк! - не удержался я.
        - Для башки - вот шапка - он подал мне суконный толстый шлем на мягкой подбивке. Я покрутил его в руках - он оказался неожиданно твердый и тяжелый.
        - Там стальной каркас, - пояснил Олег, - не бойся.
        - Не бойся чего? - не понял я.
        - А ты разве не будешь участвовать в поединках? - удивился он. - Димасик сказал, что ты принял его вызов.
        - Вызов? В первый раз слышу…
        - Что, мальчик, штанишки намочил? - раздался сзади противный голос. - Врубил заднюю?
        Ну вот, что за детский сад - штаны на лямках?
        - Забери свой халат и тюбетейку, - сказал я Олегу.
        Пацана нашли, на «слабо» разводить?
        - Димасик, зайка, - повернулся я к «воеводе». - Если ты имеешь мне что-то сказать, скажи прямо тут.
        Димасик успел переодеться и был прекрасен - если мне Олег пытался втюхать куяк, одежду нищеброда-ополченца, то он вырядился чистым князем. Легкий юшман с надраенным зерцалом поверх, шлем-ерихонка, наручи с чревцами и поножи поверх красных юфтевых сапог.
        - Я тебя вызываю!
        - Я не Хьюстон, чтобы меня вызывать. Я уже тут стою. И что?
        Ненавижу это всё. Хочет получить в рыло - пусть подходит, выдам. Но вот эти биения себя в грудь, выпучивание глаз, гортанные крики и прочие рудименты ритуальной копуляции стайных приматов мне отвратительны.
        - О, вот и Антон, я тебе про него рассказывал! - вот этого еще не хватало. Павлик. И с ним, что характерно, действительно некое существо женского пола, цепко держащее его под локоток.
        - О, Антон, ты все-таки будешь участвовать, ура! - Анюта подошла. - Это Оля. А то Павлик представить не догадается.
        Оглядевшись, я с отвращением понял, что драться придется. От меня этого ждут буквально все. Иногда проще лечь грудью на амбразуру, чем объяснить, что пулемета там нет.
        - Ладно, пошли в загон, - сказал я Димасику.
        - Дайте этому какую-нибудь саблю, - пренебрежительно бросил он реконструкторам.
        - Хуяблю, - зло ответил я. - Ты меня вызвал? Выбор оружия мой.
        Я подхватил из кучи первую попавшуюся фанерную алебарду. Димасика перекосило. Ну да, с саблей он, поди, каждый день тренируется. А этот дрын - оружие рядового, их высочеству западло.
        Бердыш он выбирал тщательно, взял самый лучший - окованное медными кольцами древко, стальное лезвие с широкой елманью - только что затупленное. Ну и дурак. Рубились бы мы острым оружием насмерть - имело бы смысл, а так - та же палка что у меня, только вдобавок тяжелая и неудобная.
        - Оставь себе этот тулуп, - буркнул я Олегу, снова попытавшемуся всучить мне куяк.
        - Но… - растерялся он. Я не стал спорить, просто зашел в огороженное пространство, где уже дефилировал красивым пружинистым шагом Димасик. Бердыш он держал картинно, чуть наотлет, поигрывая начищенным лезвием и ловко меняя ударную руку.
        - Бой! - скомандовал кто-то сзади, и Димасик пошел на меня, держа оружие наискось попрек груди, явно готовясь к секущему удару. Я сделал шаг назад, вставил лезвие своей алебарды между столбами ограды и резко нажал. Фанерный клинок с хрустом отломился, оставив меня с двухметровым шестом, который теперь не перевешивало на одну сторону. Не ожидавший такого странного поступка противник на секунду застыл, растерявшись, и я крутнул палку прямо от забора, по горизонтали на высоте груди, раскручивая ее руками и разворотом туловища, как при игре в лапту. Думаю, метров двадцать-двадцать пять в секунду набрал ее конец, когда врезал ему чуть повыше локтя, между наручем и коротким рукавом кольчуги. Это как из дробовика пулю словить. Ну, почти.
        Я бросил сломанную алебарду и пошел к выходу, не оборачиваясь на оседающего на землю с диким воем Димасика. Палкой по руке - это очень, очень, невыносимо больно. Кость я ему вряд ли перешиб, но мясо в отбивную, сейчас вырубится… Да, вой, скатившись в глухой утробный стон, утих, как уставший граммофон. Болевой шок.
        - Врача, врача, скорую вызовите ему, быстрее! - забегали вокруг. Павлик, Анюта и эта, как ее… Оля смотрели на меня огромными глазами персонажей манга. Ну, извините, красивого рыцарского поединка не вышло.
        - Вау… Это было весьма брутально! - сказала тихо Павликова подружка.
        - Антон, какого черта! - схватил меня за рукав Олег. - Нахрена ты так? Вот почему ты злой такой?
        - Злой? - я выдернул руку. - Я, блядь, злой?
        Меня затрясло от ярости. Я шагнул к нему и, подтянув к себе за воротник рубахи, тихо заговорил прямо в лицо:
        - Скажи мне, Олежень, это, может быть, я на этого мудака напрыгивал раздувая гребень? «Ко-ко-ко, на бой, на бой, биться-колотиться, кукареку-заклюю»? Какого хера, Олежень? Почему злой тут я? Я должен был дать себя отмудохать этому долбоебу, чтобы все суетились вокруг меня и жалели? Тогда я был бы не злой?
        Я отпихнул его и выдохнул, успокаиваясь.
        - Так вот, Олежень - не дождетесь. Кто к нам с мечом придет - тому сюрприз!
        Я развернулся и ни на кого не глядя пошел к палатке. В этот момент мне никого видеть не хотелось. Уселся на мостки над рекой, сидел и упивался обидой, пока Анюта не подошла и не села рядом.
        - Прости, Антон, - сказала она.
        Я промолчал. Если женщина просит у вас прощения, никогда не спрашивайте «за что». Просто запомните этот момент, вряд ли их будет в жизни много.
        Анюта обняла меня, положила голову на плечо и засопела в ухо, как маленький уютный ежик. Мне стало щекотно и смешно, и я перестал обижаться на Мироздание и Человечество. Хрен с ними с обоими.
        - Пойдем, там сейчас бугурт начнется, - затормошила меня Анюта. И мы пошли.
        Возле загородки наяривал на гитаре частушки какой-то разбитной скоморох. Босой, в драных полосатых штанах чуть ниже колена, в пронзительно-зеленой, подпоясанной веревкой рубахе и ушастой шапке-колпаке. На лице его были нарисованные алым пятна щек, черные брови вразлет на половину лба и висела мочальная борода на веревочках. Только по виртуозному синкопированию в проигрышах и горбатому носу я опознал Менделева.
        Ты играй, играй гармошка.
        Двадцать пять, на двадцать пять
        Заводи, ребята, драку,
        Наша вынесет опять!
        Менделев пел лихо и весело, рядом с ним приплясывала девушка в смешном пестром колпачке, красно-зеленом кафтанчике, шахматных чулках и красных полусапожках.
        Выходи на середину,
        Атаман-головорез,
        Заведу такую драку -
        Зашумит зеленый лес!
        Лицо девушки было скрыто за водопадом черных волос. Она выводила мелодию пронзительным свистом дудочки-жалейки, а Менделев, пьяный и веселый, запевал:
        Говорят, что мы буяны,
        Нам на это наплевать.
        Нам бы драться, задираться
        Да бабенок обнимать!
        На огороженной площадке выстраивались, разбиваясь на две линии, реконструкторы. Кто попроще - в набивных тегиляях и плотных шапках, кто попонтовее - брякая металлическими пластинами разнообразных бронек.
        Выхожу во чисто поле -
        Предо мною цельна рать.
        Эх, землица, мать родная,
        Дай мне силы устоять!
        Менделев, раздухарившись, выдавал проигрыши один другого сложнее, пальцы его так и бегали по грифу. Он закрыл глаза, но на веках оказались нарисованы гримом другие, жутковатые, козлиные, оранжевые с вертикальным зрачком.
        Я на битву собирался,
        Тятька ножик наточил,
        Мамка гирьку навязала,
        Брат обрезок зарядил!
        Девушка вспрыгнула на пенек и теперь выплясывала на нем, мелькая красными полусапожками. Пронзительный ноющий звук жалейки впивался в гитарный перебор, как гребень в косу.
        Мы вам щас частушки пели
        Пили, ели, пили, ели.
        Танцевать теперь пойдем
        Но сначала всех побьём!
        Мартын закончил совсем уже умопомрачительной кодой, и в наступившей тишине Олежень громко скомандовал:
        - Бой!
        Две шеренги доспешных шагнули навстречу друг другу, пошел лязг и треск, затупленные мечи бились в деревянные щиты, сталкивались древками топоры и алебарды, кому-то просто прилетело в нос кулаком…
        - Кажется, это называется «народные гуляния», - сказал подошедший Менделев. - Привет поближе.
        - Классно было, Мартын, отлично выступил. Или «выступили?» - я пожал ему руку, он вздохнул.
        - Как она?
        Я описал как можно точнее одежду, танец и инструмент.
        - Эх… - печально сказал Менделев. - Ведь что интересно - я специально спрашивал - все видят одно и то же, до мельчайших деталей. Если бы это было… Ну, не знаю… Наведенной галлюцинацией, то у каждого было бы своё, верно?
        - Не знаю, Мартын, - пожал плечами я. - Как по мне - наоборот. Спроси десять мужиков после концерта, во что была одета певица - половина вообще ничего, кроме размера декольте, не вспомнит, остальные будут мямлить «ну вроде в платье каком-то…». Люди вообще не очень наблюдательные. А тут, говоришь, все точно до деталей… Галлюцинация и есть.
        - Ну вот, - окончательно расстроился Менделев. - Я все надеюсь, что она каким-то образом все-таки существует…
        - Не слушай его, Мартын, - сказала подошедшая Анюта, - Антон сегодня изволит дуться на Мироздание.
        - Что случилось?
        - Искалечил тут одного типа, а никто не оценил…
        - Всего одного? - смешно выпучил глаза Мартын. В наряде скомороха это вышло особенно забавно. - Ну тогда, конечно, день впустую. Ничего, Антон, вечер только начался…
        Сговорились они все, что ли?
        - Не расстраивайся, Мартын, - успокаивала его Анюта. - Я вот уверена, что ты непременно с ней встретишься. Рано или поздно, так или иначе.
        - Спасибо, Анюта, вот ты - добрая девочка.
        Ну да, ведь единственное вакантное место злодея в нашей компании уже занято. Мной.
        Глава 12
        Я думал, пьянка будет в режиме походного бивака, однако в лагере уже ладили длинный деревянный стол с лавками, ловко собирая его из досок и обрезков бруса. Тарахтела бензопила, стучали молотки, пахло выхлопом и опилками. Рядом строили что-то вроде небольшой сцены, наводя меня на мрачные подозрения насчет грядущего выступления самодеятельных трехаккордных бардов. Вокруг была такая веселая деловая суета и предвкушение праздника, что праздно стоять было как-то неловко. Я взялся помогать - таскать пиломатериал с места «штурма». Целые доски для сцены и стола, обрезки - для большого костра. На поляне, где было представление, еще догуливала городская публика, но стену уже разбирали. Плотники выворачивали скобы, отбивали гвозди, раскладывали бревна и доски штабелями, откуда их, взявшись попарно, несли к лагерю. Поджидая кого-нибудь себе в пару, услышал, как Олежень ругается с каким-то мужиком:
        - Какого хрена ты полную навеску в пушку загрузил? А если бы ее с лафета сдернуло или, того хуже, вообще разорвало? Она же старая!
        - Да клянусь тебе, Олег! - божился второй. - Я лично порох отвешивал! Понятия не имею, как так вышло! Я чуть не обосрался, когда ее на упоры снесло! Должно было хлопнуть только…
        - Ладно, обошлось, но…
        Я не стал слушать дальше, потому что подошел народ из лагеря, и пришлось изображать Ленина-с-бревном.
        Через час я был взмокший, с занозами в ладонях и перепачканный сосновой смолой, зато успокоился. Все-таки физический труд хорошо очищает голову от лишних мыслей. (Главное - не злоупотреблять, а то привыкнешь). А потом очередной брус сломался, когда мы его начали поднимать, и чуть не переломал мне ноги.
        - Какого черта, - заорал мой напарник по бревну. - Какой мудак такое отличное стропило пильнул! Так разобрать не могли?
        Я посмотрел - действительно, хорошее длинное бревно оказалось посередине наполовину надпилено. Напарник вяло ругался с плотниками, которые отпирались, а я прокручивал перед мысленным взором конструкцию артиллерийской площадки, и чем дальше, тем больше мне казалось, что именно такие длинные толстые бревна ее подпирали. И мне это совсем не нравилось.
        - Оставьте все это, - сказал я плотникам. - Ничего не трогайте вообще. Идите, вон, сцену сколачивайте, там уже хватит досок.
        - Чего это ты распоряжаешься? - задиристо сказал тот, что помоложе, но второй дернул его за рукав, и они пошли в лагерь.
        А я достал телефон, выудил из кармана визитку и набрал номер.
        - Александр Анатольевич? Вы просили звонить, если…
        - Вы где? - перебил меня Вассагов.
        - На поляне, где праздник был…
        - Сейчас подойду.
        Надо же, и он тут. Впрочем, почему бы и нет?
        Подошел Александр Анатольевич буквально через пять минут. Он был все в том же костюме без галстука и казался немного уставшим.
        - Добрый день, Антон.
        - Спорное утверждение, - не согласился я. - Посмотрите на это бревно.
        - Оно сломано, - сыграл он в Капитана Очевидность.
        - Оно не просто сломано. Оно надпилено и - вот, видите? - пропил был замазан смолой и пылью. Очень похоже, что это опорное бревно, на котором стояла площадка. Я не эксперт, но мне кажется, что кто-то хотел устроить всем сюрприз.
        - Спасибо, - сказал Александр Анатольевич серьезно. - Я вызову экспертов, мы проверим. Но это ведь не всё? Вы же не просто так заинтересовались бревном?
        - Вроде бы еще с пушкой что-то было не так… Заряд оказался больше, чем планировалось…
        - И это проверим, но все же? Я вам несимпатичен, и вы бы не вызвали меня из-за одних подозрений.
        - Ничего личного, - пробормотал я смущенно.
        - Я знаю. Так что же случилось?
        - Ну, мне кое-что показалось… - я замолк, не зная, как сформулировать.
        - Не смущайтесь, Антон, - вздохнул Вассагов. - К сожалению, мы теперь часто вынуждены иметь дело со… скажем так, субъективными факторами. То, что мы привыкли называть «реальностью», несколько утратило свою определённость.
        Я сел на бревно, закурил и, направляемый наводящими вопросами, постепенно рассказал Александру Анатольевичу все. Только про то, как летела белой птицей на острые колья Анюта, говорить не стал - как будто боялся, что мои слова добавят неслучившемуся реальности. И вообще - личное это.
        - Ну, что вам сказать, Антон… - протянул безопасник, когда я закончил. - Мне бы очень хотелось сказать, что вам просто напекло голову, но нет. И мне бы хотелось сказать, что я знаю, что с вами случилось - но и это не так.
        - Очень помог, блин, - проворчал я тихо, но он услышал.
        - Чем могу. Знаете, Антон… - Вассагов, поддёрнув штанины костюма, осторожно присел на бревно рядом.
        Он помолчал, как будто собираясь с мыслями, и сказал тихо:
        - Иногда мне кажется, что, крутясь на одном месте, наш вечный день как бы… истирается, что ли. Ткань бытия местами становится полупрозрачной, и через нее видно… что-то видно. Возможно, вскоре на этих местах появятся дыры, и мы туда упадем.
        - Или оттуда что-то вылезет… - задумчиво сказал я.
        - Или так, - согласился безопасник. - Идите, Антон, к столу - пейте, ешьте, веселитесь. Спасибо, что позвонили, дальше мы разберемся.
        По полю к нам неторопливо ехал черный микроавтобус с тонированными стеклами. Видимо, это и были обещанные эксперты.
        В лагере набирал обороты праздник - разгорался большой костер, дымились и вкусно пахли мангалы, девушки, звякая посудой, накрывали на стол. Я выдал в общий котел закупленное на рынке продовольствие и пошел на дальний угол, где, предусмотрительно расположившись подальше от сцены, уже сидели Анюта, Павлик и его девушка.
        - Ой, мы так и не познакомились, я - Оленька! - она так и сказала: «Оленька». Оленька и Павлик, омайгот. Из какого шоколадного яйца она вылупилась?
        Оленька оказалась пухлой ненатуральной блондой, ростом метр-с-кепкой, восторженной, болтливой и деятельной, как енот-полоскун. Она представилась психологом и сходу предложила нам с Анютой семейную терапию со скидкой, начисто игнорируя наше синхронное заявление, что мы не семья. Она явно из людей, умеющих непринужденно игнорировать информацию, которая не ложится в их картину мира. Я поинтересовался, где сейчас учат на психологов.
        - О, тут главное - призвание, - загадочно ответила Оленька, и я догадался, что в психологи она себя произвела honoris causa[18 - «Ради почёта», степень, присуждаемая без научных работ, чаще всего, чтобы подлизаться к спонсору.], единогласным консенсусом церебральных тараканов.
        - Я просто вижу, понимаете? Вижу людей, понимаю их. Я обязана им помогать, это мой долг! - щебетала девица. - Вот Павлик, - она наклонилась к нам с Анютой, понизив голос, - он весь такой брутальный, вау, настоящий мачо, но при этом удивительно стеснительный, вы не поверите! Это такая прелесть!
        Мы с Аней переглянулись.
        - Вот вы, Антон, - беспечно продолжала Оленька. - Вы тоже брутальный, почти как Павлик…
        С Анютой внезапно случились судороги лица, она закрыла его ладонями и, отвернувшись, вздрагивала плечами.
        - Вы так похожи, вы не родственники? Я бы предположила какую-нибудь романтическую историю о потерянных братьях, но, на самом деле, я знаю - звезды непременно сводят вместе духовно близких людей. Я уверена, в глубине души вы такой же тонкий романтик, как мой Павлик… Вы кто по гороскопу? Знаете, я еще и неплохой астролог…
        Анюта, сдавленно извинившись, покинула нас. Из кустов, в которые она удалилась, донеслись странные звуки - то ли кого-то душили, то ли кого-то тошнило, то ли кто-то безуспешно пытался не ржать в голос. Павлик завороженно смотрел Оленьке в обильное декольте и периодически клал ей руку то на плечо, то на колено, чтобы фиксировать факт обладания. Весь его вид просто кричал: «У меня есть девушка! Я ее трахаю!» Что она там при этом говорит, его ни в малейшей степени не волновало. Идеальная пара.
        Я мрачно слушал этот бред, кивая невпопад, и думал, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Надо было Павлику еще тогда вломить, и тем закрыть, как говорят эти психологи, гештальт. А теперь я обречен смотреть, как его распирает от самодовольства, и слушать щебетание незатыкающейся Оленьки. Обнаружив в пределах досягаемости бутылку водки, я подтянул ее к себе, набулькал полстакана и, никому больше не предлагая, молча засадил без закуски. Стало немного легче, тарахтение девицы как-то отдалилось, сливаясь с шумовым фоном застолья. Там кто-то уже произносил бодрые тосты, звенели стаканы, и разносили первые порции шашлыка. На сцене худой очкастый бард запевал унылым козлетоном в ля-миноре что-то про звон мечей и вороний грай, но, к счастью, на нашем краю стола его почти не было слышно.
        Анюта вернулась красная и с потекшей тушью, пришлось идти к реке умываться. Оленька решила, что у нас проблемы в отношениях и начала настойчиво предлагать индивидуальную психотерапию, причем почему-то конкретно мне, недвусмысленно помавая обширным бюстом. Павлик инстинктивно забеспокоился и заерзал. Меня начало реально тошнить - то ли от не очень хорошей водки на голодный желудок, то ли от этого блядского цирка, - и я пошел за Анютой. Она сидела в темноте на мостках над рекой и отмахивалась от настырных комаров, я принес из палатки куртку, накинул ей на плечи и присел рядом. Мы сидели и молчали. Над рекой догорал последним красным краешком темного неба закат, от лагеря доносились отголоски пения, хохота и залихватских тостов. Слов издалека было не разобрать, но интонации брызгали почти истерическим позитивом - люди давно хотели праздника и, наконец, дорвались.
        - Ань, я помнишь тот последний нормальный день? - спросил я ее.
        - Ну… так, - ответила она неопределенно. - Знаешь, в последнее время все как-то смешивается, что ли…
        - Ты тогда позвонила мне ночью и попросила срочно приехать. Я никогда не спрашивал, но…
        - Антон! - резко оборвала меня Анюта. - Если ты хоть чуть-чуть дорожишь нашими отношениями… Если ты хочешь оставаться моим другом… Никогда! Слышишь? Никогда не спрашивай меня об этом!
        Аня неожиданно вскочила, чуть не упав в реку - я придержал ее за локоть, но она вырвалась и, не оглядываясь, ушла в сторону лагеря. Что там просил Александр Анатольевич? Не настаивать на ответе? Ну ок, не буду.
        Посидел немного, тупо пялясь в темноту над водой, и пошел обратно к столу. С удивлением понял, что почти непьющая Анюта успела накидаться и теперь громко хохотала над каким-то тупыми сисадминскими анекдотами Павлика, обнималась с Оленькой и порывалась плясать под очередного барда. За столом царило безумие чумного пира - все были очень пьяны, нарочито шумны и веселились с каким-то надрывом, как в последний раз. Раззявленные рты, красные потные лица, выпученные глаза, громкие бессвязные рассказы, перекрикивая соседей… Где-то начиналась пьяная драка, участников растаскивали, но они успели расквасить друг другу носы. Я остро чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Надо было либо добирать градус, чтобы влиться в компанию, либо уходить, но я не сделал ни того, ни другого - пить больше не хотелось, а оставить пьяную Аню без присмотра я боялся. Снял с мангала забытый и уже начинающий подгорать шашлык, нагреб с блюда резаных помидоров и хлеба и пристроился в сторонке с отстраненно-доброжелательным видом, как антрополог на племенном празднике ритуального каннибализма.
        Павлик начал показывать, что он наснимал сегодня, тыкая всем под нос камерой, но никто не обращал на него внимания. Я подошел, любопытствуя, но на крохотном экранчике почти ничего не было видно, поэтому я забрал у него камеру и вынул карту памяти. Он этого даже не заметил, мгновенно переключившись на что-то другое. Все что-то увлеченно бессвязно рассказывали, перебивая друг друга, а Оленька уже прижималась к Анюте, ненавязчиво оглаживая ее по попе. Какой у нее, однако, широкий спектр жизненных интересов!
        Я решительно пресек поползновения Оленьки, которая, ничуть не расстроившись, потащила из-за стола пьяного Павлика. Они скрылись в стоящей неподалеку палатке, которая стала вскоре ритмически колыхаться, под доносящиеся оттуда страстные причитания: «Давай, давай, ты такой брутальный! Ты так классно это делаешь! У тебя такой большой…» - интересно, она и во сне не затыкается? Впрочем, все были пьяные и всем было плевать. Из-за стола то и дело выбирались парочки и уходили раскачивать свои палатки или трясти кустами. Я осторожно приобнял одиноко хохочущую неизвестно над чем Анюту и повел ее к реке, деликатно обходя весь этот остервенелый совокуплеж. Как-то уж очень сильно всем крышу рвануло, как будто они правда выжили в безнадежном бою, а не театр на фанерных подмостках выплясывали.
        Радуясь, что поставил палатку далеко от этого балагана, уговорил Аню на ночное купание, и мы плескались в темной прохладной воде, пока она не замерзла и не протрезвела.
        - Уф, спасибо, что забрал меня оттуда, - сказала она, дрожа и завернувшись в полотенце. - Прямо не знаю, что на меня вдруг нашло. С первого курса столько не пила.
        - Еще искупнешься?
        - Нет, хватит, уже отпустило. Пойдем в палатку, меня надо согреть…
        Некоторое время спустя мы лежали разгоряченные и голые, переплетя конечности, и приходили в себя.
        - Так странно стало жить… - задумчиво сказал Анюта. - Иногда ловлю себя на том, что не всегда понимаю, где я и зачем. Пытаюсь вспомнить, что же хотела сделать - но воспоминания путаются. Иногда мне кажется, что я помню то, чего не было, иногда - что забыла что-то очевидное и все чаще не могу восстановить последовательность событий. Как понять, что за чем происходит, если все время один и то же день? Как будто следствия опережают причины…
        - Мироздание протирается до дыр, крутясь на одном месте, - припомнил я слова Вассагова.
        - Но все равно это лучше, чем…
        - Чем что?
        - Чем всякое другое. Давай спать что ли? Чувствую, будет у меня утром голова болеть…
        - Ложись, я сейчас покурю и тоже лягу.
        Анюта завозилась, заползая в спальник, а я вылез по пояс наружу, чтобы покурить. В ночи цвиркали какие-то насекомые, в реке плескала рыба, шум пиршества в лагере практически затих, только доносились изредка какие-то пьяные вскрики - то ли кого-то били, то ли ебли.
        На голую спину немедленно начали пикировать завывающие комары. Я достал из рюкзака зеленую змейку цыганской спирали, запалил от зажигалки, раздул огонек, аккуратно пристроил на камушек у полога так, чтобы не прожечь ткань. От прессованной травы в палатку потянуло сладковатым приятным дымом, комары набрали высоту и барражировали там, навязчиво гудя, но не снижаясь. Мне стало интересно - уже наступило новое сегодня или все еще старое? Лезть в куртку за телефоном было неохота. Я докурил, погасил окурок, прикопал его в землю, и полез в спальник.
        Мне снилась большая комната с задрапированными темной тканью стенами. Посередине был круглый деревянный стол, на нем свечи в массивных подсвечниках, пыльные бутыли зеленого стекла, какие-то расписные кубки. Вокруг стола, на резных массивных стульях сидели люди. Я с удивлением узнал Кеширского, который внезапно был одет не как денди-метросексуал, а как настоящий реконструктор, в расшитый голубой кафтан, синие шелковые порты и алые сапоги с загнутыми острыми носами. На лице его, всегда безупречно выбритом, сейчас красовалась небольшая курчавая бородка, о кубок постукивали массивные перстни, но при этом на голове был разноцветный треххвостый шутовской колпак с бубенчиками. Рядом с ним, вальяжно раскинувшись, расположился председатель, имени которого я так и не запомнил - он косплеил купца первой гильдии начала двадцатого века. Прилизанная прическа, окладистая борода, сюртук с искрой, белая жилетка с золотой цепочкой часов, смазные сапоги - только по хитрому прищуру глаз и узнал. Третьим, в полупрофиль ко мне сидел незнакомый архиерей, в ниспадающем черном облачении с массивной драгоценной панагией и
высоком клобуке с блестящим крестом. У него было неожиданно неприятное лицо с уродливым шрамом через левую щеку, который перекашивал рот в сардонической кривой ухмылке. Четвертый был ко мне спиной, и из-за высокой спинки стула я видел только рукав кожанки, да лампас галифе. Я смотрел на происходящее со стороны, как в кино, осознавая, что вижу сон, слегка удивляясь символизму происходящего и тому, как реальные люди наложились на реконструкторский контекст.
        - Изловлен ли колдун? - спросил служитель культа носителя кожанки.
        - Да, владыко, сейчас доставят, - голос был знакомый, но я не успел вспомнить, где его слышал. Хлопнула дверь и в комнату вошел генерал Петрищев, одетый в военную форму времен РККА. На синих кавалерийских петлицах его френча красовались два ромба. Генерал - или, если судить по петлицам, комдив, - вел, крепко держа за плечо, уродливого карлика в малиновой пиджачной паре, злое морщинистое лицо которого кривилось от боли, а руки были связаны за спиной. Спутать его с кем-то было бы сложно - передо мной был Апполион Адимус, учитель искусства реальности, которого я считал удравшим. Похоже, я ошибался, что подтвердил человек в кожанке:
        - Вот он, владыко. Скрывался на квартире любовницы, привести ее?
        - Да, не сочтите за труд.
        - Комдив, прошу вас.
        Петрищев кивнул, усадил карлика на стоящий в стороне стул, для чего его пришлось приподнять - коротенькие ножки теперь болтались, не доставая до пола, - и вышел.
        - Кто ключ, ворожей поганый? - спросил священник строго. - Признайся, и будешь спасен.
        - В жопу иди, поп, - гордо ответил Апполион. - Не ведаю я ваших ключей.
        - Сгинешь ведь.
        - Не посмеете. Я не знаю, кто, но умею искать. А вы и того не можете.
        - Да не он это… - сказал вдруг Кеширский. - Не он…
        - Молчи, скомороше, - оборвал его архиерей. - Ты и сам не без греха здесь. Кто колдуна во град привел, не ты ли?
        - Ой, я вас умоляю! - отмахнулся Кешью. - Он потешный. И не он это, говорю вам. Куда ему…
        Хлопнула дверь, и Петрищев, держа за голый локоть, завел в помещение Крыскину. Она была в короткой ночнушке и кружевном белье, на ногах - тапочки в виде зайчиков. Лицо ее казалось пустым и бессмысленным, как у куклы, стеклянные глаза смотрели сквозь собравшихся.
        - Любовница его, - с удовлетворением сказал кожаный. - В шкафу у нее прятался, промежду белья, как моль.
        - Ты ее разума лишил, колдун? - спросил священник.
        - Вы так и не поняли, - мелким противным смехом засмеялся карлик. - Не было там никакого разума.
        Неизвестным образом высвободив связанные за спиной руки, Апполион вдруг ткнул пальцем в мою сторону и заверещал:
        - Он меня сдал, паскуда? Он?
        Все обернулись ко мне, и я, как это бывает во сне, внезапно понял, что стою на полу в одних трусах, как заснул в палатке. Было неловко и странно.
        - Что, Антон, не спится? - развернувшийся на стуле в мою сторону носитель кожанки оказался Александром Анатольевичем.
        Я хотел ответить, что как раз сплю, но говорить почему-то не мог, только пожал плечами.
        - Чужак… - неопределенным тоном сказал священник. - Зачем он?
        - А куда его денешь? - ответил Вассагов.
        - Эх, Антоша, вечно ты берегов не видишь! - укоризненно покачал головой Кеширский. Бубенчики на его шапке мелодично звякнули. - А ведь такой талантливый мальчик…
        - Может его… Того-этого? - непонятно, но довольно зловеще спросил председатель. - Чего он везде лезет-то?
        Вот сука! Попадись мне теперь…
        - Он полезен, - возразил Александр Анатольевич. - Вот, подсказал, где колдуна искать… Правда, Антон?
        Я по-прежнему не мог говорить, так что ничего и не ответил. Даже во сне я не испытывал большого желания быть полезным. Я вам не витаминный салат.
        - Проснись, проснись, Антон! - я открыл глаза, но ничего не увидел. В палатке было темно, сильно пахло сладковатым дымом, а меня трясла за плечо Анюта. - Да проснись ты, мне страшно!
        Она всхлипывала и дрожала, я на ощупь обнял ее за плечи и прижал к себе. Щеки ее были мокрыми от слез.
        - Мне приснился жуткий сон, - сказала она, отдышавшись. - Такой реальный, как наяву…
        - Успокойся, уже все, я с тобой, это просто сон… Расскажи, станет легче.
        - Мне приснилось, что я умерла.
        - Э… Ну… - я не нашелся, что на это сказать.
        - Какие-то массовые похороны, городское кладбище, десяток гробов в ряд, мэр весь в таком траурном толкает речь… Что-то про «потеряли молодых и лучших, город никогда не забудет…». Я смотрю как будто со стороны, издалека, но отчетливо вижу себя, лежащей в гробу, на лбу у меня эта дурацкая бумажная лента, в руках свечка… Идет мелкий дождь, и все мокрые, и я в гробу мокрая. И ты стоишь перед гробом и лицо у тебя такое… мертвое и страшное, белое совсем, как будто это тебя сейчас будут хоронить, а не меня. А потом вышел какой-то жуткий священник, весь в черном, на лице такой рваный шрам и ухмылка злобная… Что с тобой?
        Я, видимо, вздрогнул от неожиданности.
        - Ничего, просто ты так рассказываешь, что я прямо как будто сам увидел…
        - И вот этот священник понес какую-то жуткую дичь - про жертву Авраамову, и про то, что жертва принята, и кровь что-то там искупила, и теперь все будет хорошо. Все стоят в трауре, много народу - чуть ли не весь город стоит. Но я вижу, что они только делают вид, что им жалко тех, кто в гробах, а на самом деле им немного стыдно, но радостно… А я хочу тебе сказать, чтобы ты так не убивался, что я в гробу не вся, что я еще и тут, снаружи, смотрю на тебя, но почему-то ничего не могу… И так мне от этого стало горько и страшно, что я проснулась. Прости, что разбудила, но мне было так плохо. Наверное, я просто лишнего выпила вечером, да?
        - Да, есть немного, - сказал я. - Перебрала с непривычки, бывает. Не бери в голову.
        А сам подумал, что дым от этой цыганской спирали подозрительно пахнет, и сны от него странные. Надо было, и правда, в ларьке купить. Выполз покурить, заодно загасил остаток и палатку проветрил, благо комаров сдуло поднявшимся от реки ветерком. Потом залез обратно и успокоил Анюту наилучшим из доступных способов.
        А утром был рыбак.
        - Рыбак ушел? - спросил я, вылезая из палатки.
        - Какой рыбак? - удивилась Анюта.
        - Да вот, на мостках сидел утром…
        - Утром? Утром ты дрых без задних ног! - засмеялась она.
        - Это кто еще дрых! Это ты храпела на всю округу, а я встал вместе с солнцем… Правда, потом обратно лег.
        - Я не храплю!
        - Все храпуны так думают, ага. Так что рыбак был, я с ним поболтал даже. Странный такой… Ловит рыбу и отпускает. Двух пальцев нет на руке.
        - Двух пальцев? - Анюта посмотрела на меня странно. - Указательного и среднего, на правой руке?
        - Ну да, - удивился я, - знакомый, что ли?
        - Слышала о нем… - ответила она уклончиво и задумалась.
        Глава 13
        - Доброе утро! С вами снова Радио Морзе и Антон Эшерский! Если бы сегодня было пятнадцатое мая, это был бы День маникюра, отражающий извечное стремление женщин выкрасить то, что нельзя выщипать. Завить прямое, распрямить вьющееся, сбрить, где растет, и нарисовать там, где не выросло. Что-нибудь проткнуть и чего-нибудь вставить. Убрать попу, но нарастить сиськи. Одеться так, чтобы выглядеть голой. Добиться максимального эффекта и возмущаться тем, что все пялятся. На этом фоне странная привычка рисовать что-то на своих ногтях кажется довольно безобидной. Впрочем, любим мы их все равно не за это. А в нашей студии сегодня улучшенная модель женщины в натуральную величину - Аэлита Крыскина, звезда бомонда, икона стиля и эксперт макияжа. Сегодня она будет рассказывать вам о вещах, которые я предпочел бы не знать - за счет чего достигается разительный контраст между тем, что вы укладываете в постель вечером, и что находите в ней поутру…
        - Здравствуйте, мои дорогие радиослушательницы! - приторным голосочком щебетала в микрофон Крыскина. - Уберите подальше своих бойфрендов от ваших радиоприемников, сегодня я расскажу вам кое-что о мейкапе!
        Я смотрел на нее и никак не мог избавиться от воспоминаний странного сна. В том халатике она была довольно-таки секси, хоть я и не люблю фитоняшек. Странные травки цыгане от комаров используют…
        - …И вот что я скажу вам, милые мои! - продолжала не подозревающая о моих размышлениях Крыскина. - Темные графичные брови - это вчерашний день. Новый тренд - брови небрежные, объемные, мягкие. Легонько пройдитесь тонирующим гелем - чтобы придать им объем и цвет. Затем возьмите карандаш или тени… Оставляйте некую дымку, намек на пространство, естественность контура…
        Сейчас Аэлита была одета в узкое платье цвета морской волны с длинными рукавами и открытой спиной. Наверное, на женском языке оно называется каким-нибудь специальным словом, вроде тех, что она тараторила в эфир:
        - И я вас умоляю, девочки - избегайте чрезмерного стробинга! Некоторые так наносят хайлайтер, что лицо сияет, как лунный диск. И конечно используйте рыжий бронзатор для контуринга, это просто мастхэв! Но ни в коем случае не резкий, нет! Острый контуринг годится только для селфи, на свидании он выглядит вызывающе! Если вы встречаетесь, например, с банкиром, это может его оттолкнуть - они привыкли к офисному дресс-коду и минимуму макияжа. Вы своими скулами и бровями просто вызовете у него шок!
        Мда… Хотел бы я посмотреть на шокированного бровями банкира. Как по мне, у них довольно крепкие нервы. И пожилые ревнивые жены с долей в капитале.
        - …Высокопигментированный, не рыжит и легко наносится! - закончила свою тираду Крыскина. - Приобрести его можно в магазине косметики «Мадам Трюфель» по адресу Герцога Валефора, дом пять…
        Я дернулся выключить ей эфир, но опоздал. Торжествующая Аэлита показала мне язык - протащила-таки рекламку, зараза. Ну ладно, я ей это еще припомню…
        - Красота - страшная сила, - переключил я микрофон на себя. - Но помните, дорогие женщины - честность дает более устойчивый эффект в отношениях.
        Я укоризненно покачал головой, глядя на презрительно фыркнувшую Крыскину, и продолжил:
        - Кстати, двадцать первого августа празднуют День без косметики и макияжа. В этот день людям полагается выглядеть так, как их сотворила природа, не замазывая то, что им кажется недостатками. Праздник визуальной честности - обычной для мужчин и пугающей для женщин. В этот день мы могли бы увидеть настоящие лица окружающих нас дам, но… Отчего-то этот праздник среди них не очень популярен.
        Запустил музыку, проводил взглядом гордо дефилирующую мимо меня Аэлиту, а потом как черт за язык дернул:
        - Не знал, что тебе так нравятся карлики…
        Она как будто на стену с разгону наткнулась.
        - Откуда ты… Да что ты знаешь о нем, ты, ничтожество!
        Неужели угадал, черт побери? Очешуеть…
        - Не понимаю, о чем ты говоришь, - отчеканила стальным голосом пришедшая в себя Крыскина и вышла, попытавшись хлопнуть дверью. Нет, не зря там доводчик стоит, а то давно бы расколотили… Нервные все какие-то.
        Интересные, однако, сны снятся от цыганских спиралей!
