Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Калашников Сергей: " Все Реки Петляют " - читать онлайн

Сохранить .
Все реки петляют Сергей Александрович Калашников

        Попадание сознания нашего соотечественника и современника в ребёнка, живущего в Англии в эпоху Петра I.

        Любителям альтернативной истории и осторожного технического прогрессорства.

        Сергей Калашников
        ВСЕ РЕКИ ПЕТЛЯЮТ

        Глава 1. А что это за время?

        Созерцая стену, оказавшуюся перед глазами, я испытывал постепенно нарастающее удивление — никогда ничего подобного не видел. То есть особенных странностей не наблюдается — старомодные шкаф и комод подобного вида я встречал в каких-то музеях. Белёная стена, около которой они располагались, была совершенно обычной, не считая того, что вверху закруглялась, переходя в свод потолка. Окно тоже оказалось полукруглым вверху, как и расположенный напротив него дверной проём. Хотя дверь показалась чересчур массивной, а стёкла в частом оконном переплёте — маленькими. То есть антураж старины в наличии. Однако, не в музее же я проснулся!
        Тело моё, лежащее на кровати, не отзывалось привычными сигналами о старческих недомоганиях — оно вообще не чувствовалось.
        Тем не менее выполнило вполне разумные движения — село, перейдя из горизонтального положения в приближенное к вертикальному — опустило ноги и выпрямило торс. Ноги до пола не достали. Они выглядывали из-под подола длинной ночной рубашки совсем немного. Буквально кончиками ступней.
        — И что тут странного?  — прозвучало в сознании.  — Моя комната такая же, как всегда,  — это был не голос, а мысль. Мысль не моя, но очень уверенная. Пришлось смириться с этим элементом новизны в мироощущении и постараться прекратить думать… не получилось. То есть я как бы затаился, понимая, что нужно собрать чуть больше информации, но моё тело никак на это не откликнулось — оно действовало, не имея меня даже в виду. Встало, прошлёпало босыми ногами в изножье кровати, где в треножнике располагался пустой таз, а рядом на полу стоял кувшин.
        Тяжелый и гладкий, он так и норовил выскользнуть из рук, когда тельце, из которого я наблюдал за происходящим, наливало воду в тазик… кажется, медный, как и сам кувшин. Потом было умывание водой, температура которой не ощущалась. Затем — подход к комоду. Здесь имелось зеркало размером с лист писчей бумаги, смотрясь в которое, моя оболочка расчесала волосы. Чёрные, умеренной длины, приблизительно до середины лопаток.
        Отражение показало мне маленькую девочку — соотношение размера головы с остальным телом указывало на то, что я попал в ребёнка. Да и то, что над крышкой комода возвышались лишь самые верхние кромки плеч, подтверждало — рост у вместилища моего разума невелик.
        Расчесавшись, ребёнок добыл из шкафа платье, в которое и оделся, бросив ночнушку прямо на незаправленную кровать и, как был босиком, вышел в коридор, в двух противоположных концах которого имелись окна. Тот же сводчатый потолок, дощатый крашеный пол — признаки архаичности невольно заставляли обращать внимание на уровень развития технологий. Судорожно искал взглядом плафоны ламп, выключатели, розетки… ничего не приметил.
        Я вообще пользовался только зрением — тактильные ощущения отсутствовали полностью. Хотя слух тоже работал — скрип открываемой двери, шлепки босых ступней и смутные отдалённые птичьи голоса до меня доносились.
        Девочка спустилась вниз по лестнице — два марша с поворотом на площадке на девяносто градусов — и выскользнула из дома на низкое — в одну ступеньку — каменное крыльцо. Сошла на землю с вытоптанной травой. Обернулась к дому и принялась его разглядывать.
        Исключительно добротная постройка из добротного красного кирпича, связанного светло-серым раствором. Скорее всего, известковым. Толстые стены со сводчатыми перекрытиями, выполненными из того же кирпича… перед внутренним взором раскрылась планировка дома, возникли виды на потолки и сформировалась словно выполненная из прозрачного пластика картина конструкции с примерным распределением нагрузок и напряжений.
        — Как интересно!  — прозвучала в сознании мысль моей юной носительницы.  — Оказывается, наш дом построен очень умно! А ты кто?
        — Внутренний голос,  — сформировал я ответ, немного подумав.
        — Ты появился, когда я спала?  — поинтересовалась новая хозяйка моего сознания.
        — Наверно. То есть не знаю. Как-то вдруг раз, и понял, что существую. Посмотри наверх. Хочу увидеть крышу.
        Девочка подняла взор — двускатная черепичная кровля была достаточно покатой. В кирпичном невысоком фронтоне имелось слуховое окно. Крыльцо, кстати, было так же крыто черепицей. На него вышла женщина в непритязательных блузе и юбке, поверх которой имелся передник:
        — Софи! Молоко и булочка ждут тебя, пташка ты ранняя.
        Носительница моего разума тут же вернулась в дом, пожелала доброго утра женщине, назвав её по имени — Бетти. Проскочила вправо, оказавшись на кухне, где сделала несколько глотков из пузатой глиняной кружки, после чего вгрызлась в хрустящую тёплую булку.
        Ха! У меня появились новые ощущения — молоко оказалось парным, а выпечка тёплой. И я это почувствовал. Как и бок кружки, который отчётливо осязал. Не отвлекая заправляющуюся малышку, я пытался боковым зрением оценить обстановку. Словно подыгрывая, девочка понемногу крутила головой, фокусируя взор на различных объектах. Горшки и котлы составляли основную массу предметов кухонной утвари. Хотя, чугунная сковорода явно на что-то намекала — некая веха на пути развития технологий и материаловедения.
        На основании увиденного я уже крепко подозревал, что попал далеко не в своё время, а куда-то раньше, в старину. И пытался оценить, насколько глубоко меня занесло. Хотя бы примерно, на глазок. Ведь нужно же было как-то ориентироваться.
        — Тысяча шестьсот восьмидесятый год от рождества Христова,  — сочувственным тоном подумала для меня девочка.  — А что интересного в сковородке?
        — Литьё из чугуна кухонной утвари практиковалось не всегда. В принципе, наличие этого металла среди бытовых предметов свидетельствует о том, что существует доменное производство. Но я не уверен в том, когда это произошло. То есть никогда не знал в точности. И вообще, я тут новичок, поэтому мне всё интересно.
        В кухню, между тем, ввалилось ещё трое ребятишек. Два мальчика постарше и девочка-ровесница моего тела. Они учтиво пожелали нам с Софи доброго утра и тоже принялись за молоко и булки. Мне же пришлось напряжённо размышлять над тем, кто они, и кем кому приходятся.
        — Ник, Майкл и Мэри — дети Бетти, нашей служанки,  — объяснила моя владетельница.  — Их рано будят и заставляют выполнять работу по дому. А со мной и сёстрами занимается мама. Так что ты там про чугун думал?
        Девочка оказалась памятливая и настойчивая и, при этом, полностью меня контролировала в том смысле, что уверенно воспринимала мысли.
        — Слушай!  — непосредственно для неё подумал я.  — Про металлы и всякое такое, связанное с ними, лучше расспросить специалиста, живущего в этом времени и мире. Говорю же, что я тут новичок. Мне и самому будет интересно.
        — Специалиста? Кузнеца?  — обрадовалась Софи.  — Это я мигом,  — допив молоко, девчонка помчалась прочь из дома. Выбежала на дорогу, ведущую из распахнутых ворот, и почесала к ближайшей постройке расположенного неподалеку населённого пункта, составленного из невыразительных домиков.

* * *

        Чарли в город ушёл,  — сообщила моей носительнице нестарая ещё женщина, ковыряющаяся на грядках с капустой.  — Вечером вернётся, так что до завтра подождите, юная мисс Корн.
        То есть, я в Англии, раз тут девочек именуют словом "Мисс".
        — Ну а где ещё?  — в ответ мне подумала Софи.  — Конечно в Англии.
        Сам-то я на этом языке техническую литературу почитывал со словарём, но непринуждённо на нём общаться не мог никогда. Однако, сейчас понимаю и слова, и интонации, и даже отношение собеседника ко мне воспринимаю безупречно. То есть наши с этой крошкой сознания причудливо переплелись, слившись в нечто единое. Хотя память у каждого своя. И общение похоже на разговор.
        Девчонка, между тем, с сочувствием посмотрела на мальчишек. Их тут трое таскало воду деревянными вёдрами откуда-то из-за угла дома. Верёвочку, продетую сквозь уши посудины, они поднимали палкой, за один конец которой держались двое младших, а за второй — старший. Том, Питер и Гарри. Питер — крестник софочкиного папеньки. Таким образом, из ближнего окружения моей хозяйки неведомыми оставались только её кровные родственники. Хотя, наверное, тороплюсь, ведь и увиденные мною дети имеют отцов, о которых я даже понятия не имею.
        Софи только хмыкнула — ничего от неё не утаишь. Сама она в это время спешила домой. Переодеться в правильное платье, заплестись у Бетти и выйти к завтраку — таковы были её намерения. То есть и до меня кое-что из её мыслей доносилось. Как-то я начал помаленьку осваиваться в мозгах у этой маленькой англичанки.

* * *

        Бетти сноровисто заплела короткие косички нам с Софочкой и своей дочурке Мэри, после чего эта самая Мэри поднялась вместе с нами на второй этаж и помогла моей хозяйке переодеться из простенького утреннего платья-мешка в нарядное платье с кружевами и пояском. Налезало оно туговато — похоже, мы довольно быстро растём. Кстати, в мою косичку вплетена лента, а у Мэри ту же самую конструкцию удерживает простой шнурок. И одета эта моя подружка куда проще. Не могу назвать ткань, но выглядит она затрапезно. И цвет блеклый. А моё, кажется, шёлковое. То есть немного скользкое. И, да! У Мэри есть передник. Такая, на мой взгляд, отличительная примета прислуги, потому что у меня его нет и в предыдущем простолюдинском варианте наряда не было, следовательно, я отношусь к числу хозяев.
        Потом был завтрак на первом этаже в столовой. Подавала на стол опять Бетти, а Мэри ей помогала обслуживать строгих и нарядных нас с Софи и матушку с сёстрами. Про то, что отец семейства нынче не дома, а в плавании, мне доложили, едва этот вопрос возник — ход моих мыслей мониторился непрерывно, и стремления скрытничать со своим внутренним голосом Софи не проявляла.
        За завтраком последовал урок испанского, на котором мы вполне уверенно объяснялись с маменькой, кое-как со средней сестрой Консуэллой — ей года четыре — и почти никак с младшей Кэти, которая и по-английски-то еле кумекала. Где-то года два крохе. Софи же уже шесть, и она даже умеет писать. Коряво и с кляксами.
        — Ты можешь позволить мне управлять рукой?  — спросил я неуверенно, когда увидел исполненные девочкой каракули.
        — Надо попробовать,  — мысленно пожала плечами та.  — Давай, пиши!
        Гусиное перо — штука не вполне привычная, но контроль взрослого человека своё взял — я сумел вывести нужное слово чётким чертёжным шрифтом. К слову, этот самый контроль у меня немедленно отобрали и принялись пытаться повторить достигнутое, что удалось лишь отчасти спустя семь клякс и две попытки опрокинуть чернильницу, вовремя пресечённую чуткой мамой.
        После урока испанского было рисование. Все три девочки пытались изобразить дом. Я снова попросил позволить мне порулить рукой, отчего мы с Софочкой довольно похоже, хотя и лёгкими штрихами, набросали гексагональную проекцию нашего жилища — не напрасно так внимательно его с утра рассмотрели. Вообще-то, идеала не получилось — меня то и дело останавливали, перехватывая контроль, но в целом изображение вышло объёмным и даже смахивало на прототип.
        На этом обязательная программа дня для Софи была завершена. Она снова переоделась в "утреннее" платье мешковатого типа, выбежала из дома и направилась к сараю, где мальчишки — Ник и Майкл — выгружали из телеги дрова, укладывая их в поленницу. Девочка сразу принялась ими руководить, указывая, что брать и куда складывать, но быстро перешла от слов к делу, начав поправлять поленья руками, а там и сама стала носить дрова вместе с пацанами. Я же для себя отметил, что телега стоит без лошади между лежащими на земле оглоблями.
        Когда дрова закончились, началась стрельба из лука в стену сарая. Собственно, луков имелось сразу три — по штуке на каждого стрелка. Стрелы использовались неоперённые и не снабжённые наконечниками — просто прутики, причём, не особенно-то прямые. То есть — сплошные самоделки, изготовленные самими детьми.
        Вскоре Бетти позвала сыновей и усадила их на кухне перебирать крупу, что мою Софочку не вдохновило — она вместе с Мэри принялась за чистку столовых приборов, удаляя с полированного серебра оставшиеся после мытья разводы. Просто оттирая мягкой кожаной тряпочкой. Замшей, что ли? Потом, опять с Мэри, сбегала в селение к той же супруге кузнеца за морковью — девочке было натурально скучно, отчего она буквально лезла во всё, что происходило в доме и его окрестностях. Смотрела, как точат ножи, пыталась гладить скатерть железным утюгом с деревянной ручкой, который нагревался в очаге.
        К обеду и ужину она переодевалась и выходила в образе юной леди, но потом снова возвращалась к общению со сверстниками — детьми прислуги, разрушив отчуждение сменой одежды на простую и немаркую. Хотя, частенько делалась требовательной, переходя на хозяйский тон.
        После ужина улеглась в кровать, где и отрубилась, едва коснувшись подушки головой. Ну а я получил возможность поразмышлять в одиночестве с закрытыми по воле хозяйки тела глазами.
        Семнадцатый век подходит к завершению. Что я о нём знаю? В Англии этого периода были Шекспир, Кромвель и Реставрация, в России подрастает Пётр Первый, а на морях процветает пиратство. Голландия нынче — сильная морская держава, как и Испания, но обе они в этом качестве начинают уступать Англии. То есть — процесс становления владычицы морей сейчас в самом разгаре. Впрочем, точных дат не помню. Могу путать события начала века, середины и конца. Знаю наверняка, что в военном деле уже царит порох, а в морском — паруса. По дорогам ездят на лошадях, а для силового привода используют ветряки или водяные колёса.
        Таким образом, обстановка для меня не вполне прозрачная, требующая изучения и, полагаю, вживания. Что не связано с чересчур большими трудностями — я попал в ребёнка состоятельных родителей, имеющих некоторый общественный вес. Сам же ребёнок непоседлив и особо вредным характером не наделён. То есть, не чересчур избалован, хотя и не приучен убирать свои вещи в шкаф или заправлять кровать.
        На этой мысли меня прервала Мэри, принёсшая к умывальнику кувшин с водой. Света, проникающего через окно, пока было достаточно — лето на дворе. Дни длинные.
        Потом заглянула маменька, подоткнула одеяло. Вообще-то ни юной служанки, ни родительницы я разглядеть не мог из-за закрытых глаз — догадывался по шагам. И еще мама вздохнула иначе, чем подружка, но вздохнули они обе.
        О чём сожалела маленькая служанка — понятно. Тоже устала и нуждается в отдыхе, а её гоняют с делами. Насчёт же маменькиных печалей следовало подумать… ну… сыновей у них с мужем нет, то есть и этот дом, и землю унаследует какой-нибудь мужчина-родственник отца. Следовательно, дочерей необходимо выдать замуж, для чего нужно собрать им приданое. Судя по всему, что я приметил, особой роскоши в быту не наблюдается. Видимо, доходы от землевладения не слишком велики. Отец даже работает, а не живёт помещиком. Кстати, труд моряка и в мои времена был сопряжён с риском, а уж в нынешние и подавно.
        На этом выводе я и уснул.