        Запустив получасовую музыкальную ротацию, вышел в аппаратную и достал из сумки ноутбук. От долгого неиспользования он разрядился, пришлось искать зарядку, провод и свободную розетку… Надо же, когда-то жить не мог без этой машинки: то что-то пишу, то что-то читаю, а сейчас - уже и не помню, когда в последний раз включал. И никаких страданий по этому поводу, что характерно. Отпустило.
        Вставил для начала флешку с данными от Павлика - система ее не распознала и предложила отформатировать. Я пару минут тупил, потом догадался, что этот информационный параноик ее, скорее всего, как-то зашифровал. Я, видимо, должен был об этом догадаться.
        Позвонил ему, причем, похоже, разбудил и, судя по фоновым звукам - не его одного. Как скоро он поймет, что личная жизнь - это не только плюсы?
        Оказалось, что надо скачать с какого-то сервера какую-то программу, открывать флешку строго из нее, а паролем будет дата нашей первой встречи, если между месяцем и годом вставить номер дома того объекта, о котором шла речь. Чертов конспиратор.
        В ожидании ссылки на скачивание, вставил в слот карточку памяти из камеры. Снято было неплохо, не без драматизма, вполне можно нарезать недурной клип или репортаж, но меня интересовал один момент - когда стреляет пушка. Я прогнал его на замедленной, потом стал смотреть покадрово - и нашел-таки.
        Павлик снимал в три четверти, под углом к стене, с какого-то возвышения. Камера давала приличное приближение, то ли со штатива, то ли с опоры - картинка почти не дрожала. Пушка медленно выплевывала огненный сноп - на покадровке были видны даже клочья пыжа, разлетающиеся в стороны, - потом все окутывалось клубами плотного белого дыма, из которого выезжало отброшенное отдачей орудие, деревянный лафет с силой ударялся в набитый на площадку упор, ствол подлетал вверх… И вот здесь, гоняя в видеоредакторе по кадру вперед-назад, я нашел тот, где изображение раздвоилось - как бывало на пленочных фотоаппаратах при двойном экспонировании. Площадка одновременно осталась на месте и накренилась на подломившейся опоре. На остановленном изображении опору закрывала стена, но вместо одного четкого края площадки было два размытых - прямой, и под углом. Это можно было увидеть, только высматривая специально, это выглядело как случайный дефект записи, это никто не принял бы за доказательство, но мне этого было достаточно. В тот момент что-то все-таки произошло - я пока не понял, что именно, но это точно не «голову
напекло». Не зная, как сохранить стоп-кадр, сделал просто пару его скриншотов. Просто чтобы было.
        В мессенджер пришла ссылка от Павлика - я скачал по ней программу, запустил, она обнаружила флешку и запросила пароль. Минут пять я ломал голову, вспоминая это чертово число, и убеждаясь, что память на даты за ненадобностью почти атрофировалась. Осилил, хотя и не без подсказки - покопавшись в архивах служебной почты, сумел соотнести с июньской зарплатой, и от нее отсчитал. Еще немного такой жизни и прошлое окончательно растворится в вечном настоящем. Понятия не имею, как это скажется на жизни. Наверное, никак - насрать всем, на самом деле, на то прошлое. Будь то времена фараоновы или прошлый четверг - их уже нет, и прекрасно.
        На флешке оказался всего один крохотный текстовый файл, было бы чего шифровать. Кафе «Палиндром» в базе предприятий города отсутствовало. В помещении по указанному адресу числилась швейная мастерская, потом одежный бутик «Веселые ребята», потом - никого.
        Забавненько.
        Чото, отдежурив прошлый вечер за меня, сегодня отпросился в утренний загул, так что новостной блок остался на мне, я подвинул к себе распечатку заголовков и включил микрофон:
        - «Фермеры провели чемпионат по метанию коровьих лепешек». Ну хоть не по поеданию… «Казаки объявили войну покемонам». Чур, я за покемонов! «Прошел первый этап чемпионат мира по битью ногами в стену». Да, у меня тоже первый вопрос: «А почему не головой?» «Папа римский призвал уважать геев и транссексуалов». Я пропустил, а Бог уже извинился за Содом и Гоморру? «Ученые открыли, что порнография меняет работу мозга». Боюсь даже представить процедуру исследования… «Гендерные активистки постановили, что перебивание любой женщины является микроагрессией». Господи, они же теперь никогда не заткнутся! «В продажу запущен говорящий телефон с искусственным интеллектом». Теперь вам всегда будет, с кем потрепаться… «В Нидерландах открылся банк экскрементов». Интересно, проценты по вкладу высокие?
        Я подумал, что Кеширский не зря велел нам пихать эту чушь в дневные выпуски - новости создавали у слушателей ощущение, что мы живем еще не самой безумной жизнью из возможных.
        В студии объявился вернувшийся Чото, я собрал ноутбук, помахал ему рукой, получив в ответ гримасу недовольства, и вышел на улицу. Меня ждала Гордума. Это последнее место, где хотелось бы провести день, но раз обещал Анюте - придется. Выйдя на улицу, поколебался, и все же свернул в другую сторону - время еще есть, а убедиться лишний раз не помешает. Кафе «Палиндром» на углу, в полном соответствии с официальной информацией, отсутствовало. Пыльные стеклянные двери с выцветшей на солнце бумагой «Аренда» - и номер телефона. Прислонившись лицом к грязному стеклу и загородившись ладонями от света, кое-как заглянул в помещения - никакой барной стойки, на полу кучей свалены одежные вешалки, по стенам зеркала и в углу кабинки для переодевания. Все это имеет весьма заброшенный вид. Я достал мобильный и набрал номер с объявления. Долгое время никто не брал трубку, потом недовольный мужской голос ответил:
        - Алло, кто это?
        - Я по объявлению об аренде помещения по адресу Блаватской сорок два…
        - Аренде? Какой, на хер, аренде? - злобно сказали в трубке.
        - Коммерческая недвижимость по адресу Блаватской, сорок два, вам принадлежит, гражданин? - я подпустил в голос официальной суровости.
        - Ну, как бы это… Типа того, - недоверчиво ответил телефонный голос. - У меня всё уплочено!
        - Как давно помещение пустует?
        - Ну, это… - бывший арендодатель задумался. - Как эти два гомосека съехали, так и стоит. А вы кто, пожнадзор?
        - Как давно это было?
        - Ну, год или чуть больше… Да, в конце мая прошлого года они съехали. За месяц предупредили, расплатились, нормальные ребята, хоть и пидоры. А что?
        - Так кому помещение сдавалось?
        - Ну, два «праативных» снимали половину под магазин одежды для таких же, но недолго - что-то у них не срослось с инвестором, закрылись. До них швейная мастерская была, они целиком занимали, но потом дела у них пошли не очень, и в переднюю часть с витриной они пустили этот бутик, поделили аренду. А я и не против, мне-то все равно, лишь бы платили.
        - До того?
        - До того - просто квартира. Я ее еще в девяностых выкупил и переоборудовал. Все разрешения оформлены! Хорошее место, а давно пустует, я уже два раза цену снижал… Так вы с какой целью интересуетесь?
        - Благодарю за сотрудничество, гражданин! - сказал я сурово, чтобы отбить желание перезванивать, и нажал «отбой».
        Забавненько. Я развернулся и пошел в Гордуму, благо тут недалеко.
        На входе в монументальное здание в стиле имперского классицизма, промеж толстых кирпичных колонн уже маялся Павлик с камерой и штативом.
        - Опаздываешь! - сказал он недовольно.
        - Не рановато ли задембелевал, голуба? - осадил его я. - Командир не опаздывает, командир изволит задержаться.
        - Нет-нет, я ничего! - засуетился Павлик. - Просто там уже начинается, а аккредитации наши у меня.
        Лучшее место для съемки уже застолбили телевизионщики. Они смотрели на нас презрительно и поздоровались через губу, но мне было плевать. Я даже Крыскину уважал больше, чем этих дармоедов - она хотя бы как-то, в меру скудных способностей, пыталась крутиться, а теледятлы сидели на попе ровно и плевали в потолок. Потеряв федеральный эфир, они даже не пытались заполнить возникший медийный вакуум, уныло транслируя выступления мэра и заседания Гордумы вперемежку со старыми сериалами и кино из архивов. Людей, которые это сами по доброй воле смотрят, можно, наверное, использовать в приусадебном хозяйстве для отсоса содержимого септиков.
        - Антон, мальчик мой, что ты тут делаешь? - ну надо же, Кеширский. Весь в строгом и сером, но при этом под официальным пиджаком оранжевый галстук, с которого корчат забавные рожицы маленькие наглые джокеры в шутовских колпачках.
        - Ну, Дрей Дреич, мы все ж какая ни на есть, а пресса…
        - Ах, Антон, Антон… - покачал головой Кешью. - Вечно ты не понимаешь границ своей компетенции…
        Укоризненно покачав головой, он направился к первому ряду и уселся там. Ну, надо же, сегодня, кажется, действительно будет что-то интересное… Кешью обычно не светится в политикуме, но по местным меркам он вполне себе медиамагнат - кроме нашей радиостанции, ему принадлежит и региональный телеканал, и даже областная многотиражка «Стрежевский вестник», корреспондентом которой числится Анюта.
        - Мы ведем свой репортаж из зала заседаний городской Думы, - затараторила бодрой скороговоркой кукольная телебрюнетка - говорящая голова канала «Стреж-ТВ». Пожилой красноносый оператор профессионально-небрежно контролировал камеру, флегматично глядя одним глазом в экранчик, другим - в декольте ведущей.
        - Сегодня анонсировано обсуждение ряда давно ожидаемых законопроектов… - заливалась она. - На заседание приглашены глава города и наиболее уважаемые представители общественности…
        Чото, ведомый эманацией нижних чакр, как-то подкатывал к этой теледиве. И даже, если не врет, небезуспешно. Но даже он долго не выдержал. «Она живет пятисекундными синхронами, всегда смотрит в воображаемую камеру и даже в постели старается занять выгодный ракурс. Трахаешь ее, как в прямом эфире…» - сказал он как-то.
        Депутаты устраивались на своих местах и с видимым трудом натягивали на себя лица законодателей. Откуда они брались - всегда было для меня загадкой. Ну, кто-то же их когда-то выбирал, на каких-то выборах… Как удалось провернуть эту процедуру, если они все на одну харю? Как избиратель вообще мог понять, за кого он голосует? Верстальщик бюллетеня мог расставлять их портреты в произвольном порядке, или вставить всем один - никто бы не заметил разницы.
        - О, и ты тут? - Славик хлопнул меня по плечу. - Пойдем, тут в буфете неплохой коньячок, а они все равно еще минимум полчаса не начнут, мэр задерживается.
        Я огляделся - Павлик удачно пристроился с камерой в боковом проходе и теперь увлеченно снимал общие планы зала и герб города крупно - пушка, река и какая-то неопознаваемая зоологическая хрень с лапками на желтом щите. Он явно и без меня не заскучает. А если и заскучает - хрен с ним.
        В буфете было умеренно людно - пиджачные спины депутатов совершали предзаседательный разминочный подход к снаряду. Видимо, коньячок правда неплохой. Мы со Славиком пристроились в короткую очередь.
        - Что тут будет-то сегодня? - спросил я без особого интереса.
        - А ты не в курсе? - удивился Славик. - Чего тогда пришел?
        - Анюта попросила, - признался я. - Оператора ее выгулять. У нее теперь новая фишка - видеоблог, или как там это называется, когда почти телевидение, но в одно лицо.
        Славик огляделся и, понизив голос, сказал:
        - Сейчас, отойдем за столик, я тебе расскажу.
        Мы взяли по соточке коньяка и по бутерброду с красной рыбой, отчего я окончательно почувствовал себя в театре.
        - Ну и какой же вопрос будут обсуждать при таком ажиотаже? - спросил я, когда мы отошли к угловому столику. Столики тут были стоячие, как на вокзале - видимо, чтобы депутаты не задерживались надолго вне рабочих мест.
        - Не поверишь, - засмеялся Славик, - основной вопрос философии!
        - Это «где взять денег»? У всех моих знакомых философов основным был он.
        - Нет, - Славик от души веселился, подтверждая мою догадку, что это не первый его визит в буфет сегодня, - вопрос первичности материи и сознания!
        - Тогда ты прав. Не поверю. Материя для них - это то, из чего шьют костюм, а сознание - то, что можно потерять после удара по голове бутылкой. Они не могут сравнивать столь разные категории.
        - Их непонимание не меняет философской сути проблемы, - заметил Славик. - Хотя ты прав: для них это все-таки вопрос о деньгах. Но для них любой вопрос - о деньгах.
        - Можно как-то конкретнее, коньячных дел философ? - взмолился я. - А то я как будто пришел в оперу, а либретто не дали. То есть, мало того, что орут громко, так еще и непонятно ни хрена…
        Славик, поминутно хихикая, блестя глазами и порываясь к стойке за коньячком, объяснил мне, что в городе, по его выражению, назревает «буржуазный переворот», что ему, как политологу, необычайно любопытно. Оказывается, я совершенно не представлял себе, как функционируют власть и бизнес в сложившихся обстоятельствах. Возможно потому, что в медийно-информационной повестке городские власти твердо придерживались политики позитивного игнорирования. Вечный «день сурка», изоляция, отсутствие связи с внешним миром - это были как-то очень легко и естественно табуированные темы. Об этом не только не упоминалось в официальных рупорах власти - об этом вообще было не принято говорить. Каждый горожанин знал, что, если выехать из города, например, на юг, то через какой-то час въедешь в него обратно с севера - и, разумеется, наоборот. Но максимум, что он мог услышать в речи мэра, так это: «временные сложности с логистикой». Удивительно, но это работало.
        - Люди - существа стайные и информационные, - вещал Славик. - Они склонны больше ориентироваться на поведение окружающих, чем на собственные наблюдения и выводы. Знаменитый эксперимент Аша[19 - Серия исследований, которые продемонстрировали власть конформизма в группах.] показывает, что семьдесят пять процентов согласятся даже с заведомо абсурдным мнением, если его публично поддерживает большинство окружающих. Поэтому, если вокруг транслируется поведение «все нормально», то очевидная ненормальность легко игнорируется.
        Я и сам обращал внимание, насколько обыденно и спокойно идет жизнь в городе. Видимо, большинство людей всегда так живет - изо дня в день, не особенно замечая разницу между ними. Некоторая навязчивая определенность будущего, имеющая место в нашей ситуации, их даже успокаивает - пугает неизвестность, а не рутина. Люди любят рутину и стремятся к ней, всячески избегая изменений в своей жизни. Но Славик раскрыл мне глаза на некоторые практические детали, которыми я не интересовался.
        Оказывается, складские запасы магазинов каждое утро становятся ровно такими же, какими были на ту первую полночь, между двенадцатым и тринадцатым числом, сколько бы товаров ни было продано за день, но на деньги это правило почему-то не распространяется. Деньги вообще мистическая субстанция, живущая по своим законам. И торговцы радостно богатели бы, если б не губернатор, который ввел принудительное регулирование, изымая все, кроме торговой наценки, в городской бюджет.
        - Понимаешь, - объяснял Славик, - это позволило не обрушить экономику города, избежать сверхконцентрации денег, оставить рынок фермерам, поддержать тех, кто лишился источников дохода. Вот, например, Завод Динамического Оборудования производит что-то необычайно сложное и секретное, но совершенно не нужное в городе. Он не может отправить продукцию заказчику и рассчитаться с рабочими, а это несколько сотен человек. Город занимает их какой-то производственной синекурой, вроде новых лавочек и урн, и выплачивает из этих денег зарплаты. Это только один пример, а их множество… У губернатора, как ни странно, оказались довольно разумные планы регулирования жизни города, но это планово-распределительная экономика, практически социализм.
        - Не все этим довольны? - сообразил я.
        - Именно! - Славик ловко допил мой коньяк, но я не стал возмущаться, мне было интересно.
        Оказалось, что в верхушке городских капиталистов вызрела изрядная антигубернаторская фронда, которая сегодня готова выступить открыто, требуя изменить городское устройство в свою пользу. Они считали, что губернатор покушается на их святое право собственности и на возможность неограниченно зарабатывать.
        - Слушай, - удивился я, - зачем им эти деньги в нашей ситуации? Ну сколько вообще можно потратить за один день?
        - А за одну жизнь? - засмеялся моей наивности Славик. - Самые богатые люди мира имеют столько денег, сколько нельзя потратить в принципе. На свете нет такого количества услуг и товаров. Но ведь это не мешает им посвящать всю свою жизнь увеличению капитала? Этак ты договоришься до полной крамолы - зачем, мол, вообще капитализм, если человек не может спать более, чем на одной кровати, ездить более, чем на одной машине и сожрать больше, чем влезет в пузо? Да вы, батенька, утопический коммунист! Сен-Симон Фурьевич Руссо! - Славик погрозил мне пальцем и устремился к буфету, а я задумчиво побрел обратно в зал. Судя по нарастающему шуму, там уже начиналось основное действие.
        На трибуну поднялся прибывший, наконец, мэр. Вид у него был еще более встрепанный и помятый, чем обычно. (Глава города славился тем, что даже самые дорогие костюмы смотрелись на нем так, будто он надел их задом наперед). Небольшого роста, лысоватый, пузатенький, брылястый, с глазками блудливыми и бегающими, мэр был мне несимпатичен. Говорят, это взаимно. Впрочем, лично мы никогда не общались, так что и черт с ним.
        - Здравствуйте, господа депутаты! - сказал он. - Я рад приветствовать законодательную ветвь городской власти и надеюсь, что она нам сегодня по-настоящему законодаст!
        В зале вежливо похихикали начальственной шуточке, мэр раскланялся, покинул трибуну и уселся в президиуме, но скромно, с краешку, как бы подчеркивая, что он, власть исполнительная, тут гость. Рядом с ним оказался давешний лидер православных коммунистов Аполлинарий Дидлов, и они, два лысых пузатых коротышки в плохо сидящих костюмах, выглядели разлученными в детстве уродливыми близнецами. Следующим скромно сидел управляющий городского банка Самуэль Беритман, имеющий внешность, заменяющую графу «национальность». Он был в кипе и старательно делал вид, что его тут нет. Следующий стул занимал субъект с квадратной головой и узкими плечами, отличающийся сломанным носом и неприятным видом. Он отчего-то периодически пронзал меня лютым ненавидящим взглядом, хотя я видел его первый раз в жизни - впрочем, как и остальных членов президиума. Не могу похвастаться включенностью в местный политический бомонд.
        - Внимание, господа депутаты! - на трибуну вышел спикер Думы, господин Базин. Не знаю, как его по имени, потому что в местной прессе его только так и именуют - «господином».
        - Я предлагаю начать это заседание с принятия законопроекта об… - спикер заглянул в бумажку и прочел с видимым затруднением, - утверждении права изначальной собственности на предметы материального респавна…
        В зале воцарилась задумчивая тишина. Похоже, не я один не понял, о чем идет речь.
        - Я попрошу прояснить этот вопрос нашего научного консультанта. Профессор, прошу!
        На трибуну неохотно поднялся Сергей Давидович. Вид у него был усталый и какой-то потерянный.
        - Академик Маракс, научный директор Института Общефизических Проблем, - представил его спикер. - Профессор, депутатам требуется ваша консультация по очень важному вопросу, поэтому мы решили сократить обычную процедуру с письменным запросом и письменным же заключением. Тем более что вопрос простой.
        - Да, да, в меру моей компетенции… - сказал ученый тихо.
        - В микрофон, если не сложно, - попросил его Базин. - Вопрос следующий: известно, что некоторые предметы материального быта, в частности, складские запасы магазинов, каждый день… хм… как бы возобновляются. За неимением подходящего термина, мы использовали слово из области игровой индустрии - респавн.
        - Поди, сыночек подсказал, - рядом со мной плюхнулся благоухающий коньяком Славик. - Говорят, он у него тот еще игроман.
        На него покосились и зашикали соседи.
        - Тише, Слав, интересно же, - прошептал ему я. - Ты чего не слушал начало?
        - Униформисты не аплодируют клоунам, - ответил Славик. - А я в этом шапито вроде работника сцены…
        - Так вот, - продолжил спикер. - Является ли респавненный предмет тем же, что и изначальный? Или это уже другой предмет? Я понятно изложил вопрос, Сергей Давыдович?
        Маракс достал из кармана очки, из другого кармана - тряпочку, протер стекла и снова убрал очки в карман.
        - И этот вопрос кажется вам простым? - спросил он удивленно.
        - Ну, скажите просто - да или нет.
        - Является примерно в той же мере, в какой вы, господин спикер, являетесь тем же человеком, каким были вчера.
        - С утра я видел в зеркале себя, - засмеялся Базин.
        - Понимаете, - сказал профессор устало, - это один и тот же смысловой материальный объект. Та же, если угодно, учетно-складская товарная единица. Состоит ли он из тех же атомов и молекул, из который состоял изначально? - Скорее всего, нет. Но и вы, господин спикер, не состоите на сто процентов из тех же клеток, что вчера - человеческий организм непрерывно обновляется. Однако я удивлен, что вы пригласили меня ради этого. Неужели именно этот, крайне малозначимый нюанс, представляется вам важным в сложившихся обстоятельствах? Вы разве не понимаете, что ситуация изменилась? То, что казалось сначала досадным недоразумением и временным затруднением, на наших глазах превращается в катастрофу. Поймите, это не новые жизненные обстоятельства, которые надо использовать, это стихийное бедствие, требующее экстренного реаги…
        Звук пропал - профессору отключили микрофон. Он несколько секунд продолжал говорить, неслышно шевеля губами, но потом махнул рукой и сошел с трибуны.
        - Регламент, регламент! - провозгласил спикер. - Благодарим профессора за исчерпывающее пояснение!
        Маракс некоторое время растерянно топтался у трибуны, потом Славик неожиданно сорвался с места, трусцой подбежал к нему, что-то сказал, нежно взял под локоток и повел к нашим боковым местам. Ученый кивнул и послушно пошел с ним.
        - Итак, господа депутаты, - гремел в микрофон Базин. - Наука неопровержимо доказала, что респавнящийся товар - это тот же самый товар. То есть это товар, закупленный собственником для дальнейшей реализации, поэтому я рекомендую принять законопроект, утверждающий на него право собственности изначального владельца. И собственность эта неотъемлема так же, как и любая другая!
        - Эти люди делят судовую кассу на тонущем корабле, - сказал грустно профессор, которого Славик усадил рядом с нами. - Я лучше вернусь в институт.
        - Подождите, проф! - сказал, панибратски приобнимая его за плечи, поддатый Манилов. - Мы охотно вас выслушаем, но давайте же подождем, чем кончится. Разве вы не любите цирк?
        - Не очень, - признался профессор. - Даже в детстве не любил. Шум, запах, громкая музыка… Но я готов потерпеть при одном условии.
        - Каком?
        - Он, - Маракс показал на меня рукой, - ещё раз даст мне эфир на своем дурацком радио. В прошлый раз я, увы, был связан определёнными… хм… обязательствами. Но мне кажется, они утратили силу в связи с… Утратили, в общем.
        - Может, оно и дурацкое, - обиделся я. - Но другого-то у вас нет. Ладно, договорились, жду вас утром в студии. А теперь дайте послушать.
        - Если вопросов больше нет, предлагаю перейти к голосованию, - закончил спикер.
        - Есть вопросы! - раздался знакомый голос из зала. Я с удивлением увидел поднявшегося с кресла председателя. Он сменил свой сельский засаленный пиджачишко на вполне приличный костюм и выглядел на удивление солидно. Я сразу вспомнил, как моё подсознание во сне нарядило его купцом первой гильдии.
        - Афанасий Парфеныч! - подскочил Базин. Так вот как его зовут, оказывается. - При всем нашем уважении к труженикам села… Это заседание Думы, и право голоса…
        - Да хоть лево! - рявкнул председатель. Его было прекрасно слышно без всякого микрофона. - Вы нас за дурачков держите? Я же вижу, к чему вы ведете! Сейчас вы примете закон, что респавнящаяся жратва - ваша священная собственность, потом на нулевых затратах устроите демпинг, и выдавите нас, фермеров, с рынка!
        - Это честная конкуренция! - ехидно заявил из президиума тот, со сломанным носом, который всё пытался во мне взглядом дырку прожечь. - Ваше сельское хозяйство без дотаций навоза не стоит! Учитесь работать, режьте косты, повышайте эффективность, а не в чужой карман заглядывайте!
        - Хренман! - председатель побагровел. - Косты резать? Хрен себе отрежь! Да ты о работе понятия не имеешь, купипродайка!
        - Что это за дятел с клювом набок? - поинтересовался я у Славика.
        - Фораскин, оптово-розничный олигарх, владелец двух гипермаркетов и продуктовой базы, - ответил он весело. - Людей, детям которых ломаешь руки, надо знать в лицо, Антоша!
        - Уже все в курсе, да? - спросил я с досадой. - И не сломал я ему руку, просто ушиб.
        - Что ты хочешь, городок маленький. И он тебе это припомнит, не сомневайся.
        - Ой, баюсь-баюсь!
        - Афанасий Парфеныч! Прекратите! Сядьте! - надрывался тем временем спикер. - Соблюдайте регламент, иначе мы будем вынуждены вывести вас из зала!
        - Выводилка не выросла! - буркнул председатель, но сел на место.
        В наступившей внезапно тишине послышались размеренные хлопки в ладоши. Это, сидя в первом ряду, громко и нарочито аплодировал Кеширский.
        - Ну, Андрей Андреич, - укоризненно сказал спикер, - вы-то чего клоунаду устраиваете? Не ожидал от вас…
        - Во-первых, дорогуша, клоунада - моя профессиональная обязанность, я все-таки работник медиа, - издевательским тоном сказал Кеширский. - А во-вторых, я искренне восхищаюсь тем, как ловко вы хором игнорируете распоряжения губернатора.
        - А что губернатор? - неожиданно нервно вскрикнул мэр. - Все вы чуть что - губернатор, губернатор… А он, между прочим, всего лишь представитель федеральной власти, и где она, та власть?
        - Мы здесь власть! - заявил громко спикер.
        - Где-то я уже это слышал, - хихикнув, ткнул меня в бок Славик.
        - Тебе весело, или ты просто нажрался? - спросил я его.
        - Я немного пьян, - признал политолог. - Но весело мне не поэтому. Когда еще доведется увидеть классическую, как по учебнику, буржуазную революцию? Когда класс собственников считает, что государственные ограничения мешают ему богатеть, и готов смести институты власти! Ну разве они не прелесть что такое?
        В зале меж тем разворачивалась бурная дискуссия. Представители городского капитала - кто напрямую, а кто завуалированно, - требовали передачи всей полноты власти некоему Совету Уполномоченных Комитетом Избирателей.
        - Отличная аббревиатура! - Славик распространял вокруг себя волны веселья и спиртовых паров, профессор уныло морщился, Павлик увлеченно бегал по залу с камерой и снимал все подряд, Кеширский сидел, сложив на груди руки, и загадочно улыбался, а председатель, судя по артикуляции, тихо, но вдохновенно матерился.
        - Я, конечно, ничего не хочу утверждать, - с трибуны осторожно излагал свои соображения Беритман, - и, прошу отметить, я никого ни к чему не призываю. Я просто хочу сказать, что в силу сложившихся обстоятельств классическая банковская деятельность со ссудным процентом стала невозможна.
        Я подумал, что действительно - как ты дашь денег в рост «возьми рубль сегодня, отдай завтра два», если все время сегодня?
        - Поэтому я, как представитель финансовых кругов города, считаю, - продолжал банкир, - что нынешняя распределительно-уравнительная система, введенная губернатором, ущемляет права наиболее достойных представителей городского истеблишмента.
        - Да какого черта! - вскочил со своего места Дидлов. - Кто он вообще такой, этот губернатор? Поразвел ненатуралов везде… Какого хрена мы, лучшие люди города, должны содержать всех этих неудачников? Нет у них работы? Нет денег? Нечего жрать? Пусть идут в услужение к тем, у кого есть! Работают за еду, угождают всяко.
        Дидлов непроизвольно плотоядно облизнулся, но микрофоном снова завладел спикер.
        - Спокойнее, спокойнее, господа! - увещевал он разбушевавшихся депутатов. - Предлагаю на голосование постановление о переходе всей власти в городе в руки Совета Уполномоченных, и сразу его первый документ. Декрет о собственности!
        - Утибоземой! - умилялся Славик. - Какой пафос! Какое интонирование! Просто чистый Керенский! Интересно, у него есть женское платье? Или он ограничивается бельем?
        Зал шумел, депутаты пытались перекричать друг друга, выдвигая предложения одно смелей другого - если я не ослышался, кто-то уже договорился до крепостных. Мэр, надрываясь, требовал немедленно принять постановление о введении патрулирования улиц силами лояльных Совету граждан, в целях предотвращения провокаций прогубернаторских сил, Фораскин требовал «разобраться с этой фермерской вольницей» путем введения продразверстки, Дидлов что-то кричал про поголовные проверки на ориентацию. В общем, очень не хватало залпа «Авроры».
        Вместо него хлопнули, резко распахнувшись, двери, и в зал вошел губернатор. Я его никогда не встречал вживую, но, разумеется, фотографий видел достаточно. В жизни этот высокий и мощный человек с лицом римского патриция выглядел несколько старше, более суровым и каким-то очень уверенным. Возможно, такое впечатление создавалось из-за двух десятков солдат в полной боевой экипировке - шлемах, разгрузках и с автоматами, - которые ровным шагом вошли в зал вслед за ним. Вел их одетый в парадную форму генерал-майор Петрищев.
        - Здравствуйте, господа, - сказал в наступившей тишине губернатор. - С большим сожалением вынужден прервать ваше заседание. В связи с введением в городе чрезвычайного положения, полномочия Думы временно приостанавливаются, муниципальные службы переходят под прямое управление администрации, должность мэра упраздняется. В связи с повышенной опасностью для жизни и здоровья граждан в городе вводится комендантский час. Остальные распоряжения до вас будут доведены позднее. Благодарю за внимание. Покидайте помещение организованно, не создавая давки.
        - Ну, просто Пиночет! Как есть Пиночет! - горячо хихикал мне в ухо коньячными парами Славик. - Буржуазные революции всегда заканчиваются диктатурой! Кстати, ты знаешь, что у него прозвище - «Воевода»? К слову, я теперь, кажется, безработный, это надо отметить!
        В зале солдаты вежливо, но решительно изымали записи с камер у телевизионщиков и Павлика.
        Глава 14
        - Добрый день, с вами Радио Морзе и Антон Эшерский в передаче «Антонов огонь». Двадцать девятого мая мы бы отмечали Всемирный день пищеварения. Этот день посвящен всему тому, что происходит между «сожрал» и «высрал». Благополучию и гладкости процессов переработки окружающего мира в говно. Торжеству потребителя в самом прямом из возможных смыслов.
        Приятного аппетита, Человечество!
        Когда я, посидев в баре со Славиком и Павликом, вернулся на рабочее место, в коридоре меня поймал за воротник бдительный и очень загадочный Кешью.
        - Фу-у-у, Антоша, мальчик мой, ты опять явился на работу нетрезвым?
        - Дрей Дреич! - жестом искреннего раскаяния я приложил руку к желудку, где плескалось уже граммов сто пятьдесят коньяку. - Исключительно губы смочил! В целях профилактики респираторных инфекций!
        - Смотри у меня! - Кеширский был настолько довольным, что даже не стал жевать мне мозг. - Антоша, запомни, пожалуйста - сегодня не произошло ничего достаточно забавного, чтобы озвучивать это в эфире. Мы развлекательное радио, помни об этом!
        - Разумеется, Дрей Дреич! Я и сам так думаю! Ровно ничего, банальщина, скукота и бытовуха. Не будем напрягать этим слушателей!
        - Хороший мальчик!
        Славик, кстати, был того же мнения. Нет, не в том, что я «хороший мальчик», а в том, что ничего особенного не произошло.
        - Ну что вы так напряглись, бойцы информационного фронта? - смеялся он, проливая коньяк на стойку. - Вот увидите - ровно ничего не изменится. Вы что, кровопролитиев ждете? Ой, ну я вас умоляю - наш губернатор таких чижиков горстями ел!
        Действительно, я поймал себя на том, что выходя из Думы, ожидал увидеть, ну не знаю… Патрули на улицах, блокпосты на перекрестках, прячущееся в панике гражданское население - ну, хоть какие-то признаки произошедшего военного переворота. Тщетно - горожане спокойно гуляли по улицам, а если и прятались - то только от солнца под навесами уличных кафе. Короче, абсолютно не собирались паниковать или, наоборот, строить баррикады.
        - Не будет никаких репрессий, люстраций и черных воронков, - веселился над нами Славик. - Да вообще никто ничего и не заметит, если вы, медийные вороны, не раскаркаетесь. Не зря у вас видео отобрали….
        - У кого отобрали, а у кого и камера с вайфаем, - гордо заявил Павлик. - Карточку я отдал, но у меня все на планшет уже слилось.
        - Вот даже не знаю, хорошо это или нет, - засомневался я. - Может и правда, ну его нафиг…
        Так что на работу я пришел слегка поддатый, но уже без революционного настроения. Что, разумеется, не помешало мне слегка поглумиться в эфире.
        - …А шестнадцатого января, дорогие радиослушатели, мы бы отметили Всемирный день буржуазии! Это праздник тех, кто присваивает себе результаты труда других людей и на этом основании считает себя их благодетелем. Впрочем, кто-то же должен есть эти ананасы и жевать тех рябчиков? Но в конце концов им всегда становится мало, и вот тогда приходит тот самый день.
        - Ну, что там было-то? - спросил меня Чото во время музыкальной паузы. - Чего-то Кешью такой загадочный ходит… Что в новостной блок ставить?
        - Как он справедливо заметил мне только что в коридоре, не произошло ничего достаточно забавного для дневного эфира развлекательной радиостанции.
        - Улыбаемся и машем?
        - Именно, коллега!
        - Ничего, когда-нибудь и на нашей клумбе вырастет конфетное дерево, - со вздохом сказал Чото.
        - Ты знаешь, что в ботанике конфетное дерево называется «говения сладкая»? Говения, Чото!
        - Ну вот зачем ты мне это сказал?
        - Чтобы лишить тебя предпоследних иллюзий на тему того, как устроен мир, разумеется. Иди, готовь новости. Без местного блока. В Багдаде всё спокойно!
        - Итак, новости! «Колдуны сорвали парламентские выборы в Новой Гвинее»… «Министр обороны принял делегацию подводников-геев»… «Американцы верят, что шоколадное молоко дают коричневые коровы»… «Французу не дадут жениться на несовершеннолетнем ноутбуке»… «В США создали вино для кошек и собак»…
        Чото сигнализировал городу, что где-то снаружи все еще есть целый мир, и он по-прежнему абсолютно безумен, а мне пришло смс от абонента «номер не определен»: «Антон, зайдите ко мне, пожалуйста. Вассагов».
        - Посмотрите на эти фото, - сказал мне Александр Анатольевич вместо «здрасте».
        На его столе лежали веером цветные фото, отпечатанные на принтере в полный лист. Я послушно подошел и посмотрел.
        - Что скажете, Антон?
        - Хорошо, что я не обедал, - ответил я честно.
        - Вы знаете кого-то из этих людей?
        - В лицо знаю… то есть знал, - поправился я. - Всех. А по имени только архистратига, да и то вряд ли он по паспорту Евлампий. Это Православные куполоносцы… были, насколько я могу судить.
        - У вас же с ними не так давно был конфликт?
        - Ой, вот не надо этого, Александр Анатольевич! - поморщился я. - Это у роднолюбов был конфликт, а я так, мимо шел.
        - Думаете, они?
        - Бэрримор со своим бабским табором мог их разве что сраными пеленками закидать, - отмахнулся я. - А что они так странно одеты?
        На контрастных, сделанных в темноте со вспышкой фото, бородатые толстяки валялись на вытертом линолеуме какой-то большой квартиры, одетые в длинные черные балахоны с капюшонами. Распахнувшееся на одном из тел одеяние открывало волосатое пузо и седые мудя. Предводитель же и вовсе был одет в какую-то портупею на голое тело и странную шапочку, вроде камилавки[20 - Головной убор в Православной церкви тёмно-синего, фиолетового или чёрного цвета в виде расширяющегося кверху цилиндра.]. Похоже, что кто-то целенаправленно стрелял ему в пах, но наверняка сказать было трудно, поскольку кровью он залит был весь.
        - Таким нашли, - нейтрально сказал Вассагов. - Помещение вам не знакомо?
        Я взял фото общего плана и, стараясь абстрагироваться от брызг крови с мозгами на стенах и черных в свете вспышки луж на полу, стал его рассматривать. Что-то в нем было знакомое, и, тем не менее готов поручиться, что я его не видел. Парадокс.
        - Планировка что-то напоминает, - признался я. - Но сообразить не могу.
        В небольшом помещении стояла пара портновских манекенов, столы с креплениями швейных машин, наборы швейных принадлежностей на стенах - все это имело вид довольно заброшенный. Посредине был большой раскроечный стол, разрисованный какой-то каббалистической инфографикой, с прикрученными к нему довольно неприятного вида ремнями, явно предназначенными для удержания тела.
        - У них что, БДСМ-вечеринка была?
        - Вы мне скажите, - Вассагов смотрел на меня тяжелым взглядом.
        - Опа, а при чем тут я? - я не испугался, но удивился.
        - Антон, вы в прошлый раз так и не ответили - у вас есть пистолет?
        Я демонстративно похлопал себя по карманам - в джинсах и футболке очевидно негде было спрятать оружие.
        - Из своей знаменитой командировки вы улетали военным бортом, не проходя таможенный досмотр по прибытии, - продемонстрировал отличную информированность Вассагов. - Военные были настроены к вам более чем лояльно, у вас куча благодарностей от командования контингентом сил. Они вполне могли посмотреть сквозь пальцы, если бы вы взяли на память какой-нибудь… трофей.
        - Александр Анатольевич, - поразился я, - шить мне массовое убийство этих извращенцев выглядит довольно странной идеей.
        - А вы посмотрите на это с моей точки зрения, - очень серьезно сказал Вассагов. - У вас был с ними конфликт… Да, да, мимолетный, - отмахнулся он от моего возмущенного возгласа, - но он мог получить продолжение. Они были застрелены из весьма экзотического оружия - автоматического пистолета пятидесятого калибра, скорее всего, «Пустынный орёл». Стрелял человек, плохо им владеющий - в маленьком помещении, стреляя почти в упор, он сделал много промахов, потратив на пять человек две обоймы, практически ни разу не попав в жизненно важные центры и не сделав контроля - трое просто истекли кровью. Явно палил как попало, не справляясь с сильной отдачей - если бы не слонобойный калибр оружия, были бы выжившие.
        - То есть я на подозрении, потому что не умею стрелять из пистолета? - поразился я.
        - В первую очередь, потому что этот расстрел произошел по адресу Блаватской, сорок два. Вы же интересовались этим объектом, не так ли? Выясняли через Ряпчикова его историю, звонили владельцу…
        Ничего себе, под каким плотным колпаком я у местных спецслужб! Ну, Павлик, сука ты такая… «Шифрованная флешка, специальная программа…» Небось ещё и трояна какого-нибудь в ноутбук засунул, мамкин хакер.
        - Знаете, вы просто идеально вписываетесь в мой мысленный потрет главного фигуранта этой истории. Вы из тех людей, кто не упустил бы возможность привезти трофеем пистолет - просто как напоминание о том, что вам не удалось удержаться в рамках наблюдателя… Вы же не из поклонников оружия? Не считаете, что полковник Кольт сделал всех равными?
        - В то, что «оружие дает право и свободу», верят только те, кто не служил в армии, зло ответил я. - Вот стоишь ты зимней ночью в карауле на вышке, обнимаешь автомат - и прям чувствуешь, как растут в тебе и право, и свобода… Пока прапорщик не пришел.
        - Антон, понимаю ваше возмущение, - продолжал безопасник. - Но ситуация чрезвычайная, а вы очевидно с ней связаны. Я пока не знаю, как. Но выясню, не сомневайтесь.
        - Я не убивал этих долбоебов! - заявил я твердо.
        - Да, - вздохнул Вассагов. - Я знаю. Не убивали… пока.
        - Что-о-о? - я окончательно растерялся.
        - Хотите зеленого чая? - он встал из-за стола, подошел к угловому шкафу и, открыв дверцу, щелкнул клавишей включения чайника. - У меня неплохой улун.
        - Чтобы любить зеленый чай, надо уметь наслаждаться тонкими оттенками отсутствия вкуса, цвета и запаха, - отказался я.
        - Простите, кофе вашего любимого не держу, врачи запрещают.
        Он положил в прозрачную сферическую чашку с двойными стенками тонкого стекла несколько скрученных комочков, залил кипятком, поставил на стол и сел. Некоторое время мы молча смотрели на то, как шарики улуна, завариваясь, разворачиваются в цельные листья. Наверное, и правда хороший чай - но я бы лучше коньячку сейчас всадил, честное слово.
        - Прошлым вечером, около десяти часов, в полицию поступил звонок о стрельбе по адресу Блаватской, сорок два. Звонили жильцы дома напротив, встревоженные громкими звуками. По их словам, была серия из минимум десяти выстрелов. Они выглянули в окно, но никого не увидели. Прибывший на вызов наряд патрульно-постовой службы зафиксировал приоткрытую дверь, проник внутрь и в задней комнате увидел это, - Вассагов показал чашкой на фотографии. - Вызвали убойный отдел. Их эксперты сняли первоначальную картину, собрали улики, вышли на улицу ждать труповозку, но она всё не ехала. Не дождавшись, они вернулись обратно и увидели, что тела отсутствуют, нет никаких следов крови, стрельбы и прочего. Исчезли все улики. К моменту нашего прибытия они уже с трудом вспоминали, что они тут делают и зачем вызвали нас. К счастью, у них оказался пленочный фотоаппарат и в нем отснятая пленка. Столкнувшись с ненадежностью хранения данных, многие вернулись к доцифровым технологиям, - пояснил Вассагов.
        - И что же с жертвами? - поинтересовался я.
        - Они были крайне недовольны, - усмехнулся безопасник, - тем, что их разбудили под утро и задают очень странные вопросы.
        - То есть меня не подозревают в убийстве?
        - В каком убийстве? - недоуменно поднял брови мой собеседник. - Все, слава богу, живы.
        - Александр Анатольевич, я ни хрена не понимаю, - признался я. - Так что вам от меня нужно-то?
        - Антон, - сказал он задушевно и мягко, как кот, выманивающий из норы мышь, - вам явно есть, что мне сказать, я это чувствую. Так скажите, не держите в себе!
        Я подумал и решился. Надо было что-то дать Александру Анатольевичу, чтобы он отстал от меня хотя бы на время с этим чертовым пистолетом. Ну, извини, Крыскина…
        - Я, возможно, знаю, где этот беглый гуру, Апполион Адимус. Вы же хотели его найти?
        - Почему «хотели», Антон? И сейчас хотим!
        - Я думаю, что он скрывается дома у Аэлиты Крыскиной, - сказал я неохотно и, не удержавшись, добавил. - В шкафу, среди трусов. Только не спрашивайте, откуда я это знаю!
        Вассагов иронически присвистнул:
        - Не такое, значит, и «недоступное» это ее «наслаждение»? А вы, Антон, я смотрю, времени не теряете…
        - Но-но, не надо пошлости! - возмутился я. - Случайная догадка.
        - Ладно, Антон, благодарю вас за сотрудничество, - удовлетворённо сказал он.
        Вассагов вышел из-за стола, проводил меня из кабинета и, прощаясь, неожиданно сказал:
        - Если это все-таки будете вы - умоляю вас, делайте контрольный! Не надо этой жестокости! - и закрыл дверь, оставив меня обалдело стоять в коридоре.
        - Добрый вечер, с вами снова Антон Эшерский, и я напоминаю, что десятого января мы бы отмечали день рождения Сэмюэла Кольта, а также забавного заблуждения, что оружие «делает всех равными», или «свободными», или вообще что-то принципиально меняет. Почему-то именно его немудреное изделие - пистоль, стреляющий не один раз, а шесть подряд, - стало символом каких-то призрачных социальных преференций. Как будто возможность выстрелить шесть раз вместо одного делает мир в шесть раз лучше.
        На самом деле пистолет в кармане не делает тебя храбрее, умнее или свободнее. Это просто пистолет. Даже если он стреляет шесть и более раз подряд. Ну, а в честь полковника Кольта мы послушаем музыкальную композицию «Я пристрелил шерифа» в исполнении Боба нашего Марли!
        I shot the sheriff but I did not shoot the deputy.
        I shot the sheriff but I did not shoot the deputy…
        …Надрывался покойный растаман Марли, изо всех сил убеждавший слушателей, что это была самооборона, а мне было обидно. Вот так думаешь, что ты такой весь из себя оригинальный и непредсказуемый, творческий и загадочный, а потом какой-то безопасник раскалывает тебя, как детсадовца.
        Да, у меня был пистолет. Пафосный «десертный орел», инфернальное пуляло с калибром гаубицы, с которым можно ходить на слонопотамов, даже не заряжая. Я не попал бы из него даже в стену дома. Думаю, тот бармалейский командир, с которого я снял этот пистоль после первого, на факторе внезапности почти удавшегося, штурма базы, таскал его исключительно для престижа… Ну, или у него был маленький член. Я не собирался с ним воевать (мне вообще не полагалось там воевать). Прозвучит глупо, но я подумывал из него, если что, застрелиться - видел, какие забавные познавательные штуки проделывают бармалеи с пленными. Штурм отбили, отбили и второй, и пятый, и все эти дни я таскал на поясе тяжеленную железяку. «Главное, Антох, не стреляй с этой мортиры! - смеялся майор Коробцов. - Руку вывихнешь нахрен. Бери за ствол и лупи по лбу, больше толку будет!» А потом, когда все закончилось, и я принес пистолет сдавать, он подмигнул и сказал тихо: «Засунь в рюкзак и не свети. Будет трофей тебе на память. Только никому не хвастайся, а то все подумают, что у тебя член маленький…»
        Пистолет мне нахрен не сдался, но я его почему-то взял.
        Reflexes got the better of me
        And what is to be, must be[21 - Рефлексы были сильнее меня, и случилось, что должно было.]
        …Как поёт по этому поводу Боб Марли.
        Я из него ни разу не выстрелил. У меня было ровно две обоймы патронов - четырнадцать штук, - и новые взять негде. Бесполезный и небезопасный сувенир, но я так и не решился с ним расстаться.
        К черту, надо выпить.
        - А двадцать четвертого апреля, дорогие наши слушатели, люди отмечали День газировки!
        В этот день был запатентован напиток с бульбышками. Поскольку то, что он вредный, придумали намного позже, у человечества было время спокойно им насладиться. Даже пресловутую кока-колу, и ту продавали в аптеках - на одной полке с героином (средство от кашля), опиумом (средство от поноса), амфетамином (средство от астмы) и кокаином (отлично помогает при прорезывании зубов у младенцев). Очень может быть, что именно за то, чем вы невинно наслаждаетесь сейчас, когда-нибудь тоже будут сажать в тюрьму. Так что вы уж поторопитесь насладиться! А я передаю микрофон Евгению Продулову и прощаюсь с вами до завтра!
        Я запустил перебивку, уступил операторский стул Чото и вышел. Меня ждал бар в «Поручике» и, возможно, приятный вечер.
        - Эй, привет, сосед! - встретил меня у подъезда местный алкоголик Дядьвитя. Он постоянно ошивается возле дома, где я снимаю квартиру, в поисках сшибить на чекушку. Я заскочил переодеться перед вечерним загулом и не был расположен к беседам, но Дядьвитя долгой практикой выработал в себе особую неотразимую прилипчивость, моментальную и прочную, как цианакрилатный клей. Проще было дать ему немного денег, чтобы отстал. Я уже полез в карман за кошельком, но он неожиданно отмахнулся:
        - Не надо, сосед! Не нужны мне твои деньги, у меня зашибись теперь все!
        - Работу нашел что ли? - удивился я. Дядьвитя не казался мне человеком, склонным к пошлому труду за деньги. Он личность цельная, ему от мира одно надо.
        - Зачем мне работа, сосед? - засмеялся он. - Вот ты поработал - и в бар… В бар же?
        Я кивнул, удивляясь профессиональной проницательности попрошайки.
        - Во-о-от… - удовлетворённо сказал он. - А я теперь сам себе бар, смотри!
        Он начал, покачиваясь, непослушными пальцами расстегивать ширинку…
        - Блин, Дядьвитя, совсем мозги пропил? - зашипел я на него. - До сортира дойди, придурок!
        - Не, ты не понял… - он, продолжая копаться в ширинке, достал из кармана стакан. - Талант у меня, гля!
        Я отвернулся, в стакан зажурчало.
        - Чистейшая, как слеза, гля! - Дядьвитя сунул стакан мне под нос, я нервно отшатнулся, но в нем действительно плескалось что-то прозрачное с сильным запахом спирта. Впрочем, с учетом источника, меня все равно замутило.
        - Ну, как хочешь, - не обиделся он. - А я намахну!
        Он деловито опростал стакан, икнул, распространяя мощный спиртовой дух, и констатировал:
        - И нахрен мне работа, скажи? - у него был вид человека, живьем взятого в рай.
        Дядьвитя неверными шагами побрел в сторону лавочки, а я отправился в квартиру, размышляя о законах сохранения. Старый алкаш давно уже питался алкоголем, как машина - бензином, перерабатывая в калории непосредственно спирт. Ни разу не видел его закусывающим. Но если потребляемый алкоголь вырабатывается его же организмом, это что, вечный двигатель первого рода получается?
        На лестнице меня перехватил арендодатель, и пришлось отсчитать ему суточные. Удивительно, но он не выглядел при этом счастливым, как обычно. Вид у него был задумчивый и рассеянный, а уж когда он сунул деньги в карман, не пересчитав, я забеспокоился:
        - Виталий, что с вами?
        - А, Антон, ничего, ничего… - отмахнулся он, потупившись стыдливо. - Слушайте, а вот как вы думаете, талант - он от Бога или от… наоборот, в общем?
        - Что-то там было насчет «ни один волос не упадет с головы человека без воли Божией», - припомнилось мне, - но я не специалист в духовных вопросах. А что, вас тоже накрыло?
        Виталий помялся, оглядываясь, и нехотя признался:
        - Да, сегодня внезапно заметил.
        По лестнице мимо нас спускалась соседка с третьего этажа, корпулентная дама с лицом, исполненным вечной скорбью и столь обильная в кормовой части, что нам пришлось отступить на площадку.
        - Марина Петровна, - неожиданно обратился к ней Виталий, - дайте денег.
        - Сколько? - спросила она без малейшего удивления.
        - Все.
        Дама молча вытащила из сумочки расшитый бисером кошелек, протянула его Виталию и, отдав, так же спокойно пошла по лестнице вниз. Он раскрыл его, заглянул внутрь, вздохнул, закрыл обратно и окликнул даму:
        - Марина Петровна, заберите, пожалуйста.
        Вернув кошелек, он прокомментировал:
        - Вот так вот. А ведь аренду из нее как клещами каждый раз выдирал… А теперь к любому подойду - и отдаст, ничего не спросит, - Виталий с интересом уставился на меня, но я строго сказал:
        - Но-но, не советую!
        - И вот скажите мне Антон, неужели это от Бога? Разве корыстолюбие - не смертный грех? Никогда не думал, что я такой… такой… - он махнул рукой и пошел по лестнице вниз.
        Надо же, какие проблемы у человека…
        В «Поручике» веселый и поддатый Славик громко втирал краеведу Пурсону:
        - Нет, это вы не понимаете! Для нормальной работы правительства не нужно никакого совершенствования электоральных процедур! Никаких этих ваших избирательных фильтров, двухэтапности и прочих извращений.
        - А что же нужно, скажите же, ну? - горячился Пурсон. - У вас, видимо, есть рецепт совершенного правления?
        - Разумеется! - взмахнул руками Славик. - Чтобы обеспечить идеальное правление, на служебном входе в государственные учреждения должны быть установлены стационарные арки с мощными мудакометрами и пенделяторами на пневматической тяге. При срабатывании звенит звонок, зажигается красная надпись «пошёл нахрен, мудак!», высовывается стальная нога, обутая в кирзовый сапог сорок последнего размера, и мощным пенделем выкидывает нарушителя на улицу. Главное, чтобы прибор попервоначалу от перегрузки не сгорел…
        Славик заржал и откинулся на спинку стула.
        - А пока ученые не готовы наладить серийное производство мудакометров, - продолжил он почти серьезно, - всякое избирательное право должно быть, разумеется, заморожено, иначе нами будут вечно править мудаки.
        - В твоей картине, Слава, - сказал я, подходя и усаживаясь на свободный стул, - будет вечный вакуум власти. Мудаков ты не пустишь, а нормальные люди сами не пойдут. Что им там делать, нормальным-то?
        - О, здравствуйте, Антон, - поприветствовал меня Пурсон. - Рад вас видеть.
        - Этот балабол вас уже так достал?
        - Ну что вы, просто он не любит говорить о политике всерьез.
        - Знаете анекдот, про «приходишь на пляж - а там станки, станки…»? Это про меня и разговоры о политике, - фыркнул Славик.
        - Так ты вроде уже безработный?
        - Ага, щазз! И двух часов на свободе не погулял. Так что перед тобой, Антоха, новый пресс-секретарь администрации! Отмечаем, вот… - он взмахнул стаканом, звякнул лед.
        - Тише, там Менделев сейчас будет выступать, - шикнул на него Пурсон.
        Осветилась небольшая сцена со стоящим на ней стулом. В круг света вышел Мартын, сел, взял гитару и заиграл Give It Away[22 - Red Hot Chili Peppers.] в стилизованном под приджазованный поп шестидесятых кавере, переплетая с темой из фильма «Остин Пауэрс: Голдмембер». Вышло неожиданно и забавно. Девушка его проявилась как всегда незаметно - просто в какой-то момент я осознал, что она есть - в откровенном костюмчике ретро-поп-дивы: короткая кожаная юбчонка с рискованным разрезом, канареечно-желтый пиджак с длинным острым воротником, под ним только серебристый шёлковый бюстгальтер. На ногах - высокие, выше колена, блестящие сапоги на платформе. В руках у нее оказался сияющий золотом тромбон, в проигрышах она выводила на нем такое басовитое «ту-ту-тутум», но больше танцевала «в стиле Остина Пауэрса», совершая довольно откровенные движения тазом и бедрами. В какой-то момент она вдруг остановилась, опустила тромбон и, внезапно, запела:
        Lucky me swimmin’ in my ability
        Dancin’ down on life with agility
        Come and drink it up from my fertility
        Blessed with a bucket of lucky mobility[23 - Я счастлива, я купаюсь в своих возможностях,Пританцовывая, ловко двигаюсь по жизниПодойди и отхлебни моего желанияЯ благословлена букетом счастливой подвижности.]
        Никогда раньше не видел, чтобы женское альтерэго Менделева пело! У нее оказался глубокий, сильный, чуть хрипловатый контральто, хотя от такой изящной девушки, скорее, ожидаешь сопрано. Пропев один куплет - этот текст довольно неожиданно прозвучал женским вокалом, - она снова взялась за тромбон. Но вот чудо - когда песня закончилась, и Менделев взял короткую паузу, она не исчезла, как раньше, а встала у него за плечом и устроила забавную пантомиму «я тут, а этот придурок меня не видит» - то приставляя ему рожки, то сооружая из ладошек уши-лопухи, то делая вид, что дергает за нос. Мартын снова взялся за гитару, заиграл какой-то сложный свинг, и она, посерьезнев, встала в стороне - уже в коротком черном с блестками платье в обтяжку и с кларнетом, хотя уловить момент, когда одежда сменилась, было, как всегда, невозможно.
        Менделев отыграл программу, встал, поклонился и она, взмахнув длинными черными волосами, поклонилась вместе с ним. Только когда музыкант пошел со сцены прочь, девушка куда-то делась, в зал он спустился уже один.
        Мартын подошел к нам поздороваться, но я не стал рассказывать ему о странностях поведения его воображаемой аккомпаниаторши - скорее всего, из суеверного опасения спугнуть. С одной стороны, мне хотелось, чтобы они когда-нибудь встретились, с другой - я вовсе не был уверен, что это будет хорошо. Если верить литературе, встречи с доппельгангером мало кому принесли удачу.
        - Антон, можно с вами поговорить? - неожиданно спросил Пурсон.
        - Так вот же я, говорите.
        - Нет, давайте отойдем куда-нибудь, где потише.
        - Вы курите? - спросил я. - Можем выйти в курительный салон.
        - Не курю, но ничего страшного, дым мне не мешает.
        Мы пошли в курилку, оставив Славика накачиваться в одиночестве. Ничего, скоро начнется стриптиз и ему не дадут заскучать. По дороге я сделал крюк к стойке бара, поздоровался с Адамом и прихватил стакан виски со льдом. Что это я тут один, как дурак, трезвый?
        Курительный салон в «Поручике» был удобный, с бархатными диванами, низкими деревянными столами, тусклым теплым светом и даже камином - правда, электрическим и летним вечером работающим в режиме мерцания «углей». Но уютно, ничего не скажешь. Кажется, в рамках мэрской борьбы с курением он оказался вне закона, но до сих пор как-то обходилось, а теперь и вовсе - где тот мэр?
        - Антон, - сказал Пурсон, когда мы уселись в низкие кресла и я, поставив на столик стакан, с удовольствием закурил, - говорят, вы видели Рыбака…
        - Я видел какого-то мужика с удочкой, - уточнил я.
        - У него нет двух пальцев, указательного и среднего на правой руке, и он всегда отпускает пойманную рыбу, - утвердительно сказал краевед. Я кивнул и отхлебнул из стакана.
        - Что он сказал вам? - Пурсон подался вперед, глаза его горели нездоровым азартом.
        - Ничего особенного, - припомнил я разговор. - Так, всякую ерунду насчет того, что все должно идти, как идет, а то хуже будет. Как по мне, не очень-то убедительно. А кто он такой-то?
        - Местная легенда, - Дмитрий кусал губы в досаде. - Ну почему он встретился именно вам, такому… Ой, простите.
        - Какому? - мне стало смешно.
        - Ну… В некотором роде… постороннему… - неуверенно сказал Пурсон. Он явно хотел сказать что-то другое, но побоялся меня обидеть. Забавненько.
        - Так кто же он?
        - Многие тут называют его Король-Рыбак. Хотя, конечно, это неправильно, это заимствование. Он вряд ли имеет прямое отношение к тому самому Пеллеасу.
        - Тому самому?
        - Ну, неужели вы не слышали? Пеллеас, Король-Рыбак, хранитель Грааля. Впервые упоминается в «Персивале» Кретьена де Труа - бессмертный и довольно несчастный персонаж, инвалид. Ранение лишило его возможности вести полноценную жизнь - то есть воевать, - но Грааль не дает ему умереть… Скорее всего, эту легенду смешивают с нашей из-за ряда общих черт - хранитель, инвалид, бессмертный… Ну и, рыбак, конечно. Но на самом деле он, конечно, никакой не король.
        - На самом деле? - переспросил я, не скрывая иронии.
        - Напрасно вы смеетесь, Антон, - обиделся краевед. - Большинство легенд имеют вполне определенную историческую основу. Прототип нашего Рыбака - это легендарный основатель Стрежева, князь Хакон, внук Рюрика и племянник того самого Игоря, которого убили у Искоростеня древляне. Стрежев - маленький, но очень старый город. Он упоминается в летописях с десятого века!
        - А почему он рыбак, если князь?
        - По легенде, он был непревзойдённым лучником. Когда враги подошли к стенам его города, он заложил душу дьяволу, с условием, что стены его не падут никогда. Конечно, это позднейшая христианская трактовка. Скорее всего, в первоначальной истории речь шла Древних Богах, которых церковь позже скопом записала в нечистую силу, но до наших дней дошел именно этот вариант. Дьявол выполнил его пожелание, дав волшебное умение стрельбы, и князь Хакон, метко и без устали стреляя со стены, отбил набег…
        - Набег кого? Кто сюда в десятом веке мог набежать? - засомневался я.
        - Это легенда, - пожал плечами Пурсон. - Я считаю, что на самом деле речь идет о княжеских усобицах. В 980 году новгородский князь Владимир?Святославич разорил Полоцк, убил княжившего там Рогволода, насильно взял в жёны его дочь Рогнеду и присоединил город к своим владениям. Вероятно, после этого он занялся подчинением окрестных городов, входивших в Полоцкие земли. Одним из них был Стрежев, где сидел удельным князем Хакон. Князь не захотел идти под руку Владимира, а может ему и не предлагали, кто знает. Но исторический факт - Стрежев был выделен в особый удел, Стрежевское?княжество, а не вошел в Полоцкое. А значит, скорее всего, его так и не смогли взять силой.
        - Очень интересно, - вежливо сказал я. На самом деле мне было пофиг.
        - Да, да, - скомкал рассказ уловивший мое настроение Пурсон. - В общем, он с тех пор считается покровителем города, его мистическим хранителем, который появляется, если идет большая беда…
        - А с пальцами-то у него что случилось? - спросил я без особого интереса.
        - По легенде, когда враги не смогли взять город военной силой, они в знак примирения прислали одну из дочерей своего князя ему в жены. В брачную ночь, когда князь уснул, она взяла кинжал и отрубила ему пальцы, чтобы он не мог больше стрелять из лука. Так дьявол обманул князя - он был лучшим лучником в мире, но не мог стрелять…
        - Облом, да, - констатировал я.
        - Так князь-лучник стал князем-рыбаком, - закончил Пурсон. - Ведь все, что ему осталось - держать удочку. Но договор с Нечистым остался в силе - пока на берегу Стрежевки сидит Рыбак, город не будет взят штурмом.
        - Красивая древняя легенда, - согласился я. - Хотя птичку, конечно, жалко. Князя, в смысле. Все зло - от баб.
        - Говорят, в периоды кризисов и опасности его видят сидящим на реке с удочкой. Он ловит рыбу и отпускает ее, чтобы ни один житель города не пострадал…
        - Какая сложная метафора…
        - Вы видели Рыбака - это значит…
        - Я видел мужика с удочкой, - твердо ответил я. - Да, без двух пальцев. Может быть, он неаккуратно обращался с дисковой пилой, или неудачно подстриг ногти, или не соблюдал технику безопасности, вызывая у себя рвоту. А если при происходящем вокруг безумии вам нужны еще какие-то тревожные знамения, то я завидую вашей незамутненности.
        - Простите, - сказал смущенно Пурсон. - Просто для меня это важно. Я уверен, что такие периоды в истории города бывали неоднократно…
        - А, пресловутые поляки?
        - Не только. Я нашел косвенные подтверждения, что всякие странности были и до поляков, и после… И ливонский Орден Меченосцев ходил сюда, и Мономашичи примучивали здешние земли, и даже когда Великое Княжество Литовское присоединило к себе княжество Полоцкое, Стрежев остался в стороне, формально войдя в земли Смоленские. И войска Наполеона прошли тут в тысяча восемьсот двенадцатом, дивизия генерала Дендельса…
        - Да неужели? - вяло отреагировал я.
        - И тогда, и позже - в Гражданскую, и в Отечественную, - война проходила катком по территории уезда, но в городе не зафиксировано ни единого разрушенного здания, никаких изменений численности населения, вообще ничего! Как будто все беды прошли стороной, не затронув Стрежев.
        - Очень удивительно, да… - я побрякал полурастаявшим льдом в пустом стакане. - А скажите, Дмитрий, что за странный зверь на гербе города?
        - А… - осекся разошедшийся краевед. - Ну, это просто. Считается, что это овцекот, но на самом деле это баран?ц или, иначе, «татарский овен» - растение в форме овцекота. Спасибо, что уделили мне время, я пойду…
        - Действительно, банальность какая-то… - сказал я задумчиво ему вслед. - Баранец, ети его…
        Глава 15
        - Доброе утро! С вами Антон Эшерский с программой «Антонов огонь» на Радио Морзе. Если бы сегодня было третье мая, мы отмечали бы Всемирный день свободы печати. В этот день Человечество праздновало безграничную возможность публично врать за деньги.
        Пресса - это огромная машина по переработке слов в деньги и обратно. Как кофейные зерна делают элитными, пропуская через пищеварительный тракт циветты, так и слова монетизируют, пропуская под давлением сквозь голову читателя.
        Поскольку деться от прессы все равно некуда - она примет любую форму и влезет в любую щель, - важно помнить одно простое правило: «любое опубликованное слово кем-то оплачено». То, что вызвало вашу реакцию - злости, возмущения, гордости, умиления, сочувствия, - сказано для того, чтобы кто-то получил за это деньги. Никакой другой цели в этом нет. Понимание этого не защитит вас от манипулирования, но сделает этот процесс менее травматичным. Как вазелин…
        Я был в ярости. Только что в коридоре меня мягко, но решительно перехватил Кешью и повлек в кабинет.
        - Антоша, мальчик мой, - сказал он серьезно. - Утреннего эфира с профессором Мараксом сегодня не будет. Я уже позвонил ему, можешь не беспокоиться.
        - Это с ху… Почему, Дрей Дреич?
        - Контрольный совет при администрации считает, что его выступление… несвоевременно. Он паникер, а паника вредит бизнесу.
        - Контрольный совет?
        - Он образован вчера при новой администрации. Туда входят ответственные люди, профессионалы. Дружок твой, кстати, Славик, тоже там.
        - Дрей Дреич, с каких пор у нас цензура?
        - Антоша, мальчик мой…
        - Я не «ваш мальчик», и Славик мне не «дружок», я вообще не по этим делам, - вызверился я. - Какого черта происходит?
        - Антоша, фу, неужели ты гомофоб? - наиграно-манерно удивился Кешью.
        - Я гомопофиг. Но я хочу знать, почему отменили мой утренний эфир!
        - Потому, что это моя радиостанция, - жестко сказал Кешью, и я заткнулся. А что тут скажешь? Но я был в ярости.
        - Двадцать первого июля мы отмечали бы День цензуры! Именно в этот день был принят первый цензурный устав. Он был предельно лаконичен: «Если же в цензуру прислана будет рукопись, исполненная мыслей и выражений, явно отвергающих бытие Божие, вооружающая против веры и законов Отечества, оскорбляющая верховную власть или совершенно противная духу общественного устройства и тишины, то комитет немедленно объявляет о такой рукописи правительству для отыскания сочинителя и поступления с ним по закону».
        В общем, какие бы времена ни стояли на дворе, как бы ни было устроено общество, всегда есть кто-то, кто решает, что вам нужно знать, а что нет…
        Пока в эфир шла музыка, написал в мессенджер Анюте, описав ситуацию и предупредив о появлении у нас пресловутого комитета. «Ок, поняла», - вот и весь ответ.
        - Анонсированный эфир с нашим ученым по техническим причинам переносится, поэтому нам придется обойтись новостями науки! Итак, сегодня вы узнаете, что…
        «Ученые доказали, что марихуана помогает видеть в темноте». Подтверждаю, помогает! Причем даже вещи, которых там нет.
        «Ученые хотят признать инвалидностью неспособность найти сексуального партнера». Инвалидам будут выдавать сексуальное пособие и оказывать скорую сексуальную помощь.
        «Учёные выяснили, почему фаббинг стал нормой общения». Вот черт, я даже не знаю, что это такое, а оно уже норма. И не погуглишь ведь… Если вы в курсе что это, позвоните в студию и поделитесь. Вам никто не ответит, но я буду чувствовать вашу заботу.
        «Учёные впервые создали гибрид свиньи и человека». Серьезно? Впервые? Черт, а откуда же они брались до сих пор?
        «Нейросети определяют сексуальную ориентацию по снимку». По снимку чего, стесняюсь спросить?
        «Ученые установили, что осы-сверхпаразиты манипулируют осами-паразитами». Подозреваю наличие ос-сверх-сверхпаразитов, которые манипулируют осами-сверхпаразитами и дальнейшую рекурсию. Но есть ли сверхученые, которые… Как много еще в мире непознанного!
        И напоследок любопытный факт - если всех людей на Земле утопить в океане, его уровень повысится всего на четырнадцать сотых миллиметра. Живите теперь с этим знанием.
        В телефон пришло сообщение от Анюты: «Можешь подойти в „Палиндром“?» «Сейчас буду», - ответил я. Помахав Чото, показал ему приглашающим жестом на операторское кресло и пошел. А что мне тут теперь делать?
        Работающему кафе я уже ничуть не удивился. В отличие от Павлика, который изумленно крутил головой, читая надписи на картинах: «КОНУС И РИСУНОК» - графическая композиция карандашом, на таких учатся рисовать дети, «МОТОК С КОТОМ» - котенок с клубком, исполненный теплой пастелью, «И НЕТ ТЕНИ» - оранжевая акварельная пустыня с желтым мячиком солнца, «А ЛЕС У СЕЛА» - сладенький пасторальный пейзажик маслом.
        К нам подошел официант, на бейджике которого было имя «Николай» и слоган «ТУТ КАК ТУТ». Он положил перед Анютой картонку с надписью «УТРО ВО РТУ» и поставил на нее чашку с капучино. Нас проигнорировал.
        - Странно тут, - сказал тихо Павлик.
        - Ты даже не представляешь, насколько! - хмыкнул я. - Привет, Анюта, что стряслось?
        - Привет, Антон! - Аня была серьезна. - Сейчас подойдет профессор Маракс. Я предложила ему дать интервью для моего влога, Павлик запишет видео. Я им покажу цензуру!
        Я обратил внимание, что официант за что-то пишет мелом на доске для заказов. Анюта сидела к нему спиной, Павлик боком, так что надпись «РОЗДАН МАССАМ НАДЗОР» прочитал только я.
        Забавненько…
        - Здравствуйте, - профессор выглядел еще более встрепанным и усталым. - О, Антон, и вы тут, хорошо. Боюсь, это последняя возможность донести до города мою точку зрения. К сожалению, новообразованная чрезвычайная власть предпочла перекрыть для меня все информационные каналы. А этот комитет контроля…
        Профессор только махнул рукой расстроенно, а официант заскрипел мелом по доске. «К ЧЕМУ ДУМЕ ЧК?» - вышло из-под его руки.
        - Так, что вы собирались рассказать на моем эфире, проф? - спросил я.
        Павлик пристроил возле стола штатив с камерой и вывел с нее картинку на планшет.
        - Буду гнать сразу в облако, во избежание, - туманно пояснил он.
        «КАТИТ И ТАК» - быстро заскрипел мел по доске. Предыдущие надписи официант успел стереть. Лучше бы кофе принес… Интересно, что происходит с кофе, выпитым в несуществующем кафе? Я смогу им пописать?
        - В первую очередь, я хотел бы сказать, что мы - я сейчас говорю за себя и свою научную группу, - не имеем объяснения тому, что происходит с городом. Мы произвели множество наблюдений и экспериментов, а также проделали огромную работу по систематизации полученных данных, и все, что мы можем сказать - происходящее невозможно.
        - Но… - я хотел сказать, что-то типа «если невозможное происходит, то не такое уж оно невозможное».
        - Дайте договорить! - резко оборвал меня профессор.
        «ХИЛ ВОРОН, А НОРОВ ЛИХ» - быстро написал официант.
        - Дело не в том, что нарушаются фундаментальные законы физики - с этим, как ни странно, можно было бы смириться, приняв за точку отсчета какие-то новые закономерности. Гораздо хуже то, что постоянно нарушается локальная логика. Мы не имеем повторяемости результатов, одни наблюдения противоречат другим, исследования опровергают друг друга, а значит, нет возможности экстраполировать. Тем не менее с высокой определенностью можно постулировать следующее: во-первых, действие антропогенного фактора, во-вторых - присутствие разнонаправленных временных феноменов.
        - Это как? - спросил я.
        - До Эйнштейна время считалось так называемым «внешним параметром» - фундаментальной особенностью реальности, на которую не влияют никакие другие факторы Вселенной. Сейчас наука полагает, что эта картина мира неверна. Определённо можно сказать, что временные интервалы не внешние, и не определяются везде одинаково. Время - внутренний компонент физической системы, оно зависимо от других параметров - в частности от скорости и гравитации, - а значит, концепция временного интервала становится гибкой. Не существует универсального понятия «текущего момента». То, что для одного наблюдателя является «настоящим», может быть в будущем другого человека и в прошлом третьего. Одновременность относительна.
        - А что с антропогенным фактором?
        - Есть давний спор, более философский, чем физический: является ли так называемый «ход времени» субъективным? В нашем случае я склонен предположить, что да. Даже если для гипотетического «внешнего мира» это и неверно.
        - Профессор, - сказала Анюта, - вы не могли бы сказать как-то… Ну, более конкретно?
        Сергей Давидович потер усталое лицо ладонями и, глядя в камеру сказал:
        - В силу дискретности и несинхронности антропных временных потоков в городе происходят регулярные нарушения причинности. Структура пространства-времени повреждена и последствия растут экспоненциально. Мир вокруг нас становится как бы более податлив. Растет число людей с талантами - вернее, снижается порог устойчивости системы, позволяя горожанам не только воздействовать на сознание окружающих, но и произвольно менять вокруг себя причинно-следственные цепочки и даже формировать феномены разного уровня материальности.
        «ANIMI LIMINA[24 - (лат.) Предел души.]» - написал официант за его спиной, отчего-то перейдя на латынь. Кажется, что-то про душу.
        - Это неизбежно ведет к взрывному росту энтропии системы, - продолжал профессор, - то есть к хаосу. Сейчас нас спасает суточный цикл, обнуляющий большую часть нарушенных причинных цепочек, но это лишь до тех пор, пока на этот счет существует ментальный консенсус большинства горожан. То есть, пока люди знают, что это так. Какую-то относительную стабильность нашему миру придает только инерционность человеческого мышления. Помните. Антон, я спрашивал вас про кружку?
        - Что-то припоминаю…
        - Что будет, если я разобью вашу любимую кружку?
        - У меня не будет кружки, я полагаю.
        - Только если я сделаю это у вас на глазах. Если же вы не будете знать, что ваша кружка разбита, то, придя утром на работу, с некоторой вероятностью вы увидите кружку на прежнем месте, ведь вы совершенно точно знаете, что она там, а то, что я ее разбил, никто не видел. И чем более пластичен окружающий нас мир, тем эта вероятность больше. В одной и той же реальности существует одновременно целая кружка и ее осколки, возникла еще одна ошибка причинности.
        - Это плохо? - спросило растерянно Анюта.
        - Плохо не это, - покачал головой Маракс, - плохо то, что вся наша реальность является плодом ментального консенсуса.
        - Я хотел сказать вашим слушателям, Антон, - обратился он ко мне, - что каждый житель города должен быть сейчас крайне осторожен в своих действиях, стараясь минимально нарушать привычный порядок вещей.
        - Пожалуйста, горожане, - сказал он в камеру, - не меняйте своих привычек. Ходите в те же кафе, гуляйте теми же улицами, ходите на ту же работу - даже сорт зубной пасты лучше не менять! Рутина - последний клей нашей реальности. Может быть, это позволит нам продержаться до тех пор, пока это все не закончится.
        «In girum imus nocte ecce et consumimur igni» - было написано теперь мелом на черной доске. Я не заметил, когда появилась надпись и куда делся официант-бармен.
        - Проф, вы же знаете латынь? - спросил я его.
        - Немного, - удивился вопросу Маракс.
        - «Ин гирум имус нокте ессе етконсумимур игни» - что это значит?
        - «Мы кружим в ночи и нас пожирает пламя», - ответил он. - Известный палиндром, приписываемый Плинию. А что?
        - «На честном слове и на одном крыле…» - пропел я задумчиво. - Забавненько…
        - Мы начинаем наш дневной эфир, с вами снова Радио Морзе и Антон Эшерский. Если бы сегодня было двадцать восьмое ноября, мы бы отметили Всемирный день милосердия. Милосердие - индикатор сытости. Тигр живет в одной клетке с овцой при одном условии - тигра не забывают регулярно и досыта кормить. Если окружающие не сожрали вас прямо сейчас - значит, им просто уже не лезет. Это и есть милосердие. Подождите немного, рано или поздно они проголодаются…
        Вернувшийся с обеденного перерыва Чото интенсивно жестикулировал за стеклом, привлекая мое внимание, я пустил музыку и вышел.
        - Что такое, коллега? Пожар? Наводнение? Инопланетное наше… Ах, ну да, нашествие уже было. Тогда что?
        - Ты в курсе, что в городе закрыты все магазины?
        - Нет, я не любитель шопинга.
        - В новости это ставить, как думаешь?
        - Не спеши. Готовь пока обычный блок, я схожу, гляну.
        Чото зашуршал распечатками, а я вернулся к микрофону.
        - Тридцать первого октября мы бы отмечали Международный день экономии. Собственно, все, что нужно знать про этот праздник - его придумали в 1924 году банкиры, собравшись на Первый международный конгресс сберегательных банков. С тех пор так и повелось - богатые учат бедных экономить. Обучение платное…
        Ну а у нас, дорогие радиослушатели, впереди музыка, новости и снова музыка! С вами Радио Морзе - ничего лишнего!
        У супермаркета растерянно толпились люди. Немного, человек тридцать - но лиха беда начало. На стекле с обратной стороны висела лаконичная табличка - «Закрыто», за дверями мрачно слонялись трое охранников.