        Глава 2. Несколько летних дней

        Присматриваясь к носительнице моего сознания, я раз за разом убеждался — девочке скучно. Она была предоставлена сама себе большую часть дня, поскольку мать плотно занималась с младшими, обучая их тому, что старшая уже знала. Пара часов, посвящаемых вышиванию или музыке, кройке и шитью, не предоставляли Софи достаточной занятости. Отмечу, пожалуй, что музыка преподавалась маменькой с использованием гитары, причем для дочурки был припасён уменьшенный вариант этого инструмента. Таким образом у меня крепло подозрение об испанских корнях миссис Корн.
        — Мам! Ты испанка?  — незамедлительно внесла ясность неугомонная хозяйка тела, в котором я квартировал.
        — Родилась на Ямайке, в испанской семье. Не раз с твоим отцом бывала в Мадриде, Кордове, Севилье, Марселе и Неаполе. Но ни тосканского языка сколь-нибудь прилично не освоила, ни французского,  — маменька ответила сразу полно и по-серьёзному.
        — Зато у меня французское имя, а у Консуэллки — итальянское,  — не замедлила внести окончательную ясность Софи. Она мгновенно озвучила то, что только начало приходить ко мне на ум.
        Ещё у нас была морока с чистописанием. Я не сразу понял, что Софи — левша. И ещё не понял, скрывает она это, или мать её нарочно старается переучить на правшу. Сама девочка по этому поводу ничего не выразила, ну а я уговорил её взять перо в левую руку. Не сразу это принесло нужный результат, потому что писать нужно слева направо, как бы наталкивая перо на выводимую букву, но, если лист бумаги сильно наклонить, то движение кисти получается или "к себе", или "от себя", что удобнее, чем совсем "против шерсти".
        Так вот, при наклонах листа в разные стороны почерки у маленькой англичанки оказались разные, хотя оба вполне разборчивые и почти без клякс. Третий наш почерк получался правой рукой, когда ею водил я.
        — Молодчина!  — похвалила мама, взглянув на плоды дочуркиных трудов.  — Наконец-то моей непоседе хватило усидчивости. И, да, левой рукой тебе значительно удобней.
        Что же касается развлечений, то кузнец Чарли знал о чугуне немного: хрупкий, не куётся, сам он из него ничего отливать не пытался и чинить чугунные вещи не пробовал. Так что не слишком удачным был наш визит к местному металлургу. Зато в мастерской нашелся обломок проволоки, из которой умелыми руками взрослого мужчины был согнут и заточен рыболовный крючок — этот день мы провели за изготовлением удочки, для которой плели из ниток леску, делали свинцовое грузило из расплющенной молотком картечины, обстругивали удилище и придумывали, как приладить поплавок из стержня птичьего пера. Ближайшая речушка-то от дома буквально в одном фарлонге, что на мою оценку составляет метров двести. И вообще этот ручей я бы назвал переплюйкой, потому что узкий он и неказистый.
        На рыбалку пошли только на другой день, прихватив горшочек с накопанными ещё с вечера червями. Пойманных рыбок зажарила Бетти и подала к господскому завтраку. Я в английской ихтиологии не разбираюсь, так что уклейка это была, или плотва, уверенно не доложу. Но получилось вкусно. Дети прислуги с этой оценкой согласились, потому что и на их долю перепало — клёв этим утром оказался хороший.
        Отличным развлечением стала поездка в город за отрезом мне на новое платье. Выяснилось, что в сарае хранится карета с кожаным верхом, в которую впрягли лошадку. Ту самую, на которой недавно привезли дрова. Правил муж Бетси, который тоже был в доме работником, но нам с Софи встречаться с ним удавалось нечасто.
        Дорога заняла где-то пару часов при том, что ехали мы не торопясь. На мою оценку расстояние тут от пятнадцати до двадцати километров. Сам город, кстати, именовался Ипсвич. Никогда раньше о таком не слыхивал. Наверное из тех, которые никогда ни в чём предосудительном замешаны не были.
        — То есть, ты полагаешь, что я за день смогу обернуться пешком туда и обратно,  — констатировала Софи, выловив и "заднюю" мысль. Оставалось только согласиться.
        У галантерейщика внимание маменьки привлекли как шёлк, так и тонкое сукно. А ещё ленты и тесьма, и цветные нитки. Одним словом, женщина несколько увлеклась, выпустив дочурку из виду, а та "зависла" у ювелира, лавочка которого находилась рядом. Я, признаться, приготовился заскучать и отрубиться, однако встряхнулся при упоминании горного хрусталя, из которого что-то там блестящее сделано и в серебро оправлено. Загвоздка в том, что в эту эпоху порох в ружьях и пистолетах воспламеняют искрой, высекаемой из кремня, что будет продолжаться ещё около полутора столетий. Хотя с этим наверняка справится искра немудрёной пьезозажигалки. А пьезоэлектрический эффект открыли как раз на кристаллах кварца, природная форма которого и есть этот самый горный хрусталь. Таким образом где-то в глубине моего сознания затеплилась искорка надежды забацать нечто интересненькое. Правда, тут же и потускнела. В английской патриархальной глубинке руками шестилетней девочки не так-то много наимпровизируешь.
        — А ты попробуй,  — мысленно топнула ножкой Софочка.  — А то ужасно скучно у нас в доме. Хорошо, хоть ты появился со своими непонятными размышлениями.
        — Ладно,  — тоже мысленно вздохнул я. Мы попросили у скучающего ювелира лист бумаги, на котором я набросал эскиз двух лепестков сусального золота, через крошечные колечки подвешенных к тонкому медному стерженьку. И еще мы приценились к не самому маленькому кусочку собственно кварца, показавшегося мне отдалённо знакомым из-за своей шестигранности и некоторой вытянутости. Мастер показал нам его в числе других своих заготовок. Тут за нашими спинами появилась маменька и резко обломала хитрого ювелира, заставив сбросить цену примерно вдвое, но кусочек горного хрусталя и сделанный заказ на рабочий орган будущего электрометра оплатила. Она нашу Софьюшку любит и балует, хотя не очень-то старается это показывать.
        По моей просьбе мы заглянули в лавку с разными железяками. Гвозди здесь продавались четырёхгранные, сбегающие к окончанию на конус и увенчанные несимметричной шляпкой — к гадалке не ходи — кованные вручную. И размера немалого. С железнодорожный костыль даже встречались. Много верёвок и канатов всех толщин и любой длины. Тяжелая грубая ткань в рулонах — парусина.
        — Это что, портовый город?  — спросил я мысленно, а Софийка вслух.
        — Да, старейший в Британии. А еще в доке мастера строят лодки и куттеры, а когда случится заказ, то и крупные суда — ответил продавец.
        Мы купили у него небольшой слиток олова, и остаток железной полосы весом фунта четыре. А еще шерхебель — это такой узкий рубанок. И стамеску средней ширины, убедившись, что она уверенно входит в шерхебель вместо штатной железки и надёжно крепится там тем же самым клином.
        Продавец почёсывал затылок, а мама держала невозмутимое лицо и невыносимо потакала капризам дочурки, щедро оплачивая её желания. Насколько я понял, затраты подобного масштаба для семейного бюджета напряжения не создают, зато заметно радуют маму, позволяя угодить любимому чаду.

* * *

        Несколько дней маменька и Бетти были заняты шитьём нового платья для Софочки. Также в работах принимали участие моя носительница и её то ли подружка, то ли служанка Мэри. А что вы хотите, если швейные машинки пока не изобретены и каждый стежок делается руками?! Впрочем, младшие удостоились чести участвовать в процессе только на обработке кромок, с чем уверенно справились. Стряпал в эти дни Джон. Тот самый, что и конюх, и садовник, и дрова привозит. Пища стала проще, но в питательности не потеряла. Хотя ритуалы завтрака, обеда и ужина ничуть не изменились — благородные хозяева трескали, а прислуга им прислуживала. Всё-таки аристократичность — жуткая штука. Вместе работаем и даже спорим, а как дело доходит до классовых различий, так сразу начинается театральное представление. Мы жрём с китайского фарфора на скатерти, пользуясь серебряными инструментами, а они трескают на деревянной столешнице из глиняных мисок простыми ложками. Одну и ту же пищу.
        Платье получилось замечательное, а наше с Софочкой предыдущее мы собственноручно выстирали, высушили, проверили на предмет отсутствия повреждений и подарили Мэри — она телом менее крупная, так что ей впору пришлось. А ещё из остатков ткани от нового своего наряда мы ей выкроили ленту для косы, так что теперь отличаемся тем, что в период приёма пищи она носит передник, а Софи — нет. В остальное же время обе мы расхаживаем в затрапезе. Хозяюшка моя научилась выгребать золу из очага и приступила к освоению мытья полов. Какое счастье, что в этом доме они крашеные! Это я ей намекнул, что для практической жизни слуги куда лучше нас приспособлены, потому что намного больше умеют.

* * *

        Верстак в сарае имелся, поэтому ничто не мешало нам приступить к выстругиванию двух реек сечением примерно дюйм на дюйм и длиной по паре футов. Пока работали родным полукруглым лезвием шерхебеля, силёнок ещё хватало, а вот когда заменили железку стамеской, да более-менее довели сторону до плоского состояния, тут и увязли. Помог старший брат Мэри — он на пару лет старше и заметно сильнее. Пришлось ему пообещать, что Софи возьмёт его с собой на рыбалку, научит всему, а потом подарит удочку.
        Да не жалко. Проволоку мы вообще в магазине видели, так что новый крючок для себя всегда согнём, потому что до того города нам и пешком обернуться не в тягость. Подумаешь, двадцать-тридцать километров! В общем, две замечательные рейки готовы, и мы идем копать червей, потому что утром обещали научить мальчугана удить рыбу. Интересно, он действительно не умеет, или хитрит с непонятной целью?

* * *

        В принципе, забрасывать в воду крючок с наживкой Ник умел, но не владел искусством мягкой подсечки, поэтому утро прошло для него плодотворно. Я даже не встревал в Софочкины объяснения — ребята отлично поняли друг друга. К тому же крючок на удочке мальчугана был великоват, и привязан не тем узлом — тут лучше всего подходит двойная восьмёрка вместо простой удавки. Короче, после того, как наша удочка сменила хозяина, то есть произошёл окончательный расчёт, а улов поступил на кухню, мы отправились всё к тому же ближнему кузнецу с редкой фамилией Смит завершать изготовление щипцов для сдавливания пьезоэлемента.
        Диэлектрические деревянные рукоятки следовало снабдить металлическими, то есть проводящими ток, губками, на которые и должна была податься возникшая при сдавливании кристалла разность потенциалов. А вот и облом — нет кузнеца дома. Он понёс заказ какому-то Генри, от которого раньше полудня не вернётся.
        На этом месте отмечу вот какую особенность — благородные вроде Софьиных мамы и сестёр запросто дрыхнут до времени, когда солнце начинает припекать, а остальной народ поднимается значительно раньше и начинает копошиться ещё по холодку. Поэтому мою хозяйку легко принимают люди простые. У неё привычки трудящейся, а не аристократки. Короче, старший из сыновей кузнеца, Том, заявил, что справится с делом, потому что видел, как это всё происходит, когда качал меха. Но сегодня мехами займётся Питер, а он откуёт для меня всё, что нужно.
        Не знаю, где в это время была их мать, но раздувать горн мальчикам никто не мешал. Тот обрубок железной полосы, что я принесла, нагрели весь и даже отсекли от него зубилом два куска подходящего размера. А вот отковать собственно две продолговатые пластинки не смогли — точности ударов явно не хватало, хотя с их силой получался перебор. Так что попросил я у Софочки контроль над правой, а за собой она сохранила управление левой, в которой удерживала щипцы.
        Только дело пошло на лад, откуда ни возьмись появилась мать семейства, разогнала сыновей, а нас с Софочкой утащила в дом, вытряхнула из платья и принялась его стирать. Пришлось сидеть, закутавшись в одеяло и пропускать завтрак со свежевыловленной рыбой. А там и Чарли-кузнец вернулся. Он-то и сделал всё, что нужно, заодно и корпус электроскопа из олова отлил — это просто широкое кольцо с единственным сквозным отверстием на ободе для пробки, сквозь которую будет пропущен штырь с лепестками золотой фольги.
        Домой мы вернулись к обеду — он тут довольно поздно. Хотя традиции пить чай с плюшками в пять вечера я пока не приметил. Мама нас не потеряла, потому что кузнецова жена послала сюда своего младшенького — Гарри, который всё и донёс. А Сонька прожгла подол спереди и теперь носит передник, чтобы не было видно дырок.
        Испытать новинку нам не удалось, потому что мы не позаботились о проводочках для подачи разницы потенциалов на электрометр. И ещё о стёклах для того, чтобы закрыть обе стороны корпусного кольца. На мой разум, должно заработать и без них, но лучше сделать по классике.

* * *

        — Ни в какой город я тебя пешком не отпущу,  — заявила мама.  — Ишь, выдумала тут героизмом заниматься и преодоления устраивать! Джон тебя отвезёт, он же и присмотрит, и расплатится.
        Так, в город мы съездили в карете, управляемой взрослым кучером, медную проволоку отыскать удалось в той же лавке с канатами, хотя самая тонкая оказалась диаметром примерно шесть десятых миллиметра — четверть линии примерно, если я не путаю английские меры длины. А стекольщик без труда застеклил собственно обе стороны кольца электрометра, приклеив прозрачные стенки на обыкновенную смолу, которая для днищ и бортов лодок и кораблей.
        Ещё наш кучер по просьбе маленькой мисс Корн купил маленький бочонок пороха, но не отдал. Объяснил, что доложит хозяйке, и уж если та разрешит…

* * *

        В принципе, затея наша удалась. То есть, при нажатии на верхнюю рукоять щипцов лепестки электрометра расходились в разные стороны тем шибче, чем сильнее надавливали на рычаг. Как я и ожидал, при сдавливании кристаллика в разных направлениях эффект получался не одинаковым — помню, что там имеется зависимость от направленности кристаллической решётки, которая симметрична относительно какой-то оси. Так у нашего оформленного бруском образца направлений сжатия имелось ровно три с боков, в одном из которых мы просто не поняли, шевелятся лепестки, или это только кажется. А в двух других эффект был явным, причем в одном заметно сильнее. Ну а потом мы наблюдали искорку между концами проводов, если их достаточно сблизить да ещё и заострить. Не стоит забывать, что проводники у нас далеко не гибкие — гнуть их приходится щипчиками.
        Пороху для проверки возможности его воспламенения электрической искрой мама не дала. Саму-то искорку мы ей показали, вот после этого она и отказала в выдаче пороха. Но Софи добыла немного из рога, который висит на ковре рядом с ружьём и кинжалом. Нам и требовалось только полнапёрстка. От искры уверенно полыхнуло. В принципе, пьезозапал мы изобрели. Но рассказывать об этом нельзя, потому что от мамы влетит.

        Глава 3. Что-то вроде началось

        После опробования пьезоэлектрического поджигания пороха я крепко призадумался — можно ведь ненароком такого напридумывать, что оружие станет совершенней, отчего в эпоху непрерывно ведущихся войн прольются реки крови, существенно более полноводные, чем в уже случившейся истории. Умница Софи на это не возразила. Странно она себя чувствовала — мелкая любопытина. Тут и руки чешутся, и хочется узнать, отчего это такой результат с искоркой, но вот рассуждения мои о природе показанного явления до шестилетней девочки не доходят — сказывается отсутствие систематического технического образования. Понятия про диполи или поляризацию ребёнку просто некуда воткнуть в неразвитый пока детский мозг. Да и сам я об этом не всё знаю — сохранилось в памяти кое-что с института, да и привычка к кварцевым резонаторам и разного рода датчикам на основе пьезокерамики осталась.
        Однако, что с всем этим делать — ума не приложу. А тут у нас радость великая — к пристани, той самой, что в ближнем городке Ипсвич, причалил кораблик, на котором плавает отец семейства. Пока посудина разгружается, сам папенька прикатил домой с подарками и полным любви взглядом, направленным на маменьку.
        Про подарки будет отдельная песня, также не стану акцентировать внимания на намерении родителей обзавестись наследником мужеска пола и связанные с этим действия, а вот про их озабоченность поведением старшей дочери разговор мы подслушали — дом Соня знает очень хорошо, а свернуть раструб из листа плотной бумаги посоветовал я. Как раз острым концом к нам в ухо, а широким — под драпировочную ткань супружеской спальни. Ею завешена неиспользуемая дверь в соседнее помещение, где мы обычно занимаемся музыкой. Ну а поскольку ухо у нас общее, то и я всё прекрасно слышал.
        — Джонатан! Софи за последние недели стала очень быстро умнеть. Она и раньше была сообразительной, но тут просто что-то невероятное. Даже шалости у неё сделались целеустремлёнными. К тому же, ей по-прежнему невыносимо скучно. Может быть, ты возьмёшь её с собой? Ненадолго, только до Лондона.
        — Ребёнку нужна строгая гувернантка, Агата. Лучше, умеющая фехтовать,  — хмыкнул отец.  — Чтобы загоняла её до упаду, а потом научила умножению и делению. Рассказала о звёздах, заставила писать без клякс. Ну и, там, хоть немного из Библии, чтобы уж совсем не невеждой была, когда в церковь зайдёт.
        — Ты совсем не знаешь её — настолько она изменилась,  — вздохнула мама.  — Ей сейчас больше пристала роль преподавателя, а не ученицы. Удивительно, как много она успела узнать буквально за считанные дни. Проверь её познания. Уверена, ты удивишься. И свозишь ребёнка в Лондон!
        — А потом привезу обратно? Не получится — меня там уже ждёт фрахт. Пара-тройка дней уйдёт на погрузку и оформление документов, и в путь. Куда я дену девочку на судне? Хотя, можно оставить её погостить у сестрицы на месяцок. Наверно, это будет хорошим вариантом. Новые люди, свежие впечатления, смена обстановки. Ну и сам я с Софи заново познакомлюсь,  — папенька моей владелицы кажется человеком рассудительным и доброжелательным.  — Однако, дочке потребуется служанка и в пути, и потом в гостях. Ты же знаешь, насколько требовательна семья сестрицы к соблюдению правил.
        — Я бы не хотела отпускать Бетти. Может быть, послать Мэри?
        — Девчонку заставить прислуживать девчонке! Да ещё и в дороге!  — поразился папа.
        — Она неплохо вышколена и отлично знает своё место,  — несмотря на то, что нам ничего не видно, исключительно сильно ощущение, будто маменька пожала плечами.
        — Ладно, ладно,  — поспешил проявить покладистость отец.  — Будет забавно наблюдать, как две не разлей вода подружки станут разыгрывать госпожу и подчинённую.
        — Да уж,  — фыркнула мама.  — Последнее их достижение — мытьё пола. Знаешь, почти не оставили разводов.
        Дальше Софочка подслушивать не стала — пошла спать. Она ведь пока совсем ребёнок и к вечеру здорово утомляется.

* * *

        О подарках не рассказал. Старшей дочери отец привёз ком каучука. Слегка упругий, немного липкий, вязкий и неохотно позволяющий себя резать, потому что нож прилипал к неподатливой массе. Для себя я знаю, что на морозе эта субстанция твердеет, а от тепла размягчается. То есть, в принципе, её и расплавить можно, только нужно следить, чтобы не загорелась, потому что вещество органическое и против огня не стойкое. А ещё подарил несколько самородков серебришка. То есть, как бы серебра, но несколько более твёрдого и не желающего расплавляться при даже сильном нагревании. Это платина, которая пока не в цене, но уже очень скоро станет весьма нужным металлом. Не очень удобным для ювелиров, но полезным для химиков следующих веков.
        Характер этих гостинцев даёт понять, что прибыл отец откуда-то из Южной или Центральной Америки и знает — удивить старшую дочь непросто. Ведь не перья попугайские привёз, не цветастые шали — не так уж сильно он не знает свою старшенькую.
        — Просто прекрасные серебришки!  — с моей подсказки одобрила подарок Софи.  — Если снова такие встретишь, буду рада получить ещё. А можно я по ним молотком постучу? Интересно ведь, можно ли эти комки расплющить!
        Мне-то известно, что платина куётся хоть горячей, хоть холодной, что из неё штамповали монеты, но при этом она не только тугоплавка, но ещё и очень устойчива к коррозии и химическим воздействиям. Правда, в самородном виде обычно встречается в виде сплава с другими металлами, присутствие которых эти самые пластичность и ковкость ухудшают. Так что для некоторых технических устройств, о которых мои теперешние современники даже не подозревают — исключительно удобный материал. Да хоть бы и для свечи каления, которым я пока не вижу альтернативы в двигателях внутреннего сгорания.
        Почему, уловив эти мысли, Софочка не засыпала меня вопросами? Да она о большинстве терминов даже понятия не имеет. Вот и не парится, рассчитывая узнать всё постепенно в более удобоваримой форме. Удачно, всё-таки, я попал. Умница-мама, умница дочка и очень умный папа. Только вот что-то они насчёт церкви темнят… если воспитанная в испанских традициях маменька — католичка, то отец или к англиканской церкви принадлежит, или к пуританам, если я ничего не путаю. И как они с этим разбираются? Ведь святые отцы всегда боролись друг с другом за паству, неодобрительно отзываясь о конкурирующих вариантах отправления религиозных обрядов. Хотя, я тут недавно и пока ещё далеко не во всех ситуациях побывал. Церкви мы не посещали, и ни один падре ни разу на глаза не попадался. Правда, в городе какой-то храм маячил в конце улицы.
        Мои растёкшиеся по древу мысли встряхнула маленькая хозяйка:
        — Пока я буду спать, подумай, что взять с собой в Лондон из платьев, и как одеться, чтобы удобно путешествовать по морю на корабле. Ты же умный, а, внутренний голос! Дурного не посоветуешь. И как мы будем жить у тёти Аннабель? Я же её полжизни не видела!
        Полжизни — это три года. Что? Софи знает арифметическое действие деления?