        - Глядь, и здесь! - сказал подошедший мужчина. - Я уже все объехал.
        - Неужели все закрылись? - спросил я.
        - Да, глядь, сцк, все, глядь! - зло ответил он. - Супермаркеты с утра не открылись, а остальные позакрывались к обеду.
        - Я видела! - эмоционально заявила растрепанная полная дама в кудряшках. - Я в гастроном зашла, а за мной ввалились какие-то отморозки с битами и сказали, что торговля закрывается. А кто, мол, не понял намека, тому сейчас кассу разобьют. То есть сначала кассу…
        - И что, закрылись? - спросил кто-то.
        - Ну да, - подтвердила кудрявая, - вышел Сергей Никитич - владелец-то, - с телефоном, и вид у него был такой, как будто говна наелся. «Закрываемся», говорит и на телефон показывает. И даже то, что уже в корзину набрала, не пробили!
        - Не работает ларёк, потому что Рагнарёк, - сказал я сам себе и, отойдя в сторонку, набрал Славика.
        «Абонент занят, перезвоните или дождитесь завершения разговора», - я прослушал это раз пять. Надо же, какой он стал популярный! Но дозвонился в конце концов, я упорный.
        - Слушаю! - недовольным тоном отозвался Славик.
        - Здрав будь, о великий пресс-секретарь!
        - Что за… Ах, это ты. Извини, у нас тут инсценировка пожара в борделе во время наводнения. Все на нервах.
        - И что у нас внезапно случилось со свободной торговлей товарами народного потребления?
        - Свобода ударила ей в голову, - зло ответил Славик. - Городской союз предпринимателей устроил демарш против губернатора. Заявили, что не откроют магазины, пока им не вернут власть в Думе и не отменят, как они выражаются, «диктатуру». Вечером будет митинг «За свободную торговлю», с танцами и буфетом.
        - Весело, - ответил я.
        - Не то слово! - согласился Славик. - Классический ход с «хлебным бунтом». Мы им, конечно, ласты завернем, но крови они попортят… Ладно, увидимся, мне пора!
        «Вот вам, профессор, и рутина…» - подумал я мрачно.
        Не успел убрать телефон в карман - он завибрировал. Звонила Анюта.
        - Привет, тут Павлика, кажется, сейчас будут бить… - сказала она быстро.
        - Предлагаешь присоединиться? Или сами справятся?
        - Антон! Я серьезно!
        - Ладно, только не лезь его спасать, где вы?
        Павлику повезло - они с Анютой приехали снимать видео народных возмущений как раз к тому же супермаркету. Когда я завернул за угол, трое серьезных мускулистых ребят нависли над зажатым в углу у мусорки Павликом. Он уже сидел на асфальте, держась рукой за свежий фингал, и ему что-то многообещающе выговаривали. Анюта задорно кричала «Отстаньте от него, уроды!», но предусмотрительно не приближалась.
        - Не такой уж ты крутой, бэтмен! - заржал ближний ко мне нападающий и резко замолчал, получив с правой в ухо. Я не стал вызывать их на честный бой, а быстро подошел со спины и полностью использовал эффект неожиданности, благо Анины взвизги отлично заглушили мои шаги. Насколько хороши они были, осталось неизвестным - у них просто не было шанса себя проявить.
        - Ну что, довыеживался? - спросил я Павлика, когда мы покинули место происшествия.
        - Вообще-то, - ответил он мрачно, приложив к быстро опухающему лицу бутылку с холодной минералкой, - это ты довыеживался.
        - Они его за тебя приняли, Антон, - пояснила торопливо Анюта, пока я не поправил ему за хамство симметрию лица.
        - И чего хотели? - заинтересовался я.
        - Сломать две руки за одну обещали, - пожаловался Павлик. - Типа я знаю, за что.
        - И еще сказали, что такой пиздобол, как ты, и без рук обойдется. Языком умываться сможет, - ехидно добавила Анюта лишних, на мой взгляд, подробностей. Я и так догадался, кто у нас такой мстительный. Видать, на фоне торгового демарша Димасиков папа снова почувствовал себя царем горы. Кажется, я становлюсь горячим сторонником губернатора. Аве, Цезарь!
        - И-и-и… снова с вами Антон Эшерский на волнах Радио Морзе! Если бы сегодня была вторая суббота мая, то можно было бы отметить Всемирный день - чего бы вы думали? - справедливой, мать ее, торговли! «Справедливая торговля» - даже не оксюморон. Сочетать эти два слова в одном предложении вообще дико - торговля не может быть «справедливой». Точно так же, как она не может быть газообразной, перпендикулярной или обладать электрическим потенциалом. Эти понятия из разных, непересекающихся областей бытия.
        «Справедливость» применительно к товарно-денежным отношениям упоминается только в ходе процессов альтернативных торговле - изъятиях и реквизициях. Если кто-то рядом заговорил о справедливости - быстро проверьте карманы и зарядите обрез. Следующим будет сообщение о том, что «делиться надо».
        Когда одному человеку хочется то, что есть у другого, это может быть решено либо процессом торговли - обменом желаемого на равноценное, либо грабежом - то есть присвоением без возмещения. Первый способ не требует оправданий, второй - называется «восстановлением справедливости». Предлог может быть любой, от «грабь награбленное» до «имущество неверного разрешено аллахом», но в основе всегда лежит одно: «Несправедливо - это когда у тебя есть то, чего нет у меня». Торговля, как способ перераспределения благ в обществе далеко не идеальна, но, как правило, менее травматична, чем эта ваша «справедливость». И только когда она по какой-то причине становится невозможна, наступают справедливые времена.
        - Кстати, отличное проклятие, не находите? «Чтобы ты жил в справедливое время!» Впрочем, как сообщают нам городские власти, - я покосился на Кешью, грозящего пальцем из-за стекла аппаратной, - временный торговый кризис будет успешно разрешен в самом скором будущем!
        Когда бы оно ни наступило…
        Если считать мерой успешности митинга его посещаемость, то этот удался еще до начала. Не удивительно - трудно найти что-то более волнующее для обывателя, чем содержимое его холодильника. Площадь перед пресловутым постаментом была полна народу, громкое слитное бухтение выдавало высокую степень недовольства. Сегодня кто-то огребет, угадать бы кто.
        - Здравствуйте, горожане! - на трибуну поднялся не кто иной, как Фораскин, - торговый магнат и мстительный папаша. Моих симпатий этот представитель крупного бизнеса не снискал - трудно сочувствовать тому, кто нанимает громил, чтобы они ломали тебе конечности, - но я оценил, что он пришел сам, а не выставил наемного спикера. Капитал не любит стоять под софитами, предпочитая покупать для этого политиков.
        - Спасибо вам, что вы пришли на эту площадь, поддержать нас, сторонников свободы, демократии и стабильности!
        Вот как - теперь собравшиеся спросить, какого хрена закрыты магазины, знают, что пришли поддержать тех, кто их закрыл. На удивление легко манипулировать людьми, собравшимися в количестве более трех.
        - …И если бы не губернатор, мы могли бы снизить цены на десятки процентов! Но он просто не дает нам этого делать, незаконно забирая большую часть прибыли! Мы не можем больше терпеть этот грабеж, ведь эти деньги он берет не только из наших, но и из ваших карманов!
        Ну да, конечно, только о ваших карманах он и заботится. Для этого на трибуну и залез, чтобы снизить вам цены. Люди, вы что, серьезно?
        Люди слушали, люди кивали, глаза их наливались обидой и злостью на плохого губернатора, который забирает их деньги у хороших торгашей! То, что деньги, которые они отдали торгашам, уже никак не их, вообще никому в голову не приходило. И даже тот простой факт, что торгаши у них деньги забирают, а губернатор, наоборот, дает, обеспечивая занятость, зарплаты и так далее, тоже как-то потерялся за экспрессией вечного вранья «дайте нам власть, мы сделаем хорошо!». Сделают, конечно, кто спорит. Но не вам же. Разумеется, и губернатор тоже тот еще зайчик, и вообще политика - инфернальный говнариум, где хороших нет, но вот такие примитивные манипуляции меня раздражают. Они разрушают приятную иллюзию того, что раз у людей есть мозг, то они им иногда думают.
        Главного торгована на трибуне сменил неизменный Дидлов. Вот же каждой жопе затычка!
        - Мы, правкомы, считаем так - черт ней, с Думой, там все равно, кроме нас, сплошные законодасты сидели, в кулуарах друг дружку кулуарили! Но вот что я скажу вам, горожане! Земляки! Я, простой стрежевский православный коммунист! Мы должны держаться наших лучших людей! Столпов, не побоюсь этого слова, нашего общества! Тех, кто нас кормит и защищает от губернаторского произвола! Кому только происки губернаторской клики не дают дать нам все! Вся власть Совету Уполномоченных Комитетом Избирателей! Будем жить, как при коммунизме - каждому по потребностям, а потребности - по заслугам!
        Я слушал вдохновенный бред Дидлова и видел, что собравшиеся на площади люди не смеются и не ужасаются, а непроизвольно кивают и внутренне поддакивают. Чертовски пугающий опыт. Славик бы сейчас сказал что-нибудь умное про уличную демократию и реалполитик, но мне было жутковато.
        - И мы не уйдем с этой площади, пока власть не пойдет навстречу народу, - распинался Дидлов. - Союз предпринимателей Стрежева обеспечит всем бесплатное питание, горячий чай и палатки! Да здравствует Совет Уполномоченных!
        На краю площади началась какая-то суета - возможно, там ставили палатки и накрывали столы, но мне отсюда было плохо видно.
        - Антон? - меня потрогала за плечо какая-то незнакомая девушка.
        - Да, - не стал отрицать я.
        - Аня Трубная просила вам кое-что передать, это срочно.
        - Так передайте, не держите в себе, - ну вот, а я-то уж думал, что меня наконец-то преследуют поклонницы… Диджей я, в конце концов, или нет?
        - Давайте отойдем, тут так шумно…
        Мы не без труда выбрались из толпы и отошли за угол. Отсюда лихие выкрики Дидлова, призывающего что-то там требовать и чего-то добиваться, были слышны в полсилы, и можно было вообразить, что это просто кто-то обоссал бабуина в обезьяннике.
        - Что вы хотели передать? - спросил я.
        - Вот это! - мило улыбнулась девушка, и моя голова взорвалась.
        - Не убил ты его? - донеслось до меня через кровавый туман и тьму. - За это нам не платили!
        - Не, - ответил смутно знакомый мужской голос, - инструмент проверенный, а башка у него крепкая.
        - Давай быстрей, а то увидит кто.
        - Кароч, это тебе привет сам знаешь от кого! - и моя рука превратилась в кусок страдания.
        - Всё уже? - нервничал женский голос.
        - Нет, за две уплочено! - ответил с усмешкой мужской.
        И со вспышкой ослепительной боли я провалился в темноту.
        Глава 16
        - Очнулся! Константин Евгеньевич, он очнулся!
        - Как вы себя чувствуете, Антон? - надо мной навис сияющий нимбом в ореоле света потолочных светильников доктор Шалый. Глаза не наводились на резкость, голова была как ватой набита, но, на удивление, ничего не болело.
        Я не стал задавать дурацких вопросов «где я» и «что со мной» - понятно, что в больнице, и понятно, что ничего хорошего.
        - Странно чувствую, - голос был хриплым и чужим.
        Доктор посветил мне чем-то ярким сначала в один глаз, потом в другой, похмыкал специальным врачебным тоном, означающим, что у вас проблемы и сказал:
        - Ничего удивительного, у вас сотрясение… Ну, помимо смещенных осколочных переломов костей предплечий на обеих руках и двух сломанных ребер.
        И ребра? Значит еще и ногами пинали.
        - Но у меня ничего не болит…
        - Скажите спасибо таланту этой девушки, - Шалый показал куда-то в сторону, я попытался повернуть голову, но не преуспел.
        - Привет, Антон! Помните меня?
        Павликова пассия, как бишь ее? Что-то банальное… Сонечка? Манечка? Ах, ну да, Оленька же.
        - Оленька… - сказал я с трудом.
        - Ой, Антон, помните! Это прекрасно, это хороший признак! А у меня, представляете, талант открылся!
        Мда, если верить профессору, скоро талантами будут блистать даже коровы на ферме председателя.
        - …Павлик пришел сегодня с синяком на лице, - продолжала щебетать Оленька. - Он не подавал виду, но так страдал, так страдал! Ему было больно, моему Павлику! Он такой брутальный, настоящий герой - представляю, как досталось тем, кто на него напал! - но мужчины так плохо переносят боль! Я стала мазать синяк мазью, и вдруг поняла, что могу просто ее просто убрать! Не синяк, синяк не получилось - хотя я старалась изо всех сил, - но боль могу. Любую. И я поняла - вот мое настоящее призвание! Психология - это хорошо, но так я стану по-настоящему важной! Когда Павлик сказал, что вы в больнице, Антон, я сразу поняла - вот мой шанс! Меня не пускали к пациентам, но я сказала, что я ваш самый близкий друг, и меня пустили, и я сняла боль, и все поняли…
        Господи, она заткнется когда-нибудь? Я ей благодарен за анестезию, но как же много она говорит!
        - …Павлик теперь называет меня мой нар-котик. Ну, вы поняли? Нар-котик! - Оленька хохотала жизнерадостно и задорно, как гиена над трупом.
        - Где Анюта? - спросил я. Странно, что ее здесь нет, это не в ее стиле - бросить меня в таком положении. Если она захочет меня бросить, то дождется, пока из больницы выпишут.
        - Ой, я не знаю, Антон! Мы с Павликом не смогли ее найти, представляете! Она не читает сообщения в мессенджере, ее телефона нет в сети. Павлик обещал что-то такое придумать техническое, но я не поняла… Вы не волнуйтесь, он гений, мой Павлик!
        Мда, неприятности по одной не ходят…
        Я пошевелил, чем мог, чтобы понять степень своей мобильности - руки оказались закованы в сложные аппараты из железок и гипса, на ребрах давящая повязка, на голове тоже что-то, но что именно я не вижу, а пощупать нечем. Мне теперь без посторонней помощи и не поссать, так себе из меня спасатель.
        - Оленька, а не знаете, где мои вещи?
        - Вам зачем? Ладно, ладно - сейчас выясню у кого-нибудь… - убежала.
        Боже, как хорошо в тишине!
        Вскоре снова пришел доктор Шалый, обнадежил, что с головой у меня все в порядке, томограмма показала, что череп цел, ушиб поверхностный, а сотрясение легкое.
        - Константин Евгеньевич, а это вообще надолго? - я приподнял над кроватью свои превратившиеся в произведения авангардного искусства конечности.
        - Не знаю, Антон, - вздохнул врач. - Раньше я бы уверенно сказал, что пару месяцев ковыряться в носу вам не придется, но теперь…
        - А что теперь?
        - Странные вещи творятся. У меня лежит раковая больная в терминальной стадии, уже на ИВЛ, жизненные функции угасают. Я уверенно сказал бы, что и суток не протянет - но каждое утро она как будто возвращается на сутки назад. Это бесконечная агония, которой не пожелаешь врагу, но она живет. Есть пациент в сердечном кризе, который к вечеру купируем препаратами, а утром он начинается снова.
        - Вы хотите сказать, что это навсегда? - перебил я его.
        - Я не знаю, - ответил доктор Шалый. - Один пациент поступил вечером с сильнейшим инсультом, паралич половины тела, угнетена мозговая активность, отказывает дыхательный центр… А после полуночи он был совершенно здоров, никаких последствий…
        - И от чего это зависит?
        - Никто не знает. Некоторые болеют и выздоравливают совершенно нормально, некоторые - вот так. Единственное, что мы вывели эмпирически - все изменения происходят строго в полночь и строго при отсутствии врачебного наблюдения. Присутствие кого-то в палате как бы поддерживает непрерывность процесса. Теперь мы на всякий случай в полночь собираемся на дежурную пятиминутку, оставляя больных, где это позволяет палата, в одиночестве. Но результат все равно непредсказуем. Единственное, что мне в этом нравится - ни один пациент с тех пор не умер.
        - А сколько сейчас времени? - догадался наконец спросить я.
        - Девять вечера, - сказал врач, посмотрев на наручные часы. - Лежите, отдыхайте.
        После его ухода вернулась Оленька, разыскавшая где-то в недрах больничных каптерок мою одежду. Телефона, как и следовало ожидать, не было, кошелька тоже, но визитка Вассагова в кармане сохранилась.
        - Оленька, не могли бы вы позвонить по этому номеру и дать мне трубку?
        Вассагов приехал примерно через час, в течение которого я молча про себя проклинал Оленьку. Мало того, что она непрерывно трындела, так мне еще и утку попросить при ней было неловко. Безопасник вошел в положение, выставил ее и вызвал санитарку.
        Чертовски унизительная процедура, скажу я вам.
        - Надеюсь, Антон, вы меня позвали не только потому, что вам захотелось пописать?
        - Не только, Александр Анатольевич. Я знаю, кто это сделал.
        - Так напишите… Ах, ну да. Ну продиктуйте, что ли заявление в полицию. Уличная драка - это по их ведомству…
        - Это были куполоносцы, я узнал одного по голосу.
        - Так это вас пресловутым куполом отоварили? - засмеялся Вассагов. - Ну и ну.
        - Их нанял Фораскин, но это дело десятое, я не поэтому вас позвал. Анюта пропала.
        - Анна Трубная? - заинтересовался безопасник. - Ну, я бы сказал, не удивительно.
        - В смысле?
        - Ах, да, ты же все пропустил… Она же сделала - как я понимаю, не без вашего участия, - видеоролик на тему последних событий. Там и интервью нашего дорогого профессора, и неизвестно как сохранившаяся съемка в Думе, и натурные кадры с митинга, вперемежку с кадрами закрытых магазинов и вопросами к обывателям… В общем, хорошая журналистская работа. Только очень не ко времени… И еще - каким-то образом она ухитрилась запустить это не только на сайте, но и в кабельное телевидение в вечерний прайм-тайм.
        «Ай да Павлик!» - подумал я молча. Впрочем, не сомневаюсь, что Вассагов в курсе, кто это организовал. Вариантов-то немного.
        - В общем, ваша Анюта взорвала информационную бомбу большой поражающей силы. Не сомневаюсь, что из лучших побуждений, но на ее месте я бы тоже пропал, и понадежнее. Многие, мягко говоря, имеют к вашей девушке вопросы, и ей вряд ли вручат Пулитцеровскую премию. Хотя репортаж, повторяю, сделан не без таланта.
        - Вы думаете, она сама скрывается?
        - Я, если честно, Антон, о ней не думаю, - вздохнул Вассагов. - Хотя ваша девушка добавила мне работы, но у меня, право, есть дела и поважнее. В городе черт-те что теперь творится. Так что позвольте откланяться. Выздоравливайте.
        Следующим проведать меня приехал Славик. Непривычно грустный и даже трезвый, он чуть ли не с порога начал мне выговаривать:
        - Что ж вы мне устроили, информационные террористы? Ладно, девица твоя, юная дурочка, но ты? Журналистское взыграло? Зачем было тыкать палкой в берлогу и ссать на муравейник?
        - Славик, - сказал я нежно, - ты же понимаешь, что еще сидишь тут со всеми зубами, только потому что у меня руки сломаны?
        - И правильно сломаны, - буркнул Славик. - Язык бы тебе сломать, да он и так без костей… Ты себе не представляешь, какой клистир с патефонными иголками мне за вас устроили!
        - Тебе-то почему?
        - Я пресс-секретарь, вы - пресса. Вы - моя зона ответственности. Вы поднасрали - я обосрался.
        - Хорошо формулируешь, - одобрил я. - Обосрался - обтекай, дело житейское. А ты как хотел? При власти ходить и говна не нюхать?
        - Эх, да что с тобой говорить… - горестно махнул рукой Славик. - Пить-то хоть тебе можно?
        - Боюсь спрашивать. Вдруг скажут, что нельзя?
        - Предлагаю использовать общедозволительный принцип правового регулирования: «Что не запрещено, то разрешено», - сказал Славик и достал бутылку коньяка. - Стаканы есть?
        Пить коньяк без рук было не очень удобно, но удобнее, чем не пить. Пару раз залив меня и подушку, Славик приноровился подносить стакан правильно, и вскоре жизнь стала чуть менее мрачной.
        - Так чем митинг-то кончился? - спросил я.
        - Ах, да, ты же пропустил самое интересное! - воодушевился он. - Когда наша бизнес-оппозиция уже окончательно настроилась брать власть и идти факельным маршем захватывать здание администрации, неожиданно включилась система уличного вещания. В коротком, но чертовски талантливом заявлении, - Славик принял горделивую позу, - администрация города сообщила, что все торговые точки открыты. Причем для компенсации технического перерыва в работе, они будут открыты до полуночи и торговать без розничной наценки.
        - Представляю, что там началось! - засмеялся я.
        - Нет, ты даже не представляешь! Городское купечество мечется в растерянности - кто открыл? Как? Почему? Фораскин кричит с трибуны, что это обман, Дидлов обвиняет торгашей в сливе протеста, кто-то в толпе кричит, что в магазинах все чуть ли не даром раздают… Ну и, натурально, народ тут же рассасывается, в рассуждении, что пока они тут митингуют, там всю халяву разберут…
        - Так что же случилось?
        - Венесуэльский вариант отыграли, - пояснил Славик. - Пока они митинговали, собрав всех своих наемников для поддержки протеста, оптовые склады и сетевые магазины были по закону о чрезвычайном положении администрацией конфискованы и поставлены под военную охрану. Сюрприз!
        - Лихо, - признал я. - Но ведь они не угомонятся.
        - Конечно, но это не последний сюрприз, - Славик подмигнул. - Они думают, что самые хитрые, но это дилетанты, Антох. Все эти акции, перевороты, бархатные революции и гражданские протесты - типовые схемы. На каждый их ход есть готовый ответ. Мы с губернатором им покажем!
        - «Галантерейщик и кардинал - это сила!» - процитировал я ехидно, но Славик не обиделся.
        - Ты лучше спасибо скажи, что я вас, клоунов, у губернатора отмазал, - сказал он тихо. - Повернул все так, что эта ваша самодеятельность нам как будто даже на пользу. Отвлекла народ, показала истинное лицо торговой оппозиции, призвала к спокойствию и прочее бла-бла-бла.
        - Ты не нас отмазывал, ты свою жопу прикрывал, герой.
        - Ну и это, конечно, тоже, - не стал спорить Славик. - Ладно, пострадавший, лежи, выздоравливай. Мне пора, уже полночь вот-вот. Могу я еще что-то для тебя сделать?
        Мне пришла в голову неожиданная мысль, которая отлично легла на полбутылки выпитого.
        - У тебя коньяк еще есть?
        - У меня всегда есть, - подтвердил Славик. - Никогда не знаешь, где джентльмена настигнет жажда.
        - Налей полный стакан и дай мне.
        - Ты же с такой дозы без закуси убьешься.
        - Именно. Давай-давай, не жадничай.
        Славик набулькал граненый и осторожно поднес к моему рту. Я изобразил лошадь на водопое. Пить так коньяк - сложно и противно, но мне было надо.
        - Ещё!
        - Ты уверен?
        - Лей, мать твою!
        - Ну, смотри…
        - Все, спасибо, вали уже, я должен встретить полночь в одиночестве… - сказал я заплетающимся языком и отрубился.
        Такого похмелья я в себе давно не припомню. Голова раскалывается, во рту как насрано, тошнит и сушняк жуткий. И где это я вообще? Это не моя кровать, это не моя комната. Это не Анютина кровать и комната, что еще было бы как-то объяснимо. Казенное одеялко, зеленые стены, запах… Я в больнице? Почему? С какого это повода я так нажрался?
        Зная, что по превышении определенной дозы у меня отрубает память, я стараюсь норму соблюдать, и давно уже не допускал с собой таких конфузов. Интересно, я что-то натворил? Хотя нет. Не интересно. Нет ничего отвратительнее провалов в памяти - тебе потом рассказывают, а это вроде как бы и не ты был. Мы - это то, что мы про себя помним, а если не помним, то как будто в нашем теле был кто-то другой. Фу, гадость какая.
        Слез с кровати, нашел сложенную на стуле одежду. Вид у нее был такой, как будто я в ней долго валялся под забором. Хотя очень может быть, что и валялся. Телефона и кошелька не было. Ну зашибись вообще.
        Страдая от приступов тошноты и головокружения, кое-как оделся, попил воды из-под крана, от чего тошнить стало меньше, но голова закружилась сильнее. Из зеркала над раковиной на меня смотрела опухшая, паскудного вида рожа с красными глазами и бледным всем остальным. Красавец.
        В коридоре происходила какая-то обычная медицинская суета - кого-то куда-то вели, кого-то везли, бегали деловитые медсестры и вышагивали важные врачи. На меня поглядывали, но без особого интереса и передвижениям не препятствовали, поэтому я потихоньку направился к выходу, решив, что на свежем воздухе мне всяко будет лучше. На лестнице столкнулся с доктором Шалым, он уставился на меня в недоумении и растерянности, как будто что-то припоминая.
        - Антон?
        - Здравствуйте, Константин Евгеньевич.
        - Что-то я вам… А, ладно, не помню, замотался совсем. Выглядите не очень, вам бы обследование пройти. У нас сейчас в платном отделении есть льготная программа «Полная диагностика», недорого и эффективно.
        - Да ладно…
        - Это пока молодой «да ладно», потом спохватитесь - ан поздно…
        - Непременно последую вашему совету, Константин Евгеньевич, непременно!
        - То-то же… - доктор убежал по лестнице вверх, я побрел вниз и вскоре оказался на улице.
        Светило солнышко, пели птички, было пыльно и душновато. Интересно, который час? Кэш, поди, рвет и мечет, а бедный Чото за меня отдувается. Хотелось кофе и опохмелиться, но не было кошелька, поэтому пришлось сначала зайти на квартиру. Заодно принял душ и переоделся, приобретя тем самым обманчивый вид приличного человека. Прошлый вечер оставался в тумане, из которого выплывал то пьяный Славик, то почему-то Павликова пассия, которая все-время что-то говорила, причем нависая сверху над лежащим мной. Неужели я спьяну с ней согрешил? Надеюсь, что нет. Это было бы даже более пошло и банально, чем Славик с его стриптизершами. Напихав, за неимением кошелька, деньги из заначки в карман, пошел искать опохмела.
        Ближнее к дому кафе не работало. Мучимый жаждой, я зашел в магазин, но, к моему удивлению, пива там не было. Никакого. Вообще. Продавец при этом смотрел на меня недобро и странно, а немногочисленные покупатели косились и перешептывались.
        Следующее кафе было открыто, и я с облегчением водрузил себя за столик.
        - Двойной эспрессо и пятьдесят коньячку, пожалуйста…
        - Вы гей? - перебила меня татуированная, как вступивший в якудзу папуас, официантка.
        - С дуба рухнула? Я сюда не свататься пришел… - я выгреб из кармана несколько купюр. - Вот деньги, несите кофе.
        Официантка сделала шаг назад, и даже спрятала руки за спину.
        - Цисгендеров не обслуживаем, уходите!
        - В смысле?
        - Проваливай, грязная шовинистическая свинья!
        Я встал и вышел - не драться же с этой сумасшедшей. Это теперь называется «клиентоориентированность»?
        В городе на волне популярности «стартапов» и «личного бизнеса» открылось множество мелких кафе. Большинство из них, в соответствии с суровыми законами реальности, обязаны были вскорости прогореть, но за отсутствием интернета и телевидения, посещение кафе стало основным видом городского досуга, и они выжили. Только куда они все делись, когда так нужны? Еще одно, закрытое без объяснения причин. Небольшая распивочная с написанной от руки бумажкой «Туалет не работает!!!» на закрытой двери. Как будто я к ним не выпить пришел, а совсем наоборот… Пивбар «Пиваси» впустил меня внутрь, но, когда я, тщетно прождав за столиком официанта, подошел к стойке, бармен посмотрел на часы и сказал неприветливо:
        - Мы уже закрываемся, извините. Касса отключена, не могу ничего продать.
        - Закрываетесь?
        - Так почти полночь уже. Идите-ка вы домой, мужчина, поспите.
        Я в недоумении огляделся - за окнами была темнота. Пожав плечами, пошел к выходу. За дверью светило солнце. Я снова шагнул внутрь - в полутемном баре зевающий бармен гасил лампы. Он посмотрел на меня с недоумением и помахал ладонью в сторону двери: уходи, мол. Закрыв дверь снаружи, я оглядел залитую светом пыльную улицу и подумал, что у них, наверное, специальные ложные окна. Кажется, что оно прозрачное, а на самом деле там какая-нибудь перегородка внутри. Я попытался заглянуть в окно снаружи, но так ничего и не разглядел - вплотную к стеклу висели занавески. Да и черт с ними.
        Идущие по улице люди выглядели непривычно озабоченными и как будто немного растерянными. И их было маловато даже для середины дня. Впрочем, один совершенно счастливый человек мне попался - гаражный автослесарь Трофимыч, у которого я как-то менял масло. Доверить ему что-то более серьезное я бы не рискнул, поскольку он довольно прилично закладывал за воротник, но, когда был трезв, справлялся с работой неплохо. Главное - не платить ему вперед, потому что временной интервал между появлением денег и переходом в состояние алкогольной нирваны у Трофимыча стремился к нулю. Сейчас он был в фазовом состоянии «цель достигнута», то есть хорошо под газом. Это легко было заметить по состоянию довольства собой и миром, написанного алкоголем на его лице. Вот ведь, нашел же человек где выпить, а я тут страдай…
        - Приветствую героев радиоэфира! - выпивши, Трофимыч становился причудливо вежлив.
        - Привет, Трофимыч, - ответил я. - Как бизнес у работников кувалды?
        - Пфуй! - он сделал величественный жест провинциального трагика в роли короля Лира. - Никаких больше кувалд! Перед тобой, Антон, почтенный диагност, проницающий взором внутреннюю сущность стальных недр! Гайки теперь пусть другие крутят!
        - Талант, что ли, открылся? - сложилась у меня картинка.
        - Ха, талант… Талантище! Смотрю на машину и сразу вижу - где что не так, как будто огонечек такой… Ежели, например, датчик сбоит или подшипник люфтит - мне как будто фонариком красным туда светят. Все голову ломают, тестерами крутят, а я выхожу такой в белом и говорю: «Эгей, гражданин автолюбитель, да это же у тебя межвитковое в катушке!»
        - Повезло тебе.
        - Не то слово! - покивал довольный Трофимыч. - Теперь мне завсегда везде рады и каждый нальет, а я и рук не мараю. Ткну пальцем в поломку и отдыхать иду. Чем не жизнь?
        - Грандиозно, - подтвердил я. - Всем бы так.
        - Не грусти, Антонище, - утешил меня Трофимыч, - будет и на твоей улице площадь, и перевернется на ней самосвал с ромовыми бабами!
        Трофимыч устремился летящей походкой вдаль, а я побрел, страдая от жары, жажды и похмелья. Хотя уже вроде и полегче стало - прогулка на свежем воздухе разогнала токсины, - но вчерашний вечер все еще тонул во мраке беспамятства. Что бы ни говорили о вреде опохмела, сто грамм бы меня сейчас здорово поправили… Но даже они меркнут перед отсутствием кофе. И похоже, ближайшее место, где я могу его получить - это работа.
        Глава 17
        - А если бы сегодня было десятое мая, мы бы отмечали Всемирный день мигрирующих птиц! Это день воплощенной романтики. Многие хотели бы быть такими же свободными, так же парить над обыденностью, так же легко путешествовать, не зная границ и, выстроившись гордым клином в сером небе Родины, при малейшем похолодании отбывать в теплые края, гадя с высоты на лысины обывателям. Но чаще мы сходны с ними только тем, что постоянно в пролёте… - я выключил микрофон и, зажмурившись от удовольствия, отхлебнул кофе.
        - Где тебя носило? - встретил меня в коридоре сердитый Кешью. - А впрочем, неважно - бегом в студию!
        Чото бодрой скороговоркой дочитывал утреннюю порцию новостей:
        - …Похитили пакет резиновых крокодилов! Британские ветеринары лечат лысого ежа массажем, британка женилась сама на себе, но спустя два года развелась, на самой высокой горе Британии нашли вибратор, британцы напуганы уменьшением кусочков в плитке шоколада, в британской церкви появился робот-священник, а в нашей студии - Антон Эшерский! С удовольствием уступаю ему микрофон!
        - Кофе, умоляю! - сказал я, пока шла перебивка. - Я высох, как мумия воблы!
        - Где ты был? Я тут без тебя отдуваюсь уже…
        - Сколько?
        - Э… Не знаю, - озадаченно сказал Чото. - Не могу вспомнить… Но, кажется, долго. Или нет? Теперь все так странно…
        - И что у нас сегодня?
        - Ты что, не знал? Ах, ну да… Готовься, у нас на эфире архиерей, владыка Лонгин!
        - Откуда у нас внезапно взялся целый архиерей-копейщик[25 - По апокрифическому преданию, сотник Лонгин - воин, пронзивший копьём бок распятого Иисуса Христа. Его имя - склонение от слова ?????, «острие копья». Почитается как святой.]?
        - Так у нас же монастырь святого Георгия Победоносца! Один из самых древних действующих монастырей в стране, - Чото смотрел на меня с удивлением. - Ты не знал?
        - Нет, я далек от религии.
        - Ну, обычно они сидят там себе тихо за своей стеной, разве что детей крестят да покойников отпевают, но губернатор решил, что населению сейчас не помешает пастырское слово. Кешью мне весь мозг обглодал, чтобы я чего-нибудь не ляпнул. Но я охотно уступлю тебе этот геморрой!
        - Итак, дорогие радиослушатели, с вами снова Антон Эшерский и программа «Антонов огонь» на Радио Морзе! Шестого мая День святого Георгия Победоносца. Если вы не знаете, кто это - то посмотрите на герб, где:
        Князь Егорий во бою
        На лихом сидит коню
        Держит в руце копие
        Тычет змея в жопие.
        Однако прославился он в истории не как победитель драконов, а, как это водится у христианских святых, редкостной живучестью. Дракон - это так, эпизод, не стоящий и десяти слов в жизнеописании святого, но вот то, как его убивали, расписано со всеми малоаппетитными подробностями: «…били воловьими жилами, колесовали, бросали в негашеную известь, принуждали бежать в сапогах с острыми гвоздями внутри, положили спиной на землю, ноги заключили в колодки, а на грудь положили тяжелый камень, привязали к кресту и драли железными крючьями, пока наружу не вылезли кишки, а потом окатили соленой водой, заставили выпить яд бросили в котел с расплавленным свинцом…» Даже удивительно, что после всего этого ему пришлось еще и голову отрубить.
        Да, жизнеописания святых - то еще душеспасительное чтение… Считается, что все эти мучения он претерпел от императора Диоклетиана за то, что был христианином, но, по более правдоподобной версии, дело было в том, что он слишком… э… хорошо знал его жену. Во всяком случае, казнили их вместе…
        - Высокопреосвященнейший Владыка, нам сюда! - согнувшийся в полупоклоне Кеширский почтительно открыл дверь.
        Я осекся - в студию вошел статный пожилой священник «черного» духовенства, одетый в простую рясу и камилавку, и только драгоценная панагия на груди показывала его высокий духовный чин. Лицо его перекашивал неприятной гримасой давний уродливый шрам. Внутри стало пусто, голова закружилась - именно это лицо я видел в странном, навеянном «цыганской спиралью» сне.
        - Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! - сказал он глубоким спокойным голосом, устроившись на стуле перед микрофоном. - Дорогие братия и сестры во Христе! Мы веруем, что человек после своей смерти не исчезает бесследно, поелику имеет бессмертную душу, которая не умирает никогда. Грубое тело есть прах, ибо от земли взято и возвращается в землю. Но та невидимая духовная сила, что есть в человеке, называемая душою, воистину бессмертна, и ее мы обязаны сберегать в чистоте более, нежели грешную плоть, особенно в поры великих испытаний, ниспосланных нам…
        Священник говорил ровно и монотонно, первые минуты я вообще не вслушивался, пораженный самим фактом того, что передо мной сидит персонаж моего причудливого полунаркотического сна. Он не смотрел на меня, не смотрел на почтительно застывшего у стены Кеширского, он не смотрел даже на микрофон - взгляд его был направлен в пространственное никуда, как это бывает у слепых.
        - В первой книге Царств сказано: «В третий день после того, как Давид и люди его пошли в Секелаг, Амаликитяне напали с юга на Секелаг и взяли Секелаг и сожгли его огнем, а женщин, бывших в нем, от малого до большого, не умертвили, но увели в плен, и ушли своим путем. И пришел Давид и люди его к городу, и вот, он сожжен огнем, а жены их и сыновья их и дочери их взяты в плен. И поднял Давид и народ, бывший с ним, вопль, и плакали, доколе не стало в них силы плакать». Во времена бедствий легко впасть в грех отчаяния, потеряв силы и веру, но мы не должны поддаваться страху. В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Хуже того - от страха мы совершаем поступки, последствия которых будут преследовать нас всю жизнь, а иногда и далее, - левая рука священника непроизвольно дернулась к лицу, как будто потрогать шрам, но он сдержал движение и продолжил, - Господь не даст вам испытаний, которые вам не по силам. Как сказано в послании к Коринфянам: «Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил,
но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести». Тяжелое времена пришли в Стрежев, но это не первое испытание, которое назначил Господь нашему городу, бывало такое ранее, может Господь попустить и впредь. В такие дни особенно важно единение людей. Сейчас мы зримо наблюдаем, к чему приводит нестроение в умах и разъединенность, свойственные новому веку. Когда люди забыли, что во всех един Господь, и считают, что каждый из них суть сам себе Вселенная, и раздирают на части хрупкую ткань общего бытия.
        Священник сделал паузу, продолжая смотреть куда-то в стену, по лицу его, искаженному уродливым шрамом, совершенно невозможно было прочитать ни одной эмоции, но общее впечатление было немного пугающее.
        - Велико искушение последовать легким путем, пойти на поводу животного начала, почувствовать себя центром мира, предаться соблазну безнаказанности, но сказано: «В искушении никто не говори: Бог меня искушает; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью»[26 - Иак. 1:13 -14.]. Творя страшное вокруг себя вы в первую очередь творите этот ужас с собственной бессмертной душой. Только единение спасет нас, как спасало и ранее. И ныне я говорю вам - отверсты врата Храма, и мы готовы принять в наших стенах любого страждущего. Монастырь святого Георгия примет всех, дав убежище от хаоса и ужаса, укрыв пологом благодати в этот тяжкий час. Приидите и обрящете!
        Священник встал так неожиданно, что я еле успел выключить его микрофон, и молча направился к двери.
        - Сюда, Владыка, - сказал Кеширский, и, почтительно взяв под локоть, увлек его в коридор. - Губернатор ожидает возможности поговорить с вами, - ворковал он, удаляясь по направлению к лестнице.
        На меня Лонгин так ни разу и не посмотрел.
        - …А пятого мая мы бы отметили День водолаза! Это люди, которые видят обратную сторону воды и смотрят рыбам в глаза. Их мир - холод и темнота, тишина и давление. Когда ваш корабль утонет, их тяжелые ботинки оставят следы там, где морская вода растворила ваши кости. Когда-нибудь Мироздание опомнится, даст им жабры, обучит метать икру, и они навсегда уплывут от нас в свой красивый несуетный мир глубин. Но сейчас они еще вынуждены иногда всплывать и общаться с нами…
        Я отключился, плавно вывел в эфир музыку и вышел.
        Чото смотрел на меня странно, но я, кажется, уже начал к этому привыкать. На улице было жарко, томно и как-то маятно. В других обстоятельствах я бы сказал, что к перемене погоды. Но откуда тут перемены? Из-за угла на меня выскочил худой прыщеватый подросток с мелированной в странные цвета шевелюрой и пирсингом в неожиданных местах организма. Увидев меня, он резко остановился, захохотал смехом обкуренной мартышки и выхватил то ли из задницы, то ли из-за пояса свисающих ниже нее штанов пистолет. Пистолет был из ядовито-розового пластика, с красной пипкой на том месте, где должен быть дульный срез. Наставив его на меня, он оскалил брекеты, выпучил подведенные черным глаза и прошипел с неожиданной злостью: «Сдохни, сволочь, сдохни!» Надавив на курок до побеления пальцев, он не добился никакой реакции - пистолет не издал даже самого завалящего «пиу-пиу», и лампочка в красной пипке не зажглась. Наверное, батарейки сели.
        Я с интересом ждал, пойдет ли этот пластиковый ганфайтер врукопашную, но он только выругался непонятными словами из интернета, сплюнул, засунул пистолет туда, откуда достал и гордо удалился.
        Забавненько…
        Вместо кафе «Палиндром» на углу теперь была обычная стена дома, с окнами обычной квартиры, где между стеклами завешенного выцветшими шторами окна пылилась картонка с надписью «Продается» и старым, пятизначным номером без префикса. Ну да, все эти мелкие бизнес-помещения на первых этажах когда-то были квартирами. Занавеска на окне шевельнулась, и оттуда кто-то на меня посмотрел, но я не разобрал кто - солнце не давало возможности увидеть темную глубину квартиры. По росту показалось, что ребенок. Я помахал рукой, занавеска тут же задернулась. Ну и ладно.
        В «Поручике», куда я отправился в последней надежде обрести свой стакан крепкого, несмотря на ранний час, было людно. Впервые увидел здесь очередь в бар - Адам едва успевал наливать и смешивать. Брякали стаканы, сухо стучали кубики льда.
        - Здравствуй, друг Антон! - поприветствовал он меня. - Давно не заходил?
        - Это вопрос? - удивился я. Адам чуть потормозил, осмысляя сложную филологическую форму.
        - Да, это я так спросил, друг Антон, - покивал он густыми дредами. - Мне кажется, что я не видел тебя давно, и кажется, что видел недавно, и это немного странно в моей голове, понимаешь? Но ты не надо заморочь, да? Сейчас много стало странно.
        - Страннее, чем было?
        - Да, совсем-совсем странно, друг Антон. Виски?
        - Наливай, Адам. Пока есть виски, все не так странно, как могло бы быть.
        К своему удивлению, за дальним столиком обнаружил Славика.
        - Ты же теперь практически государственный чиновник, опора власти, рупор Администрации? - спросил его я. - Какого черта ты в рабочее время надираешься, а не плетешь интриги, промывая мозги гражданам и подсиживая коллег?
        - А оно рабочее? - Славик с недоумением огляделся вокруг, но окон в «Поручике» не было. - Да хрен с ним, найдут, если понадоблюсь. Нашему дурдому нужен не пресс-секретарь, а психиатр. А не как сейчас - кто первый халат надел, тот и доктор…
        Славик расстроенно махнул рукой, побрякал льдом в стакане и поставил его обратно на столик.
        - Где тебя носило? - поинтересовался он рассеянно. - Вроде тебя не было… Или нет?
        - И как долго меня не было? - спросил я прямо.
        - Да черт его… Чего-то у меня путается в голове, - он подозрительно заглянул в стакан, понюхал его и даже попробовал. Успокоенный, поставил обратно. - А, неважно. Сейчас всё…
        - …Странно, знаю, - перебил я. - Всё странно, но ты все же напрягись и вспомни, когда мы с тобой в последний раз виделись. И где.
        - Ну что ты грузишь, Антон? - поскучнел лицом Славик. - Ну, наверное…
        Он задумался.
        - Ну вот… Нет, это давно. Или недавно? Здесь мы пили, конечно, но мы тут всегда пьем, - Славик чесал лысеющую голову, мучительно что-то припоминая. - Что ж все одинаковое-то такое?
        - Что-то такое, было же, вот, крутится… - Славик быстро допил стакан. - Да… Но как же…
        - Что-то вспомнил? - осторожно поинтересовался я.
        - Слушай, а ты же вроде в больнице был, нет? Что-то такое…
        - Ну, допустим.
        - Ну да, мы еще коньяк вроде пили… Стакан какой-то дурацкий… Я тебе наливал… - Славик внезапно застыл на стуле, пристально уставившись на меня. - Стоп. У тебя же руки сломаны были?!!
        У меня вдруг закружилась голова. На секунду показалось, что сквозь пошлый китчевый интерьер «Поручика» проступил холодный белый свет на унылых серых стенах больницы, и я быстро, звякнув льдом об зубы, выпил все, налитое в стакан. Реальность раздвоилась, закрутилась, меня замутило - но алкоголь взял свое. Мироздание, покачавшись, встало на место. Я все вспомнил. Больница, гипс, доктор, эта, как ее… Оленька? Коньяк. И Анюта… Анюта же пропала!
        - Так, когда это было? Руки, гипс, коньяк - как давно?
        - Слушай, - грустно сказал Славик, - ты забыл, где живешь? «Однажды вечером» - это самое точно определение времени, которое можно получить в нашем городе. Вроде бы это был не прошлый вечер… для меня. Но я не поручусь. С тех пор, как мы потеряли последние остатки стабильности, мое «вчера» может оказаться твоим «послезавтра». И я не шучу, прецеденты были.
        - А что у нас со стабильностью? - спросил я. Реальность в моей голове все еще никак не могла синхронизироваться с воспоминаниями.
        - А что последнее ты помнишь?
        - Хм… - я задумался. - До коньяка и больницы? Митинг, который закончился не то реквизициями, не то национализацией…
        - Ах, ну да, «Венесуэльский вариант»… - Славик отчетливо загрустил.
        - Судя по твоей роже, что-то пошло не так?
        - Ну почему же? Идея сработала на все сто - реакционный олигархат, лишившийся материальной базы протеста, повержен, администрация торжествует…
        - Но?
        - Но самовоспроизводство товаров на складах прекратилось. Они больше не респавнятся каждую полночь. Профессор-то не зря говорил - ничего, блядь, не трогайте! «Ничего не меняйте! Рутина нас спасет!» - передразнил ученого Славик. - Вот вам и результат.
        - Ничего себе… - протянул я, оценив последствия. - И что теперь?
        - Ну, есть и положительные аспекты. Ваш видеоролик внезапно оказался очень в тему - во всем винят торговое лобби, ведь это они порушили хрупкое равновесие. Так что у властей к тебе и Анюте никаких претензий, а торгованам не до вас - если тебе снова сломают руки, то не за это. Кстати, а что с руками-то?
        - Волшебное действие коньяка, - туманно пояснил я. - Неважно.
        Объяснять Славику, как теория спонтанных излечений доктора Шалого наложилась на мою физиологическую особенность - потерю памяти при перепое, - я не стал. Вряд ли мой специфический опыт пригодится кому-то еще.
        Выяснилось, что Стрежев спасли фермеры и… монахи! Фермеры, утомленные непрерывным урожаем вечного лета, без проблем закрыли потребности по основным продуктам, а то, что не растет на полях, внезапно взяли на себя насельники монастыря. В обширных подвалах их обители все продолжало респавниться, как ни в чем ни бывало, так что туда быстро свезли все остатки с коммерческих складов. По каким-то продуктам образовались лакуны - например, в городе почти невозможно достать пива, в дефиците кофе и мал ассортимент сигарет, - но голодная смерть населению пока не грозит.
        - Фактически у нас диктатура, - рассказывал Славик. - Городом управляет нечто вроде чрезвычайного комитета, но, во избежание ложных исторических ассоциаций с аббревиатурой, он не называется вообще никак. Туда входит губернатор, представитель фермеров, архиерей, генерал… Кеширский твой, кстати, тоже. Экономическая система псевдокоммерческая - все продается за деньги, но, поскольку банки закрыты и распределение всех средств идет через подконтрольный губернатору бюджет…
        - Это очень интересно, - перебил я Славика. - Дай телефон позвонить.
        - Ничего себе! Впервые у меня мобилу прям в кабаке отжимают! - удивился он, но телефон дал.
        Номер Анюты я набрал по памяти - абонент был вне зоны действия сети. Номер Павлика я не помнил, но сообразил, что он наверняка есть у Славика, и полез листать контакты.
        - Эй, - возмутился тот, - есть вообще-то такая штука - прайвеси!
        Забавно, но рядом с Павликом в «избранном» у него были Вассагов, Евлампий и Крыскина. Интересный у нашего философа круг общения…
        Павлик трубку взял, удивился, что я звоню с этого номера, но ничем, в общем, не обрадовал. Анюта не то чтобы совсем исчезла - периодически ее телефон оказывался в доступе, она даже иногда брала трубку, но отвечала как-то странно, словно не вполне понимая, с кем говорит и что у нее спрашивают. Вешала трубку и снова исчезала. Павлику удалось выяснить, что телефон регистрируется всегда в одной и той же соте, но более точно определить не получалось. Он просматривал все записи с уличных камер в том районе, но Анюта нигде не засветилась. Как будто она вообще не выходит на улицу, оставаясь все время в одном помещении, но у него не сложилось впечатления, что ее где-то удерживают насильно.
        Я пообещал связаться с ним, как только раздобуду себе телефон, чтобы он извещал меня о появлении Анюты в сети. Может быть, со мной она поговорит более содержательно. Павлик немедленно предложил мне новый смартфон, уже подключенный - но я вежливо отказался. Готов поставить «Айфон» против «Нокии 3310», что там будет куча закладок от нашего компьютерного гения, а оно мне надо?
        - О, а вот и Менделевы! - обрадованно сказал Славик. - Мартын, Марта, идите к нам!
        - Привет Слава, привет Антон, - сказал подошедший к нашему столику музыкант. - С удовольствием присоединились бы к вам, но меня попросили сегодня начать пораньше. Так что мы сейчас переоденемся и на сцену.
        Его спутница ничего не сказала, только кивнула приветственно, блеснув глазами сквозь падающие на лицо длинные волосы. Она была одета в простое летнее платье, в руке - скрипичный чехол.
        - Марта, значит? - спросил я у Славика, когда они ушли в служебный коридор.
        - Ну да, Марта, - подтвердил он с удивлением. - А что? Мартын с сестрой постоянно в «Поручике» играет.
        - Сестрой?
        - Да, Мартын и Марта - звучит постмодернистской шуткой. Но мало ли какие бывают причуды у родителей…
        - То есть ты не видишь ничего странного в том, что у Мартына есть сестра и он выступает с ней?
        - Конечно, он же всегда… - Славик осекся и задумался.
        - Или не всегда? - сказал он неуверенно. - Вот знаешь, когда ты так ставишь вопрос, у меня возникает такое неприятное ощущение… Как будто мир вдруг раздвоился. Или это я раздвоился?
        Он призывно замахал пустым стаканом, и официантка немедля заменила его на полный.
        - Вот зачем ты так? - укоризненно сказал Славик, отхлебнув. - Я теперь будто помню сразу две взаимоисключающих вещи. У Мартына никогда не было сестры. У Мартына всегда была сестра. Он выступал один. Они выступали дуэтом. У меня от этого голова кружится!
        Надо же, сестра. Я-то думал, что Мартыну просто потрахаться не с кем, а он, оказывается, все это время по родной душе тосковал.
        Салон сотовой связи, как ни странно, работал. Понятия не имею, на чем держится их бизнес сейчас, если телефоны перестали стремительно устаревать. Зачем покупать новый, если у тебя все время модель сегодняшнего дня? Налички в кармане было немного, но на недорогой смартфон хватило. Скучающий продавец вяло попытался развести меня на более продвинутую модель, но быстро отстал - денег у меня больше не стало, а в кредит теперь ничего не всучишь, банки-то закрыты. Зато он восстановил мою сим-карту, и я снова оказался на связи. Тут же посыпались пропущенные смски, и последняя из них гласила: «Антон, живо на работу! Кеширский». Наверняка же из вредности дергает, нет там ничего срочного.
        Проходя мимо того места, где было/будет/мерещится кафе «Палиндром», набрал Анюту - бесполезно, абонент недоступен. Из-за занавесок угловой квартиры, которую продали/продадут под бизнес, кто-то явно за мной подглядывал, но я сделал вид, что не замечаю. Не вполне понимая, зачем, набрал написанный на картонке телефон. Был уверен, что услышу «неправильно набран номер» - цифр-то меньше, но неожиданно пошли длинные гудки. Теплые ламповые гудки аналоговой АТС - с детства таких не слышал. Штора на окне колыхнулась, и вскоре трубку кто-то снял.
        - Алё? - неуверенно спросил детский голос.
        - Здравствуйте, квартиру продаете? - спросил я зачем-то.
        - Наверное… Не знаю…
        - Взрослые дома есть?
        - Нет, я одна.
        - А когда они вернутся?
        - Не знаю…
        - А когда ушли?
        - Не помню…
        - А как тебя зовут?
        - Ой, мне же нельзя с посторонними разговаривать! - спохватился голос и соединение разорвалось.
        Вот и поговорили. Забавненько…
        Я еще некоторое время пялился в окна, но шторы больше не шевелились.
        Глава 18
        - …А десятого ноября мы бы отмечали Всемирный день науки за мир и развитие! Все значимые научные открытия, начиная с каменного топора и кончая космонавтикой, совершены с целью упростить убийство ближнего своего. Да, между визитами в соседнее племя топором можно рубить дрова, а ракетами, пока не пригодились, можно запускать на орбиту людей… Но Настоящая Наука - она не про это. Под наспех приколоченной табличкой Peace and Development на фронтоне Храма Науки незримо начертан бессмертный девиз: Et Ea moriar! - «Пусть Они сдохнут!»
        С вами Антон Эшерский на Радио Морзе! Не переключайтесь - скоро мы продолжим научную тему!
        Я поставил музыку и помахал Чото.
        - Чего? - спросил он, засунув голову в студию.
        - Сделай мне кофе! Такой черный, чтобы он сыграл внутри меня блюз!
        - О, новый телефон? - спросил мой помощник заинтересованно. Он как сорока - наводится на все блестящее. - Двухсимочный?
        - Нет, двухсимочные слишком опасны, - сказал я как можно серьезнее.
        - Это как?
        - Можно случайно позвонить с одной симки на другую и поговорить с альтернативным собой.
        - Правда? - раскрыл рот доверчивый Чото.
        - Конечно, - подтвердил я. - Только недолго.
        - Почему недолго? - заинтересовался он.
        - Дорого потому что. Как международный звонок.
        - А, ну да, логично…
        - Кроме того, - я выдержал паузу, подогревая его любопытство, - о чем с этим придурком разговаривать-то?
        - Тьфу на тебя, - обиделся Чото. - Опять издеваешься… А я почти поверил. Кофе, кстати, кончается.
        Кешью вызвал меня не просто из вредности - на вечернем эфире сегодня был профессор Маракс. Я-то думал, что он после Анютиного видеоинтервью у нас персона нон-грата, но ничего подобного - те же на манеже. Не Чото же с ним разговаривать будет?
        - Дорогие слушатели, у нас в студии Сергей Давидович Маракс - научный директор Института Общефизических Проблем! Здравствуйте, профессор!
        - Здравствуйте, Антон, здравствуйте, жители Стрежева. Меня попросили прокомментировать сложившуюся у нас в городе ситуацию. Ну что же - лучше поздно, чем никогда. К сожалению, в прошлый раз мои предостережения запоздали, и теперь мы имеем то, что имеем…
        - И что же мы имеем, проф? - спросил я. - Боюсь, многим до сих пор не очень понятно, что же, собственно, происходит и почему?
        - Знаете, Антон, к сожалению, я могу лишь описывать, но не объяснять происходящее. Мы, ученые Института, в научном смысле сейчас, как алхимики средневековья: фиксируем картину мира, набираем статистику, эмпирически выстраиваем закономерности… и все время натыкаемся на белые пятна, в которых могут водиться драконы. Мы можем примерно сказать, что происходит, но даже приблизительно не можем сказать - почему.
        - Если вдуматься, профессор, - подбодрил его я, - наука никогда и не отвечала на этот вопрос. Просто ваше «как» достигло таких глубин, что «почему» вообще выпало. Наука выяснила, что у моржа в пенисе кость, но так и не дала ответа на вопрос - почему, блин, только у моржа?
        - Спасибо, Антон, - покивал профессор. - Вы умеете посмотреть на проблему с неожиданной стороны. Действительно, причины происходящего сейчас не так важны. Главная наша проблема в некоторой… субъективизации происходящих процессов. Фактически, каждый житель города сейчас живет в своей собственной реальности. К счастью, статистическое большинство людей не обладают чрезмерной фантазией, ценят стабильность, и их личные реальности более-менее совпадают. Только поэтому мы все еще ходим по улицам, дышим воздухом, едим еду и даже поддерживаем что-то похожее на экономику, а не летаем в облаках розовыми бабочками. Отдельные носители альтернативных картин мира в заведомом меньшинстве просто потому, что эта картина у каждого из них своя, а то, что люди ходят ногами по земле, едят и, простите, какают - это общий ментальный консенсус, который пока держится. Увы, именно что «пока». Экспоненциальный рост феномена талантов, который мы фиксируем, говорит о том, что наша реальность стала достаточно пластичной для наблюдаемого проявления такого индивидуализма.
        - Так, может, пускай наслаждаются? Каждый сам кузнец свой оградки, и все такое?
        - Понимаете, Антон, обычно, когда разные люди видят одно и то же по-разному, это только их проблемы. Но в нашем случае, когда один человек считает, что сейчас утро, а другой - что вечер, они могут оказаться правы оба.
        - И что в таком случае произойдет? - заинтересовался я.
        - Не знаю, - пожал плечами профессор. - Но, скорее всего, ничего хорошего. В общем случае, победит большинство - если девяносто девять из ста уверены, что утро, то один, уверенный, что вечер, ничего не изменит. Но, если их окажется пятьдесят на пятьдесят - последствия непредсказуемы. Ситуация с продуктами в городе - прямое следствие такого феномена. Пока люди не задумывались, откуда они берутся в магазинах, и имели характерную для любого горожанина убежденность, что так будет всегда - они были. Как только эта уверенность была нарушена известными событиями - мы получили то, что имеем.
        - Говорят, монахи…
        - Да, это прекрасный пример, который я сам хотел привести. Организованная группа людей с хорошей ментальной дисциплиной и привычкой к коллективным действиям может влиять на свою часть реальности почти неограниченно. Именно поэтому я хочу обратиться к горожанам с призывом соблюдать спокойствие и, по возможности, игнорировать все странности нашего положения. Пока мы ведем себя так, будто все нормально - мы сохраняем остатки этой нормальности.
        - Спасибо, профессор! Внимание, дорогие радиослушатели! Если вы, выйдя на улицу, увидите пролетающего мимо розового слона - не обращайте внимания, пусть себе летит. Может быть, там у него гнездо. Так победим! А теперь - музыка!
        - Проф, не для эфира, а между нами, - спросил я его, запустив музыкалку, - хоть какие-то гипотезы о причинах есть? Прогнозы? Варианты действий?
        - Антон, - сказал он, непроизвольно оглянувшись, - я могу только в частном порядке, как обыватель обывателю…
        - Да-да, - радостно подхватил я, - именно! Как он ему.
        - Исходя из наблюдений за развитием ситуации, обратная экстраполяция дает возможность предположить, что причиной или, если угодно, первотолчком ситуации был всего один человек. Вы наверняка слышали кучу местных легенд о том, что Стрежев находится… хм… в некоторых особенных отношениях с мирозданием?
        - Еще бы, - подтвердил я. - Пурсон готов рассказывать это каждому, кто имеет уши, чтобы слышать, и недостаточно ловок, чтобы удрать.
        - У всех этих легенд есть общее. В какой-то момент горожане настолько боялись наступления завтрашнего дня, что город как бы шел им навстречу. Однако я считаю, что для этого достаточно одного человека. Какого-то особенного человека, который… не знаю. Может быть, имеет специфический талант. А может, настолько сильно не хочет наступления завтрашнего дня, что реальность не может этому желанию противиться.
        - Один человек? - засомневался я. - Вы же сами только что говорили, что один вечерний не победит девяносто девять утренних! Это вам каждая «сова» подтвердит!
        - Один человек - это как запал, детонатор ситуации. Для нашего времени характерна всеобщая боязнь будущего, апокалиптические ожидания. Медиа - простите, Антон, ничего личного, - в погоне за вниманием и трафиком накручивают спираль ужасов, обещая впереди только кризис, войну, эпидемии, экологические катастрофы и рост цен на алкоголь. Мир вокруг ускоряется на глазах, изменения происходят настолько быстро, что люди живут в непрерывном футуршоке и стрессе от потока изменений. Ну и неизменное личное - с каждым днем каждый и становится ближе к смерти. Еще не так давно люди считали, что в будущем будет лучше, чем сейчас. Но теперь сформировано преобладание обратной точки зрения.
        - Ну так это просто коммерция, - сказал я. - Все эти «живи сейчас», «не откладывай на будущее» и так далее. Потребитель должен тратить и брать кредит, а не копить и инвестировать. От этого все «ноу фьюче» и «томорроу невер кейм», которыми накачивают подростков коммерческие контркультуры. Все ради того, чтобы сегодня они купили в кредит «Айфон».
        - Причины не важны. Люди, не отдавая себе отчета, боялись будущего, и ситуация, когда оно не наступает, внезапно устроила всех. Но катализатором или, если угодно, точкой кристаллизации выступил кто-то один. На данный момент все, кто принимает решения в городе, со мной согласны, но…
        - Вы не знаете, кто это?
        - К сожалению, скорее всего, он и сам этого не знает. Мы проверили кучу перспективных вариантов - умирающие от рака, ожидающие конца света, религиозные сектанты и всякие мистагоги, внезапно уволенные отцы семейств, брошенные женщины… Пока все впустую. Но что, если это просто чей-то затюканный муж, к которому завтра должна была приехать вредная теща?
        - И как вы отличите такого человека? А главное - что с ним сделаете?
        - Ой, простите. Антон, заболтался я с вами, наговорил лишнего… - спохватился Маракс. - Не берите в голову, это не ваши заботы. Для вас главное другое - вы как работник медиа сейчас выполняете важнейшую роль по стабилизации обстановки в городе. Люди вас слушают день за днем, и это дает дополнительный якорь стабильности. Ваши календарные шутки, несмотря на некоторый, простительный в вашем возрасте цинизм, дают людям перспективу и уверенность, что все идет приблизительно как надо. Мы очень вам за это благодарны…
        Черт, какой я, оказывается, важный! Прибавки, что ли, у Кешью потребовать?
        Проводив профессора, без особой надежды, просто наудачу позвонил Анюте. К моему удивлению, послышались длинные гудки, а потом знакомый детский голос спросил:
        - Алё, это кто?
        Похоже, я ошибся в непривычном меню нового смартфона и выбрал не из контактов, а из последних набранных.
        - Э… Привет. Я тебе днем звонил насчет квартиры. Взрослые не пришли еще?
        - Нет, не пришли, - голос был растерянный и немного грустный.
        - Слушай, с тобой все в порядке?
        - Не знаю… Наверное…
        - Чем ты занимаешься?
        - Сочиняю палиндромы.
        - Ого! Это же сложно! Я только про «лапу азора» знаю.
        - Нет, не очень, на самом деле, - оживился голосок в трубке. - Если знаешь, как, то не так уж трудно. Нужно слово-зеркало, а от него вперед и назад перевертыши. Например, «сон в нос» или «вор влетел в ров» - это совсем просто. А «надо меч в чемодан» - уже сложнее. Главное - знать много разных слов и уметь их в голове как бы выворачивать…
        - Ты, наверное, много слов знаешь?
        - Пока не очень, но я читаю словарь!
        - Какая умница! Отличница, наверное.
        - Я? Не… Не знаю. Не помню… - голос в трубке опять стал грустным и растерянным. У меня крепло ощущение, что этот ребенок в какой-то беде.
        - Слушай, у тебя там есть чего поесть?
        - Поесть?
        - Ну, еда, продукты… Не знаю - кастрюля борща в холодильнике, миска холодных котлет, батон с вареньем. Что еще едят дети?
        - Не знаю… Я не голодная. Иногда я вроде бы хочу есть, но потом раз - и не хочу.
        - А родители давно ушли?
        - Родители?
        - Родители, да. Мама, папа, бабушка… Да хоть кто-нибудь?
        - Не знаю… не помню… - голос в трубке задрожал, и я понял, что сейчас там начнутся рыдания.
        - Ладно, не надо, скажи лучше еще какой-нибудь палиндром! Они у тебя классно получаются.
        - Ну… Вот, например, «нажал кабан на баклажан». По-моему, смешно получилось!
        - Да, здорово! А еще?
        - «Упер Тит репу». Тит - это имя такое, старое. Или вот еще: «ковал поп поплавок».
        - Да у тебя прям талант! Слушай, я Антон, а тебя как зовут?
        - Ой, простите, мне пора…
        Короткие гудки.
        Тьфу ты, напугал. Черт бы побрал наше гнусное время, когда взрослый, спрашивающий ребенка, как его зовут, выглядит подозрительным извращенцем. Из-за этого девять из десяти мужчин, проходя мимо плачущей девочки, отвернутся. Да и с мальчиками не все так однозначно…
        Хотел опять позвонить Анюте, раскрыл меню телефона - и с удивлением понял, что последний контакт в списке звонков - ее. То есть если верить аппарату, я сейчас ей звонил. Мда, электронная техника плохо переносит наше перманентное безумие. Ладно, пора в студию - поддерживать стабильность социума, или как там профессор выразился? Ах да, якорь. Побуду якорем.
        - С вами снова Антон Эшерский на Радио Морзе! Шестого октября человечество празднует Всемирный день улыбок, что его, это самое человечество, характеризует не с самой лучшей стороны. Да что там говорить! Вы сами можете подойти сейчас к зеркалу и убедиться, как нелепо на самом деле выглядит эта гримаса. Угрожающий оскал гоминида, демонстрирующий его позорные зубёшки всеядного недохищника! После изобретения каменного топора он выродился в лицемерную мимику: «А ну, подойди поближе, дорогой, а то рукоять короткая…»
        Сейчас эта демонстрация доходов стоматолога обозначает, как правило, намерение продать вам что-то ненужное задорого. Возможно - себя. Так что, чем шире и искреннее улыбка собеседника, тем крепче надо держаться за свой карман, помните об этом, дорогие радиослушатели! А пока, продолжая сегодняшнюю тему, новости науки!
        Я взял со стола подготовленную Чото распечатку.
        - Итак! «Ученые рассказали, какое место в холодильнике таит смертельную опасность для здоровья». Ничего себе! Я-то думал, что, если человека засунуть в холодильник, то выбор конкретного места уже не так важен, но ученым, безусловно, виднее… «Ученые придумали тест, по ответам которого можно определить, мужчина вы или женщина». Наверное, там надо поставить галочку возле буквы «мэ» или «жо». Но это неточно - ученые такие затейники! Вот, например, «ученые научили робота ползать по рабице и открывать двери». Они что, его дачи обносить готовят? «Ученые рассказали о пользе яиц для мужского организма». Ну да, их всегда можно почесать, если ответы на тест не помогли определиться…
        Смартфон на столе беззвучно завибрировал. Звонил Павлик. Я быстро дотараторил свою обычную чушь, запустил музыку и вышел в коридор.
        - Привет, что случилось?
        - Анюта в сети. Я решил, что лучше ты ей позвонишь, меня она отшивает сразу.
        - Подержать на связи подольше, чтобы ты мог определить место?
        - Ну, Анто-о-он, - протянул Павлик презрительно. - Это же не кино про шпионов. На самом деле, если мобильник в сети, вообще не важно, разговариваешь ты или нет. Просто джипиэс и вайфай у нее выключены, а точность локации по соте невысокая. Покрытие в этом районе слабое, квартал определяется, но не более. Может, она сама тебе скажет?
        - Алло, привет, Антон, - ответила Анюта почти сразу. Тон у нее был рассеянный и нетерпеливый. Обычно она так отвечает, когда занята и не хочет, чтобы ее отвлекали.
        - Привет, Анют, ты где?
        - Да тут… - ответила она неопределенно. - Слушай, мне нужно срочную работу закончить, может, потом поболтаем?
        - Надо встретиться, это важно.
        - Ох, как не вовремя… - в голосе ее была досада. - Ну ладно, подходи в «Палиндром», я отвлекусь ненадолго.
        Быстро спускаясь по лестнице, я набрал Павлика.
        - Запусти на телефоне навигатор и разреши ему расшарить трек, - тут же сказал он. Мне пришлось держать его на линии, периодически уточняя, куда нажимать, но я справился. Теперь Павлик мог следить за моим смартфоном. А вообще интересно - а откуда теперь берет координаты джипиэс? Или просто «все уверены, что это работает» - и оно работает?
        В кафе все было по-прежнему - Анюта сидела за столиком, клацая маникюром по клавишам красного нетбука, рядом с ней стояла чашка с кофе и надкусанный круассан. На доске у бара было написано мелом: «НО НЕВИДИМ АРХАНГЕЛ ЛЕГ НА ХРАМ, И ДИВЕН ОН».
        - Привет, Антон, - сказала она, не отвлекаясь от экрана. - Извини, я тут немного занята…
        - Анют, что вообще происходит? - спросил я, усевшись напротив.
        - В смысле? - она подняла на меня глаза с искренним удивлением.
        - Куда ты пропала?
        - Антон, вот же я перед тобой сижу! Что значит, пропала?
        - А где ты была утром?
        - Утром? А сейчас, по-твоему, что?
        Я огляделся и понял, что кафе залито ярким утренним солнцем, хотя, когда я подходил к нему, уже смеркалось.
        - В любом случае, - она явно начинала злиться, - между нами нет отношений, позволяющих задавать вопрос «ты где шлялась»! Отчасти их нет именно поэтому.
        - Анют, не сердись, - примиряюще сказал я, - но происходит что-то чертовски странное.
        - Не вижу ничего странного, все как всегда - она обвела кафе неопределенным жестом, показывающим, насколько все как всегда. - Слушай, может, завтра все обсудим? Ну, правда, я очень занята сегодня…
        - Каким, нафиг, «завтра»? - поразился я. Как-то давно я не слышал тут этого слова…
        - Обычным завтра. Завтра пятница, сходим куда-нибудь после работы. Может быть - только «может быть», имей в виду! - я даже позволю тебе проводить меня домой дальше, чем обычно. У меня родители в командировку уезжают, буду скучать в одиночестве… А сейчас не отвлекай меня, пожалуйста!
        - Анюта, ты что, ничего не помнишь?
        - Чего я не помню? - она уже погрузилась в экран. - Антох, не грузи меня своей ерундой. Завтра. Все завтра! Пока! Сюда целуй и иди.
        Анюта рассеянно показала пальчиком на щеку, склонив голову набок для поцелуя. Я подошел и чмокнул ее, невольно посмотрев на экран нетбука. Там на белом поле текстового редактора шли в столбик набранные капсом короткие строки:
        ДЕБРИ - МИР БЕД
        КОТУ ТАЩАТ УТОК
        ЛЕТАРГИЯ - ИГРА ТЕЛ
        А В ЕНИСЕЕ - СИНЕВА
        К СИЛЕ МИР ИМЕЛ ИСК
        ДЕЛО ЛОГИКИ - ГОЛОЛЕД
        КОТУ СКОРО СОРОК СУТОК
        И ЛИЛОВУЮ НЮНЮ УВОЛИЛИ
        НА ВИД ЕНОТ - ЭТО НЕ ДИВАН
        ЛЕТЯ, ДОГОНИТ ИНОГО ДЯТЕЛ
        МАЛА ЕДИНИЧКА КАК ЧИН ИДЕАЛАМ
        НЕ ВИДНО СОН - ДИВНО, СОН ВИДНО - СОН ДИВЕН
        - Умер, и мир ему! - добавил я машинально.
        - Спасибо, - кивнула Аня, не отвлекаясь. - Да иди уже!
        Выйдя, я не сразу понял, что не так. Улица была очень странно освещена, как будто перед грозой, когда небо уже затянуто тучами, а понизу еще светит солнце - вот только туч не было. Было как будто утро, вечер, день и ночь сразу - край неба пылал закатом, в зените висело яркое, но как будто ничего кроме себя не освещающее солнце, его окружал синий, переходящий в густую ночную черноту небосвод с яркими летними звездами, где оранжевая, почти полная, чуть надкусанная луна подсвечивалась розовеющим восходом. Освещение было странное, давящее и тревожное, от него хотелось не то бежать, не то прятаться.
        Завибрировал телефон - звонил Павлик.
        - Ты куда пропадал? Минут пятнадцать тебя не было в доступе.
        - Да так, в кафе зашел…
        Я оглянулся - на меня смотрели пыльные окна квартиры на первом этаже. Занавески были неподвижны, движения за ними не было.
        - Что там Анюта? Она в порядке?
        - Как тебе сказать… Наверное, да. В каком-то очень странном, но порядке.
        - Ну и хорошо. Ладно, пока - а то у меня тут полный абзац. На серверах послетала синхронизация по времени, все экраны в ошибках, операционки с ума сходят… Никак не могу понять, в чем дело!
        - Ты в окно давно смотрел?
        - В какое окно? Откуда окно в серверной?
        - А ты выйди на улицу, оглядись. Я серьезно.
        - Ну ладно… - с сомнением ответил Павлик и отключился.
        Странно, что связь еще работает. Хотя, что это я - ведь все уверены, что она работает. И что ей остается? На моих глазах какой-то мужик, нимало не сомневаясь, направился к забору, отделяющему парк от улицы, и, не замедлив шага, прошел его насквозь. Наверное, он забыл, что забор есть. Или просто сильно задумался.
        «Когда полетят розовые слоны, - подумал я, - мне потребуется большой крепкий зонтик…»
        «Поручик» оставался последним островком стабильности в городе. Окон тут не было, часов, разумеется, тоже. Клиенту не надо напоминать, как долго он тут сидит! День, вечер, ночь - какая разница, пока есть виски, рулетка и стриптиз?
        За стойкой устало протирал стаканы Адам, он кивнул мне и налил, не спрашивая. За столиком уверенно надирался Славик. Он отсюда вообще уходит когда-нибудь?
        - Ну что, какова официальная позиция администрации по поводу текущей обстановки? - спросил я, присев за его столик.
        - Без комментариев! - сурово ответил пресс-секретарь. - Оставьте вашу визитку, мы вышлем пресс-релиз.
        - Молодец, - восхитился я. - Здорово освоился на должности.
        - Мой девиз: «В один вентилятор говно два раза не попадает!» - сказал он гордо. - Нет, ну серьезно - кому интересна эта «позиция администрации»? Мы все тут в одной позиции…
        - Ты сам себе противоречишь.
        - Гегель справедливо утверждал, что непротиворечивое высказывание не может быть истинным!
        - То есть это небо апокалипсиса тебя вообще не волнует?
        - Антоха! - весело воскликнул пьяный Славик. - Забей! Накати, расслабься. А если сюда прискачет всадник апокалипсиса, Адам нальет ему вискаря. Адам, нальешь всаднику?
        - Я даже его коню налью, друг Славик, - флегматично ответил негр.
        - В общем, не стоит нервничать о том, чего мы не можем изменить, - резюмировал философ. - Пей, слушай музыку, а потом схвати за жопу какую-нибудь стриптизершу. У них знаешь, какие жопы ухватистые!
        - Не, мне нельзя за жопу, - пожаловался я. - У меня несчастная любовь.
        - Любовь - исторически контингентный акт высшей индивидуации посредством установления отношения благоволительной исключительности к объекту, принимающий его в бытийной полноте и соединённый с представлением о единстве жизни! Следовательно, любовь не может быть несчастной - это во-первых, - и протекает безотносительно к хватанию за жопы, - это во-вторых.
        - Мощно! - согласился я. - Сам придумал?
        - Не, подрезал у кого-то, - признался Славик. - Ну, кроме жоп. Жопы - мой собственный логический вывод, полностью соответствующий критериям силлогистики Аристотеля. Советую к нему прислушаться.
        - Извини, Слав, но я лучше прислушаюсь к музыке.
        На сцене начинал свою программу дуэт Менделевых. Мартын и Марта начали со свингового кавера на «Мамбо Италиано» - Мартын впервые на моей памяти просто играл ритм, отдав соло Марте. Она виртуозно выводила свою партию на кларнете и, тоже впервые - завязала волосы широкой лентой, открыв лицо. Сестра Мартына оказалась красавицей того яркого типажа, который встречается иногда у семитских народов - тонкий нос с горбинкой, чувственные припухлые губы, огромные темные миндалевидные глаза. Они играли, глядя друг другу в глаза, полностью поглощенные собой и музыкой, и это было прекрасно.
        Я вышел из «Поручика» в продолжающийся ночедень куда более спокойный и куда более пьяный, чем туда зашел. Поскольку понятие «время суток» утратило смысл, я не мог понять, куда мне идти - то ли на работу, то ли спать. На работу было лень, спать почему-то не хотелось, и я пошел гулять по городу. Жизнь вокруг продолжалась, люди куда-то шли по своим делам, на небо никто не смотрел. Часы на здании городского телеграфа беспорядочно мигали оранжевыми цифрами, но это никого не смущало. Идущая навстречу женщина громко разговаривала вслух, укоризненно выговаривая кому-то за нетрезвое состояние и ненадлежащий внешний вид. Я сначала подумал, что у нее беспроводная гарнитура, но нет, в ушах не было ничего кроме безвкусных аляповатых серег, а обращалась она очевидно к пустому месту рядом.