* * *

        Собираться в дорогу Софи и Мэри начали на следующий день с самого утра. И чем же они занялись? Ни за что не угадаете. Шитьём. Всё-таки в девочках очень сильно стремление правильно выглядеть в любых ситуациях. Дело в том, что они полагали необходимым непременно вскарабкаться на мачту, что при ношении юбок или платьев может поставить их в неудобное положение, открыв обзор на их… ну… разные места снизу. То есть требовались штаны. Естественно, я подсказал идею самых простых, которые в восьмидесятых называли "бананами", а в исторической литературе и на фотодокументах пятидесятых годов упоминали в качестве шаровар, удобных для занятий туризмом.
        В процесс дискуссии о методах раскроя вмешалась матушка Мэри и в два счёта склонила нас в пользу тех простецких матросских штанов, которые носят и её супруг, и сыновья. Она же снабдила нас рубашками и куртками, из которых эти самые сыновья выросли. Кстати, верхнюю часть гардероба мужчин, живших в эти времена, в литературе обычно упоминали как камзол. Так вот, ни накладных карманов, ни отворотов рукавов, ни блестящих пуговиц на наших куртках не имелось — всё простенько и демократично. То есть, никакие это не камзолы, а просто тужурки. На ноги были предложены башмаки с каблуками, заметно поношенные, но не дырявые — стали малы старшим братьям.
        На старые штаны Ника и Майкла пришлось аккуратнейшим образом накладывать заплаты, с чем обе девочки справились вполне прилично. Ну а все остальные мелочи вроде капоров, плащей, ночных рубашек, шарфов, перчаток, носовых платков… да кто же всё это запомнит?.. уложили в дорожный сундук мама Агата и мама Бетти.

* * *

        На этот раз Джон правил каретой, время от времени понукая лошадку, отчего до города мы добрались заметно быстрее. Сразу подкатили к причалу, где стоял папин корабль. Вроде бы барк[1 - Внутренний голос ошибается, до барков еще как минимум полтора века, и вообще парусное вооружение пока что отличается редкостным разнообразием и отсутствием четкой классификации. А так это флейт, правда, весьма передовой.], если мне не изменяет память. Не то, чтобы я в этом шибко разбираюсь, но некоторое представление имею, потому что ещё мальчишкой разглядывал картинки с изображениями парусников. Правда, запомнил мало что.
        Вот прямо сейчас никаких парусов не было, к трапу подкатывали повозки, с которых снимали тюки и опускали в трюм. Папа поцеловал маму в щёчку, обнял Консуэллку и погладил по голове Кэти, после чего взял за руки нас с Мэри и взошёл на борт. Провёл нас в сторону кормы и велел спускаться в открытый люк. Лестница здесь была крутая — градусов тридцать от вертикали, поэтому слезали мы спинами вперёд, держась руками за поручни.
        — Это пространство называется "опердек",  — объяснил папа, почти мгновенно оказавшись рядом с нами. Казалось, что стёк вниз, словно вода. Мы невольно осмотрелись. Впереди через раскрытый люк сюда поступали тюки, которые складывали в штабель между мачтами, проходящими через это помещение сверху вниз. Собственно, прямо тут же и закончили, начав закреплять груз канатами. Вслед за этим сверху на тех же верёвках спустили наш дорожный сундук, который два матроса занесли за дверь в переборке, отделявшей кормовую часть от всего остального.
        Всего таких дверей имелось три. Маленького размера с высоким порогом-комингсом и крепким запором, открываемым поворотом блестящей медью рукоятью.
        — Ваша каюта, леди,  — отец распахнул перед нами дверь в узкую каморку с двухэтажными нарами, под нижними из которых как раз и уместился наш сундук. К стене был приделан светильник с сальной свечой, не зажженной, но попахивающей горелым жиром. Иллюминаторов здесь не было и в помине. Но тюфяки мягкие, похрустывающие свежей соломой. Больше и рассказать-то нечего.
        Разумеется, ни для чего, кроме ночлега, эта конурка решительно непригодна. Поэтому мы с Мэри решительно распаковали сундук и принялись приводить себя в вид, пригодный для внимательного осмотра корабля. Штаны, рубашки, тужурки, башмаки — и косы наши под шляпы убрать, чтобы не зацепиться ненароком за какую-нибудь неожиданность. Переоделись мы быстро и поторопились вернуться на палубу, но не тут-то было — люк, через который мы сюда спустились, оказался закрыт, как и тот проём, через который грузили тюки. Темнотища кругом и лишь далеко впереди проблеск света. Поскольку наши глаза привыкли к потёмкам еще в каюте, то дорогу мы отыскали — прошли вдоль борта, пересчитывая руками шпангоуты. Здесь, пробравшись между подвешенными на манер гамаков койками, отыскали и открытый люк, ведущий на верхнюю палубу. Он располагался в сильно зауженном месте. По такой же, как и около кормы, крутой лестнице поднялись наверх — тут все были очень заняты. Кто-то отдавал концы, кто-то принимал, травили какой-то брас, подбирали булинь и куда-то направляли шкентель. Корпус корабля отодвигался от причала и потихоньку
разворачивался. Незнакомый дядька послал нас на ют, после чего другой дядька, вращая ворот, поднял блинд на самом носу, а трое других потянули его за нижний угол. Судно перестало поворачиваться и двинулось на выход из эстуария реки в сторону недалёкого моря. Экипаж засуетился и шустро, словно тараканы, полез на нижние реи ставить главные паруса. Вроде бы их называют фоком и гротом, но тут я не уверен. А вскоре настала очередь и косого паруса. Его нижний брус — гик — как раз находился над нашими головами. Деятельность на палубе поутихла, кое-кто даже спустился вниз, под палубу и, как-то незаметно, мы вышли в открытое море. Потому что началась качка.

        Глава 4. Тяготы и лишения

        На нижней кормовой надстройке, которая, как мне известно, называется ютом[2 - Опять внутренний голос путается. Ютом называется палуба за бизань мачтой, а они стоят перед ней и ниже.], перед задней мачтой из палубы одна за другой торчали две крепкие тумбы. К задней был приделан штурвал, а на вершине передней располагался компас. Периметр этой площадки ограждался крепкими перилами поверх высокого и крепкого заборчика, именуемого, если я правильно помню, фальшбортом. Тем не менее, ветерок на высоте ног гулял беспрепятственно, вызывая радость тем обстоятельством, что на нас с Мэри не юбки — вот бы их потрепало! И ещё было огорчение — заборчик мешал смотреть вокруг. Когда из виду пропали вершины деревьев, показалось, будто мы посреди необъятного океана. Пришлось пройти вперёд к лесенке, ведущей на палубу — отсюда стало видно больше — мы двигались вдоль берега, медленно удаляясь от него. Хорошо взрослым — они высокие.
        Между тем берег постепенно отодвинулся за корму, отец уступил место у штурвала матросу и, назначив курс, стёк по трапу и нырнул в люк, который легко открыл, а потом и закрыл. Не уверена, что мы даже вдвоём с Мэри справимся с этой крышкой — на вид её толщина больше двух дюймов. Тут и мышцы рук надобны крепкие, и пресс требует некоторого развития. Хотя, более всего необходимо подрасти и веса поднабрать.
        Словом, связываться с люками следует только при крайней нужде, чтобы не надорваться. Зато никто не мешает нам вскарабкаться на мачту.
        Сильные руки сняли наше с Софи тельце с нижних выбленок — верёвочных ступенек вант — и вернули на наклонную плоскость палубы. Жалко! Чтобы до них добраться, нам пришлось, помогая друг другу, карабкаться на этот самый фальшборт.
        Возрастной такой дядька укоризненно смотрел на рассерженную меня и отдирающую ладонь от тех же вант Мэри. Тут всё оказалось просмолено, но подружка прилипла крепче.
        — Без дела маетесь,  — констатировал незнакомец.  — А ну бегом драить палубу на квартердеке[3 - Квартердек — палуба на кормовой надстройке парусника между грот- и бизань-мачтами. На ней сосредоточены все органы управления и навигационные приборы. Функциональный аналог современной рубки.] у штирборта[4 - Штирборт — правый борт судна. Левый — бакборт.]!  — и указал на тот самый люк, куда минуту назад нырнул папа. Конечно, девочки бы растерялись в столь непривычной для них ситуации, потому что этот люк находился ближе к носу, чем средняя мачта, то есть располагался на шкафуте[5 - Шкафут — верхняя палуба между фок- и грот-мачтами, середина парусника.]. Хотя и перед самым кормовым возвышением, которое, собственно, ютом и считается. Или полуютом[6 - Полуют — кормовая надстройка парусника, сколько бы в ней этажей ни было. То же самое, что и ахтеркастль, как его называют англичане.], раз надстройки две, ступенькой? Провались она, эта недоступная мирному жителю морская терминология. Так что я подсказал Софочке, что в люк нас послали за инвентарём, а не палубу драить. Вдвоём с подружкой они справились с
крышкой, нырнули вниз и выволокли на палубу деревянное ведро-ушат и палку, к концу которой был прикреплён пучок верёвок — похожими швабрами в последние годы моей жизни в том мире полы в офисах мыли. Что касается фронта работ, так это как раз место, через которое при погрузке таскали тюки от трапа к проёму трюма, сейчас надёжно закрытому. Это почти точно посерёдке между задними мачтами, что оставляет надежду на то, что этот участок корабля считается именно квартердеком. Но где тогда шканцы[7 - Внутренний голос пока не знает, что квартердек и шканцы — синонимы. Разница в английской терминологии, которую он слышит, и русской, о которой читал.]? Да не важно — здесь действительно натоптано, и рулевой за штурвалом продолжает размазывать грязь по доскам.
        Воды за бортом сколько угодно, но при том, что судно движется, нет никаких сомнений, что набегающий поток вырвет посудину из слабых детских рук — Софи с Мэри это прекрасно поняли и выглядят озадаченно. Вернее, я вижу только то, как выглядит Мэри, а чувства Соньки воспринимаю непосредственно. И, разумеется, готов помочь. Ведь, действительно, не опускать же ведро за борт на верёвке, которая всю кожу с ладоней сорвёт.
        Снова через люк возвращаюсь в межпалубное пространство, откуда подаю наверх конец брезентового шланга. Мэри тут же направляет его в ведро, а я снова спускаюсь по трапу и начинаю качать рычаг помпы, которая вделана здесь прямо в палубу около задней мачты. Тяжеловато идёт — шток, уходящий вниз, заметно сопротивляется.
        — Есть, течёт!  — вопит с палубы Мэри.  — Ещё, ещё, хватит.
        Снова выбираюсь наверх. Дядька так никуда и не ушёл — смотрит в ведро и недовольно морщится. Потом подносит ко рту дудку и высвистывает нечто определённое, после чего на шканцах возникают ещё трое.
        — Вода в льялах чересчур чистая,  — рассудительно докладывает собравшейся его стараниями публике свистун.  — Юнги! Марш мыть гальюн! А я шкиперу доложу. Потом откачаем и замерим, сколько набралось,  — закончил он уже как бы в пространство.
        Впрочем, дяденьки его прекрасно поняли, потому что ничего не сказали, а посмотрели на то, как мы вдвоём на рукоятке швабры несём ведро со считающейся чересчур чистой водой в сторону носа.
        Спустившись по отлично знакомому нам носовому трапу в кубрик, мы отметили, что три парусиновых койки сейчас заняты — в них отдыхают взрослые дяденьки. По обе стороны крутой лестницы отыскали глухую стену без малейших признаков дверей — переборку. Пришлось возвращаться на палубу и обходить неожиданное препятствие поверху. Нашим взорам предстали классические туалеты типа "сортир", лишённые любых признаков уединённости — ведущее в открытое море очко, обрамлённое дощатым стульчаком. По одной штуке по каждую сторону носового окончания с головой льва, они словно висели в воздухе, хотя и были надёжно закреплены на деревянных деталях, нагроможденных ниже бушприта. Причем оба этих "насеста" явно посещаются морем в особенно свежую погоду, потому что совсем никак от него не отгорожены — достаточно высокая волна надёжно обеспечит принятие ванны. Однако, если выбрать "насест" подветренного борта, получится ограничиться лишь душем. Так что посещение гальюна — процесс творческий — выбор правильного очка — залог комфорта.
        Кстати, здесь нашлась и "туалетная бумага" — вниз свисал канат с погружённым в воду концом. Гигиеническое состояние сооружения произвело благоприятное впечатление — ни следов фекалий, ни запаха мочи. Но на стульчаке бакборта нашлись налипшие очистки овощей, которые мы и отмыли шваброй. В завершение отмечу наличие громоздкого якоря, подвешенного неподалеку, и идущего к нему каната.
        В принципе, меня это не особенно удивило, а вот подружки явно забеспокоились — столь малый уровень комфорта при общении с окружающей средой их несколько смутил.
        На верхней палубе людей прибавилось. Из поданного снизу шланга-кишки напористо лилась вода сразу в два ведра поочерёдно. Заполненное выливали за борт и вели счёт откачанному.
        — Точно. Увеличилась течь,  — констатировал Хокинс. Я сильно удивился, что Софи с ним знакома.  — Судовой плотник,  — мысленно пояснила моя хозяюшка.  — Он заезжал к нам прошлым летом.
        — В Лондоне после разгрузки поднимем пайолы и осмотрим днище. Ну а откачивать трюм можно и в обычном ритме. Через день. Добрый день, мисс Корн.
        — Зовите меня по имени, Хокинс,  — любезнейшим образом откликнулась маленькая хозяйка.  — Вы ведь помните, что мы об этом договаривались.
        Присутствующий при этом папенька только хмыкнул, а тот строгий дядька, что послал нас мыть сортир, хохотнул.
        — Всё, больше не подхватывает,  — доложил поднявшийся снизу матрос и затащил обратно под палубу брезентовую кишку, из которой уже перестала литься вода. Мы с Мэри заглянули под палубу и увидели, что шланг свёрнут, а еще незнакомый мужчина мимо нас пронёс котелок от носа и скрылся с ним за дверью в кормовой переборке, расположенной над входом в нашу каюту. Догадываюсь, что трап ведёт наверх, в апартаменты капитана. Показалось, что пахнет съестным, потому что аппетит мы нагуляли отменный.
        — Идём обедать, юнги,  — подтвердил мою догадку второй из матросов, работавших здесь же. Мы вернули на прежнее место ведро и швабру и уже под палубой проследовали вперёд в область подвесных коек, где получили по миске каши с кусочками мяса. Деревянные ложки нам вручил дяденька с передником, тот, что носил котелок в каюту с неизвестным… пассажиром, наверное. Кок, значится, этот дядечка.
        — Не потеряйте,  — мрачновато напутствовал он,  — других не дам,  — от него настолько отчётливо пахло дымом, словно его только что коптили горячим копчением.
        Со своими порциями мы управились быстро, как и другие трое едоков. Ложки облизали и убрали за пазухи тужурок. Кок как раз по оловянным кружкам какое-то пойло разливал, так его один из взрослых поправил в том смысле, что этим шкертам — он кивнул на нас с Мэри — и половины хватит. Я свою хозяюшку успел одёрнуть, чтобы не возникала по поводу дискриминации по возрастному признаку, а подружка наша свою порцию лихо опрокинула и заглотила громким лошадиным глотком. Но никак этого не прокомментировала. А дети — народ простодушный. Что крестьяне, то и обезьяне. Софочка с таким же заглатыванием неведомого пойла отстала секунды на полторы-две. Потом эти засранки пучили друг на друга глаза и хватали ртами воздух. Если память меня не подводит, в кружках содержался ром отвратительного качества и омерзительной крепости.
        — Им и половины чересчур,  — констатировал кок.  — Повесьте-ка пару коек и складывайте пацанов отсыпаться.
        Матросы быстренько наладили пару парусиновых гамаков, на которые самым бесцеремонным образом закинули наши с Мэри теряющие осмысленность тушки.
        — Накормили шкиперову дочку?  — спросил появившийся со стороны люка Хокинс.
        — Эм!  — отозвался кок.
        — Ы!  — вступил в беседу один из матросов.
        — От всей души,  — "объяснил" третий.  — Так налопались, что от сытости сразу в койки попадали,  — второй хранил молчание, делая вид, что его тут не было.
        Взором Сонечки я ещё видел, как плотник обводит глазами оловянные кружки на столе, как мысленно их пересчитывает и нюхает, а потом веки захлопнулись, и слух перестал работать.

* * *

        Проснулись мы с Мэри на кровати в капитанской каюте. Папа склонился над бумагами, лежащими на столе, и измерял там что-то циркулем. Но пробуждение маленьких нас заметил сразу.
        — Переоденьтесь самими собой и приходите ужинать,  — распорядился он и вернулся к работе.
        Конечно, мы быстро оделись в шелка и вернулись — здесь уже заканчивал сервировку не кок, а один из матросов.
        — Что? Ошиблись с ромом?  — спросил отец, когда за нашим кормильцем закрылась дверь.
        Мы с Мэри смущённо кивнули.
        — Ладно. Теперь все всё про вас знают и больше выпивки не предложат. Кок чего-то травяного заварил. Или из листьев. Вот в этом кувшине,  — показал он на узкогорлый керамический сосуд. Ешьте, пока не остыло. А потом я научу вас правильно зажигать и гасить фонарь. Огонь-то высекать умеете?
        Мы с Софочкой помотали головой, а наша горничная кивнула.
        Отец хмыкнул и продолжил:
        — Так вот, огня на корабле не высекайте. В крайнем случае тлеющий фитиль имеется на камбузе. Туда и тащи фонарь, там зажги, закрой стекло и уже горящий неси куда надо. Кстати, зажечь свечу от тлеющего фитиля не так-то просто.
        Мэри кивнула, а мы с Софочкой призадумались. Дома-то свечами всегда занималась прислуга, а хозяева, даже трижды бери они интегралы, в вопросах освещения были скорее потребителями, чем участниками процесса. Так что загадка горящих свечей в эпоху до спичек достаточно любопытна. В исторических фильмах, как я припоминаю, господа зажигали свечи от свечи, ранее кем-то подожжённой.
        А тут случилась неожиданная интермедия — ни отец, ни его дочь к пище не прикоснулись, оба поглядывая на на равных с ними сидящую за столом… горничную?.. камеристку?… то есть, начинающую прислугу, усаженную за господский стол.
        Мэри, словно вспомнив о чём-то, сложила ладошки и пробормотала короткую молитву насчёт "Благослови Господи хлеб наш", после чего отправила за щёку первую ложку каши. Да, обычной перловой каши, хотя и с мясом. Наваристой и вкусной. Мы с отцом тоже перестали отвлекаться. В общем, разносолов в корабельном рационе не замечалось, хотя кормёжка была сытной.
        Запив трапезу травяным настоем, ещё горячим, забрали фонарь из нашей тесной каютки и двинулись на камбуз, местоположение которого я на основании ранее сделанных наблюдений угадать бы не смог. Прошли под палубой до носа, где через люк нырнули вниз. Это, вроде как трюм. В носовой сравнительно узкой части на пол была насыпана земля, поверх которой горел костёр, над которым на цепях висели котлы, а на треноге стояла сковорода. Тут же наблюдались залежи дров, большая бочка, явно с пресной водой, ящики, корзины, мешки, бочонки и разная другая тара с припасами. Воздух здесь отличался крепкой закопченостью, но смрада или угара не чувствовалось. И ещё крепкая деревянная переборка отделяла носовую часть трюма от всего остального корабля. Кроме, как наверх в большое межпалубное пространство, отсюда никуда не денешься. Типа небольшого гермоотсека, какие использовались в лодках моего времени. Логика подсказывает, что и под каютами в корме должно быть нечто похожее, хотя, хода туда я не приметил. С другой стороны, как раз подходящее место для крюйт-камеры, где хранится порох.
        Принесённый с собой фонарь мы открыли, распахнув одну из стенок. Лучинкой, воспламенённой в костре-очаге зажгли сальную свечу, да и вернулись в свою каюту, снова пробравшись между коек, на которых спали матросы. Такой вот на морских судах этой эпохи быт — комфорта минимум. Ну и присутствие кока рядом с горящим в трюме костром намекает, что открытое пламя всегда должно быть под присмотром, потому что пожар на деревянном просмоленном судне — чистая катастрофа.
        — Сонь, а что это за выходка с молитвой перед ужином,  — спросил я свою реципиентку уже на соломенном матрасе в тесной каютке.
        — Джон и Бетти верующие,  — ответила подрастающая аристократка.  — И детей хотят воспитать в лоне церкви.
        На что я мысленно оторопел и захлопнулся. Сонька наловчилась слушать или не слушать мои мысли, когда как хотела, а вот от меня она легко закрывалась. Возможно, терзания взрослого разума её веселили, однако она редко насмешничала, чтобы не обидеть ненароком свой внутренний голос. И вообще, опьянение после неосторожно хряпнутого рома пока прошло не до конца — в сон клонило со страшной силой.