        - Говорила мне мама… - произнесла она с чувством, проходя мимо. Окатив меня холодным оценивающим взглядом добавила: - Куда пялишься, когда я с тобой говорю? Собутыльник, что ли, твой? Такой же алкаш… А ну, домой пошли, я уж тебе….
        Посочувствовав ее воображаемому мужу, я отправился дальше, и вскоре ноги сами принесли меня на угол, где, как выразился бы профессор, «имеет тенденцию быть наблюдаемым» кафе «Палиндром». В данный момент тенденция была ложной - кафе не наблюдалось, а из-за отодвинутой занавески предательски торчали белобрысые хвостики кого-то ростом чуть выше подоконника. Я помахал рукой, занавеска задернулась.
        Длинные гудки шли долго, но все же трубку она взяла.
        - Привет, помнишь меня?
        - Вы - Антон, - сказал детский голос. - Это вы за окном?
        - Да, это я. Как у тебя дела, о девочка, которую нельзя спрашивать, как ее зовут?
        Голос в трубке захихикал.
        - Подходи к окну, поболтаем.
        - Не могу, у телефона провод короткий.
        - Ну ладно. Чем занимаешься? Приходил к тебе кто-нибудь?
        - Нет, ко мне никогда никто не приходит.
        - А почему?
        - Не знаю. Почему-то.
        - Придумала новые палиндромы?
        - Да, несколько.
        - А как тебе такие: «Коту тащат уток» или «На вид енот - это не диван»? - припомнил я прочитанные на экране у Анюты.
        - Вы подсматривали, да? - возмутилась девочка. - Вы подсматривали! Как не стыдно! Вы, наверное, плохой человек, маньяк! Не звоните мне больше!
        Короткие гудки. Вот и поговорили.
        Забавненько…
        Глава 19
        - Эй, дядька, дядька! - окликнул меня какой-то гаврошистый пацан, оборванный и босой. На виде ему было лет десять, и он отвлек меня от созерцания двух молодых, весьма куртуазного вида дам, которые, возбужденно щебеча, пристально рассматривали что-то очень волнующее на абсолютно пустой кирпичной стене ничем не примечательного дома. Я от нечего делать пытался угадать, что именно они там видят, но из восторженных реплик можно было только понять, что это «настоящая Европа» и какие-то незнакомые названия брендов на ломаном французском.
        - Эй, дядька, ты - Антон с радио?
        - Возможно, - ответил я. - А что?
        - Дядька, ты какой-то мутный дядька! - сообщил мне сей отрок. - Я тебя спрашиваю: ты он или не он?
        - Я - он, - не стал отрицать я.
        - Меня волхв послал!
        - Так иди, раз послал!
        - Так я и пришел! Он меня к тебе послал!
        - Тьфу ты… Дуремар, что ли?
        - Волхв Беримир! - укоризненно поправил меня мальчик. - Велел сказать, что ждет тебя в Обители Рода. И что это важно.
        - Важно? У Дуремара? Да ладно тебе, пацан…
        - На нас напали! - прошипел мальчик свистящим шепотом, делая страшные глаза.
        «Обителью Рода» Дуремар со товарищи называли длинный глинобитно-соломенный хлев, где они жили «традиционным славянским бытом в условиях чистой, не испорченной цивилизацией экологии». То есть в говне, грязи и вони. Я уже однажды был внутри, и повторно посещать помещение, где на щедро посыпанном соломой земляном полу справляют нужду попеременно дети и котики мне не очень хотелось.
        - Проходи в Обитель, выпей узвару! - щедро предложил волхв.
        - Спасибо за предложение, - вежливо отказался я. - Но у меня кончился противоблошиный шампунь. Как-нибудь в другой раз.
        - На нас совершено жестокое, вероломное нападение!
        - Ты так говоришь, как будто вы, блядь, минимум, Княжество Монако. Давай без пафоса - что случилось?
        - Куполоносцы! Они на нас напали!
        - Но вы, ведомые духом истинного славянства, оказали им достойное сопротивление? - спросил я, пытаясь найти на физиономии волхва следы боевых действий.
        - Послушай, - обиделся Дуремар, - мы мирные люди, дети цветов…
        - Дети цветов - это овощи. Давай по существу.
        Со слов волхва выходило, что куполоносцы ворвались в их хлев, бесстрашно попирая сапогами антисанитарное благолепие традиционного уклада, надавали обидных подзатыльников и подсрачников мужской части общины, а женскую, от горшка и до тридцати лет сгуртовали и выстроили вдоль стены.
        - И тут пришел он! - сказал, Дуремар, побледнев.
        - Кто он-то?
        - Карлик этот жуткий!
        «Учитель искусства реальности», маг и провидец Апполион Адимус вел себя непринужденно, куполоносцами командовал, как сержант срочниками, женщин, противно хохоча, хватал за всякие места, отпускал непристойные шуточки самого похабного смысла, но особое внимание уделял девочкам лет десяти и девушкам возраста двадцать-двадцать пять. Часть отбраковал сразу, куполоносцы отогнали их в сторону, а троих - двух девочек и девушку, - подверг тщательному осмотру. Жуткий карлик велел им раздеться и тщательно осмотрел, потом, усадив у стены, подолгу и пристально глядел каждой в глаза, доводя жутким взглядом до слез и истерики, потом внезапно втыкал в руку или ногу длинную иглу, так, что они кричали от боли.
        - А вы что делали в это время, герои? - разозлился я.
        - А что мы могли сделать? - заныл волхв. - Их вон сколько было, и все здоровые такие…
        Карлик покинул жилище роднолюбов так же внезапно, как и появился, и выглядел при этом разочарованным. Что бы и кого бы он ни искал - явно не нашел. Ущерб был только моральный, серьезно никто не пострадал, - даже следов от иглы на женщинах почему-то не оказалось. Однако напугали этих придурков сильно.
        - Антон, у тебя есть связи, я знаю! - причитал Дуремар. - В полиции нас и слушать не стали. Как только узнали, что жертв нет, сразу послали: мол, не до вас сейчас. А вдруг они вернутся, что нам тогда делать?
        - Что делать? У вас же печка есть?
        - Есть… - непонимающе уставился на меня волхв. - Настоящее истинное тепло в доме должно быть только от живого огня!
        - Раз печка есть - то есть и дрова, так?
        - Ну, так…
        - А раз есть дрова - то есть и топор. Дальше объяснять?
        - Эй, но мы же… - запротестовал Дуремар.
        - Да, вы овощи, я понял. Тогда не жалуйтесь, что вас крошат в салат.
        Визитку Вассагова я потерял, номер его пропал вместе с телефоном, так что я просто пришел в серый дом и попросил охранника на входе сообщить обо мне. На удивление, мне даже долго ждать не пришлось.
        - Приветствую вас, Антон, - он вроде как даже был мне рад. Ну, или хорошо притворялся. - Чему обязан приятностию вашего визита?
        - Вы, Александр Анатольевич, вроде как карлика искали? Апполиона Адимуса, или как его там по паспорту?
        - Так мы же его, спасибо вам, давно нашли! Именно там, где вы сказали - в шкафу промеж трусов и прокладок. Гениальная догадка, поздравляю!
        - И отпустили?
        - А что же нам его, расстрелять что ли? - удивился Вассагов. - Он, знаете ли, никаких законов не нарушил. Нести чушь за деньги - дело этически сомнительное, но не наказуемое, вам ли не знать… У нас были к нему вопросы, он на них ответил и отправился восвояси - уж не знаю, обратно ли в шкаф к трусам, или еще куда.
        - К куполоносцам он отправился, - сказал я мрачно.
        Увы, пересказом истории роднолюбов Вассагов ничуть не впечатлился.
        - Подобное к подобному, ничего удивительного, - покивал он. - Никто, как я понимаю, в результате не пострадал? Ну, кроме самолюбия этих клоунов?
        - Что он ищет, Александр Анатольевич? - спросил я тогда прямо. - Или правильнее спросить - кого?
        - А кого все сейчас ищут, Антон? - вздохнул тот. - Как вы думаете?
        - То есть вы верите в теорию профессора, что во всем виноват какой-то конкретный человек и отправили этого злобного недомерка его искать? То есть, - поправился я, - её? Это, судя по его поведению, женщина?
        - Так считает Адимус, - вздохнул Вассагов. - У него всегда было нечто вроде чутья на скрытые взаимосвязи людей и событий. Он же из этого целое шоу выстроил - ну, да вы в курсе. А теперь полноценный талант. Хреновый инструмент, да другого нету.
        - И что вы будете делать, если найдете эту несчастную?
        - Почему вы думаете, что она именно несчастная?
        - От большой радости мир не клинит. Но вы не уходите от ответа - что вы с ней сделаете?
        - Всё, что понадобится, - жестко ответил Вассагов, глядя мне прямо в глаза. - Всё, что понадобится. Вас это шокирует?
        - Немного, - признался я.
        - Так найдите её первым, - пожал плечами безопасник. - Или решите проблему иначе. Дерзайте юноша, у вас тоже есть шанс спасти мир.
        - Ага, - скептически хмыкнул я, - убить дракона, освободить принцессу…
        - Именно! - с энтузиазмом поддержал меня Вассагов. - Вперед, герой!
        - Только помните, - остановил он меня внезапно в дверях и, подойдя поближе, сказал тихо и как-то пугающе задушевно, - иногда дракон и принцесса - это одно и то же…
        Палатка никак не желала становиться ровно, хотя для чистоты эксперимента я устанавливал ее точно на то же место, что и в прошлый раз. Как будто местность с тех пор перекосило набок. В конце концов я плюнул и, надув кровать, кое-как устроился. Установив цыганскую спираль, поджег ее зажигалкой и, дождавшись, пока разгорится, задул, оставив тлеющий огонек со сладковатым дымом. Думал, не усну под этим странным тревожным небом, но, оказывается, я действительно очень устал, потому что отрубился почти моментально.
        Сначала мне снилась какая-то чушь - капризная дракониха, которая пыталась печатать на Анютином красном нетбуке, но ей мешали когти, она злилась и раздраженно выговаривала мне, что не просила назначать ее принцессой. Это, мол, совершенно не идет к ее фигуре, и надеть нечего.
        Потом мне приснилась какая-то архетипическая квартира образца поздней Империи - румынский гарнитур с гэдээровскими расписными тарелками в пастушках за пыльными стеклами, книжный шкаф с подписными томами классиков, продавленные облезлые кресла, заботливо замаскированные цветными накидками, геометрический красный ковер и гобелен с оленями. (В семейном альбоме ваших родителей обязательно есть черно-белая фотка с подобным интерьерчиком. Та самая, на которой они молодые, веселые и держат на руках маленького вас). На разложенном диване-книжке валялась на животе, задрав к потолку пятки, одетая в халатик с мишками белобрысая девочка с хвостиками. Она сосредоточенно грызла карандаш, иногда дописывая что-то в лежащую перед ней толстую тетрадку. В школе мы такие назвали «общими». Периодически девочка хмурилась, сморщив носик-кнопку, стирала написанное серым погрызенным ластиком, потом задумывалась, что-то подсчитывая на пальцах, и, сосредоточенно сопя, писала снова.
        Я заглянул через плечо - и ничуть не удивился, обнаружив, что страницы в тусклую синюю клеточку с заботливо отчерченными красной ручкой полями были заполнены палиндромами.
        «И он видит сон юности дивной», - выводил, скрипя, карандаш.
        - Не совсем точно вышло, - пожаловалась девочка. - Но «и» и «й» в палиндромах можно заменять друг на друга.
        Я огляделся. В углу на тумбочке стоял голубой пластмассовый телефон с диском. Шнур у него действительно был короткий.
        - Почему палиндромы? - спросил я ее. - Почему все вертится вокруг палиндромов?
        - По-гречески «палиндромос» значит «бегущий обратно». Или «путь назад», - сказала девочка. Она не поднимала головы от тетрадки, и я не видел ее лица, но мне все равно чудилось в ней что-то знакомое, как будто я ее где-то встречал.
        - А вы знаете, что в азбуке Морзе тоже есть палиндромы? - спросила она внезапно. - Самый известный - три точки, три тире, три точки. Призыв «спасите наши души», СОС, просьба о помощи. Его так и называют: «Палиндром Морзе».
        - И как тебе помочь?
        - Заберите меня отсюда, пожалуйста! Здесь пусто, одиноко и страшно, как будто вот-вот должно случиться что-то ужасное, но никак не случается, и от этого еще страшней…
        На клетчатой странице появилась мокрое пятнышко, потом еще одно…
        - Но как мне это сделать? - во сне я снова не мог двинуться с места.
        - Я не знаю… - помотала она хвостиками. - Но мне здесь плохо…
        Я проснулся, глядя в тканевый купол палатки. Здесь и сейчас он был солнечным и утренним, без этого небесного апокалиптического безумия, а значит - сработало. Выполз ногами вперед, обулся, растоптав легкий травяной пепел прогоревшей спирали и спустился к реке.
        - Сейчас коряга проплывет, - сказал рыбак. - Тогда заброшу. А то зацепится.
        Я проводил глазами корягу. Лягушка смотрела на меня неодобрительно - наверное, догадывалась. А может быть она тоже в душе принцесса, но я лучше не буду пробовать. Из целованных лягух обычно получаются просто толстые жабы.
        - А вот и он! Всегда первым берет. Голодный!
        Судак извивался на крючке, глупо тараща глаза и разевая пасть.
        - Хорош, чертяка! Килограмма на полтора потянет, как ты думаешь?
        - Думаю - вполне, - ответил я уверенно и перехватил рыбину в воздухе. Грубо сорвав с крючка скользкую тушку, я шарахнул ее башкой об мостки и выкинул на берег. - На уху пойдет!
        Я аккуратно взял удилище из искалеченной руки рыбака - он не сопротивлялся, просто молча смотрел, - и сломал его об колено.
        - Рыбнадзор! - сказал я зачем-то. - Сезон рыбалки закрыт.
        - Это не поможет, - покачал головой рыбак. - Будет только хуже.
        - Может быть, - не стал я спорить, - но я попробую. Извини, Пеллеас, или как там тебя - ничего личного. Потом - хоть динамитом глуши, а сейчас эту бодягу пора заканчивать.
        Рыбину я завернул в лист лопуха, положил в тень рядом с палаткой и залез обратно - досыпать. Спать все еще хотелось зверски - никогда мне не понять рыбаков с их утренним клевом.
        Проснулся снова. Небо в оттенках побежалости по-прежнему засвечивало палатку розово-лиловым, но я и не ожидал, что все будет так просто. Почему-то вообще никогда ничего не бывает просто, я давно замечал. Чем-то гнусно воняло, и только выбравшись из палатки, я понял, чем - возле нее лежала гнилая тухлая рыбина, которую деловито, но слишком медленно утилизовали жители ближнего муравейника. Свернул палатку, закинул в багажник и отбыл в город.
        - …День океанов. Нет на планете ничего более грандиозного, чем океан! Это не просто невероятно, непредставимо дофигища воды. Это целый мир, который появился задолго до нас - и всех нас переживет. Говорят, именно из океана вылезли когда-то на сушу наши первые кистеперые предки. Черта им там не сиделось? А могли бы быть мудрыми, красивыми и спокойными, как дельфины…
        Все вокруг старательно делали вид, что именно так и выглядит «нормальная жизнь» - под инфернальным небом ночедня, когда нет ответа на простой вопрос «который час». Когда все вроде бы где-то работали, но никто не мог толком объяснить, зачем. Когда встреченный на улице человек с равной вероятностью мог попытаться пройти сквозь вас, потому что в его реальности таких козлов, как вы, не бывает, или в ужасе броситься прочь, потому что вы кажетесь ему трехметровым, рогатым и изрыгающим пламя демоном.
        Мне не оставалось ничего другого, кроме как поддерживать общую линию. Я перестал делить эфиры на утренние, дневные и вечерние, я просто садился и нес в микрофон все, что приходило в голову, понятия не имея, слушает ли меня вообще кто-нибудь. А что мне еще было делать?
        - …А еще двадцать первого апреля бахаи празднуют Первый день Ридвана. Вы спросите меня, дорогие радиослушатели: «Ок, Антон, что еще за бахаи»? И правильно спросите - кого же еще спросить, когда нет гугла? Бахаи, дорогие мои, это такая странная секта, претендующая на звание настоящей крутой религии. Бахаизм синкретичен - не путать с кретинизмом! - и «экстремально иррационален». Нет, это не значит, что они прыгают в Великое Ничто с тарзанки на лыжах, просто они считают, что бог настолько непознаваем, что нефиг и дергаться, поэтому сильно экономят на святых писаниях. Чтобы окончательно сдвинуть вам крышу, упомяну, что бахаизм - ветвь бабизма, но бабы тут совершенно не при чем, а священная книга бабистов - Персидский Байан. «Дайте в руки мне байян», - скажете вы и будете правы, хотя этот совершенно другая история…
        Вернувшись с реки, я пришел на угол Блаватской, дом сорок два и набирал пятизначный номер до тех пор, пока занавеска не перестала шевелиться, а трубка не была снята.
        - Здравствуйте, Антон, - сказал неуверенно детский голос. - Знаете, вы мне снились. Я подумала, наверное, вы не маньяк - во сне вы совсем не выглядели злым.
        - А как я выглядел?
        - Немножко глупо, - хихикнули в трубке. - Простите. Но вы были босиком и в такой смешной одежде…
        Не вижу ничего смешного в камуфляжных шортах, но почему бы и нет, в конце концов.
        - Ты не хочешь выйти погулять? - сказал я, поневоле чувствуя себя коварным педофилом, выманивающим жертву. Проклятые штампы.
        - Я не могу, - ответила девочка очень серьезно. - Я не знаю, как.
        - Хорошо. Подожди, не клади трубку, я попробую… - я, не прекращая разговаривать, обогнул дом со двора и зашел в угловой подъезд. Связь, к моей досаде, прервалась - покрытие тут действительно было так себе, и дом заслонил базовую станцию. Я поднялся на площадку первого этажа и обнаружил, что дверей на ней нет. Видимо, когда квартиры продали под магазины, их заложили кирпичом и заштукатурили - одна сплошная, крашеная синей масляной краской стена.
        Я вышел на улицу и снова позвонил, но бездушный голос ответил: «Неправильно набран номер».
        Когда я обогнул дом, на месте окон квартиры была пыльная витрина с табличкой «Аренда», сквозь которую можно было разглядеть внутренности неудачливого пидор-бутика «Веселые ребята». Вероятно, где-то там внутри скрывалось и швейное ателье, но его не было видно. Потоптавшись у входа, я пошел на работу - а что мне еще оставалось делать?
        - …А еще в этот день отмечают Международный день культуры. И не надо хвататься за пистолет и другие места, даже несмотря на то, что его Рерих придумал, будь он неладен. Кстати, чтоб вы знали - добрый Рерих в первую очередь имел в виду, что при войнах и прочих массовых смертоубийствах культурные памятники должны не разрушаться, а переходить победителю целыми и невредимыми. Смыл кровь из шланга - и пользуйся. Собственно, об этом и есть тот самый «Пакт Рериха», иначе «Положение о защите объектов», в честь которого праздник. Чтобы культурный объект не разрушили случайно, перепутав с сортиром или забегаловкой, Рерих придумал специальный знак, как будто зайчик в ямку насрал. Им предполагалось маркировать ценные сооружения, для последующего учета и реализации. Позже его стыдливо переименовали в «знамя мира».
        Два раза удалось дозвониться до Анюты - в первый раз она категорически отвергла предложение встретиться, твердо сказав: «Завтра, Антон, все завтра, я занята!», во второй - разговаривала вежливо, но очень странным тоном. Мне показалось, она не может вспомнить кто я такой, и ей от этого неловко - во всяком случае, она все время сбивалась на «вы» и постаралась свернуть разговор как можно быстрее.
        Оба раза я все бросал и несся на улицу Блаватской - но находил там только унылую пыльную витрину с манекеном. Кафе «Палиндром» не появлялось, квартира девочки тоже. Я ждал, набирал безответные номера и возвращался обратно, к своему микрофону - потому что делать больше было действительно нечего.
        - …День открытия спирта! Об эксклюзивном праве на этот праздник спорят медики и химики. И те, и те - большие любители… науки. На самом деле это общий праздник. Хотя процесс дистилляции спирта описывал еще Аристотель, но перс Ар-Рази, который в VI веке догадался разбавить его и выпить, был знахарь-алхимик. В Европе пить «Spiritus vini» сообразили далеко не сразу, и долгое время он считался просто хорошим растворителем, как сейчас ацетон. Но уж когда распробовали…
        На этом фоне застывшим островком нормальной жизни казался «Поручик» - наверное, потому, что в нем нет окон. Там точно так же пили, играли, хватали за жопы стриптизерш - только делали это теперь все с каким-то истерическим самозабвением. И пили как не в себя, и играли до трусов, и девок пялили уже чуть ли не в коридорах. Но все так же невозмутимо наливал за стойкой Адам, и все так же упорно потреблял наливаемое Славик, а что еще нужно для иллюзии стабильности?
        Славик старался утешить меня как мог - рассказывал, что Всемирная организация здравоохранения признала любовь психическим отклонением и внесла это чувство в реестр заболеваний под пунктом «Расстройство привычек и влечений неуточненное».
        - Вот посмотри! - воздевал он к потолку невесть откуда выдранную вырезку. - Цитирую, внимай. Официальные симптомы болезни «любовь».
        «Навязчивые мысли о другом человеке», - есть такое!
        «Резкие перепады настроения», - и это наблюдаю!
        «Жалость к себе», - ты, конечно, воспитан в ложной патриархальной парадигме «мальчики не плачут» и шифруешься, но друзья-то видят!
        «Завышенное чувство собственного достоинства», - вот тут не знаю… - засомневался Славик. - Это у тебя, по-моему, врожденный дефект, так же как следующий симптом: «Необдуманные и импульсивные поступки».
        - Что там дальше, друг Антон? - спросил заинтересовавшийся Адам.
        - «Прерывистый сон и бессонница», - я свечку не держал, но выглядишь ты, откровенно говоря, не очень…
        - «Синдром навязчивой идеи», - вот уж точно, навязчивой! А ты вообще уверен, что эта твоя Анюта на самом деле была?
        - А вот если я тебе сейчас в глаз дам, как ты поймешь, это на самом деле было или нет?
        - У меня будет фингал! - ничуть не испугался Славик. - И он будет свидетельством материальности тебя. А ты от своей Анюты даже завалящего триппера не можешь предъявить!
        Когда официанты собрали с пола битое стекло, а слегка протрезвевший Славик вернулся из бара, прижимая выданный сердобольным Адамом пакетик со льдом к свидетельству моей материальности, к нам присоединились Мартын и Марта, у которых было еще полчаса до очередного выступления. Марта пила только минеральную воду без газа, Мартын в последнее время стал позволять себе более радикальные напитки.
        - И все же, - не унимался извинившийся, но ничуть не сожалеющий о сказанном Славик, - даже если предположить, что Анюта была…
        Он на всякий случай отодвинулся от меня подальше и продолжил:
        - Как утверждают ученые, любовь по физиологическим причинам не может длиться больше трех лет! - он посмотрел на меня укоризненно. - Если бы ты не попытался так грубо и неинтеллигентно скормить мне эту познавательную вырезку, что привело ее в полную негодность, я бы прочитал тебе умные названия гормонов, или феромонов, или мормо… Нет, мормоны не оттуда. В общем, тех химических хреней, которые перестают вырабатываться по истечении гарантийного срока этой вашей любви, после чего она требует замены на новую.
        - Славик, что ты несешь? - взялся я за голову.
        - А что? Возьми, вон, за Мартой приударь! Мартын, ты не будешь против, если наш общий друг Антон будет строить куры твоей прекрасной сестре?
        - Слав, а чего бы тебе не спросить это прямо у Марты? - отмахнулся Мартын.
        - Я ее робею, - признался Славик, стараясь не глядеть на сидящую тут же девушку.
        - Слав, ты нажрался, - сказал я с досадой.
        - Да, я нажрался! - пьяно мотнул головой Славик. - Но это не отменяет моей правоты в целом! Извините, мне надо отлить…
        Славик нетвердыми шагами устремился приблизительно в направлении сортира.
        - Извините его, Марта, - сказал я.
        - Ничего, Антон, я не обиделась, - сказала она своим глубоким красивым голосом. - И нет, я не буду против!
        - Э… - растерялся я.
        - Я ответила на вопрос, который не решился задать мне Вячеслав, - сказала она и замолчала величественно.
        Вот и понимай, как знаешь. Честно сказать, я ее тоже немного робею - осталось в ней что-то не от мира сего, хотя тот факт, что еще недавно никакой сестры у Менделева не было, помнил, кажется, один я.
        Мартын с обретением сестры изменился довольно сильно - как будто нашел что-то… Или, наоборот, потерял. Он стал галантен, разговорчив, развязен и смел с женщинами. Пару раз я замечал его лапающим по углам стриптизерок, а может, и не только лапающим - во всяком случае, все чаще между выступлениями Марта сидела у нашего столика в одиночестве, потягивая минералку из высокого бокала. Новый Менделев был заметно счастливее старого, но нравился мне меньше. Он стал небрежен в исполнении, чего никогда не позволял себе раньше. Я замечал, как недовольно косится на него в эти моменты Марта, пытаясь сгладить впечатление собственной виртуозностью.
        Я мог бы остаться, но предпочел откланяться и пошел на работу. Потому что только там я был хотя бы формально на своем месте.
        - …А пятнадцатого мая всякие махровые мракобесы отмечают свой устаревший, непрогрессивный и нетолерантный праздник - День семей. Я думаю, что в современном мире его не запретили исключительно по недосмотру, ведь существование так называемой «семьи» дискриминирует женщин оскорбительным термином «жена», предполагающим, что у человека, как биологического вида, есть деление на самцов и самок, а также половое размножение. Кроме того, оно дискриминирует геев, трансгендеров и прочих половых вольноопределяющихся, поскольку является тяжелым наследием времен «союза мужчины и женщины» и намекает на естественное рождение детей. И еще оно дискриминирует людей по возрастному принципу, деля их на детей и родителей. Это нарушает права личности на самоопределение и смену пола в 12 лет. Но страшнее всего оно нарушает право сильных независимых женщин завести восемь кошек, герань и иронический блог!
        Жизнь в городе быстро засосало в новую нормальность, в которой розово-сине-лиловое небо и бессмысленность вопроса «когда» стали привычными. Никогда не подумал бы, что человек может жить без времени, но оказалось, что это легко - достаточно отказаться от памяти. Каждый крутился в своем персональном цикле последовательности действий - встал-поел-сходил на работу-пришел-выпил-уснул. Все, что в него не входило, постепенно исчезало из реальности. Мироздание протухло, как та рыба, и мне казалось, что его постепенно сжирают какие-то муравьи.
        Анюту, кажется, помнил только я. Если потыкать общих знакомых носом в конкретные факты: «а вот с кем ты тогда, когда мы…» - то что-то такое вроде бы вспоминали, но на секунду, мимолетно, тут же отмахиваясь и переводя разговор. Хотя прошло всего… не знаю. Внутренние часы давно встали. И само слово «давно» ничего не значит. Наша последняя встреча в кафе могла быть часы, дни или годы назад.
        Компьютеры, в отличие от людей, этого не перенесли, и городская сеть исчезла. Мобильные телефоны продолжали работать, видимо, просто потому, что все привыкли видеть их работающими. Спросить об этом было больше некого - Павлик теперь вряд ли нашел бы даже пресловутый «эникей». Его было не узнать - если раньше он казался абсурдно похожим на меня, то теперь нас не спутать даже в темноте и спьяну. Перекачанный рэмбо со зверским лицом голливудского спецназовца, клавиатуру он мог теперь разве что сломать об голову. Павлик ходил в военной форме с галунами, как папуасский генерал, беззлобно задирал все, что движется, и решительно подкатывал к каждой особи женского пола, подпуская ей сурового военного амура. Он честно не помнил, как был компьютерным ботаном. Это он-то? Спецназовец и ЧВК-шник, снайпер и рукопашник, морской котик, слоник и конёк? Герой всех горячих точек современности? (Спрашивать, каких именно, не стоило - герой начинал путаться в местах и датах, от чего мог стать агрессивен). Ко мне он теперь относился слегка иронически, как ко всем «гражданским», но задирать все-таки опасался. Инстинкт
самосохранения, видимо, отмирает последним. Оленька все так же была с ним, снисходительно относясь к его откровенному солдатскому перепихону на стороне: «Он у меня настоящий брутал! Мужчине надо иногда изменять, это инстинкт Альфа-Самца!» Впрочем, сама она тоже была не прочь, делая мне недвусмысленные намеки при каждой встрече. Не замечать их было все сложнее, но я справлялся.
        Жизнь моя крутилась между «Поручиком», где я пил, и работой, где я трындел. На пути между ними был угловой дом по улице Блаватской, где в витрине прогоревшего бутика пылилась картонка с надписью «Аренда». Почему, почему я не вытащил тогда Анюту из этого кафе? Да хоть силой! Сейчас я бы сделал это, даже если бы пришлось оглушить ее собственным нетбуком. Но кафе не появлялось, квартира тоже, и по одному номеру абонент был вне зоны действия сети, а по второму номер был набран неправильно. Я стоял, смотрел, нажимал «вызов», потом убирал телефон в карман и шел на работу. Одно хорошо - теперь всем было плевать, что я прихожу туда пьяным и всем было пофиг, что я несу в микрофон.
        - …Восемнадцатого мая - День Розовой Пантеры, Pink Panther Day. Этот праздник придумали для себя музыканты, художники, кулинары, фотографы и прочие «творческие натуры». Так что его смело можно называть «День креакла». У этого праздника есть официальный девиз: Think pink! («думай по-розовому»), - то есть «думай творчески», а его «духовной основой» провозглашено «нестандартное мышление и изменение окружающего мира». С одной стороны, сытое человечество может позволить себе содержать огромное количество никчемных бездельников, не выполняющих никакой производительной функции, а занятых только тем, что развлекают себя и себе подобных. С другой - сами креаклы изо всех сил раскачивают устоявшийся сытый порядок. Стабильность им скучна, а просчитать последствий они не умеют. Удивительная картина, когда глупый пингвин, тряся жирным в утесах, исполняет арию Буревестника! «Пусть сильнее грянет буря», - блеет очередной креакл, привычно думая «по-розовому», то есть, думая жопой. Но розовые очки, которые принято надевать в Pink Panther Day, всегда бьются стеклами вовнутрь…
        Забавно, но, хотя у города теперь не было даже местной сети, у Чото появился интернет. Он присутствовал только на его компьютере и никуда не девался, даже если выдернуть провод из сетевой карты (я проверял). Не знал, что мой ассистент настолько интернет-зависимый. Скорость была так себе, многие сайты не открывались, и понять, настоящий ли это интернет, или порождение сумрачного разума Чото, я так и не смог. Новости там были абсурдны, люди глупы и нелепы, комментаторы откровенно безумны… То есть на вид совершенно как настоящий. Я сначала думал, что Чото просто хотелось и дальше читать новости, но потом он скромно признался, что на самом деле он топовый блогер с какими-то немереными тысячами подписчиков. Уж не знаю, в воображаемом своем интернете, или в настоящем - тем более что разницы, кажется, не было никакой. Чото очень смущался, потому что своей популярностью был во многом обязан тому, что записывал и выкладывал мой радиобред в своем блоге, который так и назывался - «Радио Морзе». Правда, надо сказать честно - он не приписывал авторство себе. Все было хуже - Чото вел блог обо мне! В его
писаниях я выглядел персонажем карикатурным и анекдотическим, но в целом положительным. Да и глупо было бы сердиться на выдуманные приключения себя, описанные в выдуманным интернете человеком, которого я называл именем выдуманного персонажа. И так дурная рекурсия.
        Зато, благодаря Чото, у нас остались новости.
        - Гражданам запретят выходить в астрал, полиция ищет серийного похитителя отбеливателя для зубов, епископ-лесбиянка призвала запретить кресты, дизайнер запустил линию одежды, меняющей цвет от радиации, а оскорбления в соцсетях теперь можно заверить у нотариуса!
        Какое счастье. Будете вы не просто мудак, а мудак, нотариально заверенный…
        - …А двадцать девятого мая - День партизана! В этот день так приятно пустить что-нибудь под откос! Например - свою жизнь…
        Глава 20
        - Вам оказали большой, как по мне даже чрезмерный кредит доверия, - Вассагов говорил совершенно спокойно, но от этого было только страшнее, - и вы всё, выражаясь понятным вам языком, просрали.
        К счастью, выговаривал он не мне, я просто слышал это из приоткрытой двери его кабинета.
        - Вы обещали мне найти этого человека, вы даже клялись в этом. А я, как вы знаете, предельно серьезно отношусь к клятвам…
        Вассагов просто позвонил и просто сказал: «Зайдите ко мне, пожалуйста». Я не то чтобы забыл о его существовании, но был уверен, что у нас больше нет общих интересов. Тем не менее дежурный на входе препроводил меня к кабинету и велел ждать, пока не вызовут. Я ждал.
        - Человек, о котором… о которой я говорил, находится в городе… И при этом вне города. Я не знаю, как это возможно, и не знаю, что с этим делать. Я сожалею… - глубокий и мягкий, как будто обволакивающий голос Апполиона Адимуса ни с чем невозможно спутать, но на Вассагова его магия не действовала.
        - Мне ваши сожаления не интересны. Мне интересен результат. Я даю вам последний шанс, альтернатива вам известна. Идите.
        Вышедший из кабинета карлик кинул на меня косой злобный взгляд, а выглянувший Вассагов сделал приглашающий жест.
        - Я вижу, вы все слышали… - начал он.
        - И теперь вам придется меня убить? Вы еще скажите, что дверь осталась приоткрытой случайно.
        Безопасник внимательно на меня посмотрел, покачал головой, но никак не прокомментировал.
        - Я вас пригласил, чтобы продемонстрировать вам одну любопытную аудиозапись. Обнаружили ее достаточно случайно. Вы знаете, что операторы сотовой связи некоторое время хранят записи всех разговоров?
        Я кивнул.
        - Тем лучше. Так вот, мы проделали колоссальную работу по восстановлению картины последнего дня. Простите некоторое хвастовство, но это уникальная по своему масштабу аналитическая операция, особенно учитывая, что проводилась она вручную, без использования компьютеров, которые в наших условиях стали крайне ненадежны. Опросы, записи с камер видеонаблюдения, сопоставление рассказов очевидцев, магазинные чеки… Тысячи схем, таймлайнов, маршрутных карт… В общем, до записей разговоров дошли не сразу, тем более что количество пригодных для работы с информацией сотрудников, к сожалению, быстро сокращается.
        - Скажите, Антон, - внезапно обратился он ко мне, - зачем вы соврали, что у вас нет таланта?
        - Ну какой же это талант, - пойманный врасплох, я немного растерялся. - Это, скорее, антиталант…
        - Да, вы не подвержены действию чужих талантов, если они направлены на вас. Вы так и остались чужим нашему городу. Но это дает вам возможность помнить и видеть реальность такой, какая она есть. К сожалению, моим сотрудникам приходится для этого постоянно выполнять целый комплекс ментальных тренировок, но даже при этом многих пришлось временно переместить в монастырь. Беспамятство и хаос правят теперь нашим городом… Но я отвлекся. Вот запись.
        - Вы уверены, что мне следует слушать чужие телефонные разговоры?
        - В данном случае, я думаю, можно сделать исключение.
        Вассагов поставил на стол старый кассетный магнитофон, перемотал пленку на начало и нажал клавишу.
        Некоторое время было слышно только фоновое шипение. Потом раздался звонкий щелчок, и женский голос сказал:
        - Алло, я слушаю!
        Я замер - голос был Анютин.
        - Анна Сергеевна Трубная? - мужской голос был насквозь казенный, и тон его сулил дурные известия.
        - Да, это я, - ответила Анюта на записи.
        - Сергей Петрович Трубный - ваш отец?
        - Да, а что случилось?
        - Мои соболезнования.
        - Что? - голос Анюты на записи задрожал.
        - Ваш отец погиб при исполнении служебных обязанностей. Его тело будет завтра доставлено в Стрежев самолетом, номер рейса сообщим дополнительно. Помощь в организации похорон будет оказана. Мужайтесь, он был достойным офицером…
        - А мама? Что с ней?
        - Елена Трубная погибла вместе с ним. Мои соболезнования.
        - Но…
        Вассагов выключил запись.
        - Эта запись была прослушана нами одной из последних, - пояснил он, - потому что звонок состоялся в двадцать три пятнадцать, на исходе интересующего нас дня. Сразу после этого Анна позвонила вам и попросила прийти, вы направились к ней, но опоздали - в полночь Стрежев попал во временную петлю и наступил не следующий, а предыдущий день. День, в котором Анна не знала о гибели родителей и удивилась вашему появлению среди ночи.
        - Я не понимаю, - признался я. - Если день начался заново, то и родители ее должны быть еще живы и в городе… Я бы снова встречался с ее отцом, и он бы снова просил меня позаботиться об Анюте, если с ним что-то случится…
        - Увы, как говорит один рыбак: «некоторые события все-таки необратимы». Вы должны исполнить обещание отцу позаботиться о дочери.
        - Я бы с удовольствием, Александр Анатольевич, - вздохнул я, - но не знаю, как ее найти.
        - Расскажите мне все, Антон, - мягко сказал Вассагов. - Мне кажется, уже хватит секретов.
        И я рассказал про кафе «Палиндром», про то, как оно появляется и исчезает, про сидящую там Анюту, про ее странное занятие, про то, что раньше она иногда выходила на связь, но теперь нет… Только про девочку в квартире не рассказал. Потому что в ее существовании я как раз и не был уверен. Что-то было в ней от сна и миражей, что-то такое… ненастоящее.
        - Вот, значит, как… - протянул Вассагов. - Это многое объясняет. И вы не знаете, как ее вернуть из того странного места, где она находится?
        - Понятия не имею… - сказал я честно. - Я вообще не очень понимаю, что это такое, и как она там оказалась.
        - Это как раз понятно, - снисходительно пояснил безопасник. - Это вытеснение. Ваша девушка, Антон, настолько была травмирована известием о гибели родителей, что ушла в выдуманный мир…
        - Стоп, я окончательно запутался. Ведь во временной петле она не может знать о том, что родители погибли? Она никогда об этом не упоминала, она была вполне довольна жизнью… Тогда от чего она бежит? И при чем тут, наконец, эти чертовы палиндромы?