        Глава 5. Устаканилось

        С самого утра Софи и Мэри окончательно освоились в непривычной для них обстановке и стали вести себя правильно. Служанка принесла воду и таз, а госпожа умылась. Правда, потом тут же умылась и прислуга — в походе всё-таки, а комнаты для умывания мы на судне не встречали. Расчесались, заплели друг друга как могли. Мэри сегодня оделась не в шелка, а в платье прислуги, и не забыла передник и чепец. Она же доставила в каюту завтрак, который девочки снова уплетали вместе из одного котелка. Закрытая дверь позволяла соблюдать условности не чересчур тщательно.
        Однако, прикольно было воспринимать раздражение юной аристократки из-за того, что подружка носится по кораблю, а она тут сидит и ждёт, потому что не пристало ей хлопотать о быте — положение обязывает вести себя чопорно.
        Затем, естественно, состоялась прогулка по верхней палубе, где Софи раскланялась с незнакомым джентльменом. Видимо, пассажиром из другой каюты. Кроме рулевого на корме здесь наблюдались только два матроса, бездельничающие, облокотившись о пушки. Их было две на баке — собственно, и всё вооружение этого судна, потому что под палубой мы не встретили ни одной, хотя порты со всеми причитающимися им креплениями, тягами и прочей обвязкой имелись в большом количестве.
        Ветер дул с кормы, но главные паруса отсутствовали. Ход обеспечивали только два меньших паруса на верхних реях да блинд на бушприте. Волны за бортом выглядели мелкими, качка не ощущалась. Тепло и пасмурно. И далеко впереди полоска берега выглядывает из-за горизонта. Море здесь далеко не пустынно — в отдалении видны другие корабли. В принципе — очень скучно.
        "Внутренний голос! Придумай, чем бы заняться."
        — Давай рассматривать пушку. Видишь, спереди отверстие. Это дуло, то есть срез канала ствола,  — улавливаем движение со стороны сопровождающей нас… компаньонки в данном случае.
        — Так вот, Мэри,  — озвучивает полученные сведения Софи.  — Эта дырка называется дуло. Она отрезает от ствола канал,  — за нашими спинами фыркают моряки, я поправляю хозяюшку, которая тут же вносит коррективы в своё выступление:
        — То есть, канал ствола это глубина дырки,  — и детская ладошка сворачивается желобком, проникая в пушку.
        "Какой же это калибр?"  — думаю я.
        — А в глубине спрятан калибр, но я никак до него не дотянусь,  — рассказывает Софи.
        "До чего же она ещё маленькая",  — внутренне вздыхаю я.
        — И это не я маленькая, а пушка большая,  — горячится девочка.
        — Отнюдь, мэм,  — теряет терпение один из матросов.  — Четырёхфунтовка.
        Я смотрю на дульный срез и недоумеваю — они калибр по каким ядрам определяли? Или фунт у них слишком тяжёлый? Хотя, время такое. И футы, и фунты у всех разные. Я со своих времён помню дюймы. Но не уверен, что они нынче такие же, как в двадцатом веке. Даже не знаю, от чего плясать. Морскую милю помню, но в ходу ли она сейчас? Длину окружности земного шара ещё древние греки измерили. А что по этому поводу думают англичане в конце семнадцатого века, ума не приложу. Хотя, у них, кажется ещё и ярд был от кончика носа какого-то короля и до его оттопыренного большого пальца. Так что с метрологией перспективы безрадостные.
        Зато пушка, по моим прикидкам, калибром смахивает на трёхдюймовку. То есть можно и снаряд порохом начинить, и ударный взрыватель в эту бомбу вделать.
        "Зачем?"  — возникает в мозгу Софьин вопрос.
        "Чтобы папу пираты не обижали. Но чтобы добиться этого, придётся многое узнать, и многому научиться."
        "А можно я Мэри тоже научу? А то она даже читать не умеет, потому что её заставляют работать, а не ерундой заниматься."
        Вот такая сразу этическая проблема. Софи может приказать своей служанке заниматься грамотой, но это отменит распоряжение матери — Бетти, чего умница Софи хотела бы избежать. Да и свою зависимость от домработницы она достаточно ясно осознаёт.
        "Хорошо, что ты меня понимаешь, внутренний голос" — Софи действительно умница, хоть и малявка.
        Один из матросов направил подзорную трубу в сторону идущего поодаль корабля с прямыми парусами. А слева заприплясывала камеристка. Она ведь ребёнок, которому тоже хочется посмотреть. Софи несколько напряглась, или сочувствуя подружке, или сама желая приникнуть к окуляру.
        — Уверена, милая, если ты обратишься к уважаемому вахтенному, он не откажет тебе в столь незначительно услуге, как позволить посмотреть в зрительную трубу,  — произнесла носительница моего рассудка уверенным хозяйским тоном. Это был чётко выраженный приказ, если кто-то не догадался. Дочь капитана потребовала от моряка при исполнении оптику для подружки. Восприняв эту мысль Софи внутренне споткнулась, но матрос уже протянул подзорную трубу якобы горничной, которая приняла её с неуклюжим книксеном.
        И буквально впилась взором в проходящий мимо корабль.
        — Фу, как некрасиво,  — воскликнула Мэри, отрываясь от окуляра.  — У них вся уборная на виду. В точности, как у нас.
        — Так сейчас повсюду,  — пожал плечами матрос. Второй же, как я понял, контролировал происходящее с другого борта. Эти парни не бездельники, а сигнальщики, следящие за тем, что творится вокруг
        — Наш шкипер, когда перестраивали это судно, хотел сделать закрытые отсеки. Потому что, говорит, пассажирам может быть неудобно. Да и из обычных гальюнов за борт вывалиться можно. Но тогда не получалось работать с якорем — для этого нужна площадка ниже клюза, и воткнуть её больше некуда. И фока-галс надо как-то проводить.
        — Перестраивали?  — с моей подачи поинтересовалась Софи.
        — Скорее достраивали,  — поправил второй вахтенный.  — Мы тогда в один порт заходили из-за течи, а там на стапеле недостроенный флейт ждал, когда заказчик с подрядчиком закончат скандалить. Нашу-то каравеллу вытащили на берег и приговорили на дрова из-за в хлам расшатавшегося набора. Отслужила старушка. Нужно было новое судно. Вот капитан наш и воспользовался удобным моментом купить новую посудину по приемлемой цене — тот недовольный заказчик требовал вернуть задаток, и деньги подрядчику нужны были срочно.[8 - http://www.picshare.ru/view/8869954/ — Типичный корпус флейта тех времен. Только у Софиного отца за портами не стоят пушки — экономия места и веса.http://seawarpeace.ru/deutsch/kreuzer/images/00 fleut/big/Fleute ''Derfflinger''.png — еще один флейт того же периода, на этот раз — с парусами. Только у Софиного отца бизань-мачта (самая задняя) вооружена современнее — не латинским парусом, а гафельным. Уже известное в то время решение, но вот на крупных судах оно с трудом пробивало себе дорогу. Даже у Нельсона при Трафальгаре (XIX-й век!) один из линкоров был с латинской бизанью.И обратите
внимание на бушприт — привычных по работам маринистов косых парусов там пока тоже нет, только прямые блинд (который ниже) и бом-блинд (выше, на вертикальной блинда-стеньге).]
        "Любопытно! Оказывается, у нашего папеньки случаются в кармане суммы, достаточные для покупки целого трёхмачтовика".
        "Папа не всегда платит все пошлины,  — поспешила успокоить меня Софи.  — И не всегда возит товары, которые были куплены".
        Слегка контрабандист и немного перекупщик награбленного. Ведь добычу пиратов не во всяком порту продашь!

* * *

        В Лондон мы прибыли с утренним приливом — наш переход длился меньше полутора суток. Наверно, около сотни миль прошли, так как двигались, хоть и без спешки, но всё время. Пригороды английской столицы оказались не так уж и населены — так, россыпь невзрачных домишек по поросшим травой берегам, иной раз даже каменных — и чем выше по реке, тем они налеплены гуще. Зато ветряные мельницы на каждом косогоре.
        Я в прошлой жизни в британской столице не бывал, но от изображений-то не деться никуда. Так вот, изо всех осевших в памяти символов этого города в наличии был один Тауэр. Ни одноимённого разводного моста, ни часовой башни Биг-Бэна, ни купола главного лондонского собора не наблюдалось, сколько не вглядывался.
        Зато было кое-что необычное — один из городских кварталов, казалось, решил выстроиться поперёк реки. Только позже, когда мы подошли ближе, стало понятно, что это такой мост — с кучей налепленных на нём домов. К моему времени его уже снесли, наверное. Потому как такое чудо я бы не пропустил[9 - Лондонский мост, который удивил Внутренний голос:http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/b/bd/Claude de Jongh - View of London Bridge - Google Art Project.jpg].
        К небольшому причалу чуть ниже этого моста мы и встали без промедления, что ужасно всех обрадовало — говорят, иногда неделями приходится ожидать очереди на разгрузку или вообще на лодки товары переваливать — Лондонский порт оживлён и тесен. Потом какой-то чиновник с бумагами толковал и с папой, и с тем купцом, что ехал пассажиром. А уж затем пошла разгрузка на узкую полосу набережной — наш флейт едва-едва не доставал реями окно дома напротив.
        Софи же гуляла по берегу вместе с компаньонкой и в сопровождении матроса по имени, ни за что не угадаете, Джон. Этого дядьку явно отклоняло в сторону кабака, который он и посетил, получив разрешение главной сопровождаемой. Пропустил стаканчик, так сказать. К нам с Мэри в это время никто внимания не проявил — мы находились среди людей, озабоченных делами. Тут все куда-то торопились. Хотя публика была самая разная.
        Когда вернулись, тюки из опердека уже выгрузили и теперь извлекали из трюма бочки и мешки.
        — К ночи управятся,  — оценил наши перспективы сопровождающий.  — Проводить вас в каюту?
        — Не стоит,  — отреагировала Мэри в великосветской манере.  — Возможно, Джон, ты знаешь на берегу трактир, где мы с госпожой могли бы перекусить, а ты бы ещё стаканчик пропустил.
        "Мы пробовали меняться ролями,  — немедленно утихомирила моё недоумение Софи.  — Видишь, получилось неплохо," — да уж! Скучающие дети — это очень много неожиданностей.
        Джон с заметным напряжением сфокусировал на нас взгляд — похоже, пропустил он не самый маленький стаканчик — и радостно кивнул. А подружки переглянулись, после чего Мэри быстренько смоталась на корабль, откуда вернулась в дарёном шёлковом платьице и шляпке. Девочки явно собирались воспользоваться ситуацией для получения удовольствия, потому что передника на служанке не наблюдалось — она собиралась косить под благородную.

* * *

        Кабаком это называлось или трактиром, но публика здесь наблюдалась довольно чистая, хотя присутствующие дамы, кажется, находились на работе. Тем не менее, выглядело всё пристойно. Чисто выбритый официант в белом переднике и с полотенцем через руку — явные признаки респектабельности. Да и само заведение вовсе не в подвале, а в светлой комнате с окнами, выходящими на улицу с говорящим названием Темза-стрит.
        Наворачивали мы баранину с фасолью, причём, если наш сопровождающий пользовался ложкой и собственным ножом, то Мэри уверено управлялась вилкой — вчера за употреблением каши я этого наблюдать не мог. Пусть не письму и счёту, но правилам поведения подружку Софочка обучает. Впрочем, Джон тоже убрал свой матросский инструмент и "обнаружил" столовый ножик среди приборов. Да и вилку в дело пустил вместо пальцев. Насвинячил немного и руки попытался вытереть о штаны, однако Софи ему указала на салфетку. Я чётко видел недоумение на лице опытного моряка, когда он удалял загрязнение со своих просмоленных ладоней белоснежной тканью. Накрахмаленной.
        Что? Крахмал ведь из картошки добывают! Кстати, а где она сейчас в этом времени? Знаю, что индейцы трескали её испокон веков, что испанцы с этой культурой знакомы, а в Англию кто-то знаменитый тоже её привозил. Но вот в повседневном обиходе она пока не прижилась — не вижу её на столах ни в каком виде. Надо бы выяснить и подсуетиться, потому что картошка не только питательна, но ещё и от цинги спасает.

* * *

        Когда мы вернулись к причалам, выгрузка уже завершилась, а команда копошилась в трюме, поднимая щиты настила — пайолы. Под ними были уложены булыжники балласта, которые тоже извлекали, освобождая доступ к обшивке днища. Мы тут же переоделись юнгами и полезли всё это смотреть. Главное в таком деле — не попасть никому под ноги. Ну и фонарь мы взяли из своей каютки, потому что снаружи уже смеркается, а в трюмах вообще окна отсутствуют как класс.
        Меня конкретно интересовали способы скрепления деталей корабельного набора — каркаса, на котором держится обшивка. Я эти места придирчиво осматривал, используя в качестве щупа щепочку — просовывал в предполагаемые щели. Софи без вопросов отдала мне полный контроль над телом и только наблюдала. А Мэри подавала то мелок, то уголёк — я делал пометки.
        Трюм — довольно просторное помещение, обшитое длинными параллельно расположенными досками, приделанными к шпангоутам — которые идут поперёк. И моему искушённому конструкторскому глазу чётко видна недостача диагональных связей, которые мешали бы этой конструкции изгибаться под действием волн. Не ударов, а когда нос и корма поднимаются, а середина как бы повисает на них. Или наоборот. Препятствуют этому только узлы крепления, которые расшатываются длинными рычагами шпангоутов и стрингеров, а удержанию способствуют сопротивления на изгиб этих самых стрингеров и килевого бруса. Точного сопромата мне здесь не навести, как и достоверного расчёта нагрузок, но чисто по опыту и на глазок не помешают четыре длинных, метров по восемь, укосины сечением примерно сто на сто пятьдесят. На каждом борту. Это для продольной жёсткости. А вот с поперечной всё значительно лучше — кормовой отсек, как я и предполагал, отделён глухой переборкой, которая неплохо выполняет работу ребра жёсткости. Достаточно пришпандорить пару длинных досок наискосок домиком. И еще в паре мест посередине в районе грузового люка нужны
короткие косынки между бимсом и вторым сверху стрингером между шпангоутами.
        Как же донести эти мысли до окружающих нас взрослых дядечков изнутри маленькой девочки? Тем более, что они постукивают киянками днище по конопаткам, загоняя паклю в обнаруженные щели. И готовят досочки, которые потом пришьют, чтобы вода не пропёрла заделку внутрь.
        — Хокинс!  — громко окликает корабельного плотника перехватившая управление телом моя маленькая хозяйка.  — Вы мне очень нужны.
        — Да, мисс Софи!
        — Вот в этих местах, помеченных белым треугольником, необходимо высверлить нагели и заменить их железными болтами,  — она протолкнула щепочку в щель, демонстрируя первые признаки расшатывания.  — В местах, отмеченных черными стрелками, следует, также болтами, закрепить тридцатифутовой длины пиллерсы сечением четыре дюйма на шесть. И вверху, и внизу в стык шпангоута и стрингера…
        Про переборки и горловину трюма она тоже доложила конкретно и чётко.
        — Надеюсь, вы всё запомнили, Хокинс,  — выступил из тени в освещённый круг папенька.  — К утру нужно закончить, потому что начнётся погрузка.
        — Да, сэр,  — ответил плотник, разумеется, капитану.
        В центре у кормовой переборки шумно всасывала воду помпа, а мы с Мэри, пользуясь отсутствием части камней балласта, подгоняли к ней воду швабрами. Уровень её был меньше дюйма и постепенно понижался — течь явно уменьшалась.

        Глава 6. Лондон

        Четыре двойных удара в колокол — это восемь склянок. Смена вахты. Девочки уже научились определять время по судовой системе отсчёта. Тем более, что здесь, в большом порту, подобного рода сигналы чётко доносятся со всех сторон. И словно точно по часам раздался стук в дверь — кок принёс завтрак в двух котелках.
        — Капитан приказал вам по первой склянке быть на пирсе у трапа готовыми убыть к тётушке. За вещами зайдут матросы.
        Первая склянка ровно через полчаса после восьмой — в половине девятого. Времени поесть и переодеться вполне достаточно. Девочки ещё не до конца выспались, поэтому немного вялы, но это только несколько минут, а потом дружно заработали ложками, попутно обсуждая платья, которые им следует надеть. Их удаляют с судна и перевозят к сестре отца, живущей здесь в Лондоне замужем за джентльменом. Их дети старше моей хозяйки, хотя их мать младше своего брата.
        Вариант одежды был выбран "госпожа и служанка", то есть максимально правдивый и соответствующий ожиданиям окружающих. Сборы не заняли много времени. Потом пришли три матроса. Один унёс пустую посуду, а двое забрали сундук. Кстати, всю палубную команду Софи уже знает по именам, в отличие от меня, не отличающегося памятью на лица и идентификаторы.
        Переход на берег по широкому крепкому трапу к ожидающей карете и отцу. Взгляд назад — экипаж стоит на палубе, поглядывая в нашу сторону. Только платочками не машут. Устали, наверное, в трюме под руководством судового плотника. И ещё их больше, чем я думал. Многие десятки, хотя на глаза мне они попадались группами от двух до пяти человек.
        — Просили оставить вас на лето, пока мы каботажим,  — с усмешкой пояснил папенька.  — Говорят, веселее с вами.
        — Пусть кота заведут,  — буркнула недовольная Сонечка.  — А то я в трюме видела крысу.
        — Кот сам придёт, если захочет,  — откликнулась Мэри.  — Их в порту полным-полно.
        — Пап! А почему у тебя гафель прикреплен к мачте ниже марса?  — озвучила мой вопрос Софьюшка.
        Отец внимательно рассмотрел верхушки мачт, почесал затылок, сбив набекрень шляпу, и ответил:
        — Потому что сегарсы через салинг не пройдут,  — сразу целая куча незнакомых слов.
        Мэри отворила дверцу кареты, дождалась, когда господа усядутся, а потом взгромоздилась на место рядом с кучером — она беззастенчиво пользовалась положением прислуги при каждом удобном случае и теперь обозревала окрестности с самого удобного для этого места. Как же завидовала ей моя хозяюшка! Всё-таки дети — ужасно непосредственные существа — маленькое мутноватое стекло в дверце кареты не так-то много позволяло рассмотреть. Странно. Из исторических фильмов я помню, что это окно обычно завешивают шторкой, которую легко отодвинуть. Или это требовалось сценаристам для всяких там разных диалогов? А реквизиторы подчинились? Вообще-то в Англии не так уж редки дожди, так что занавески тут не к месту.
        Вот, стоило вспомнить о дожде, как он и начался. Отец стукнул в переднюю стенку и после того, как возница остановил экипаж, затащил Мэри под крышу. Ему пофиг, что она служанка, потому что ребёнок. А на кучере толстый плащ и шляпа с широкими полями — он к любому ливню готов.
        Колёса пошли мягче, шелестя по размокающей грязи. Отец извлёк из толстой кожаной папки лист бумаги и карандаш. Изобразил бизань-мачту в профиль, и показал, что парус прикреплен к дереву как бы охватывающими его кольцами, которые выше площадки, к которой прикреплены ванты, подняться не могут.
        — Ванты мешают и гику и гафелю чересчур отклоняться вбок,  — следуя моей мысли, прощебетала Софи, попросила карандаш и я дорисовал парус косой линией от верха мачты и до конца гафеля.
        Отец кивнул и нарисовал новый вариант мачты с гафелем и свежеизобретённым топселем, прикрепленным выше площадки марса. Наметил такелаж, задумчиво провёл линии шкотов мимо конца гика и задумался.
        Мы с Софи с интересом наблюдали за ходом мыслей, которые непрерывной чередой отражались на его лице.
        Папенька некоторое время пытливо всматривался в изображение, а потом убрал лист обратно в папку.
        — Если случится фрахт до Глазго, завернём в Гринок и там переделаемся,  — пробормотал он про себя.
        — А сейчас куда пойдёте?  — спросила Софочка.
        — В Дублин. А оттуда, скорее всего, повезём бычков, но вот куда — не знаю. Это только на месте выяснится. С этим скотом очень хлопотно и платят мало, зато почти всегда есть груз, потому что его не очень охотно принимают на борт.
        — Может быть, встретишь там картофель,  — опять с моей подачи полюбопытствовала Софочка.  — Он от цинги помогает. Мне хотелось бы получить несколько клубней для выращивания цветов.
        Папа мягко притиснул к себе свою девочку и ничего не ответил. Дальнейшая дорога прошла в уютном молчании.

* * *

        Софья всё-таки прикипела к окну, силясь что-то высмотреть сквозь паршивое стекло и пелену дождика. А любопытное там было. Центр города, Сити, белел многочисленными проплешинами в частоколе домов, да и оставшиеся зачастую были затянуты в корсеты лесов. Тут же захотелось отвесить себе смачный подзатыльник, только Софью жалко. Удар ведь ей достанется.
        Великий Лондонский пожар! Даже такой далёкий от истории человек, как я, о нём слышал. Выходит, он уже был, и случился недавно, раз город только отстраивается.

* * *

        Тётя Аннабель приняла нас приветливо. Меня даже приголубила… то есть Софочку. Долго расспрашивала о Агате, Консуэлле и Кэти — маме и сёстрах. Сама поведала о своих семейных делах — ничего примечательного. К обеду вышли и остальные домочадцы. Глава семьи на наш с Софи взгляд был чересчур толстым, даже дома не снимал свой дурацкий парик и слишком налегал на хмельное. Двоюродные же брат с сестрой никакого интереса к малявке не проявили. Они уже большие и очень важные. Причём малец собирается поступать на военный флот, а девчонка занята музицированием, для чего ей купили итальянский клавесин. Род же занятий отца этого семейства как-то связан с юстицией — точнее я не уловил. Только ясно, что он где-то служит.
        После обеда отец откланялся, а Софи отправилась в выделенную ей комнату — просторную и со вкусом обставленную. Где её сразу отыскала Мэри — девочки немедленно принялись перемывать косточки хозяевам, мгновенно согласовав позиции и выработав общую линию поведения — рвать когти из этого невыносимо скучного места, для начала его хорошенько изучив.
        Я не стал уточнять, что важнее, смыться или осмотреть дом, потому что к обходу они приступили сразу. И первой встретили комнату с клавесином, где, приподняв крышку, Софи довольно уверенно исполнила "Собачий вальс" — единственное доступное мне произведение — я точно помню, на что и в каком темпе нажимать. Правда, были затруднения с длиной пальцев, но не очень большие. Затем мы оказались в комнате с письменным столом и книжным шкафом. Здесь обнаружили гравюры с изображениями кораблей. В этот самый момент обеим засранкам резко перестало быть скучно, потому что началась дискуссия о том, что лучше, блинд или большой кливер, который обе считали стакселем.
        — Блинд в свежую погоду забрызгивается и намокает,  — донёсся голос от двери — сынуля пришёл. Мэри немедленно сделала шажок в сторону и сложила руки на передничке, потупив глазки, а Софи всем своим видом выразила согласие. Какие артистки пропадают! И ведь обе явно уже мечтают о дальних плаваниях и неизведанных берегах.  — А кливера толком не работают, да еще и бушприт ломают. А еще у меня есть подзорная труба,  — не удержался от хвастовства мальчуган.  — И я знаю место, откуда виден фарватер.
        Вообще-то подзорные трубы редки и дороги — это нынче очень ценная вещь. На папенькином корабле их всего-то одна-единственная штука. Но девочкам на это плевать, потому что очень хочется посмотреть на кораблики. Мы дружно двинулись вверх по лестницам, пока не добрались до люка на потолке.
        — Эм. Мистер Ричардс,  — остановила возникший порыв Софи.  — Боюсь, сегодня мы не сможем составить вам компанию,  — она чётко подумала о том, что на чердаке будет пыльно, а переодеваться в штаны и тужурки в чужом доме как-то не по-благородному.  — Мне нужно подготовиться к завтрашнему дню. Я намерена посетить лондонские лавки. Надеюсь, в этом доме имеется свой выезд?
        — Мы пользуемся наёмными каретами, потому что места для конюшни в этом доме нет,  — перешёл на светский вариант общения сын хозяев.
        — Я обо всём позабочусь, мисс Корн,  — смиренно доложила Мэри.  — Сразу после завтрака фиакр будет у подъезда.
        — Хорошо, можешь быть свободна,  — с высокомерной гримасой на физиономии кивнула "госпожа".
        Через полчаса две прокравшиеся через пустынный дом фигурки в штанах и тужурках проникли на чердак, преодолев хлипкую практически вертикальную лестницу.
        — Вот здесь, у слухового окна, кажется, не слишком пыльно,  — прощебетала Софочка и тоненько чихнула.
        — Меня за такое "не пыльно" мокрой тряпкой бы отстегали,  — ответила Мэри.  — В чём бы принести воды? И как при этом не попасть на глаза прислуги!
        В этот момент я буквально завопил в душе намеревающейся навести здесь порядок начинающей аристократки — ещё немного, и они с подружкой вляпаются в неприятности.
        — Возвращаемся обратно и приводим себя в приличный вид,  — распорядилась Софи.  — Мне внутренний голос подсказывает, что тут нам вольности с рук не сойдут.

* * *

        — Выезд подан, мисс Корн,  — доложила Мэри, едва семейство и гостья закончили завтракать. Софи поблагодарила хозяев, встала из-за стола и проследовала на выход прежде, чем прозвучали какие-либо вопросы.  — Вернусь к ужину,  — добавила она для ясности.
        Тётушка Аннабель только собиралась с мыслями, а маленькие плутовки уже забрались в экипаж и поторопили кучера — у них сегодня поход по магазинам. Разумеется, сначала туда, где торгуют материалами. Точнее, металлами. Меня интересовал выбор сталей, цены на медь, олово и свинец. Да и вообще посмотреть, какими сплавами может порадовать этот мир.
        После склада железяк в громадине Лиденхолл-маркета, на котором нашлось не так уж много интересного — мягкое железо в крицах, пара видов полос стали иноземного происхождения и чушки чугуна — мы поехали изучать, как обстоят дела с порохом, но нас даже на порог не пустили. Как-то я растерялся и от огорчения позволил затянуть нас в стекольную мастерскую. Тут было на что посмотреть, пока стекловар не шуганул нас. Но это не страшно — неподалеку погромыхивала кузница. Вот здесь нам про стали рассказали значительно больше, потому что Мэри договорилась с мастером за пенс — никто нас не прогонял. Сломались мы у гончара — словоохотливый оказался дядька, к тому же незанятый прямо сейчас — у него сам по себе проходил этап предварительного обжига на малом огне и нужно было подождать пару часов.
        Вот из этой мастерской мы и вернулись в дом тётушки Аннабель, которая отругала Софийку за самовольство и сказала, что завтра сама познакомит нас с городом.
        С тётушкой всё заполучалось намного проще — с ней разговаривали не просто, как с взрослой, но ещё и как с госпожой. Мой чертёж стеклянной банки квадратного сечения, но с круглой горловиной был рассмотрен. Мастер сказал, что сделает. Когда я потребовала сразу четыре штуки, причём с желобком под горлышком и с крышками такого профиля, чтобы выступ внизу проваливался внутрь, а кромки ложились на края горловины, все стало по-настоящему интересно. Чтобы немного придержать процесс стихийно начавшегося взвинчивания цены, мы снизили требования к качеству стекла до минимальных.
        Задаток внесла Мэри. Оказывается, кошелёк со средствами на расходы отец вручил ей, как более практичной.
        — Ты вся в Джонатана характером,  — сказала тётушка, когда мы покинули стеклодува и стояли на улочке, куда выходили двери многих лавок и мастерских.  — Такой же неугомонный придумщик. Куда дальше?
        — Мне нужна сера,  — ответила подстрекаемая мною Софи.  — Я хотела найти её там, где делают порох, но нас прогнали.
        — Думаю, я знаю, где её искать,  — Мэри, подчиняясь нашему кивку, учтиво распахнула дверку наёмной кареты, и мы забрались под крышу экипажа — снова начинался дождь.
        В отличное местечко привезла нас миссис Ричардс. Для меня это вообще была настоящая лавка чудес. Здесь продавали не только серу в виде порошка, но и серную кислоту в стеклянных бутылях. Особенно хозяин нахваливал высочайшего качества индийскую селитру, которая меня как-то не интересовала.
        Как я понял, что в бутылке серная кислота? Догадался, когда в названии прозвучало слово "купоросное". А селитру просто узнал по виду — оба эти понятия Софочке незнакомы, вот мне и пришлось разбираться со слуха и по внешнему виду. Жалко, что в этот момент меня ничего, кроме серы не интересовало, а то прямо глаза разбежались от изобилия самых разных веществ, большинство которых были мне неизвестны.
        Того, что искали, взяли пару фунтов и двинулись дальше — на поиски каменного масла — меня интересовала нефть.
        Опять нашли. В бочках, в бочонках и в бутылях. Хотелось всю бочку, но в карету поместился только бочонок.
        Мне сразу захотелось домой, где тихо и спокойно, где рядом кузница. Но нужно было соблюдать приличия, и я перестал дёргать хозяюшку. Девочки отправились выбирать шляпки.

        Глава 7. Ко всему привыкаешь

        В доме тётушки девочки прижились быстро — адаптивные семисёлки, этого у них не отнять. С двоюродной сестрицей Софьюшка изредка сиживала за клавесином по часу или около того, всегда заставляя находиться рядом свою камеристку. Даже если держишь в руках поднос с чашкой компота — внимать уроку это не мешает, поэтому учениц у мисс Ричардс было две — самозваная наставница рта не закрывала, втолковывая малявке то, что успела усвоить из музыки. Невольно и Мэри нахватывалась, пусть и по верхушкам.
        Брательник был настолько же занудлив, без конца показывая картинки корабликов и втолковывая, что на них для чего служит. Его никто не перебивал — сведения просто усваивались. А вообще-то мальчуган реально собирался на флот — его куда-то даже зачислили и теперь только дожидались возвращения корабля. Матушка от этого сильно переживала, в то время как отец отпрыска своего поддерживал.
        Как я понял, Ричардсы землёй не владеют и живут с того, что зарабатывает глава семейства. Судя по тому, что их новёхонький дом расположен возле Флит-Стрит, буквально в шаге от Людгейтских ворот Сити, только мостик перейти — живут неплохо.
        Тётушка с удовольствием обходила с гостьей и её служанкой лавки и мастерские, что нередко было одним и тем же. Вернее, все мастерские точно торговали своими поделками, а вот магазины встречались и с привозным товаром.
        Как-то раз наша компания задержалась в лавочке с фарфором явно не из Китая. Но кое-что интересное встретилось — я разглядел, как под навесом работник полощет белую глину в промывочном лотке. Не золото же он добывает! Софьюшка мигом выяснила, что всё наоборот — в дело идёт вымытое "молочко" — оно отстаивается в большой бочке, медленно оседая, а воду сверху сливают, чтобы вычерпать уплотнившуюся на дне глину. Крупинки же со дна лотка идут в отбросы. Их уже целая куча накопилась.
        Потрогал я этот песок, а он нашу с Софочкой руку и царапнул шершаво — грани у песчинок оказались со сколами, когда мы их рассмотрели под лупой. Ну, у тех, что покрупнее, а то они разных размеров встречались. Тут главное — вполне приличной твёрдости абразив. Так что все эти отходы мы и купили за три пенса два мешка. Мешки нарочно использовали кожаные, так что размеры их были не слишком велики — по полведра навскидку. Тканые не годились — я боялся, что мелкая фракция высыплется при транспортировке.
        Дело в том, что определённая концепция грядущих свершений в моём сознании начала потихоньку складываться, и абразивный инструмент ложился в неё неплохо — ведь инструментальных сталей пока кот наплакал, да и попробуй ещё до них доберись — все мастера сидят на своих секретах, а науки только начинают приходить в состояние, когда обмен информацией — норма. Разве что астрономы делают публикации, да математики или физики-теоретики, к которым в эту эпоху можно смело относить Ньютона и Гюйгенса, благо оба вроде еще живы. А знания в области технологий доступны через поваренные книги, травники да сонники. Даже время моряки отмеряют песочными часами, которым верят больше, чем механическим, которые в море врут напропалую.
        Понятно, что по улице, где торгуют книгами, мы прошли не один раз — благо, почти на ней и жили. Надо же! Нашлись таблицы логарифмов и синусов с тангенсами! Даже на логарифмическую линейку набрели. Всё-таки крупный торговый город — это много неожиданных открытий. Выяснилось, например, что уже исследованы многие кривые, в том числе и эвольвенты.
        Книги, конечно, не дёшевы, но папенька оставил нам с Мэри достаточно средств. Мы и про навигацию по небесным телам купили литературу, и некоторые рассуждения о сути металлов. Может, они и на ложных представлениях основаны, зато данные трактуют современные, в том числе и практические. Жаль только, что все они на латыни написаны — пока еще разберешь… А вот о кораблях нашлась только брошюрка за авторством какого-то Роли, зато на удобочитаемом местном английском.
        Я узнавал новое для себя об этом мире, Софочка подслушивала мои мысли, а Мэри так старательно играла роль прилежной прислуги, что буквально растопила сердца тех, с кем имела дело — она ведь тоже совсем маленькая.
        В самом конце лета пришёл папенькин флейт. Отец забрал нас вместе с накопленными сокровищами, для доставки которых к реке пришлось нанимать повозку. Судя по тому, что погрузка и выгрузка судна занимали всего несколько часов, грузовоз этот не отличается большой вместительностью, зато неплох на ходу и послушен экипажу, потому что легко спустился по Темзе и уверенно вошёл в эстуарий речушки, в устье которой располагался наш Ипсвич, затратив на дорогу опять около тридцати часов. А ведь от нас до Лондона около шестидесяти миль по суше. Миля здешняя сильно больше километра, правда, я пока не понял, насколько. Учитывая, что еще и плыли мы вкругаля, этих миль получается гораздо больше сотни.
        Картошки папа привёз фунта четыре — тугие такие клубни размером с девичий кулачок. Половину мы сразу посадили — братья Мэри — Ник и Майкл — вскопали грядку. Вторую половину я до весны спрятал в подвале. Как-то вдруг подкрался сентябрь, и тут выяснилось, что моя реципиентка ни в какую школу не ходит.

* * *

        Отец после короткой побывки ушёл в свои моря, а Софи потребовала школу — не иначе мои мысли на свой лад восприняла. Хоть и гнездимся мы с ней в одной черепушке, однако не все наши соображения совпадают. Бывают и случаи полного несогласия, но решение всегда остаётся за ней — я тут на птичьих правах и вякнуть могу только с её разрешения. Так что приходится отключаться, когда становится совсем невмоготу. В общем, из прострации я вышел, когда до меня дошло — этот сгусток младенческого высокомерия намерен не учиться, а учить. И маменька туда же:
        — Детям нашей Бетти я могу просто приказать. Мальчики кузнеца придут — никуда не денутся. Они арендную плату уже за полтора года нам задолжали. Так что класс у тебя будет из шести учеников. Остальных родители не отпустят — им не грамотеев нужно вырастить, а справных работников воспитать.
        "Против обучения детей счёту и письму возразят не все наши арендаторы,  — чётко для меня подумала Софи.  — Тупых среди них нет. К зиме, правда, читать они научатся, а уж что будет потом — поглядим. Ты, внутренний голос, их какому-нибудь ремеслу начни учить, тогда отцы их силой к нам погонят"
        "Не понял!  — изумился я.  — Ты хочешь учить много детей длительное время? Сначала надолго закрывала от меня свои мысли, а тут вдруг бах, и планы на многие годы!"
        "Ты так много всего напридумывал! Я была просто в ужасе, что всё это придётся делать вот этими пальчиками,  — она подняла руки и позволила мне полюбоваться на маленькие девчачьи ладошки.  — А если ты подготовишь умелых и знающих работников, будет значительно проще. Как у папы на корабле, где опытная команда."
        Вот тебе и девчушка-малышка! И ведь она права. Правее меня со всеми моими наполеоновскими планами. Осознав это, я принялся всерьёз обдумывать содержание уроков с детьми крестьянскими. Для начала, конечно, письмо и чтение вместе с элементарной арифметикой. Капелька природоведения с демонстрацией расширения тел при нагреве. Длина, объём, вес… То есть налегать на практические моменты.
        Я сидел за столом, исписывая лист за листом учебными планами, отдавая себе отчёт, что Сонька в нашем одном на двоих теле сомлела и уснула. Через какое-то время и я провалился в царство Морфея.