        - Палиндромы - это увлечение ее детства. Как говорит наш специалист по психологии, травматическому вытеснению часто сопутствует возрастной регресс. Мы внимательно изучили ее биографию, и…
        - А зачем вы внимательно изучали ее биографию?
        - Что?
        - Зачем? У вас куча работы, не хватает сотрудников, неразрешимый кризис и, практически, конец света, а вы подробно изучаете биографию моей девушки? Может вы мне уже объясните, что на самом деле происходит?
        - Спасибо, что пришли, - сухо отрезал Вассагов. - Я довел до вас ту информацию, которую считал нужной, можете быть свободны. Вот ваш пропуск.
        В коридоре, на том же диванчике, что раньше я, сидел, болтая не достающими до пола ножками, ухмыляющийся карлик. И я готов поспорить, что дверь в кабинет не была плотно закрыта…
        И я вернулся на работу - а что мне еще делать?
        - …Всемирный день черепахи! Это единственное животное, которое подается к столу в собственной посуде! Черепаха - идеальный домашний питомец. Она долго живет, мало ест, никуда не убегает и, главное, всегда молчит. Правда и радости от нее, надо сказать, немного… Пример черепахи учит нас тому, что дольше всех живет тот, кто целеустремлен, никуда не торопится, сумел нарастить толстую броню и имеет слишком маленькую голову, чтобы ей думать. Во всемирном культе черепахи непонятно только одно - почему именно это на редкость тупое животное считается символом мудрости?
        Я тоже, как выяснилось, довольно тупое животное, но в конце концов и до меня дошло, что Вассагов меня просто развел. Он разыскивал Анюту при помощи карлика, но тот, не зная про ее личное выдуманное кафе, найти, ее разумеется, не мог. Вызвали меня, прокрутили запись, поймали на неожиданность и сентиментальность, и я все выложил сам. Да, после этого черепаха может дать мне фору в интеллекте, как Ахиллесу - в беге на средние дистанции.
        Логично предположить, что именно Анюту они считают ответственной за временную петлю Стрежева. Искали женщину, проверили всех, кого могли, методом исключения осталась Анюта. Так ли это? Не знаю. Возможно ли, что ее стрессовое вытеснение оказалось настолько сильным, что отменило этот ужасный завтрашний день, когда самолет (рейс сообщим дополнительно) привезет тела ее родителей? Спросить бы у профессора, но он наверняка с Вассаговым заодно.
        Что они сделали бы с ней, если бы нашли? «Все, что будет необходимо», - как и сказал Вассагов. Он ведь мне намекал еще тогда, сволочь, да только я туповат оказался. Я не знаю, что именно «необходимо», но вряд ли что-то хорошее.
        Теперь я набирал Анютин номер каждые полчаса, надеясь, что, если кафе все же появится, я найду ее первым. Набирал бы чаще, но надо же и эфир вести…
        - …Говорят, Всемирный день поцелуя придумали живущие в нашем организме бактерии. При поцелуе люди обмениваются бактериальной флорой полости рта, увеличивая их ареал обитания, расширяя генофонд и способствуя широкому распространению новых видов прокариотов. При среднем, дежурном, не очень даже эротичном поцелуе передается восемьдесят миллионов бактерий. Восемьдесят миллионов, вы слышали? Да это же буквально великое переселение народов!
        В общем, целуйтесь чаще - это ваш долг перед вашими маленькими друзьями-бактериями! Мы в ответе за тех, кто населяет нашу носоглотку!
        Не знаю, как это вышло. В «Поручике» царила атмосфера какого-то особенно обреченного веселья, я был чертовски расстроен визитом к Вассагову, Славик был особенно сильно пьян и назойлив, я выпил несколько больше, чем обычно себе позволяю, Мартын, кое-как доиграв программу, немедленно умчался «в нумера», Марта сидела такая грустная, я вышел на улицу проветриться и покурить…
        Ее волосы пахли горьким и сладким, и она отлично целовалась. Мне стоило больших усилий оторваться от ее губ, выдохнуть и сказать:
        - Стоп, это неправильно. У меня…
        - У тебя Большая Любовь, - легко согласилась она. У Марты роскошный голос, от которого слегка вибрирует что-то внутри, высокая грудь и глубокие, как черные озера, южные глаза, но у меня есть Анюта. Надеюсь, что все еще есть.
        - Но я ни на что и не претендую. Не сейчас. Не так.
        - Извини, ты очень красивая, но…
        - Я все понимаю, не оправдывайся. Мне просто вдруг стало очень одиноко. Чувствую себя забытой куклой.
        - Понимаю…
        - Не понимаешь. Неважно. Я могу тебе помочь.
        - В чем?
        - Ты ищешь свою Анюту, но ее здесь нет, и ты не знаешь, как до нее добраться.
        - А ты знаешь?
        - Нет, но я чувствую ее тульпу[27 - В мифологии: воображаемый друг, материализованный до степени осязаемой галлюцинации.], а они плотно связаны, ближе, чем мы с Мартыном.
        - Ее что?
        - Тульпу. Так называют таких как я. Она создала себе альтерэго усилием плоти и разума, а мы все немного сродни друг другу здесь.
        - То есть ты осознаешь, что ты…
        - Не сестра Мартына? Конечно. Он думал, что хочет видеть рядом родную душу, помощницу, аккомпаниатора и соратницу, но, как это обычно бывает с людьми, на самом деле он хотел совсем другого. Ему хотелось отделить от себя то, что ему мешало быть таким, как все, и он выделил это в меня. Создал себе тульпу.
        - Извини, это было неделикатно с моей стороны, - мне было ее жаль, но, кажется, Мартын отрезал от себя куда больше, чем собирался.
        - Ничего, это всего лишь правда.
        - Зачем тебе мне помогать?
        - Когда все закончится, я попрошу тебя об услуге. И это будет большая услуга.
        - Я не хочу подписывать пустой бланк контракта со сверхъестественным существом…
        - Ой, я не могу, - весело засмеялась вдруг Марта. - Что ты себе вообразил сейчас? Запах серы, подписи кровью и печать в виде копыта? У меня нет копыт!
        Она выставила из-под длинного концертного платья изящную открытую туфельку и пошевелила пальчиками.
        - Я не настолько сверхъестественное существо, как тебе кажется, - сказала она уже спокойно. - Почти совсем не сверхъестественное, если честно. Я попрошу об услуге, ты согласишься или откажешься, вот и все. Никакие черти не воткнут тебе за это в попу вилы.
        - Хорошо, как скажешь.
        - Я бы в любом случае тебе помогла, - сказала она, вздохнув. - Мне ее жалко.
        - Анюту?
        - Нет, эту несчастную девочку, в которую она убегает от собственного страха и слабости.
        - Даже так?
        - Именно. А еще, - она потянулась губами к моему уху, овеяв меня сладким и горьким, - а еще ты мне просто нравишься!
        Она чмокнула меня в щеку, рассмеялась и, нарочито покачивая бедрами в обтягивающем тонком платье, изящной походкой направилась обратно в «Поручика». Ей пора было на свою сцену.
        А мне - на свою.
        - …А двенадцатого октября - Всемирный день зрения! Присущее человеку уникальное умение - видеть только то, что хочется и не замечать остального, - дает людям возможность жить в разных мирах, физически находясь в одной точке пространства-времени. Фантасты зря напрягаются, выдумывая «параллельные миры» - люди и так живут каждый в своей, проходящей только через него плоскости. И точек соприкосновения между ними очень немного…
        Я проводил глазами человека в дождевике, сапогах и с зонтиком, прошедшего мимо под нашим неприятным, но все же абсолютно безоблачным небом. На асфальте за ним оставались мокрые следы, о происхождении этой жидкости думать не хотелось. Я, стоя на привычном месте, исполнял обычный ритуал - гипнотизировал табличку «Аренда» и терзал телефон, набирая два номера по очереди. Интересно, если бы я был местный - сделалось бы по слову моему? Или податливое здешнее Мироздание послало бы мне тульпу Анюты? Мне даже на секунду стало жалко, что это невозможно - небось тульпа была бы посговорчивее моей упрямой подружки. Можно ли с ней завести детей? Или достаточно просто захотеть - и вокруг внезапно затопают маленькие ножки очаровательных детишек? Хочешь - мальчиков, хочешь - девочек…
        Как мне рассказал профессор, феномен тульпы не был чем-то таким уж новым. Это старинная тибетская практика, внезапно обретшая вторую жизнь в эпоху интернета. В современном атомизированном мире найти себе пару все труднее. Гиперразвитые средства коммуникации вовсе не объединяют, а все сильнее растаскивают людей по индивидуальным норкам. Это максимально стимулируется новыми социальными трендами, ведь образование прочных пар - как семей, так и других союзов, - радикально сокращает потребительскую базу. Каждый несчастный одинокий утырок купит себе холодильник, стиралку, микроволновку и машину, а в семье они будут общими. Прямой убыток производителю. (Поэтому глобальный мир так любит геев - они идеальные потребители). Когда-нибудь технологии силиконовых, управляемых с «Айфона» вагин окончательно победят рудименты традиционных укладов, но пока что одиночество - серьезная проблема, особенно для подростков. Именно среди них развилась мода на тульп - выдуманных друзей. Обычно основой для тульпы становится героиня/герой компьютерной игры или манга - молодой человек начинает вести себя так, как будто она/он
живет рядом с ним. В тематических сетевых сообществах обсуждаются приемы, близкие к технике самогипноза - с тульпами разговаривают, воображая себе их ответы, читают им книги, гуляют с ними. Даже открывая дверь, делают шаг в сторону, пропуская вперед воображаемого друга. В общем, вводят себя в слегка шизоидное состояние, что для подростка не так уж и сложно. Многим удается действительно хорошо и прочно поехать крышей, галлюцинируя по двадцать четыре кадра в секунду - тульпа готова.
        - Мы не знаем, сколько тульп в городе, - рассказывал Маракс. - Отличить их от обычных людей невозможно, да и зачем? На фоне всего прочего они хотя бы относительно безвредны.
        - Относительно? - спросил я. Я заманил профессора остатками остродефицитного кофе специально, чтобы выяснить, чем для меня может обернуться сотрудничество с Мартой.
        - Не более опасны, чем любой человек, с которым у вас эмоциональная связь, - подтвердил Сергей Давидович. - Даже, наверное, менее. Вряд ли кто-то материализует себе тульпу, которая будет спьяну поколачивать партнера или зарежет его из ревности кухонным ножом…
        - Они полностью идентичны обычным людям?
        - Зависит от уровня материализующего, - уточнил Маракс. - Чем более развиты его фантазия и интеллект, тем более интересна и разнопланова личность тульпы. Или вы про материальный план? Тогда разницы нет - они едят, пьют, испражняются, уязвимы для физического ущерба и так далее. Есть и забавные случаи - обычно тульпы появляются у людей, страдающих от одиночества, но у нас зафиксирован случай, когда раздвоилась семья, которая пятнадцать лет в браке!
        - Раздвоилась? - удивился я. - Это как?
        - Представьте себе! - профессор щедро отхлебнул из чашки мой драгоценный кофе. - У мужа возникла тульпа жены, у жены - тульпа мужа, и у обоих - по комплекту тульп их двух детей! Даже после пятнадцати лет брака их представления друг о друге настолько расходились с реальностью, что реальность этого не выдержала. Теперь у них в доме куча народу - два мужа, две жены, три пары детей. К счастью, настоящие дети не настолько идеализировали родителей, чтобы создать себе еще пару комплектов. Они все как-то ухитряются игнорировать странность ситуации, несмотря на очереди в сортир. Материализованные представления довольно похожи на прототипы, только тульпа жены на двадцать килограммов легче, тульпа мужа не пьет, а тульпы детей предпочитают видеоиграм учебники.
        - Забавненько…
        - И не говорите, - вздохнул Маракс. - Нет ли у вас еще кофе?
        - И кого мы здесь видим? - к красивому голосу Апполиона Адимуса совершенно не шла эта гопническая интонация. - На ловца и зверь бежит!
        Пока я стоял на углу, раз за разом механически нажимая на телефоне кнопку вызова, из двора вышла целая процессия. Впереди семенил короткими кривыми ножками лучащийся довольством карлик, сзади вышагивали трое рослых пузатых куполоносцев. Сочетание типажей было совершенно карикатурное, и я бы посмеялся, если бы один из них не тащил с собой ту самую фаллическую дубину, которой мне однажды уже ломали руки. У меня немедля возник соблазн запихать ему эту палку в задницу так глубоко, чтобы мешала сглатывать, но я сдержался. Придет еще время.
        - Антон, я так и думал, что рано или поздно найду вас здесь! - ухмылялся это недомерок. - Вы такой предсказуемый!
        Редкостно противный тип. И чего Крыскина в нем нашла? Но послушать, что ему надо может быть полезно.
        - Ну вот, нашли, - сказал я неприветливо. - Дальше что?
        Громил его я ничуть не боялся. Это из-за угла по башке двинуть они храбрые, а лицом к лицу мы еще посмотрим, кто кого.
        - Ну что вы такой злой, Антон? - хихикнул Апполион. - У нас, между прочим, общие интересы!
        - Схуяли?
        - Нам нужно одно и то же…
        - И это вы называете «общими интересами»? - обидно засмеялся я. - Когда двум людям нужно одно и то же, это не общие интересы, а casus belli[28 - Юридический термин времён римского права: формальный повод для объявления войны.].
        - И все же, - не отступал карлик, - разве вы не хотите, чтобы это все закончилось? Не хотите покинуть этот город, уехать…
        - Если для этого надо иметь дело с вами - обойдусь.
        - К чему эта агрессия? Мы же можем помочь друг другу.
        - Вряд ли, - покачал головой я, - если бы вы знали, как до нее добраться - уже добрались бы. Значит, вы мне помочь не можете. А я вам - не хочу.
        - А ведь придется…
        - Это вряд ли.
        Я развернулся и пошел на работу.
        - Зря вы так… - крикнул мне вслед Апполион. - Я ведь хотел по-хорошему!
        Я не верил ни единому его слову. Не дам этой твари добраться до Анюты. Пускай даже этот проклятый город протрет своей каменной жопой дырку в Мироздании и провалится в преисподнюю.
        - … Международный день друзей! Если у вас много друзей - то это ваш праздник. Впрочем, в этом случае у вас всегда праздник, потому что вы либо очень молоды, либо очень наивны. Ну, или счастливо сочетаете оба этих достоинства. В этот день хочется вам пожелать так никогда и не узнать, как обстоят дела на самом деле…
        - Антон, мы же ваши друзья! - сказал Дидлов очень убедительным тоном. Глаза у него были честные до полной прозрачности.
        - Да что вы говорите! - поразился я. - А руки мне ваши наемники по дружбе сломали?
        - Ну, что вы так сразу? - расстроился отставной депутат. - Фораскин перестарался, конечно - сами понимаете, отцовские чувства… Давайте не будем концентрироваться на негативе!
        - Давайте, - согласился я. - Давайте я вам сейчас руку сломаю, а вы не будете концентрироваться на негативе? Подадите мне пример.
        - Если это необходимо, - печально сказал Дилдов, - я готов пострадать за народ!
        - Крепко они вас за жопу держат, как я посмотрю…
        - Не надо про жопу, - поморщился он. - Политик всегда представляет чьи-то интересы, вот хоть у приятеля своего спросите.
        Он показал на сидящего за соседним столиком Славика, который и подвел ко мне в «Поручике» Дидлова. Славик, заметив наше внимание, отсалютовал полупустым стаканом.
        - Поймите, Антон… - градус задушевности в голосе правкома рос на глазах, приближаясь к немыслимым в природе значениям. - Это же все ради народа!
        - Серьезно?
        - Ну разумеется! Вы поймите - я сам коренной стрежевец, сын секретаря обкома! Все не так однозначно - никто здесь не хочет возвращения этой вашей «нормальности»!
        Я припомнил, как по дороге сюда меня попытался покусать парень, считающий себя вервольфом, и машинально потер ушибленные костяшки. Пришлось ждать полицию, писать заявление… Полицейские рассказали, что несколько человек он уже погрыз. И даже в тюрьму его не посадишь, потому что он и сам не помнит, что делал, и полицейские вскоре не вспомнят, за что он сидит. Да, личная свобода во всей красе… Таких как он отправляли в монастырь, последний островок стабильности, удерживаемый усилиями братии. Там их индивидуальная реальность не могла противостоять коллективной. Возможно, если этот город рухнет в бездну хаоса, монастырь останется плавать на поверхности этаким буйком, но, может быть, и булькнет с нами.
        - Они вам сами это сказали?
        - Кто?
        - Те никто, которые не хотят?
        - Антон, но это же очевидно! Где еще, как не здесь, и когда еще, как не сейчас каждый человек может раскрыться во всей своей индивидуальности? Стрежев - место уникальных возможностей, территория личной свободы! Никакие деньги, никакая должность не даст мне… человеку… такого!
        Дидлов при этих словах нервно оглянулся, непроизвольно облизнулся и заерзал. Кажется, я не хочу знать, каким талантом наградил его город.
        - Так кого вы все-таки представляете?
        - Скажем так - замялся правком, - группу инициативных граждан, заинтересованных в сохранении статус-кво. Граждан, считающих, что талант стоит того, чтобы за него бороться. Жестко бороться, если понадобится!
        Дидлов посмотрел на меня многозначительно. Я должен был, наверное, испугаться, но нет.
        - Не интересно, - ответил я спокойно, - не нравится мне ваш статус, и кво ваше не интересует тоже. А насчет побороться - это вы к губернатору обращайтесь. Хотя да, вы же уже пробовали…
        - Это я понимаю, насчет губернатора, - покивал Дилдов. - А вот вы, Антон, понимаете, что они ее убьют?
        - Кто? Кого?
        - Вассагов с его ручным колдуном убьют вашу девушку. Вы думаете, они для чего ее ищут? Нет человека - нет проблемы. Вы готовы к такой жертве? Подумайте об этом, Антон.
        Дилдов откланялся, а я остался сидеть в самом мрачном расположении духа. Не знаю, правду ли говорил мне правком, но вполне возможно, что так оно и есть. Для Вассагова и остальных жизнь одной девушки определенно весила меньше благополучия города. Рассуждая теоретически - они правы. Рассуждая практически - они могут строем идти в жопу. Анюту я им не отдам.
        Глава 21
        - …День холостяка! В этот день женатые завидуют холостым - у них столько свободного времени! А холостые завидуют женатым - у них всегда есть, чем это время занять. Хотя и те, и другие делают вид, что довольны своей жизнью. Люди всегда делают какой-нибудь вид и обязательно кому-нибудь завидуют…
        - Опять нажрался? Никчемный ты алкаш, проклятье мое! За что мне такая доля?
        Женщина весьма среднего возраста с суровой линией тонких поджатых губ решительно влекла за собой плюгавого мужичка с лицом провинившегося мопса. Он слегка заплетался ногами, но покаянно кивал и не перечил супруге.
        - Говорила мне мама…
        Я узнал ее - в прошлый раз она шла, разговаривая с пустым местом. Еще одна женщина обрела свое счастье. Она, конечно, не знает, что это тульпа. Она совершенно уверена, что много лет замужем за этим никчемой, помнит день свадьбы, в каком платье она была, помнит подарки родителей и какой мудак был свидетель со стороны жениха… Но, если бы знала - согласилась бы разменять его на нормальное небо и возможность уехать? Думаю, вряд ли. Что ей в том небе и куда ей ехать? А ежедневное торжествование над мужем, который никуда от нее не денется - это ее личная формула счастья. В споре Вассагова и Дидлова она была бы на стороне последнего.
        - …Никакой от тебя по дому помощи, просила вчера полку повесить, так нет, бьюсь одна как рыба об лед, а ты только бухаешь с дружками своими… - нудила эта неприятная тетка, с которой мне было, к несчастью, по пути.
        Мужичок вздыхал, закатывал глаза и изображал лицом сложную гамму смеси покаяния и раздражения.
        - Да какой из тебя мужик вообще? Ничтожество ты бесхребетное, слизняк… - женщина зло дернула спутника за рукав, но он внезапно остановился, и она чуть не упала.
        - Да пошла ты нахуй, дура! - громко и уверенно сказал он. На лице его расплывалась широкая улыбка внезапно прозревшего.
        Женщина выглядела так, как будто ее внезапно лягнул собственный диван.
        Мужчина слегка покачнулся, аккуратно высвободил рукав рубахи из ее пальцев и сказал с видимым удовольствием:
        - А вот пойду и еще выпью!
        - Да куда ты пойдешь? Я тебе запрещаю! - заголосила тетка. - Домой быстро!
        - А мне похуй! - улыбка на лице мужика становилась все шире и лучезарнее. - Вот вообще похуй, прикинь!
        - Але, мужик, - обратился он ко мне. - А мне-то - похуй!
        - Я на развод подам! - крикнула его жена с надрывом в голосе. - На улицу тебя выгоню, в подъезде ночевать будешь!
        - И подавай! - он весело рассмеялся. - Найду, где переночевать! И с кем, найду!
        - Мужик, пойдем выпьем, а? - сказал он мне.
        - Прямо сейчас недосуг, извини, - сказал я. - Но в целом идею одобряю. Так держать!
        Он повернулся и пошел по улице, даже не посмотрев в сторону жены. С каждым шагом плечи его разворачивались, походка становилась увереннее, и он как будто даже стал выше ростом.
        Женщина какое-то время растерянно смотрела ему в спину, а потом внезапно бросилась вслед, причитая:
        - Сеня, Сеня, как же так? Зачем ты так, Сеня? Ты же без меня пропадешь…
        Они скрылись за углом, а я пошел обратно в студию.
        - …День брошенных женщин! Праздник со слезами на глазах. День освобожденного мужского начала и женской «обойдусь без этого козла» независимости. Этот день напоминает женщинам о том, что мужское терпение не безгранично, а мужчинам - что любого козла можно заменить парой-тройкой котов…
        Увидев в парке знакомую фигуру, подошел - на скамейке рыдала Оленька. Вот кого совершенно не мог представить не то что плачущей - даже просто расстроенной. Она казалась мне тугой и упругой, как мячик, от которого отскакивают любые неприятные мысли. (Впрочем, все остальные мысли тоже). Тем не менее девушка рыдала - некрасиво и взахлеб, обливаясь слезами пополам с макияжем.
        - Что случилось, Оленька?
        - Он меня… Он меня броси-и-ил!
        - Павлик? - удивился я. - Мне казалось, у вас все идеально…
        - Он сказал, что никогда меня не люби-и-ил… Что это была оши-и-ибка… А сам ушел к этой белобрысой шала-а-аве! Она краси-и-ивая! - завывала Оленька, размазывая по лицу тени для век.
        - Оленька, ты тоже красивая, - сказал я не очень искренне. Уж точно не с серо-сизыми разводами по физиономии. - Найдешь себе другого, получше. Главное, успокойся, не плачь, все у тебя будет хорошо.
        Я присел рядом и обнял девушку за плечи, она уткнулась мне подмышку и залилась слезами пуще прежнего. «Пропала рубашка», - подумал я.
        - Я для него все, - пожаловалась она сквозь слезы, - что угодно. Хочешь - кофе в постель, хочешь - оладушки. Хочешь - минет, хочешь - в…
        - Не надо подробностей!
        - За что он так со мной? За что?
        - Наплюй и забудь. Ты девушка симпатичная, добрая, он просто счастья своего не понял.
        - Правда?
        - Конечно. Да за тобой еще табунами женихи бегать будут, а он пожалеет, что такое чудо упустил, - беззастенчиво соврал я.
        - Я правда симпатичная? - сказала Оленька странным тоном.
        Она как-то ловко повернулась и прижалась ко мне пышной грудью.
        - Я тебе нравлюсь? - дружеское объятие стало каким-то очень уж интимным.
        - Э… - осторожно отстранился я. - Ты милая. Но мое сердце занято.
        - У тебя в сердце насрано! - сказала она вдруг резко и зло, оттолкнув меня обеими руками. - Ну и проваливай, идиот доверчивый.
        Она вскочила с лавочки и быстро пошла по аллее парка, раздраженно печатая шаг.
        Забавненько.
        Безвыигрышность сложившейся ситуации на какое-то время меня парализовала. Пока Анюта пребывает в своем странном нигде, она в безопасности, но я остаюсь без нее. Если я каким-то образом вытаскиваю ее оттуда - ее могут убить, и я останусь опять же без нее. Не зная, как выбрать между двумя плохими вариантами, я не делал ничего, кроме периодического тупого созерцания закрытой двери с картонкой «Аренда» и набирания не отвечающих номеров на телефоне. Жизнь в городе становилась все страннее, но мне уже казалось, что замечаю это один я. По улице Франца Кафки, например, теперь ходила конка - небольшой деревянный вагончик с открытыми площадками, влекомый двумя флегматичными серыми лошадками. Им преспокойно пользовались, ничуть не смущаясь, что рельсы там демонтировали еще в девяностых, когда трамвайное депо продали под застройку. На козлах сидел такой странный тип, что лично я бы предпочел прогуляться пешком, но горожанам было пофиг.
        Молодежь устраивала автомобильные гонки «от знака до знака», стартуя от перечеркнутой таблички «г. Стрежев» по пустому шоссе на север, и финишируя на южной границе города. Гремела музыка, сотрясая кузова сабвуферами, девушки в коротких юбках махали клетчатыми флагами, машины, ревя выпотрошенными банками глушителей, жгли резину на старте и уносились вдаль… Кажется, им было просто весело - благо, находчивые фермеры наладили производство местного пива, которое было даже довольно приличного качества. У молодежи были алкоголь, музыка и секс, и ничего кроме этого их не волновало, тем более что даже предохраняться теперь было не нужно. Как рассказал мне доктор Шалый, с момента попадания во временную петлю в городе не зафиксировано не единой беременности - видимо, женские биологические часы перестали работать вместе с остальными часами.
        Я немедленно заинтересовался, что случилось с теми, кто уже был на сносях. Оказалось, что некоторые из них так и ходят с пузом, причем никаких признаков увеличения срока не наблюдается, некоторые внезапно перестали быть таковыми и не помнят, что были беременны, а несколько женщин растят разновозрастных детей, хотя никаких родов вроде бы не было. С детьми вообще все сложно - младенцы не растут, а некоторые подростки в одночасье стали взрослыми - по крайней мере с виду. Зато, кажется, никто и не стареет. Впрочем, понять, так ли это, при отсутствии протяженности во времени, сложно.
        Пару раз мне звонили какие-то странные люди и зловещими голосами требовали, чтобы я «немедля тащил сюда свою шалаву, а то хуже будет». Я кратко посылал их нахуй и вешал трубку. На улице за мной периодически таскались какие-то мутные личности, но было ли это слежкой, паранойей или просто каким-то очередным вывертом творившегося вокруг абсурда, я понять не мог. Искал на рынке цыганку со спиралями - но она больше не появлялась, а без них ночевка на берегу закончилась только покусанной комарами мордой - ни пророческих снов, ни рыбака. Хреновый из меня медиум.
        Иногда я даже жалел, что иммунен к здешнему безумию - обзавелся бы на все согласной тульпой Анюты, мы бы поженились, нафантазировали бы себе красивых синеглазых детей - мальчика и девочку… Девочка чтобы непременно была белокурая, как Аня, а мальчик - все равно, для мальчиков это не главное. Так и жили бы счастливым семейством, потому что это именно то, чего мне больше всего хочется. Хотя, если верить Марте, люди никогда не знают, чего им на самом деле надо.
        Марта ко мне больше не приставала, делая вид, что никакого разговора между нами не было. Мартын вел себя с ней совершенно по-свински - выходил играть пьяным, лажал, доиграв - бросал сестру и исчезал «в нумерах». Марта не жаловалась, сидела за нашим столиком, крутя в тонких красивых пальцах бокал с минералкой и слушая наши со Славиком разговоры.
        - Благотворительность, - рассуждал Славик, - это когда человек, присвоивший результаты труда тысяч людей, жертвует одну стомиллиардную часть наворованного на каких-нибудь африканских лемуров, полярных котиков или африканских детишек. Потому что лемуры, детишки и котики милые, и его фото с ними украсит обложку таблоида. За это он получит налоговую скидку, которая позволит ему присвоить еще больше денег, а фото он использует в своей предвыборной компании, чтобы стать депутатом/сенатором/конгрессменом, и уж тогда спиздит столько бабла, что мир содрогнется!
        - Это все-таки помощь бедным… - вежливо отметила Марта.
        - «Помощь бедным» - это чудовищное лицемерие, - отмахнулся Славик. - Деление общества на богатых и бедных создано как раз теми, кто больше всех кричит про эту помощь. Разделение общества на слои, в которых нижний ест из помойки и спит на улице, а верхний распоряжается суммами размером с бюджет государства, является основной движущей силой социума. Его главным мотивирующим вектором, обеспечивающим кнут и пряник для каждого гражданина. Когда человек видит в телевизоре миллионеров на яхтах, а на улице видит нищих, то ему хочется так, как в телевизоре, а не так, как на улице. Поэтому помощь бедным - это тщательно дозированное поддержание status quo: «Следите, чтобы они были живы. Следите, чтобы они оставались бедными».
        - Вы избыточно циничны, Слава, - покачала головой Марта.
        - Он просто мало выпил, - пояснил я. - Примерно через сто пятьдесят граммов станет вполне сентиментален.
        - Увы, - вздохнул Славик, - не для меня сегодня этот путь. На этом празднике жизни я буду одновременно коверным клоуном и конферансье.
        - Ты пойдешь. Антон? - просила меня Марта.
        - Рад бы пренебречь, но Кешью велел быть…
        Речь шла о благотворительном бале-маскараде, который внезапно устроил для горожан губернатор. В честь чего и зачем - для меня было загадкой. Славик, скорее всего, был в курсе, но не делился, да я и не настаивал. Думаю, просто для улучшения морального климата, сплочения элит и прочих ложных социальных ценностей. Приглашения на мероприятие были именные и считались весьма престижными, поэтому я весьма удивился, получив такое. Меня никак не отнести к городскому истеблишменту.
        - Мартын тоже будет, - грустно сказала Марта. - Но без меня. У него какая-то новая пассия…
        - У меня билет на два лица, - предложил я ей. - Хочешь?
        - Да, очень хочу… если это будет удобно, - спохватилась она.
        - Думаю, вполне. Я не большой любитель пафосных пьянок, но буду рад тебя сопроводить.
        - Какой у тебя будет костюм?
        - Костюм?
        - Антон! - укоризненно сказала Марта. - Это бал-маскарад! И раз я иду с тобой, то должна соответствовать твоему образу.
        - Э… А можно я оденусь радиодиджеем? - жалобно спросил я. - Ну там, джинсы, рубашка, кеды…
        - Да, женской руки тебе точно не хватает… - укоризненно покачала головой Марта. - Пойдем!
        В странном крохотном магазинчике, где по стенам были плотно развешаны пышные кружевные платья и мрачные черные фраки, безмолвная пожилая женщина окинула меня сканирующим взглядом, переглянулась с Мартой и исчезла где-то в подсобке. Не знал, что в городе есть такая лавочка - неужели кто-то тут носит фраки? А может, Марта ее выдумала? Может ли тульпа создать тульпу?
        Вернувшаяся со стопкой одежды женщина жестом пригласила меня в примерочную. Вышел оттуда я аристократом конца девятнадцатого - начала двадцатого века: серый сюртучный костюм-тройка, белоснежная рубашка со стоячим воротником, лаковые штиблеты и затейливый шейный платок, который я вынес в руках, потому что понятия не имел, как его завязывать. Марты в помещении не было, а женщина указала мне на стоящий посредине стул. Я уселся, и она захлопотала над моими волосами. Казалось бы, что можно сделать с простой короткой стрижкой? Но несколько движений расческой, пара пшиков баллончика с лаком, и к человеку в зеркале хочется обращаться «сэр». Платок расположился на шее изящным узлом, а окончательно образ завершили короткий глянцевый цилиндр, белые тонкие перчатки и трость с собачьей головой. Я был уверен, что все это на мне будет сидеть, как на корове седло, но из зеркала на меня смотрел настоящий лондонский денди.
        - Как я тебе? - спросила сзади Марта.
        - Шарман, мадмуазель! - сказал я искренне.
        Марта оделась точно в стиль - утянутая корсетом тонкая талия над пышным колоколом юбки, вычурная шляпка с крошечной вуалеткой, оборки на рукавах, полуоткрытые плечи и глубокое, хорошо наполненное декольте, куда непроизвольно сползал взгляд. Выглядела сногсшибательно - есть какое-то особое очарование в том, родившемся на смене веков, модерне.
        Она подошла и стала рядом перед зеркалом, положив обвитую браслетом-змейкой руку мне на сгиб локтя. Мы выглядели идеальной парой, как в историческом кино.
        - Пойдем?
        - Прямо вот так?
        - А почему нет?
        Я подумал, что на улицах города можно встретить личности и постраннее нас, так что действительно - почему бы и нет?
        Я порывался заплатить, но Марта решительно сказала: «Деньги тут не нужны, поверь мне», - и я поверил. Это, похоже, ее бенефис, так что пусть ведет партию, а я буду, по возможности, оттенять ее совершенство.
        Марта накинула на открытые плечи тончайшую шаль, я предложил ей согнутую в локте руку, она, кивнув, приняла ее - и мы пошли. Мы неторопливо прогуливались в сторону городского театра, где уже собирались гости, и на нас, конечно, пялились - но без особого удивления. Я старался нести трость так, чтобы не врезать себе по ноге и не уронить - она оказалась на удивление увесистой. На кой черт тогда все носили с собой эти палки? Лично мне она только мешала. К счастью, ее, вместе со шляпой и перчатками, принял на входе поклонившийся привратник, одетый в ярко-голубую, отделанную белым кружевом, ливрею.
        - Я смотрю, тут все серьезно! - прошептал я Марте, когда, приняв глянцевую с золотым обрезом карточку приглашения, он громко объявил:
        - Господин Антон Эшерский со спутницей!
        - А ты как думал! - прошептала она мне в ответ, важно кивая другим гостям.
        Бал еще не начался, но народу в большом фойе старинного театра уже хватало. Одетые разнообразно, ярко и причудливо люди передвигались по освещенному залу, здоровались, раскланивались, собирались группками и снова разбегались в непрерывном броуновском движении. Накрахмаленные официанты скользили между ними с подносами, полными бокалов.
        - Не ожидал от провинции такой роскоши, - удивленно сказал я Марте. - Прямо какой-то пир во время чумы.
        - Антон, - ответила она со смешком. - Ты вообще удивительно мало понял про Стрежев.
        Гости серьезно отнеслись к костюмированности бала - мимо нас дефилировали фрачные, как пингвины, мужчины и их женщины в кружевах и перьях. Проходили восточные псевдопадишахи, наряженные главными евнухами - в шитых золотом шальварах и атласных фесках, сопровождаемые голопузыми одалисками в шелковых панталонах и тюлевых занавесках. Роскошный боярин с очевидно накладной бородой не в тон волосам вел под руку дебелую барыню в вышитом летнике и жемчужном кокошнике. Семенили на высоких платформах сабо какой-то калмык, косплеящий японца времен сегуната, и его узкоглазая круглолицая девушка в белоснежном, но почему-то мужском кимоно. Было пестро, суетно, и я никого тут не знал. Стрежев - маленький город, но здесь собрался совершенно не мой круг общения. Чем дальше, тем больше мне казалось, что мое приглашение на этот карнавал ошибочно, но встречные раскланивались со мной, как ни в чем не бывало, и выгонять нас вроде никто не спешил.
        - Шампанского? - предложил я своей спутнице.
        - Пожалуй, - согласилась она.
        Я перехватил официанта и снял с подноса два бокала. Не очень люблю газировку, но на трезвую голову все это смотрелось уж слишком причудливо.
        Первым встреченным знакомым оказался Кеширский. Он окинул нас с Мартой одобрительным взглядом, сказал мне тихо: «Надо же, Антоша, а у тебя есть вкус!» - и, раскланявшись, ускользнул, оставив меня в состоянии тяжкого недоумения: мой начальник был одет ровно так же, как я видел когда-то во сне. Голубой кафтан с алыми крупными пуговицами из каких-то декоративных камней, свободные штаны из синего шелка над красными остроносыми сапогами, а главное - шутовской колпак с торчащими вверх лиловым, зеленым и синим хвостами, которые заканчивались серебристыми круглыми бубенчиками. От того Кеширского, который был во сне, он отличался только отсутствием бороды.
        Народу все прибавлялось. Вскоре я увидел одетую, как парижская лоретка, Крыскину, возле подола которой вышагивал наряженный пажом карлик. Перо на его берете колыхалось на уровне талии спутницы, но это его ничуть не смущало, и он мне даже ехидно подмигнул, хотя сама Крыскина сделала вид, что мы не знакомы. Проходящий мимо Чумной Доктор кивнул мне птичьим клювом и поздоровался - по голосу я опознал главврача Шалого, а профессор Маракс щеголял колпаком в звездах и лиловой мантией звездочета.
        В углу зала я увидел Павлика, одетого в мундир английских колониальных войск времен сипайского мятежа, а рядом с ним, в капоре и кружевном чепчике лондонской мещанки была…
        - Анюта? Анюта, ты здесь?
        Я рванулся к ним так, что на меня обернулись, но меня встретил холодный равнодушный взгляд синих глаз.
        - Антон? - сказала она равнодушно-скучающе. - Чего тебе надо?
        - Анюта, но как ты…
        - Не надо сцен, Антон! - Анюта оперлась на руку гордо выпятившего портупейную грудь Павлика. - Я нашла настоящего мужчину, который действительно меня достоин. Ты на его фоне - жалкое ничтожество, напыщенный балабол.
        Павлик смотрел на меня свысока (с момента нашей последней встречи он, кажется, стал сантиметров на пять выше ростом) и торжествующе улыбался.
        Я не мог понять, что происходит - с Анютой было что-то очень сильно не так. Как бы она ко мне не относилась, но публичные сцены такого рода были для нее абсолютно недопустимой пошлостью. Она вела себя как… как Оленька какая-нибудь.
        - Это тульпа, - прошептала мне на ухо догнавшая меня Марта.
        Я присмотрелся - липнущая к Павлику девушка определенно была Анютой, но грудь ее выросла на пару размеров, губы как будто подкачали силиконом, бедра раздались в ширину, а лицо стало пустым и глупым до отвращения. Воображение создателя тульпы подправило оригинал до Павликова идеала.
        Ложная Анюта хихикала надо мной, но я ее уже не слушал.
        - Зачем тебе это, лишенец? Мало ты на ее фотки дрочил? - глаза мои начало заполнять безумие чистой ярости. - Надувную куклу из моей девушки сделал, извращенец?
        - Что, обидно тебе, Антоха? - весело похохатывая заявил Павлик. - Ничего личного, братан! Женщины - они завсегда знают, кто настоящий альфа-самец! Природу не обманешь! Скажи ему, Анька!