* * *

        Пробуждение было забавным. Моя хозяйка вопила мне прямо в мозг, что у неё всё шевелится не так, и вообще она чувствует себя отвратительно. Ну да, затекло тело в неправильной позе.
        "Дай-ка я это дело разрулю",  — попросил начавшую паниковать малышку, которая не привыкла себя плохо чувствовать. Получил согласие вместе с контролем над тушкой и принялся за лёгкую разминку — осторожно покрутил головой, повращал плечами, потом локтями повертел. Неглубокие наклоны, махи руками, медленные приседания — так и разогнал кровушку по жилочкам.
        "Интересно,  — откликнулась Софи.  — Давай теперь я сама",  — и повторила комплекс упражнений. После чего приступила к умыванию. А я подумал, что к физической культуре ребёнка не причастил, гигиене не обучил, маленьких вредоносных зверьков, живущих в воде, ей не показал — то есть вёл себя как законченный эгоист с амбициозными планами.
        "Про культуру сначала расскажи. Про эту самую, физическую. Только понятными словами".
        Ну я и завернул про греческого атлета, который носил на плечах маленького бычка, а по мере того, как подрастал бычок, увеличивалась и сила его носителя.
        "С ягнёнка начну,  — заключила Софи.  — Мне даже новорожденного бычка на плечах не удержать."
        "Стой,  — взмолился я, поняв сколь опасное семя заронил в юную доверчивую душу.  — Тебе слишком много силы иметь без надобности, потому что ты девочка. Твои достоинства быстрота и гибкость"
        "Гибкость? Это как?"
        "Чтобы суставы хорошо работали. Ну, я же тебе показал движения."
        "То есть сил девочкам не нужно?  — подозрительно-ядовито спросила Сонька"
        "Нужно. Но не так много, чтобы быков носить."
        "Показывай комплекс этих твоих упражнений, которые для силы",  — и ногой топнула прямо по мозгам.
        Показал отжимания, уголок на полу с ножничками и подтягивание на руках, вцепившись в угол шкафа.
        "Только не усердствуй,  — попросил я в заключение.  — Некоторые часами себя изматывают, стремясь кого-то обогнать или что-то преодолеть. Тебе это не требуется — и так весь день носишься. Разомнись чуточку с утра после сна, да и не трать времени понапрасну."
        Софи внутренне хмыкнула, подпрыгнула, ухватившись за угол шкафа, и повисла, пытаясь подтянуться. У неё это шло значительно труднее — навыка не было. Но справилась, от души подрыгав ногами — невелика наука.
        Забавно. Одно и то же тело под управлением разных разумов действует не одинаково.

* * *

        Насчёт сбора учеников в школу суетилась Мэри — не барское дело ходить по домам арендаторов, если не по вопросу выколачивания долга. Так вот, на первом уроке учеников было целых десятеро — к запланированной команде присоединилось четыре мальчика. Мы с ними выучили сразу три буквы алфавита, из которых сложилось имя одного из детей кузнеца — Том. Потом считали яблоки. Ровно десять. Когда сосчитали — каждый съел по одному. Ну и про расширение тел — опыт с монеткой, которая до нагрева проходит между парой забитых в дощечку гвоздей, а горячая застревает и висит, пока не остынет. Конечно, гвозди нынче дороги, поэтому попытку их хищения мы пресекли розгой.
        Единственная девочка-ученица дискриминации со стороны мальчиков не подверглась, потому что рядом с ней её братья. Так что до конца запланированных занятий неожиданностей не было. Зато потом коллектив учащихся собирал в саду упавшие яблоки, сортируя их на битые, гнилые и за пазуху. Мэри потом объяснила нам с Софочкой, что задаром никто никого не учит. Но, поскольку у учащихся обычно денег или чего-то ценного нет, часто расплачиваются работой. Да уж — практичная особа.

* * *

        Мне никак не давал покоя вопрос о следующем шаге на пути технического прогресса. Требовались абразивные круги, которые я собирался спечь из купленного в Лондоне шершавого песка, но как-то он у меня не слипся — сколько ни калил я образец в железной ёмкости на пламени очага — рассыпался прототип точильного бруска, едва я начинал им хоть что-то тереть. То есть, для качественного спекания не хватало температуры. Тащить эксперимент в кузнечный горн не стоит — к мусору в пламени мистер Смит относится плохо. Сооружать особую печь и доводить её до ума — это ж сколько сил и времени понадобится, начиная с добывания огнеупорного кирпича!
        И тут Бетти случайно грохнула горшок, обвинила в этом Майкла за то, что тот дрова в печку подкладывал, чем её и отвлёк, и принялась сметать черепки. Они звонко погромыхивали, воспламеняя надежду в моей душе. Через два часа я был в соседнем селении, где сговаривался с местным горшечником — автором сосуда, почившего на моих глазах. Звонкого, что указывает на твёрдость этого изделия. Ну да я теми черепками поцарапал разные предметы и выяснил, что можно ими обточить, а что нет. У меня возникло предчувствие, что всё получится. Не зря же я так вдохновенно готовился к началу технической революции в отдельно взятом захолустном поместье!

        Глава 8. Технологии механообработки и ватага сорванцов

        Прежде всего я сделал ручное точило. Цельнодеревянное с точильным камнем из того же материала, что широкоиспользуемые в окрестностях горшки. Разумеется, оно скрипело и било, что основному делу препятствовало не фатально. Главным элементом будущей точности являлись козлы, изготовленные городским столяром. Они были исключительно прочны и выделаны тщательно и точно. Вот в них и уложили деревянную заготовку оси, которая пока — длинный цилиндр, напоминающий рукоятку для лопаты. К ней сбоку подвели диск точила.
        Кирпич дерево точит, хотя и неохотно, и с горелым запашком. То, что точильный камень бьёт, конечно, неприятно, но на каждом обороте он бьёт одинаково и одинаково заглубляется в бок цилиндра той своей частью, которая максимально далеко отстоит от оси. Этот цилиндр мы постепенно перемещаем в козлах вдоль длины и вращаем вокруг собственной оси. Сначала, разумеется, идёт грубый обдир, но по мере повторения операций, заготовка всё более приближается к идеальной форме.
        Наконец, выставившемуся за пределы козел окончанию придаётся чуть конический профиль. После отрезания он становится новой осью точила, которое бьёт уже заметно меньше. Теперь обработке подвергается точильный камень — керамическое кольцо, натянутое на эту ось. То, что особенно сильно выставляется за пределы идеальной окружности, стачивается об обычный камень, поднятый с земли и закреплённый на постоянной высоте. Закреплён он, конечно, удержанием рукой, а опирается о брусок, по которому той же рукой чуть-чуть смещается по горизонтали. Снова уменьшаются биения. Далее методом последовательных приближений работы продолжаются — детали точила заменяются на более культурно изготовленные.
        Для меня важно, что работа проделывается десятью парами детских рук при созерцании процесса тем же количеством детских глаз. Для сыновей крестьян, ещё не постигших секрета операции умножения, это интересно. Ну и опять же в толпе сверстников всегда веселее. И за результат переживают, что добавляет ребятишкам увлечённости. Так что время, затрачиваемое на отработку в уплату за обучение грамоте, тоже используется для познания приёмов производства машин и механизмов, пусть и деревянных моделей.
        Зачем мною задействовано столько народу? Устают ребята. Дети всё таки, а не паровые машины. Одни по очереди точило крутят, другие деталь подают да поворачивают. Постепенно все проходят обе вида деятельности.
        Создание парка металлообрабатывающих станков в условиях отсутствия в моём распоряжении инструментальных сталей и, собственно, станков, придётся проходить поэтапно.
        Вот сейчас у деревенского горшечника сохнут точильные круги, где в глину обильно подмешан абразивный порошок, просеиванием разделённый на фракции — крупную, мелкую и среднюю. Первый обжиг подобной партии был неудачным, отчего гончар изменил состав замеса. А ещё для формовки изделия пришлось отливать оловянную форму, потому что при работе на гончарном круге трудно выдержать совершенную цилиндричность — он немного бьёт. И абразив царапает пальцы.
        Всё по Ленину — шаг вперёд, два шага назад.
        К столяру в городок приходится ездить — то стол нужен особо жёсткий, то козлы специальной формы, то станок-основание для обновлённого в очередной раз точила — Софочка беспардонно эксплуатирует Джона и семейную карету. А также денежные средства, предоставляемые матушкой. Это после уроков, когда Мэри вдохновенно использует детский труд на благо господского дома.
        Про мелочи помяну. Для сит использовал ткани разной плотности плетения — в женских нарядах и сейчас встречаются различные виды воздушных, газовых или кисейных материй. Особенно в туалетах для жаркого времени года. А сами сита сделал один из учеников, что приходит с хутора — его родители живут не в селении, а на отшибе на подворье со скотом и хозяйственными постройками.
        То есть ребятишки рукастые и неизбалованные.
        Почему я так упорно совершенствую точило? А это для меня сейчас что-то вроде резца или фрезы, потому что ни закрепить заготовку толком, ни раскрутить её как следует у меня возможности нет — отсутствуют приличные подшипники. Поэтому заготовку крутим медленно, вручную, позиционируя в козлах, а "мясо" грызём активным резцом. Да, подшипники у нас деревянные, из дуба, но шкивы уже вполне культурные, и клиноременная передача позволяет менять соотношения скоростей вращения — мы её добавили к конструкции, едва смогли вытачивать колёса с желобком. Тоже пока деревянные.

* * *

        Выточили две деревянные скалки, каждая с ручками на обоих концах. Это модели для отливки валков. Выполнили мы их из осины, которая сгорает, оставляя мало пепла. Гончар облепил их глиной, просушил и обжёг. При обжиге древесина сгорела — пепел легко выдулся, а зола высыпалась. Получилось две формы, залить металл в которые можно через конец одной из рукояток. И наши труды переехали из сарая в кузницу, где мистер Смит расплавил в тигле предусмотрительно привезённый нами с Софочкой чугун и провёл литьё.
        Разумеется, формы пришлось разбить. Сам-то наш деревенский кузнец раньше только из бронзы кое-что отливал иногда, поэтому повторил известные ему приёмы на новом для себя материале — чугуне. Ещё его несколько смущала публичность действия — коллектив учащихся присутствовал полным составом, а Софочка ещё и комментировала. Но, что удивительно, ни один не попал под ногу и не подпихнул под руку, а только споры шли о том, чья очередь качать меха. И отливки получились вполне приличные.
        Вот их-то мы и довели до кондиции на нашем козловом токарном станке точильными кругами из кирпича с абразивом — одна из рецептур замеса обожглась хорошо.
        Следующие "дополнительные" занятия были посвящены созданию деревянного прокатного стана с чугунными валками. Требовалось изменение нажима сверху. За неимением лучшего использовали рычаг. Снова применялся массовый детский труд, потому что хоть как-то плотничать пацаны умели. Ну и строили мы не на века.
        Сам наш стан размером и конструкцией напоминал устройство для отжима белья в старых стиральных машинах, только ручки крутили одновременно с двух сторон те, кто посильнее. А работать на прижимающем рычаге доставалось самым чутким — как только крутильщики начали затрудняться, нужно немедленно приотпустить.
        Затем работы снова были перенесены в кузницу, где разогретые в горне три железные полосы мы раскатали в длинные листы толщиной два с половиной миллиметра — примерно одну линию или десятую долю дюйма. А остальные — в две линии. Эти предназначались для постройки настоящего прокатного стана, но пока их отложили в сторону.
        В одном из тонких листов вырубили круглые окна диаметром с наружный диаметр горловин изготовленных ещё в Лондоне стеклянных банок. Из вырубленного сделали круги с диаметром выступа на стеклянных крышках тех же банок. И приклепали эти плоские детали к целому листу так, что получились формы для плоских кольцевых прокладок. Головки заклёпок сделали "впотай" потому что пробитое бородком в листе отверстие предварительно раззенковали обычным ножом — зенковки в арсенале мастера не было, зато железо мягкое. Ну испортили кончик одного из кинжалов с ковра в гостиной, но у нас же есть точило, которое и сталь берёт, будь она хоть толедская! Так что следов святотатства никто не обнаружит.
        Зачем было нужно делать головки "заподлицо"? Так чтобы третий лист приложить без просветов — он — крышка готовящегося вулканизатора.
        С момента этой трудовой победы характер нашего творчества изменился — мы кроили медный лист и спаивали из него самогонный аппарат… пардон — перегонный куб. Кузнец с этими работами был знаком, а чтобы перестал шипеть на пацанов, маменька по просьбе Софочки назначила ему преподавательское жалованье. Не деньгами, правда, а списанием долга за аренду земли. Ход событий явно указывал на то, что без использования кузницы в учебном процессе нам не обойтись.
        За пару месяцев этот самый учебный процесс сложился и упорядочился. Первый урок — грамматика и чистописание. Заметные траты на бумагу. После него дети получают стакан молока и булочку. Учительница тоже, потому что она тоже дитятя.
        Второй урок — арифметика.
        Третий — природоведение. Тут и из географии кое-что насчёт чтения карт и рисования планов помещений и местности. Капелька астрономии, рассуждения о температуре, составе воздуха… Да обо всём вокруг вплоть до круговорота воды в природе, благо дождь со снегом за окном очень способствует.
        Затем ученики расплачиваются за полученные знания прилежным трудом, который не всегда в мастерской. Работы по хозяйству обычно координирует Мэри, потому что знает от своей матери, где что требуется сделать. Начиная с удаления продуктов человеческой жизнедеятельности из выгребной ямы под нужником до починки забора — да, время нынче суровое, а дети простолюдинов считаются взрослыми с момента, когда способны хоть что-то делать.
        Мы с Софочкой в такие моменты ездим с Джоном в городок по самым разным надобностям, или заглядываем к гончару — работы по совершенствованию точильных дисков продолжаются. Кроме подбора состава связующего, мы варьируем и качество абразива — камней-то кругом много разных встречается, а растолочь их и разделить на фракции просеиванием нам никто не запрещает.
        Вернусь к ученикам. После завершения трудового периода их кормят обедом и распускают по домам. Это уже когда день клонится к вечеру.
        Добавлю от себя про тех четверых парнишек, которые "сами пришли". Они — младшие сыновья, поэтому унаследовать дело отца им не светит. То есть и земельный надел, пусть и арендованный, и дом с хозяйством перейдут к старшим. А этим мальчуганам предстоит искать занятие в городе. Так что получаемые знания позволяют надеяться на возможность устроиться лучше. Хотя особого стремления к получению образования в основной массе местных жителей не наблюдается. Похоже, нам достались умнейшие.
        Про перегонку нефти особо рассказывать нечего. И вообще мы только бензин извлекли при самом слабом нагреве, а остальное вернули обратно в бочонок, потому что керосин, соляр или мазут нам пока не интересны. Зато в бензине растворяется каучук. А в получившийся клей мы добавили тонко растолчённую серу, размешали и налили в те самые плоские формочки для колечек. Закрыли листом и, подвесив на шести кирпичах, неторопливо нагрели обычными свечами. Как я припоминаю, вулканизация длится где-то с полчасика, а температура для неё нужна далеко не такая, чтобы от прикосновения вспыхивала бумага. Словом, что-то резиноподобное получилось с первого раза, хотя в процессе пованивало не только сальной гарью от свеч, но и бензином, который интенсивно испарялся, прорываясь в виде паров между листами и даже изредка вспыхивая огненными клубами. Небольшая иллюминация получилась, но без ожогов.
        Мы меняли количество добавляемой серы, время и температуру нагрева, попутно "изобретя" прототип биметаллического термометра из соединённых заклепками медной и железной пластинок — чем горячее, тем шибче они гнутся.
        Попутно пришлось усовершенствовать и пресс-форму — приделать кольца на верхнюю пластину, чтобы они прижимали будущие прокладки к матрице. К этому моменту уже выяснили, что до температуры плавления олова дело доводить не требуется, поэтому соединение провели пайкой — кислота-то у нас припасена. Нашли опытным путём величину грузиков, которые следует применить для создания давления. Словом, когда закончились бензин и каучук, в нашем распоряжении имелась дюжина вполне приличных резиновых прокладок для стеклянных банок под стеклянные крышки.
        А тут новая незадача — соприкасающиеся кромки крышек и банок недостаточно плоские. И выбирать остающиеся зазоры за счёт эластичности прокладок некузяво — мы не готовы к созданию прижимного устройства, действующего всё время хранения консервов — хотелось обойтись обычной обвязкой через бумажку. Для выравнивания соприкасающихся поверхностей прошли по стеклу точилом с мелкой фракцией абразива — вышло гладко.
        Следующий "дополнительный" урок прошел на кухне. Мы просто приготовили тушёнку. Четыре банки. Каждая объёмом в четыре пинты. Как я понял, это немного меньше трёх литров. Но больше двух. Если кто-то сомневается в том, помню ли я рецепт, докладываю, кроме мяса в состав этого продукта допускаются только соль, перец и лавровый лист. Впрочем, отсутствие двух последних компонентов не сильно меняет результат.
        Чтобы закрыть тему, сразу замечу — наш ставший уже достаточно дружным творческий коллектив слопал эту тушёнку в четыре захода по одной банке с интервалом в месяц. Ни одна банка за время хранения крышку не отстрелила. Ну а я во время приготовления консервов успел поведать о том, что портят продукты микроорганизмы, которые гибнут при нагреве. В моменты употребления не один раз добавил, что остывшая после нагрева тушёнка притянула к себе крышку, а тот факт, что плотность не нарушена, проиллюстрировал шипением при вскрытии. Да, бумажку для крепления крышки мы приматывали от всей души. Тут бы, конечно, скобой прижать из пружинистой стали, но пока в этой области мы на нулевой отметке, а как обстоят с этим дела в окружающем нас мире, я не выяснил. Не получается вспомнить обо всём вовремя.
        До конца учебного года мы успели ещё и керосин отделить от остатков нефти, и соорудили обычную керосинку с фитилём. Фитиль быстро прогорал, а вытаскивать его приходилось щипчиками. Но, в принципе, система работала. Бетти сразу ввела её в эксплуатацию и извела весь керосин, когда мы готовили новую порцию тушёнки. Для папы. Его ближнему кругу как раз на четыре каши с мясом. Так что новых технологических прорывов не было. Мы закрепляли достигнутые успехи и перенимали умения кузнеца, работая при нём то чернорабочими, то подмастерьями. Признаться, мне этих знаний и самому не хватало, ведь в старые времена в ходу были многие технологические хитрости, к нашему просвещённому веку надёжно забытые за ненадобностью.
        Как-то незаметно подкрался к концу учебный год. Ученики разборчиво писали, уверенно, хотя и не быстро, читали и умели складывать и вычитать числа в пределах сотни. Повышение же уровня их трудовых навыков я бы оценивать не взялся — многого успели нахвататься, но чего-то уж очень значительного не достигли.
        Посаженую в августе картошку мы частично выкопали в конце ноября — она была мелкая и уродила плохо. Зато, после хранения в подвале, дала всходы. Как, впрочем, и та, что просто пролежала в погребе. И оставшаяся на зиму сидеть в земле. Ту, что из подвала, мы посадили в конце марта — здесь в это время уже вполне убедительная весна.
        Сонька с нетерпением ждала возвращения отца и надеялась, что тот снова покатает её на своём судне. Мэри по этому поводу тоже питала небезосновательную надежду — как же юная леди сможет обойтись без прислуги! Меня же тянуло в Лондон. И нефти надо закупить как следует, и банок стеклянных заказать в промышленных масштабах, выяснить вопросы с пружинящими материалами, узнать, из чего делают свёрла, которыми высверливают пушечные жерла — знать бы еще, сверлят ли их вообще…
        Ещё беспокоился — привезёт ли отец ещё каучука. И можно ли его купить в Лондоне. Или заказать, а то прокладок у нас осталось всего на четыре банки — это же смех на палочке!

        Глава 9. Каникулы. Начало

        Считается, что каникул очень ждут школьники. Но в нашем случае получилось наоборот — ученики пребывание в нашей школе считали отдыхом от работ по дому. К тому же здесь кормили. Они даже воскресеньям не радовались — если не учёба, то, или поход в церковь, или бесконечные вода, дрова, уборка. Хотя обычно и то, и другое, и третье последовательно. На занятиях же их развлекали, а гурьбой даже непростые дела делаются веселей.
        В мае пришёл из Карибского моря папенька на своём судне и привёз фунтов десять каучука. И горсть самородков платины — она всё-таки и сейчас драгметалл в какой-то мере. Ходят слухи, что из неё делают очень качественные поддельные серебряные монеты.
        Сонька тут же давай проситься с отцом хотя бы до Лондона. Однако надеялась на продолжение круиза и участие в каботажных рейсах в окружающих Остров водах. Как-то вот стремилась она в моряки, хотя мне это не слишком нравилось — не женское дело болтаться в океанах. Может быть, из-за чувства протеста, что не парнем родилась? Не все её мысли мне доступны.
        Насчёт "до Лондона" она договорилась легко, но тут взмолились наши школяры — им хочется по-прежнему каждый день приходить в этот дом и напряжённо учиться. Так, по крайней мере, заявили четверо добровольцев. А у меня тоже душа неспокойна, потому что корабельному камбузу нужен керосин для керосинки, а корабельная кладовая просто изнывает из-за слабого заполнения тушёнкой. И ведь эти парни способны и бензин выгнать, и керосин, и резиновых прокладок наштамповать, и даже тушёнки закрыть. При своевременной доставке нефти, потому что каучук и сера в наличии имеются. И исправное годное к немедленному использованию оборудование. Так возникла мысль о летнем детском трудовом лагере при нашей школе.

* * *

        — Говоришь, мясо из этих банок через полгода хранения имеет вкус свежеприготовленного?  — отец с интересом рассматривал содержимое через мутное грязное стекло с пузырьками в толще стенок.
        — Я сама пробовала,  — подтвердила Бетти.  — Даже холодное вкусное, но можно и разогреть, и в кашу добавить. А стояли эти банки вот тут же на полке, как и эти. В погреб их не уносили. Сказали, что так экскременты чище.
        Отец бугэгэкнул про себя, но поправлять кухарку не стал.
        — Чтобы наготовить этих мясных консервов на рейс через Атлантику, нужно, чтобы наши школяры сделали это всё здесь, где имеется готовое оборудование, после получения большой бочки нефти и банок, которые я закажу стеклодуву,  — это я говорил устами хозяйки. Однако Сонька перехватила управление и продолжила: — Ещё они извлекут из нефти керосин для керосинки, на которой значительно удобней готовить, чем на костре в трюме. Потому что мы должны этим летом быть вместе с тобой в плавании, а они сами справятся.
        "Старостой Билла назначь" — изо всей силы подумал я.
        — За старшего оставим Уильяма из Голых Вязов. Он и годами посолидней, и разумом крепок. Опять же его слушаются. И вообще — дело добровольное, но они сами хотят помогать кузнецу и чистить нашу конюшню,  — Софи старательно косила под маленькую, при этом смещая фокус беседы в сторону от главной для неё темы об участии в каботажных плаваниях, которые естественно вплетены ею в картину создания продуктового изобилия для экипажа отцовского корабля. То есть логический провал в своих высказываниях прятала за болтовнёй, невольно при этом упуская из виду ещё один аргумент, предусмотрительно нами приготовленный — возможность заменить костёр на полу трюма керосинкой.
        Папенька взял с полки одну из банок, ножом перерезал шнурок, снял бумагу и пальцами попытался открыть крышку. Та поддалась не сразу, но потом отошла со звучным чпоком. Находящиеся тут же на кухне Ник и Майкл мгновенно вооружились ложками, одну из которых отец решительно реквизировал и запустил в сосуд. Зачерпнул, отправил в рот, прожевал, проглотил и повторил.
        — Полтора месяца тут простояла,  — воспользовавшись тем, что Софья ослабила контроль, доложил я её устами.
        "Действительно. И как ты всё помнишь?"  — удивилась девочка мысленно.
        — Подходяще,  — одобрил папенька после третьей ложки.
        — Ура!  — завопила Сонька, бросаясь к нему на шею, как будто прозвучавшее одобрение является обещанием взять её в плавание. Грязный женский приёмчик. Надо же, такая маленькая, а какая коварная! И наверняка матушку уже подговорила посодействовать.

* * *

        Вот так и решился вопрос с детским летним лагерем в усадьбе скромного землевладельца и поездкой двух маленьких девочек на судне, находящемся в каботажном плавании. Кстати, наряды для этого путешествия уже тщательно продуманы и даже сшиты. Варианты "два юнги" и "госпожа со служанкой" обеспечены и гардеробом, и аксессуарами. Я в эти вопросы почти не вмешивался, только когда выбирали фасон головного убора для юнг, посоветовал остановиться на треуголках, споров с них мишуру и повыдергав перья, а то зацепятся за что-нибудь бахромой или плюмажем. Девчатам же они нужны, чтобы под них косы прятать. Те, которыми легче лёгкого прилипнуть к смолёному канату.
        Чем нехороши прошлогодние обычные шляпы? Так широкими аэродромами и без бахромы легко куда угодно вляпаться, а узкие поля как-то нынче не в ходу. В общем — дело это бабское — мне без разницы.

* * *

        В этот раз в Лондоне нам с причалом не повезло. Пришлось пару дней простоять в ожидании очереди на разгрузку. Мы с Мэри съехали на берег в сопровождении всё того же прошлогоднего Джона и посетили две первоочередные точки. Стеклодувную мастерскую и лавку с нефтью. Заказали сорок банок с крышками, а с покупкой нефти спешить не стали — лучше всё вместе отправить. Навестили тётушку Аннабель. Там все здоровы, да и письма от сына приходят — он, как и собирался, плавает юнгой. Но останавливаться в её доме не стали, а в сопровождении матроса прошли по мастерским — когда рядом взрослый дядька, девочек не прогоняют. Но места, где сверлят пушки, мы не нашли. И ещё хотелось увидеть пружины, используемые в кремневых замках и узнать, как им придают упругость. Мастерскую, где делают пистолеты, мы отыскали, но отвечать на наши вопросы никто не стал. В общем виде про то, что нужно выбрать правильную сталь и умело провести закалку — это нам все легко рассказывали, но никаких деталей процесса не объяснили. Обоих процессов. И выбора стали, и проведения её термообработки.
        В моё время о сортах металлов были и справочники, и ГОСТы, а термические участки на производствах имели написанные техпроцессы, и специалистов, которые в них понимали. А нынче, чтобы узнать хоть что-то ценное, нужно засылать на объект промышленного шпиона, чтобы под видом ученика всё увидел и смекнул, уже хотя бы в основах дела разбираясь.
        Наш-то кузнец тоже и закаляет стальные изделия, и отпуск им даёт, да и стали по разным признакам оценивает перед тем, как купить полосу в городке, но особо упругого, годного для изготовления пружин у него ничего не бывает. Общее впечатление, будто в разных местах выплавляют с разными хитростями железяки с разным содержанием углерода, но там и легирующие добавки варьируются в зависимости от состава местной руды. Да и количество углерода в том, что выходит, не слишком постоянно, потому насчёт "тщательно проковать" — самая распространённая рекомендация. Ну и про цементацию железа — выдержку металла в угле без доступа воздуха при высокой температуре, чтобы углерод "впитался" — это нынче известно. То есть — общие положения считаются очевидными, но лично мне катастрофически не хватает конкретики.
        Как-то стало меня отклонять в пользу бронзы, которая, хоть и недёшева, но более предсказуема. И прочность имеет приличную, и отливается достаточно точно. Тут, кстати, вспомнился баббит для подшипников. Да и чугун кое-где послужит. Ну а железными или стальными деталями придётся выполнять только отдельные элементы конструкции. Прежде всего меня интересуют шестерни. Хотя бы пара с передаточным числом ровно два, потому что без такого перехода мне четырёхтактного двигателя не соорудить — клапана-то относительно хода поршня нужно приводить в движение через раз. И тут острым колом встаёт вопрос о поршневых кольцах — вот где без пружинистого металла не обойтись! И в этот момент в мозг стрельнуло. Латунь же обладает упругостью.
        Я почувствовал себя счастливым — все материалы, необходимые для создания двигателя внутреннего сгорания, в моей голове собрались. Осталось, собственно, только сделать работающий образец.
        "Как я поняла, ты собираешься сделать штуку, которая позволит папиному судну идти без парусов или вёсел?"  — возникла в моём сознании Софи.  — Ответа она требовать не стала — восприняла образ колёсного пароходика, бодро идущего по реке навстречу течению.

* * *

        С папиного флейта сгружали большие бочки и сразу увозили куда-то. Судя по надписи, в них был ром. На глазок, если прикинуть по двести литров в бочке — тонн двести. Приглядывал за этим знакомый с прошлого года дяденька, который в тот раз ехал пассажиром. Невольно возникла догадка, что имеет место постоянная доставка крупной партии крепкого бухла через океан, для чего и гоняется флейт на Карибы. Туда, где из сахарного тростника этот ром и гонят.
        Хорошее время для отплытия в Центральную Америку — конец августа или начало сентября, чтобы проскочить перед началом штормов в Бискайском заливе и не вляпаться в конец сезона ураганов в тропиках. Оттуда же сюда — февраль-март. Но в промежутке между этими переходами парусник тоже не простаивает без дела, занимаясь местными морскими перевозками, если в ремонте не стоит. Судя по всему, эта стратегия приносит прибыли, которые отец охотно вкладывает в дочерей. Явно ведь заметно, что любит своих лапушек. Ну а мы с Сонькой с удовольствием ему поможем. Хотя бы с провизией для экипажа. Жалко, что я так мало понимаю в парусниках — не уверен, что соображу насчёт хоть какого-то улучшения.
        "Сообразишь,  — прямо в мозг хмыкнула Сонька.  — Ты хорошо соображаешь. А у папы работа очень опасная. Мы с мамой за него ужасно волнуемся. Но, помнишь укосины в трюме в прошлом году? С тех пор течь так и не открывалась. А то после каждого перехода через океан приходилось конопатить из-за расшатывания во время штормов. Теперь папа верит в меня… то есть в нас с тобой. Так этот свой мотор ты когда собираешься делать?"
        — Вы тут долго стоять собираетесь?  — улыбнулся отец, приблизившись к нам с Мэри, созерцательно наблюдающим процесс выгрузки.
        — Не стой под грузом,  — машинально ответил я.  — Маленькие не должны мешать взрослым,  — тут же повторила эту мысль Софи. Мы с ней пользовались речевым аппаратом легко перехватывая эту возможность друг у друга.
        — Может быть, пройдём в трактир и пообедаем, сэр Джонатан?  — включилась в беседу Мэри.  — Нам Джон показывал тут одно приличное место.
        Папенька посмотрел на служанку, как Снейп на Поттера, но только кивнул в ответ. В эту эпоху не принято, чтобы прислуга говорила без прямого указания хозяина.
        Сидя в знакомом с прошлого года зале и уплетая отлично приготовленную баранину с фасолью, я боролся с желанием начать задавать вопросы. А вот моя хозяйка не боролась:
        — Пап! А твоему экипажу хватит сорока банок тушёнки на путь туда и обратно?  — спросила она совсем не о том, о чём думал я.  — А для чего на якоре такое длинное бревно поперёк плоскости лап?  — Это уже я поинтересовался.
        — Если это бревно упадёт на дно плашмя, то одна из лап вонзится в грунт и зацепится. А если плашмя упадут лапы, то бревно встанет торчком, но канат начнёт тащить его по дну и свалит набок. Вот тут-то одна из лап и вопьётся в грунт. Ну а бревно называется штоком,  — с улыбкой ответил отец.  — А этой вашей тушёнки нужно хотя бы банок двести. А лучше — двести пятьдесят. Переход через океан может продлиться и восемь недель, и десять, а кушать полусотне человек нужно каждый день.
        Вообще-то мы с Софочкой не первый раз вот так раздваиваем действия. Разум у каждого работает независимо. Бывало даже — писали двумя руками каждый своё. Ещё бы научиться глаза на разные объекты направлять — получилось бы настоящее "два в одном" или косплей хамелеона. Зато обычные дела делаем, будто обе руки правые. Вот сейчас орудуем вилкой и ножиком так, что любо-дорого. Ловкость, для семилетнего ребёнка просто-таки невероятная.
        — Папа! А вот этот ром, который ты привёз, он чей?  — интересуется моя маленькая хозяйка. Конечно, подслушала мысли и скорее ринулась за разъяснениями.
        — Мой. С Рио-Кобре. Это на Ямайке, чуть выше Спаниш-Тауна.
        Просто чувствую, как распахиваются наши с Софочкой глаза:
        — В самом рассаднике пиратства? У них же там сейчас… Гнездо,  — подсказываю я. И продолжаю: — Благородным джентльменам удачи очень нравится ром. А ещё им нужны порох и ядра.
        — Ты очень понятливая,  — кивает папа.  — Спрашивай. Видно ведь, что тебе невтерпёж.
        — Ром ваш. Но не у пиратов же вы его покупаете?!
        — Совсем наоборот. Это они покупают его у меня. Вернее, содержатели кабаков Порт-Рояла. Делают же его милях в двадцати вверх по реке в поместье, которое раньше принадлежало родителям твоей мамы, а после Мадридского договора стало моим.
        — И что случилось с моими бабушкой и дедушкой?  — не отвязывалась дочурка.
        — Они благословили наш с твоей мамой союз и остались жить, где жили, управляя всеми делами и контролируя расходы. Тот факт, что владею землёй и всем, что по ней бегает, я — их нисколько не заботит.
        — А почему вы с мамой безбожники?
        — Как-то раз она шепнула мне, что все люди рождаются, не веруя в Создателя. И попросила самому подумать, что из этого следует.
        — То есть я тоже родилась неверующей?  — на этот раз глаза распахнула Мэри.  — А потом меня убедили…
        — Не огорчайся,  — положил я софочкину руку на плечо подружки.  — Ты не хочешь огорчать папу с мамой и ведёшь себя, как верующая. Я тоже не хочу огорчать папу с мамой и веду себя, как неверующая. А что там мы сами про себя об этом думаем — об этом никто не узнает. Главное — не попадаться.

        Глава 10. Коррективы

        Как-то душевно нам сиделось в кабаке, куда привела нас Мэри. Папа рассказывал обо всяких морских происшествиях, причем все они проводили к нехорошему финалу. Кажется, он просёк стремление подружек к мореплаванию и предпринимал серьёзные усилия, чтобы убедить их не лезть в мужское дело. И через раз в его повествованиях причиной катастрофы становился или обломавшийся у якоря рог, или оборвавшийся якорный канат. Как-то обычно эти с виду мощные веревочные тросы перетирались обо что-нибудь. Клюз, например. То есть, ту прорезь, через которую выставляются из борта. Но и об дно они тоже перетирались, что особенно неприятно, потому что обнаружению этот процесс не поддаётся, и своевременно принять меры не получается.
        А еще в не слишком глубоководных гаванях свободные рога якорей, торчащие из грунта, неплохо играли роль рифов, проламывая днища кораблей. Размах-то у них ого-го!
        Софочка вместе с Мэри охали и даже вскрикивали в самых впечатляющих местах, а я "срисовывал" фактическую компоненту из этих красочных повествований и напряжённо размышлял — вякать мне было некогда. Правильный якорь вспомнился мгновенно. Не знаю, как этот конструктив правильно называется, но на моторке, которую я использовал для выездов на рыбалку, такой имелся. Две лапы двузубой вилки без рукоятки качались вверх или вниз, потому что являлись единым целым. Между ними проходил тот самый шток, к концу которого крепится канат. Относительно него, если расположить его горизонтально, эти лапы поворачивались градусов на тридцать-сорок вверх или вниз. Если тянуть это по грунту, то вниз, потому что там ещё рёбра были на обойме в районе шарнира, которые, цепляясь за этот самый грунт, направляли рога вниз, где те работали на манер плуга. Но развернуться назад более чем на заданный угол рогам якоря не позволяла конструкция самой обоймы — её края утыкались в шток как раз на этих предельных углах.
        Однако, нагрузка на металл выходит неслабая! Софочка, слушая отца, жестом потребовала у Мэри из сумочки бумагу и карандаш, которые положила у нас перед правой рукой, где я и принялся набрасывать эскиз — старые навыки никуда не девались, отчего зародыш чертежа получился внятным.
        — Сломается,  — буркнул отец, скосив взгляд на художество дочки.
        — Из орудийной бронзы?  — ехидно покосилась на него малышка.
        — Отлить?  — уточнил шкипер.
        — А потом собрать.
        — Покупайте всё, что нужно, забирайте нефть, сколько продадут, заказывайте три сотни стеклянных банок и возвращайтесь домой. Мне это ещё вчера было нужно.
        — Пап! Тут отливки с трёхфунтовку весом,  — жалобно протянула Софочка. Она из моих соображений уловила, что на этот раз речь идёт о вещах монументальных, по сравнению с которыми наши чугунные валки совершенно не смотрятся.
        — То есть, отливать нужно там, где делают пушки,  — кивнул своим мыслям отец.  — Ладно. Дело к вечеру, а утро вечера мудреней. Марш на корабль! Джон!  — повернулся он к нашему пестуну.  — Леди должны приступить к отдыху как можно скорее, чтобы утром были свежи и полны сил. Хокинсу передай, что может осматривать трюм, как только судно перейдёт на рейд. С фрахтом нынче как-то неважно — цены смешные, а предложения категорически неудобные. Так что половину команды можно отпустить на берег на два дня.
        — Мисс Коллинз!  — повернулся он к Мэри.  — Надеюсь, вы похлопочете об удобном номере для моряка с дочерью и служанки.
        — Эм, сэр! А разве мы с Софи будем ночевать не на корабле? Вы ведь это приказали Джону!  — удивилась наша подружка.
        — Действительно,  — нахмурился папенька. Его взгляд так и остался прикован к эскизу.  — Мэри! Возьми, наконец себя в руки и реши этот вопрос, не озадачивая хозяев!
        — Да, сэр,  — покладисто согласилась служанка и сделала Джону сигнал следовать на выход, вслед за чем испарилась с ним на пару.
        Как только мы остались вдвоём, отец слегка расслабился лицом и сказал:
        — Вот не знаю, радоваться или пугаться. Если бы верил в божественное, сказал бы, что тебя поцеловал ангел.
        Сонька, конечно, расчувствовалась, а меня занимали более существенные вопросы — цепь. Я их перевидал много самых разных, отчего прекрасно знаю — рвутся они всегда по месту сварки. Если сварка качественная, то не рвутся, кроме случаев когда нагрузка запредельная. Но тогда уже и не разберёшь, где что лопнуло, потому что всё разлетается в хлам. Ещё бывают клёпаные цепи. У них те же недостатки, что и у сварных. Просто работать с такими проще. В смысле расцепить или сцепить.
        Так вот — нынешняя сварка называется кузнечной — то есть разогретые части сковывают между собой ударами. Как-то не вызывает этот приём доверия, тем более — ума не приложу как проверить прочность соединения. Зато отлично помню цепочки от унитаза — вот уж что никогда не рвалось! Могло отлететь от рычага или от рукоятки, если сборка была проведена без мозгов, но обрыва на самой длине этой цепи я не припоминаю. Потому что металл в ней был сплошной. Пластина с двумя проушинами на окончаниях проходила сквозь две сложенные вместе проушины до середины, сгибалась так чтобы её проушины сложились — и то же самое повторялось со следующим звеном. Чтобы такое разорвать необходимо усилие, разрывающее сплошной металл.
        В случае с удержанием на якоре корабля требовалось просто выбрать достаточно толстый лист, из которого и наштамповать звеньев. Хотя речь пойдет о не самой тонкой полосе. И я не готов к тому, чтобы использовать для прорубания ушей холодную штамповку. Однако, в кузнице мистера Смита всё возможно с небольшими поправками молотком после достаточного разогрева заготовки.
        Вот такого задумавшегося меня и перенесла Софи в своей черепушке прямиком на папенькин кораблик — Мэри с Джоном решили, что там нам будет удобней.