        - Ты мой герой! - закатив глаза, пропищало это недоразумение. - А Антон - позорное чмо. Антон-гондон!
        - Слыхал, Антоха? - откровенно ржал Павлик.
        - Не надо, Антон, - Марта твердо взяла меня за локоть, чем, возможно, спасла этому уроду жизнь. - Не сейчас, не здесь.
        Она твердо и решительно повлекла меня в сторону от этой парочки, вытащив в итоге на балкон. Я достал сигареты и нервно закурил, руки подрагивали от сдерживаемого бешенства.
        - Зачем ему она? - спросил я в пространство. - Неужели он настолько был в нее влюблен?
        - Нет, - покачала головой Марта, - не в этом дело. На самом деле, он настолько хотел унизить тебя. Ему не нужна эта девушка, ему нужна вот такая победа над тобой. В меру его фантазии и воображения.
        - Какая мерзость… - мне было нехорошо от увиденного. - Он как будто… Не знаю… Это почти изнасилование.
        - Скорее, это ближе к онанизму, - пожала плечами Марта. - Просто воображаемый объект обрел материальность. Это не твоя девушка, понимаешь? Это его влажные фантазии о половом доминировании.
        Я промолчал - мне все еще хотелось бить Павлика головой о стену, пока не полетят брызги, но я понимал, что Марта права - не здесь и не сейчас.
        - Внимание, внимание! - донесся из зала усиленный микрофоном голос Славика. - Дорогие гости, мы начинаем!
        Беспорядочное движение людей обрело центр кристаллизации - все направились к возвышению, ставшему импровизированной сценой. На него неторопливо поднялся губернатор. Он тоже был костюмирован: белый атласный терлик с богатой опушкой и петлицами из золотых шнуров, из-под которого виднелся шитый серебром и жемчугом воротник-козырь, белая мурмолка, сафьянные красные сапоги, драгоценный пояс с камнями и массивная антикварная золотая цепь на груди. «Воевода» - вспомнил я его прозвище «среди своих». За ним поднялись и скромно встали поодаль Вассагов, одетый комиссаром ВЧК, в кожанке, галифе с лампасами и деревянной кобурой маузера, и генерал - в форме комдива РККА. Уже без особого удивления я отметил, что они одеты в точности, как в моем сне.
        - Приветствую вас, жители Стрежева, - губернатор говорил без микрофона, но его было отлично слышно даже в дальнем углу, где стояли мы. - Я собрал вас здесь сегодня, чтобы сказать несколько важных слов. Это не займет много времени, и вскоре вы сможете вернуться к напиткам, еде и танцам.
        В зале кто-то захлопал, аплодисменты подхватили и губернатору пришлось подождать, пока публика успокоится.
        - Вы знаете, что город переживает нелегкое время - настолько нелегкое, что его даже трудно назвать временем. Вы, ближний круг, наша опора - вы все прекрасно справляетесь, спасибо вам. Если бы не вы, нам, городской администрации, было бы намного сложнее…
        На этот раз хлопали дольше, некоторые поднимали бокалы, приветствуя начальственный комплимент.
        - Многие из вас вполне адаптировались к ситуации и даже получают от нее удовольствие. И я знаю, - губернатор отчетливо выделил это слово голосом, - что есть среди вас те, кто не хочет возвращения в обыденность.
        Я поискал глазами Дидлова, но то ли его не было, то ли я его не узнал - часть гостей были не только в карнавальных костюмах, но и в масках.
        - Тем не менее, - продолжил губернатор, - администрация города и я лично счастливы сообщить вам, что кризис практически разрешен, и вскоре город вернется к нормальной жизни. Именно этому посвящен наш сегодняшний праздник! Ешьте, пейте, веселитесь - пусть этот сложный период запомнится вам, как праздник, - ведь совсем скоро он закончится.
        Зал наполнился приветственным шумом и звоном бокалов, раздались отдельные крики: «Слава воеводе!»
        Губернатор переждал шум, потом поднял руку, призывая к тишине. Зал затих.
        - Я хочу сейчас попросить вас оказать честь и поприветствовать тех, кому мы обязаны спасением города. Распорядитесь, Вячеслав.
        На край сцены выскочил Славик - он был одет в простой костюм-тройку, без всякого маскарада.
        - Итак, господа, приветствуем! - закричал он в микрофон. - Наш главный ученый - Сергей Давидович Маракс! Именно его исследования помогли определить причину текущего кризиса!
        На сцену поднялся, раскланиваясь, наряженный звездочетом профессор.
        - Александр Анатольевич Вассагов, руководитель городского Управления Безопасности - именно его ведомство сумело вычислить виновников. Родина слышит, Родина знает!
        Безопасник сделал шаг вперед и коротко поклонился.
        - Антон Эшерский, наш знаменитый радиодиджей! Вы все, несомненно, знаете его голос, пора поприветствовать его лично! Антон, прошу на сцену!
        Я застыл в недоумении - это что, шутка? Славик не протрезвел до сих пор? Вокруг меня началось движение - люди поворачивались ко мне, смотрели на меня ожидающе, расступались, образуя живой коридор до сцены.
        - Антоша, дружок, не тормози, люди ждут! - зашептал откуда-то сзади голос Кешью.
        Я, не очень понимая, что, собственно, происходит, пошел к сцене и поднялся на ее небольшое, в три ступеньки возвышение. Теперь на меня смотрел весь зал.
        - Вы все знаете Антона как остроумного диджея, который не полезет за словом в карман, - продолжал вещать Славик. - Но вы не знаете, что именно ему принадлежит ключевая роль в спасении Стрежева! Именно Антону предстоит финальное действие в этой затянувшейся драме. Это нелегкое решение, настоящий, с большой буквы Поступок, и я призываю вас - попросите его не медлить!
        - Просим, Антон! - крикнул кто-то внизу. - Просим, просим! Давай, Антон, жги! Вперед, Антон! Мы верим в тебя!
        Я был в полном шоке, и единственная мысль, которая крутилась в моей голове: «Ну, ты, Славик, и сука… Тоже мне, друг…»
        - Про-сим, про-сим, про-сим! - скандировал зал, как будто я должен был показать сальто-мортале на бис. Перед глазами все плыло, мне казалось, что снизу на меня смотрят какие-то инфернальные перекошенные хари, и что если меня сейчас сбросить туда со сцены, то они накинутся на меня и станут жрать, как чертовы зомби из дешевого ужастика.
        - Спасибо, Антон, за ваше мужество! - подскочивший Славик схватил меня за руку, демонстративно пожал ее и начал деликатно подталкивать к выходу. - Поблагодарим Антона за его гражданскую сознательность, и на этом торжественная часть объявляется оконченной! Впереди буфет и танцы! Ура!
        - Ура, ура! - закричали в зале, и толпа потекла к открывшимся дверям, откуда полилась музыка и донеслись аппетитные запахи.
        - Ну вот, видишь, совсем и не страшно, - зачем-то сказал Славик, сводя меня вниз по ступенькам. Отдохни, выпей, потанцуй…
        Я был совершенно оглушен произошедшим и даже в глаз ему не дал, хотя, наверное, стоило. Славик куда-то исчез, а меня подхватил и повлек к балкону Маракс.
        - Антон, я вижу, это стало для вас неожиданностью, но поймите, это вынужденная мера…
        - Какого хрена, проф? - спросил я его растерянно. - Что это было вообще?
        - Антон, город гибнет!
        - Да ладно… - отмахнулся я.
        - Мы фиксируем изменения базовых физических констант, вплоть до гравитационной постоянной. Они пока невелики, но это означает, что наша реальность начала стремительно деградировать. Теперь возможно все, что угодно, - электричество перестанет нагревать проводник, вода перестанет закипать при ста градусах, кислород перестанет окислять…
        - Да-да, я понял, всем пиздец. Но… при чем тут я, проф?!!
        - Вы должны немедленно вернуть вашу девушку в нашу область пространства-времени.
        - Чтобы они ее убили?
        - Ритуал не обязательно будет летален… - отвел глаза профессор.
        - Ритуал? Ритуал, блядь? Вы профессор или шаман сраный? - заорал я на него. - Вы ее что, в жертву принести решили?
        - Антон, Антон, не горячитесь! - успокаивал меня Маракс. - Не в терминах дело. Ну, назовите это психологическим стресс-шоком, с целью выведения ее из замкнутой петли отрицания реальности. Так лучше?
        - Нихрена не лучше.
        - Антон, от вас требуется одно - вытащить ее оттуда, где она есть. Доверьтесь нам - мы сделаем все возможное, чтобы ваша девушка уцелела…
        Я ему не верил. Может, он и лучший ученый на свете, но врать у него выходило препаршиво. Я отчетливо видел, что вот так же, неловко глядя в сторону и чуть вниз, он извинится потом: «Мы сделали все, что могли, но…»
        - Проф, я все равно не знаю, как это сделать.
        - Антон, вам достаточно просто всерьез этого захотеть. Для того и задумано все это шоу… - он махнул рукой в сторону сцены. - Вас будут мотивировать всеми доступными способами, чтобы вы захотели этого достаточно сильно.
        Я понял, что он хотел сказать - власть предержащие гуманно начали с пряников, но у них есть и другие аргументы.
        - Спасибо за откровенность, проф, я вас понял.
        - Не за что, Антон. Ваша дама ждет вас. Танцуйте, пейте, веселитесь. И помните - когда бал кончится, город будет ждать от вас решения. И отказа он больше не примет.
        Глава 22
        Больше всего мне хотелось сбежать (чуть больше, чем кого-нибудь убить), но я уже взял себя в руки и успокоился. Когда от тебя ждут эмоциональных реакций, делай вид, что тебе все равно. Пусть теперь они напрягаются.
        Я прогуливался по залу, раскланивался с гостями, принимал поздравления и уверения в полной поддержке от совершенно незнакомых и по большей части довольно неприятных на вид людей, выпил еще пару бокалов шампанского, съел пяток канапешек и даже протанцевал медленный танец, вдыхая сладкую горечь от волос Марты. Поддержал социальные ритуалы.
        Славик меня тщательно избегал, следя, чтобы между нами было минимум ползала расстояния. Вассагов и прочие пообщаться не соизволили. Видимо, все считали, что сказано достаточно. Впрочем, я был с ними согласен - обсуждать больше нечего. Вокруг шумел бал, люди танцевали, пили, ели, общались и, кажется, были всем довольны. В зале царило настроение «ну наконец-то все вот-вот закончится», как будто на календаре последний день зимы, и завтра весна, и перезимовали, и вот это все. И самое печальное, что все эти ожидания были теперь направлены на меня, а я понятия не имел, что с этим делать. Анюту я им не отдам. Она единственное, что для меня ценно в городе, без нее он может провалиться туда, куда ему предназначено.
        Когда гости начали разъезжаться, и стало прилично покинуть мероприятие, не делая из этого демарша, я потерял Марту. Вот только что она была рядом, и пропала. Я занервничал - мне пришло в голову, что ее вполне могут попробовать использовать как дополнительный рычаг давления. Между нами ничего нет, но кто-то вполне мог решить, что есть.
        Обнаружил ее сидящей на подоконнике в углу. В глазах блестели слезы, губы дрожали, рядом стоял пустой бокал.
        - Что случилось?
        - Ничего неожиданного, - ответила она. - Просто это очень унизительно и обидно.
        Марта показала куда-то рукой, я присмотрелся и увидел среди танцующих пар Мартына и… Я глазам не поверил - он, вольно расположив руки ниже талии, вел в танце Оленьку!
        - Странный выбор, - согласился я. - Но почему ты так расстроилась? Какая тебе разница, с кем он спит?
        - Да плевать мне, - зло сказала Марта. - Он постоянно кого-то валяет по койкам в «Поручике»… Но сегодня он велел мне убираться. У него, мол, теперь личная жизнь, я ему мешаю и должна валить на все четыре стороны.
        - Вот скотина, - посочувствовал я. - Так может и хрен с ним?
        - Понимаешь, мне тупо некуда идти. Мне негде жить. У меня нет денег, все гонорары получал он. У меня даже документов нет. Я вообще никто, меня не бывает…
        Она подняла руки и внимательно посмотрела на них.
        - Как скоро меня теперь не станет?
        - Подожди здесь, - сказал я.
        Очередной танец закончился, и я подошел к счастливой паре.
        - Привет Мартын, привет Оленька. Вижу, мадам, вы вполне утешились?
        - Ах, Антон, Мартын такой замечательный! Он такой творческий, такой глубокий человек! Настоящий талант!
        - Мартын, можно тебя на минуточку? Оленька, простите, я ненадолго уведу вашего кавалера.
        Мы отошли в сторону, и я спросил прямо:
        - Ты чего сестру выгнал?
        - Бля, Антон, - Мартын был довольно сильно пьян и говорил нечетко. - Достало с ней нянчиться! Она взрослая баба, пусть своим умом живет! Вечно пилит - и пью, мол, много, и играю не так… Пусть сама попробует, дура!
        Странно было видеть такого Мартына - романтический образ грустного интеллигентного музыканта, живущего только своей музыкой, сползал с него, как шкура с линяющей змеи. И то, что появлялось из-под нее, мне совсем не нравилось. Мартын-Мартын, не лучшую ли часть души ты отрезал, создав себе тульпу?
        - Пошли ко мне, - решительно сказал я, вернувшись. - Я не самый удобный сосед, но не на лавочке же в парке тебе жить? Потом придумаем что-нибудь.
        Глупо оправдываться, но я правда ничего такого не имел в виду. Я постелил Марте на кухонном диванчике - хотел себе, но она категорически отказалась выживать меня с кровати. Мы попили чай, поболтали о пустяках, стараясь не затрагивать актуальный для обоих вопрос «как жить дальше», я ушел в комнату…
        - Не могу развязать эту дурацкую штуку!
        Корсетная шнуровка изящного исторического платья завязывается сзади, ага. Но оно вовсе не обязано сразу падать к ногам, оставляя вас уткнувшимся носом в копчик оставшейся в одних символических трусиках дамы. Это какое-то женское колдунство.
        - Так надо, замолчи, - прошептала она в ответ на мои так и не высказанные возражения.
        Ее кожа пахла горьким и сладким, и она была совсем настоящей.
        Мне приснилась Анюта, сидящая в кафе с нетбуком и девочка, сидящая на ковре с тетрадкой. Они безостановочно писали, и, хотя я не видел, что именно, но знал, что каждый их палиндром - палиндром Морзе, крик о помощи. В это момент я почти понял, как они связаны, но гораздо важнее было то, что они страдают.
        - Я ошибался, - сказал я Марте проснувшись. - Это не убежище, это персональный ад.
        - Ты понял, - ответила она.
        - Ее надо вытаскивать. И пусть они попробуют ее у меня отнять!
        Я полностью вытащил нижний ящик шкафа и достал из ниши под ним завернутый в тряпку пистолет. Кобуры к нему не было, пришлось засунуть в поясную сумку. Здоровенная тяжелая хрень. Марта никак это не комментировала, она натянула на себя мои шорты и надела мою рубашку. Шорты опасно натянулись на бедрах, рубашка оказалась велика, но ей парадоксально шло.
        - Ты со мной?
        - Конечно, - ответила она просто. - Без меня ты туда не попадешь.
        Посмотрев на туфли с каблуками, она решительно отпихнула их ногой и вышла за дверь босиком.
        Я ожидал, что за мной будут следить - вряд ли Вассагов и его присные оставят меня без контроля, - но на улице никого не было. Вообще никого. Мы шли по совершенно пустому городу, безлюдному настолько, что мне начало казаться, что я все еще сплю и вижу сон. Вокруг все застыло в какой-то неестественной неподвижности - не дул ветер, не качались деревья, не летали птицы и не бегали кошки. Стояла полнейшая тишина, нарушаемая только моими шагами - босая девушка шла совершено бесшумно.
        - Где мы, Марта?
        - Молчи, думай о девочке, - строго сказала она. - Все время думай о ней, не отвлекайся.
        Я стал вспоминать девочку, пытаясь воссоздать ее в памяти как можно точнее. Халатик с мишками. Халатик голубой, немного потертый, оранжевые мультяшные мишки. Плетеный из ниток браслет на руке. Белые носочки, один слегка сполз и пятка не на месте. Розовые резиночки на белобрысых хвостиках. Забавно сопит, когда пишет.
        Почему мне кажется, что я видел ее раньше? На кого она похожа? На Анюту? Я видел ее детские фото (никому не удается этого избежать при знакомстве с родителями), это не она. Интересно, сколько ей лет? Я не очень разбираюсь в детях. Десять? Вряд ли больше двенадцати. Кто она? Почему так связана с Аней? Точнее нет - почему с Аней связана именно она? Какое нереализованное желание породило такую тульпу? Почему она сидит одна в пустой старой квартире и ждет того, кто никогда не приходит? Потому что так же сидит и ждет погибшего отца сама Аня?
        - Пришли, - сказала Марта. - Дальше сам, мне туда нельзя.
        Я вошел в подъезд того самого дома, но в той странной реальности, в которой мы сейчас пребывали, он выглядел немного иначе - почтовые ящики не были забиты бесплатными газетами, стены не были обклеены рекламой интернет-провайдера и кабельного ТВ, а главное - дверь угловой квартиры не была заложена кирпичом. Обычная деревянная белая дверь, с пластмассовой единичкой, прибитой бронзовыми обойными гвоздиками к полотну.
        Я нажал кнопку, и в полной тишине противно зазуммерил электромеханический звонок. За дверью быстро затопали маленькие пятки, клацнул английский замок и на меня уставились снизу пронзительно-синие, с темным ободком глаза.
        - Папа? - неуверенно спросила меня девочка. - Это ты?
        - Э… - к такому вопросу я оказался не готов.
        - Она сказала, что скоро придет папа и все будет хорошо.
        - Ну… будет, наверное… - девочка явно не помнила нашего общения. Было оно в ее реальности или только в моей? - А тебя как зовут?
        - Никак. Она не успела дать мне имя.
        Мы стояли на пороге, девочка смотрела на меня с надеждой и ожиданием, а меня наполняло мучительное ощущение, что, если я сейчас задам правильный вопрос, то все решится. Мучительное - потому что ни черта в голову не приходило.
        - Антон, быстрее, сюда! - закричала с улицы Марта.
        - Я вернусь, - сказал я девочке. - Дождись меня!
        Выскочив из подъезда, я увидел свою рубашку, исчезающую за углом дома, и ринулся за ней.
        - Они вошли туда, - сказала Марта.
        Стеклянная дверь с картонкой «аренда» была полуоткрыта, оттуда слышалась какая-то нездоровая возня, что-то гремело и падало, кто-то топал, сопел и тихо матерился.
        Я услышал полузадушенный женский крик и в голове у меня как будто что-то с хрустом сломалось. Мне стало спокойно тем спокойствием, с которым, наверное, рулят к блок-посту на груженном тротилом пикапе.
        - Да заткните ей рот, придурки толстопузые! - скакал вокруг разрисованного стола карлик. - И смотрите, чтобы она была в сознании! До самого конца! Иначе не сработает!
        Толстый почти голый бородач запихивал в рот Анюте какую-то тряпку, она мотала головой, не давалась, и он ударил ее кулаком по лбу. Голова мотнулась, ударилась о столешницу и девушка, закатив глаза, отрубилась.
        - Что ты наделал, мудак? - завизжал карлик. - Она сбежала, сбежала, ее тут теперь нет!
        - Как нет, вот же она!
        - Это просто тело, она ушла в ту, другую! Нихуя вам поручить нельзя!
        - Ну, я же все равно могу ее трахнуть? Всегда хотел…
        Бородач был зачем-то вдоль и поперек перепоясан кожаными ремнями, из-под огромного пуза задорно торчал член. В него я и выстрелил первым. Пистолет подпрыгнул, чуть не прилетев мне стволом в нос, и я перехватил его двумя руками. Так дело пошло лучше.
        - Не надо, не надо… - верещал карлик, но я молча навел на него ствол и нажал курок. Я уже приспособился к могучей отдаче и наверняка бы попал даже в такую мелкую мишень, но пистолет только сухо щелкнул. Говно из меня киллер - расстрелял обе обоймы и теперь пистолетом только кидаться. Помещение бывшего ателье напоминало бойню, в воздухе висел пороховой дым, по полу текла кровь. Я вспомнил, что уже видел эту картинку, но мне было все равно.
        - Антон, ты все неправильно понял, - карлик отступал к стене. - Это для…
        - Мне похуй, - сказал я коротко.
        Я пошел к нему, зная, что и без пистолета прекрасно справлюсь.
        Апполион выхватил достаточно большой для такого недомерка нож, метнулся к столу и приставил его кончиком к шее потерявшей сознание девушки. Для этого ему пришлось встать на цыпочки и изо всех сил вытянуть руку. Это выглядело бы смешно, но не сейчас.
        - Клянусь, я ее прирежу!
        Я только головой покачал. Во мне не осталось никаких эмоций, я как будто смотрел на все как сквозь толстое стекло, в ушах звенело. То ли адреналин перегорел, то ли меня слегка контузило - чертов пятидесятый калибр в помещении глушил как миномет. Я не собирался вести переговоры, и карлик это понял.
        - Ну и дурак, - сказал он неожиданно спокойно. - Ведь она могла бы выжить.
        Он подпрыгнул и воткнул нож.
        Лезвие глухо ударилось в дерево. Анюты на столе не было.
        Я торопливо сделал шаг вперед, заслоняя сидящему на столешнице ребенку обзор. Незачем ей смотреть на то, что я тут устроил. Карлик проворно отскочил назад и застыл в углу уродливой горгульей, сверкая из темноты злыми глазками.
        - Она осталась там, ждать своего папу, - сказала девочка.
        - Вот оно, значит, как, - сказал из своего угла Адимус. - Какой интересный расклад…
        Голос его был спокойным и даже немного торжествующим - он действительно хорошо разбирался в людях и понимал, что при ребенке я ему ничего не сделаю.
        - Ты мой папа? - робко спросила она снова.
        - Сошлось! Все сошлось! - захохотал карлик. - Ну, конечно!
        Я покосился на него в недоумении.
        - Да, девочка, это твой папа! - закричал он. - Конечно же это твой папа! Как я сразу не понял?
        - Ты что несешь… - начал я угрожающе, но тут за окнами мигнул и погас свет нашего безумного неба. Стало темно.
        - Папа! Наконец-то ты пришел… - девочка уткнулась лицом мне в грудь и изо всех сил обхватила руками. Я растерянно прижал ее к себе и огляделся - в слабом лунном свете, проникающем сквозь грязные окна, заброшенное ателье было пусто. Никаких тел и луж крови, никаких гильз и порохового смрада - слабо пахло пылью и плесенью. Я аккуратно, стараясь не беспокоить прижавшегося ко мне ребенка, вытащил из кармана телефон - на зажегшемся экране было две минуты первого. Четырнадцатого числа месяца июля.
        Эпилог
        - Доброе утро! С вами Радио Морзе и Антон Эшерский! Сегодня шестнадцатое июля, это День вкусной еды, День рисования на асфальте и заодно День беспричинности. Если у вас все «просто так сложилось», «взяло и сломалось», «ну, вот так вышло» и «я ничего не делал, оно само» - поздравляю, это ваш праздник! В этом нет ничего плохого - иногда всё действительно происходит само по себе, а мы только смотрим и удивляемся. Но помните - незнание тайных механизмов Мироздания не освобождает от ответственности за результаты их действия!
        На этом я прощаюсь с вами и передаю микрофон Евгению Продулову, отныне он тут главный! Не скучайте, жители Стрежева, слушайте музыку на Радио Морзе!
        Я запустил трек, выключил микрофон, снял наушники, положил их на пульт и вышел в аппаратную, где Чото в меру сил развлекал сидящую на слишком высоком для нее стуле белобрысую девочку с хвостиками. Он делал суровое пафосное лицо, напрягал воображаемые мускулы и героически повергал невидимого противника. Девочка весело смеялась его гримасам.
        - Все, Женя, теперь это твое хозяйство, - сказал я, убирая в рюкзак любимую кружку.
        - Женя? Не Чото? - поразился он.
        - Ты вырос из этого прозвища, коллега. И не стесняйся долбить Кешью, чтобы он поднял тебе зарплату, а то он сделает вид, что и так сойдет.
        - Пап, он так смешно тебя изображает! - сказала белобрысая, хихикая в кулачок.
        - Меня?
        Женя смутился, но я только рукой махнул. Какая теперь разница. Пусть развлекается.
        - Сегодня уезжаешь? - спросил он.
        - Чего тянуть?
        Стремительно забывающий тот бесконечный день город стал мне невыносим. Я бы уехал сразу, но кое-что надо было закончить.
        На похоронах Сергея и Елены Трубных, чьи тела были доставлены самолетом четырнадцатого июля, опираясь на локоть Павлика, стояла с бессмысленным лицом одетая в траур Анюта. Героический имидж с городского сисадмина быстро полинял, и он, кажется, сам уже не понимал, что делает рядом с ним эта странная женщина. С моим отбытием существование этой тульпы станет окончательно бессмысленным. Я бросил комок сухой земли на крышку гроба и мысленно попросил прощения, что не сберег. Надеюсь, где-то там, в бесконечном никогда, синеглазая девушка с красным нетбуком, сидящая в пустой квартире из своего детства, дождется родителей, и они больше никогда не расстанутся.
        Над общей могилой завел положенный речитатив суровый священник с перекошенным от застарелого шрама лицом, и я начал пробираться к выходу.
        - Не казни себя, - сказала мне Марта. - Это не твоя вина, что она замкнула город в петлю. И не твоя вина, что так всё кончилось.
        - Я говорила, что обращусь к тебе с просьбой? - сказала она мне в первый день вернувшегося в город времени.
        - Да, - сказал я, неловко пытаясь расчесать белобрысые лохмы на голове своей внезапной дочки. - Конечно. Валяй.
        - Дай сюда, - Марта отобрала у меня расческу, и дело сразу пошло быстрее. - Я прошу тебя взять меня с собой.
        - Уверена? - я не удивился, я ожидал чего-то в этом роде.
        - Как я и говорила, ты можешь сказать мне «нет» и ничего тебе за это не будет.
        - А тебе?
        - Не знаю. Мартын уже начинает забывать, что у него то ли есть, то ли была, то ли не было сестры… Что случится с забытой тульпой? Может быть, через какое-то время я просто исчезну.
        - Это неправильно, - сказал я. - Так нельзя.
        - Ты будешь моей мамой? - спросила девочка.
        - Если твой папа не против.
        - Не против, - сказал я почти без колебаний. - Ей нужна мама. Я слишком многого не знаю о тульпах…
        - Поверь, - рассмеялась Марта, - о десятилетних девочках ты не знаешь гораздо больше!
        - Настя. Тебя зовут Настя, - сказал я той ночью, глядя в синие, совершенно Анютины глаза ребенка. Я всегда думал, что, если у меня будет дочь, то я назову ее Настей.
        - Очень трогательно, - мрачно сказал карлик. - Так я пойду? Ты не будешь меня душить, или топтать, или что ты там собирался делать только что?
        - Ничего не хочешь объяснить?
        - Нет.
        - А придется. Кто она?
        - Твоя дочь. И нет, я не знаю, как это получилось. Просто вижу такие вещи. Она дождалась отца, которого не дождалась ее мать, круг замкнулся, все закончилось. Всем спасибо, все свободны. Так я пошел?
        - Ее мать?
        - Ты тупой?
        - Я еще могу передумать насчет «душить и топтать».
        - Тупой, - констатировал карлик. - Это твоя дочь от Анны Трубной. Девушка - вот сюрприз! - была от тебя беременна. Но эта сумасшедшая истеричка…
        - А в глаз?
        - Эта трепетная нежная душа, - поправился Адимус, - не хотела детей от такого мудака, как ты, и записалась на аборт. Тяжелое решение для любой женщины, а тут еще и отца убили… Ночь, отчаяние, завтра аборт и самолет с телами родителей… Хлоп - и имеем то, что имеем. Пр?клятый город. В любом другом месте она бы просто повесилась, не доставляя хлопот никому, кроме патологоанатома.
        Карлик осторожно, бочком вдоль стены, стараясь держаться от меня подальше, направился к выходу. Я его не останавливал. Мне было, о чем подумать.
        - Нет, она не исчезнет, стоит вам отвернуться, - терпеливо объяснял мне профессор Маракс. - Не переживайте так, Антон. Вряд ли в мире есть специалисты по материализованным тульпам, но по всем тестам она самая обычная десятилетняя девочка. Нормальный здоровый ребенок, развитие соответствует возрастным нормам. Кстати, генетический тест показал, что она ваша дочь во всех смыслах…
        «Во всех смыслах дочь», не обращая на нас никакого внимания, болтала ногами, сидя на лабораторном столе, и гоняла шарики на планшете профессора.
        - Не рановато мне иметь десятилетнюю дочь? - спросил я, глядя на курносое белобрысое существо, с которым мне теперь предстоит жить.
        - Некоторые обзаводятся детьми и раньше, ничего страшного. Впрочем, разумеется, вас никто не заставляет…
        - Вот еще! - решительно оборвал его я. - Пойдем, Насть, нам пора.
        Она спрыгнула со стола, с заметным сожалением оставив на нем планшет, подбежала ко мне и обняла, глядя на меня снизу невыносимо мамиными глазами.
        - Пойдем есть мороженое? Я не плакала, когда брали кровь! Ты обещал!
        - Конечно, пойдем! Ты заслужила, моя храбрая девочка!
        Тульпа, говорите? Да к черту! Это моя дочь.
        - Опять нажрался? - нудела недовольная женщина, проходя мимо веранды открытого кафе. Мы с Мартой невольно переглянулись, Настя была слишком увлечена мороженым.
        - И ничего не нажрался! Две кружки пива с друзьями!
        - И друзья твои такие же…
        - На свои пью! - гордо отвечал мужичок. - И вообще суббота сегодня.
        - Неужели непременно надо пить, Сеня?
        - Что ты от меня хочешь? - начал закипать тот. - Повесил я твою полку, имею право расслабиться! Мало тебе было…
        - Ладно, ладно, не буду больше, прости, - примирительно сказала женщина. - Я же беспокоюсь за тебя…
        - Беспокоится она, - бурчал, удаляясь, Сеня. - Делать тебе больше нечего…
        Обернувшись, он внезапно подмигнул нам с Мартой и приобнял жену за плечи.
        - Пойдем лучше в парк, там концерт сегодня!
        Они повернули за угол, а мы посмотрели друг на друга и засмеялись.
        В ракушке летней сцены парка играл Менделев. Он был слегка нетрезв и несколько небрежен, но все-таки хорош. На лавочке первого ряда сидела, пялясь на него коровьими влюбленными глазами, Оленька. Удивительно, но кажется, они хорошая пара. Взаимодополняющая. Я покосился на Марту - она смотрела на Мартына со странным выражением лица, иногда почти незаметно морщась, если исполнение было несовершенным.
        - Может, пойдем? - спросил я осторожно. - Настя устала.
        - Знаешь, ничего к нему не чувствую, - ответила она. - Как будто просто знакомый лабух, чужой человек. Я думала, будет тяжелее.
        - Ну и хорошо, - я обнял ее и притянул к себе. - Ты моя женщина, а не его тульпа.
        Вещей у нас было совсем немного, багажник заполнился едва ли наполовину.
        - На вот, подарок тебе. Пригодится, - буркнул, пряча глаза, Славик. - Извини, если что.
        Он притащил замотанное в полиэтиленовую пленку автомобильное детское кресло и теперь сосредоточенно обрывал с него упаковку.
        - Знаешь, Антон, - сказал он задумчиво, - люди влюбляются, женятся, трахаются, чтобы в итоге завести детей и до конца жизни любить уже их. Поздравляю, ты сэкономил кучу времени…
        Неловко пристроив кресло на заднем сидении, он пожал мне руку и откланялся. На Марту он старался при этом не смотреть - видимо, до сих пор робел.
        - Уезжаете, Антон?
        Вассагов, как и подобает бойцу невидимого фронта, возник незаметно.
        - Да, вот, пора нам…
        - Чем заняться планируете?
        - Вернусь в журналистику, - пожал плечами я. - Или на радио какое-нибудь устроюсь.
        Я вообще не задумывался пока о будущем. Не пропадем как-нибудь…
        - Подождите минутку, небольшая формальность. Можно ваш паспорт?
        Я с некоторой опаской дал ему паспорт, Васагов не глядя протянул его назад, какому-то неприметному человеку в сером костюме. Тот зашуршал страницами документа, и я забеспокоился.
        - Не волнуйтесь, Антон, у нас нет к вам претензий, - сказал Вассагов. - Наоборот…
        - Бумаги! - коротко приказал он серому костюму, тот протянул папку.
        Александр Анатольевич раскрыл ее и протянул мне пластиковый файлик с бумагами.
        - Так, тут у нас… Анастасия Антоновна Эшерская… Проверьте, все ли верно.
        У меня в руках было свидетельство о рождении, школьная выписка, медицинская карта, справки о прививках, свидетельство об установлении отцовства, еще какие-то бумажки с печатями - все то, что делает человека реально существующим, даже если он материализованная больным разумом тульпа нерожденного ребенка. В графе «мать» стоял прочерк.
        - Так бывает? - поразился я.
        - Еще и не так бывает - вздохнул Вассагов. - Анна Трубная, невеста Павла Ряпчикова, как вы знаете, остается проживать в Стрежеве и, разумеется, никаких детей у нее нет. Кроме того, чтобы иметь такую дочь, ей пришлось бы рожать в четырнадцать. Будем считать, что вы нашли и официально удочерили биологическую дочь, о которой сами раньше не знали. Грехи беспутной юности, и все такое. Немного похоже на индийское кино, но так даже лучше. Люди такое любят.
        - Теперь вы, - он протянул следующий файл Марте, - Марта Эшерская, урожденная Менделева. Вот ваши документы - паспорт, аттестат, диплом консерватории…
        - Ничего себе, - поразился я. - Без меня меня женили!
        - Поздравляю, кстати, - сухо сказал Вассагов. - Совет да любовь.
        - Но…
        - Разведетесь потом, если захотите, тоже мне проблема. Оформить удочерение десятилетней девочки на неженатого молодого мужчину просто нельзя. На семью - другое дело… Вот ваш паспорт.
        Я пролистал документ - в нем уже стоял штамп о браке, зарегистрированном Стрежевским ЗАГСом, и вписана дочка.
        - Спасибо, наверное…
        - Счастливого пути. И знаете что?
        - Что?
        - Не возвращайтесь сюда, пожалуйста.
        - И в мыслях не было, Александр Анатольевич! Боже меня упаси!
        Выехав за перечеркнутый красным знак «Стрежев», я остановил машину на мосту через Стрежевку. Включил аварийку, вышел, подошел к перилам и аккуратно выпустил из рук тяжелый пакет. Тщательно протёртый от отпечатков пальцев военный сувенир пятидесятого калибра, тихо булькнув, ушел куда-то в глубину. Все равно патронов к нему больше нет.
        - Уезжаете?
        Я, нервно вздрогнув, обернулся - неподалеку стоял с удочкой рыбак. Он приветливо помахал мне трехпалой рукой.
        Я подошел поближе и увидел рядом с ним облезлое эмалированное ведро, в котором вяло шевелили жабрами несколько крупных карасей.
        - Опять? - спросил я безнадежно.
        Он поманил меня пальцем и, склонившись к уху, тихо сказал:
        - Знаешь, как иногда хочется просто рыбки поесть?
        Конец
        Закончено 13 марта 2018 года
        Читателю
        Книги Павла Иевлева доступны во всех крупных интернет-магазинах (таких, как «Озон» и «Литрес») и электронных библиотеках (включая MyBook и Bookmate).
        Но только в авторском магазине UAZDAO.RU эти материалы можно получить без коммерческих наценок и напрямую от автора.
        Кроме того, новые книги здесь появляются намного раньше, чем на других сайтах.
        Приобретая книги в магазине «УАЗдао», вы поддерживаете автора и ускоряете выпуск новых книг.
        notes
        Примечания
        1
        Чото - дрессированный зверек радиодиджея Раби Рэй Рана в компьютерной игре Far Cry 4.
        2
        Респ?вн (респаун, respawn) - в компьютерных играх: повторяющееся появление какого-либо объекта или персонажа игрового мира, происходящее в определённой точке.
        3
        Это, внезапно, не тот, кто носит стринги, а журналист, не входящий в штат какого-либо издания.
        4
        На журналистском сленге - скрытая реклама.
        5
        Карл Маркс.
        6
        Можно с некоторой натяжкой перевести как «купил тебя».
        7
        (чечен.) Тупой мудак.
        8
        (чечен.) В рот тебе насру!
        9
        (чечен.) Да насрать мне на тебя!
        10
        Композитор, написавший музыку к фильму «Кин-дза-дза».
        11
        Лао-Цзы.
        12
        Козьма Прутков.
        13
        Процент целевых действий потребителя, услышавшего рекламу. То есть, грубо говоря, сколько радиослушателей позвонят по телефону, который долбят ему в уши на радио.
        14
        Пурсон имеет в виду события русско-польской войны 1609 -1618 г.
        15
        Основатель прелюбопытного диалектико-материалистического учения о социальной сущности человека, под названием «Фрейдомарксизм». Это был не первый, но заслуживающий внимания труд, в иносказательной форме утверждающий, что люди - просто жадное говно, и потому нихрена хорошего им по жизни не светит.
        16
        «Первая колонна марширует, вторая колонна марширует…» - слова немецкого генерала из романа «Война и мир» Л. Н. Толстого.
        17
        БГ.
        18
        «Ради почёта», степень, присуждаемая без научных работ, чаще всего, чтобы подлизаться к спонсору.
        19
        Серия исследований, которые продемонстрировали власть конформизма в группах.
        20
        Головной убор в Православной церкви тёмно-синего, фиолетового или чёрного цвета в виде расширяющегося кверху цилиндра.
        21
        Рефлексы были сильнее меня, и случилось, что должно было.
        22
        Red Hot Chili Peppers.
        23
        Я счастлива, я купаюсь в своих возможностях,
        Пританцовывая, ловко двигаюсь по жизни
        Подойди и отхлебни моего желания
        Я благословлена букетом счастливой подвижности.
        24
        (лат.) Предел души.
        25
        По апокрифическому преданию, сотник Лонгин - воин, пронзивший копьём бок распятого Иисуса Христа. Его имя - склонение от слова ?????, «острие копья». Почитается как святой.
        26
        Иак. 1:13 -14.
        27
        В мифологии: воображаемый друг, материализованный до степени осязаемой галлюцинации.
        28
        Юридический термин времён римского права: формальный повод для объявления войны.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к