* * *

        — Пап! А ты не знаешь, где-нибудь делают восковые фигуры?  — Софи внимательно ознакомилась с моими соображениями и с самого утра, завтракая в капитанской каюте, приступила к изучению вопроса о реализуемости того, о чем я успел передумать.
        Из воска лепят свечи,  — припомнил капитан.  — Ещё им натирают разные вещи, которые нужно защитить от порчи.
        — А статуи из бронзы отливают?  — это уже я спохватился и вступил опять же сонькиным голосом.
        — Статуи?  — переспросил отец. Он очень быстро соображает. Встал, выглянул за дверь и позвал боцмана: — Уилкис! Пошлите в город десяток расторопных парней. Пусть выяснят, кто занимается отливкой скульптур из бронзы. Только без лишнего шума. По-тихому.
        Мы слышали, как от борта отходила шлюпка и как вскоре вернулась. Заглянул Хокинс:
        — Шкипер! Может, встанем в сухой док?
        — Да, договаривайся. И, когда появится возможность, сразу загоняйте "Агату". Мы ненадолго съедем на берег. Выдели нам в сопровождение шестерых парней.
        До нефтяной лавки мы дошли на шлюпке с вёслами — эта торговая точка располагалась около берега. Матросы в верёвочной сетке переносили бочки на небольшое парусное судно, упомянутое как буер, а мы закупали полосовое железо, чушки латуни и бронзы, слитки чугуна. Листовые медь и медная проволока были тоже прихвачены нами в гомеопатических количествах — потому что дорого и нам много не надо. И олово — как же без него! Представляю себе, что думал хозяин, когда две кисейные барышни то постукивали по его товарам молотком, обсуждая звучание, то царапали поверхность, задумчиво разглядывая оставленный кончиком ножа след. А потом по команде джентльмена то, что понравилось маленьким девочкам, уносили дюжие дядьки, судя по одежде — моряки. Потом мы посетили третье место, где ограничились одной бутылкой кислоты — мы же собираемся в том числе и паять. Я имею в виду план школьных занятий на другой год. И не ограничились одним мешком серы для вулканизации каучука.
        Затем был визит к стеклодуву, где работы над нашим заказом уже начались. Как раз первую банку закончили и выдували вторую. Здесь мы сообщили о намерении приобрести всемеро больше посуды, чем собирались — увеличили размер задатка и определились со сроком исполнения. Так до вечера и хлопотали под присмотром папеньки и всё того же Джона.
        Уже в гостинице, куда мы поселились, выяснилось, что ваятель в городе найден — значит, завтра новые хлопоты. А флейт наш заводят в сухой док, где его будут чинить.

* * *

        Ваятелей нашлось три. Двое пользовались деревянными моделями, извлекая их из формы после её просушки. Никакого обжига формы они не проводили. Третий отливал плоские изделия — декоративные накладки. То есть, лил в землю, после чего дорабатывал изделие молотком и наждаком, наводя лоск финальной полировкой. Э-э! В сухую землю лил. Без облепливания. Не наш вариант, хотя изделия у этого мастера были знатные.
        Восковые модели, растапливающиеся при заливке горячего металла, не использовал ни один, зато все трое вспомнили, кто занимается такого рода литьем. Однако там речь шла об оловянных статуэтках. Но тут был важен навык делать из не самого прочного материала сложной формы объёмные прототипы отливок.
        Вот этот человек и вылепил восковые модели всех трёх деталей. Правда, одна из них была осью, то есть цилиндром по форме, да и скромной размером.
        Глиной их этот мастер облепил осторожно и качественно, после чего оставил сушиться. Мы было дёрнулись подкупить ещё кое-чего для школьных нужд, да не тут-то было. Оказалось, что буер с покупками уже ушёл, так что до его возвращения лучше с новыми приобретениями не торопиться — негде хранить, потому что флейт уже в доке. Сонька с Мэри гуляли, разглядывая ремонтирующиеся и строящиеся суда. Слушали разговоры зевак и изнывали от нетерпения. Однажды к нам привязались какие-то пьяницы. Пока Джон от них отмахивался, подоспели ещё четверо матросов с "Агаты". Сказали, что случайно проходили мимо. У меня возникло подозрение, что эти парни нарочно прогуливались неподалеку от нас. Про то, как улепётывали приставалы, упоминать не стану. Самое страшное то, что девочки заскучали. И тут само Провидение пришло к нам на помощь.
        — Бизань на флейте не латинская,  — произнёс незнакомый голос. Его обладатель смотрел в сторону дока, над которым виднелись мачты нашего судна.
        — И дерево у этой бизани составное, с крюйс-стеньгой,  — продолжил прозвучавшую мысль собеседник.  — Ненадёжно как-то это всё. Не как у других.
        Услышав столь категоричное мнение, я принялся всматриваться в корабли, которых немало было в поле видимости. Разглядывал задние мачты. Действительно, повсюду длинный наклонный рей, концы которого вывешиваются далеко за борта. А у некоторых таких мачт даже две. Правда, все они сильно ниже остальных. Только на кораблике нашего папули задний парус выглядит так, как на привычных мне парусниках начала эпохи пара и далее до наших дней. Как флаг — весь по одну сторону мачты растянут между гиком и гафелем. Если со временем моряки пришли к такому варианту, значит, он чем-то лучше. Похоже, наш батя новатор.
        "Ну, он интересуется новыми выдумками на кораблях,  — мысленно пожала плечами Софочка.  — А задняя составная мачта есть ещё и на вон том корабле. Высокая. Кажется, это галеон"
        "Я думал, что галеоны бывают только у испанцев."
        "Я и сама не уверена. Так, запомнилось из картинок в прошлом году."

* * *

        Отливали части новых якорей в совершенно другой литейне — в Королевском арсенале, в Вулвиче, как раз там, где делают пушки. Вообще-то они и из чугуна льют, и из бронзы, но чаще из чугуна. Для нас было важно, что порции расплава здесь хорошего объёма.
        К самому процессу нас близко не подпустили — жидкий металл опасное соседство. Про то, что уже занимались литьём из чугуна, мы кричать не стали, чтобы не разрушать образа маленьких девочек. Только попросили заливать расплав тонкой струёй, на что нам ответили, что и без нас знают. Воск при отливке безвозвратно погиб, буквально испарившись, однако, после остывания и разбивания форм, вышло то, что нужно.
        Детали погрузили на вернувшийся из нашего городка буер и вместе с нами в сопровождении шестерых матросов, одним из которых был тот самый Джон, отправили в поместье — отливкам требовалась механообработка обточкой оси и сверлением отверстий в веретене и собственно сборки из лап, рогов и фигурного паза между ними, окруженного стенками с наружными рёбрами.
        Почти двухсуточный переход на маленьком судёнышке, размерами недалеко ушедшем от шлюпки, мало запомнился — погоды стояли туманные, глазеть было не на что, так что большую часть пути мы проспали в крохотном чуланчике, который тут выдавали за каюту. Зато, поднявшись по Оруэллу и Гиппингу до нашего дома, моментом развили бурную деятельность.
        Сверлить по-настоящему мы готовы не были — без свёрл это невозможно. Но, если дыра уже имеется, то облагородить её стенки, пройдя изнутри абразивным кругом — это вполне возможно. Не на глухих отверстиях, а если ось точильного круга выставляется с обеих сторон, где и закреплена после пропихивания.
        Отверстия широкие, точильные круги у нас разные, среди них есть и такие, что вполне пролезают внутрь, личный состав летнего лагеря тут как тут. Потренировались на веретене, с которым удобно работать, а там и пару соосных отверстий в рого-лапной отливке сделали. Те шестеро крепких моряков, что сопровождали нас, оказались не лишними — обрабатываемые детали весили многие сотни килограммов — куда уж тут пацанам с ними канителиться!
        Перевозка собранного якоря проходила непросто — в сборе он, если на глазок, весил сильно больше полутонны, отчего телега, на которой его детали благополучно доставили порознь, отбросила колёса, рухнула на брюхо и сказала, что больше никогда никуда не поедет.
        Подходящую ломовую повозку отыскали в городке в комплекте с парой крепких лошадей и озадаченным возницей — раньше он до самого Лондона никогда не ездил. А тут пришлось.[10 - Адмиралтейский якорь, похожий на те, что использовались в 1680-м году. http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/f/fa/Anchor at Victoria dock%2C Caernarfon - geograph.org.uk - 197682.jpghttp://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/e/eb/Stockankare ru.svgЯкорь Матросова, повторённый героем.http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/6/6b/Якорь Матросова фото. JPGhttp://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/c/ca/Якорь Матросова. jpg]

        Глава 11. Сбежавшее лето

        Когда шестеро матросов вместе с якорем отправились до Лондона пешим порядком в восьмидесятимильный вояж — а повозку нередко приходилось толкать — Софочка поняла — её планы на лето рухнули окончательно и бесповоротно. То есть не на кораблике она будет рассекать вокруг острова Британия, а сидеть дома, работая главной вожатой в летнем лагере труда и отдыха. В сердцах бедный ребёнок доверил мне полное управление нашим с ним общим телом и ушёл в себя, невыносимо страдая.
        А тут ко мне подвалил младший из сыновей Смитов с запоминающимся именем Гарри. Показал бутылёк в котором мягким монолитом недозастыл каучук. Ни в какую не хочет выковыриваться. Я почесал репу, потыкал в эту массу палочкой и с удивлением понял, что она практически не липкая.
        — То есть вулканизация прошла без серы?  — поинтересовался я у пацана.
        — Не знаю,  — развёл он руками.  — Я пробовал растворить серу в бензине, но она осела на дне, так что бензин я слил в эту бутылку, а сера сама высохла. Вы же помните, леди, что бензик испаряется прямо на глазах. А в бензине растворил каучук, как всегда под пробкой. В это время мы закончили изготовление прокладок, вот я и припас бутылочку до следующего раза чтобы добавить серы и вулканизировать, когда снова запустят вулканизатор.
        Смотрел я на это "открытие" и вспоминал, что в мои времена про излишнюю серу в бензине как-то упоминалось — что-то она в моторах портила. С другой стороны сама эта сера, как химический элемент, не так-то проста. Что-то там было в учебнике химии про разные валентности и формы, в которых она встречается, даже когда считается совсем чистой. Поймите не химика — знания мои не глубоки и бессистемны. Как у эрудита, а не как у специалиста.
        — Ты это, Гарри, возьми деньжат у Мэри, скажи Джону, чтобы отвёз тебя в город и купи у аптекаря несколько бутыльков попрозрачней. Твой опыт нужно повторить. Как раз сейчас ребята бензик гонят из новой нефти, да и серы у нас нынче полные мешки. Ты там по-разному попробуй. Одну ложку на бутылёк, или две. День продержи серу в бензине, или два. А каучука добавляй обычную меру. Раствор наполовину прогони через нагревание в вулканизаторе, а вторую половину оставь в бутыльке под пробкой, чтобы бензин не испарялся. А там поглядим. И вообще, выбери себе в помощь кого-то, с кем ладно работается, и берись за изготовление прокладок. Бензин и керосин пусть гонят другие, так чтобы всяк своим делом занимался.
        На самом деле душа моя стонала от того, что нужно было срочно переделывать наш одноразовый деревянный прокатный стан в постоянный и металлический. Его требовалось снабдить роликами для обжима полосы с обеих сторон с целью обеспечения заданной ширины. Требовалось приготовить серьёзную оснастку для чётко позиционированного пробивания пазов в отрезках полосы, а в кузнице всего полдюжины учеников-мальчишек. Да тут ещё и сестрица Консуэллка хочет вместе со всеми играть и возмущается, что её не берут, хотя она теперь уже выросла и стала совсем большой. Кстати, буквы она знает, уверенно читает и коряво пишет. Только в счёте отстала от основной группы, остановившись в пределах дюжины — с ней мама занималась. С Софи маменька тоже занималась по вечерам, когда школяры расходились. Музыкой и рисованием. То есть девочковыми дисциплинами и понемногу.
        Так вот. В связи с созданием корабельно-унитазной якорной цепи самые возрастные и сильные мальчики мобилизованы в кузницу, где пятилетней крохе не будут рады. Тут искры, тут разлетается горячая окалина — кожаные фартуки и пиратские повязки на головах. Отверстия нынче проделываются пробойным способом при помощи специальной формы пробойника и кувалды, которой способен орудовать один только взрослый человек — мистер Смит. А остальные, повинуясь ему, греют в горне, подают, держат, перекладывают на малую наковальню, где уже мальчишеские руки просовывают конец пробитой полосы сквозь пробитые и раздвинутые этим пробойником проёмы предыдущего звена, сложенные парой. То есть в предыдущее звено вставляется конец будущего следующего звена. Которое пока пластина. Уже слишком остывшая, чтобы её можно было согнуть руками пацанов.
        Поэтому мастер откладывает бородок и берётся за "вилочки", которые подмастерья поспешно надели на концы сгибаемой детали. Одно складывающее движение, и концы снова возвращаются в горн на догревание. Их нужно размягчить, чтобы прижать друг к другу ударами молотков, при этом совместив проёмы шкворнем.
        В этом огненно-ударном камлании даже мне — хозяйке и учительнице — ничего, кроме качания мехов не доверяют, будь я одета хоть бы и трижды юнгой со спрятанной в тюрбане косой. Э! Кажется, Софочка ожила, не желая пропустить веселье.

* * *

        Цепь мы сделали длиной триста футов или девяносто метров, если выражаться по-человечески. Хотели обеспечить отца двумя равными кусками — по числу становых якорей на папочкином флейте. Но подумалось, что лучше пусть будет хотя бы одна нормальная привязь для одного якоря. Который лично я полагаю нормальным.
        Поначалу дело продвигалось неважно, но постепенно наладилось. Собственно, на это всё лето и ушло, не считая мелочей вроде доработки банок на наждаке и заполнения их тушёнкой. Сделать цепь длиннее мы просто не успели.
        С доводкой банок на наждаке играючи справился всё тот же Гарри, а вот тушёнкой занимались взрослые тёти. Не могу точно сказать, сколько бычков было подвергнуто закланию на алтаре доброкачественного прокормления экипажа "Агаты", но печень в меню нашего лагеря присутствовала регулярно. А её в эти поры готовят не затягивая, не дожидаясь, пока начнёт портиться в тёплые летние деньки.
        Мама наняла в помощь Бетти женщин из селения.

* * *

        Конец августа. Посетители лагеря получили по булочке и по стакану молока сразу в момент прибытия. А потом всей гурьбой загрузились в карету и покатили в сторону городка. Там нынче у причала стоит папин флейт, на котором намечено проведение испытаний нашего изделия. Точно! Хорошо видно цепь, натянутую от носа куда-то на берег, который здесь выдаётся мысом. И ещё канаты с кормы уходят в воду, тоже выбранные до заметного натяжения.
        Софочка внутри нас не торопится распоряжаться, а я командую выгружаться и близко не подходить. Отец с полуюта приветливо машет нам треуголкой, из которой и перья повыдерганы, и галун спорот. Звучат отдаленные команды, скрипит вертикальный ворот, просвещёнными моряками именуемый шпилем. Корпус судна подаётся вперёд, натягивая кормовые канаты, и замирает. Машинально проверяю взглядом, убраны ли сходни на пирс. Убраны. И швартовы отдаты… поддаты… отданы. Вечно я путаюсь в морских терминах.
        — Хрясь!  — доносится с носа.
        — Вымбовка сломалась,  — в наступившей тишине слышен чей-то голос.
        — Держи гандшпуг,  — отвечает второй.
        Скрипы, натянувшаяся цепь, кажется, звенит, но раздаётся отчётливый всплеск, свист и новый всплеск. Корпус судна подаётся вперёд и замирает, мотнув носом. Немного ослабевшая цепь снова натягивается.
        — Анкер сорвало,  — слышен голос с кормы. И опять скрипит шпиль, который ещё и кабестан.  — Навались! Вместе на счёт три! Ну-ка! Дружно! Ну-ка, разом! Ну-ка… стой! Сдай обратно. А то вырвем всё!
        Цепь, идущая от носа заметно провисает. Группа матросов снова укладывает сходень на пирс и отправляется к месту, где цепь сходится с землёй. Оказывается, здесь наш литой якорь упёрся своими рогами в грунт и вырвать его можно, только подняв кверху шток. Совместными усилиями парни с этим справляются, грузят добычу в подоспевшую шлюпку, которую с носа судна подтягивают к борту.
        — И всё?  — разочарованно вопрошает Том.
        — Если бы порвалось, то было бы "Всё" — отвечает мистер Смит.  — А так у меня сегодня праздник.
        Мы же с Софочкой тихонько ликуем. Она потому, что у папы на корабле имеется хотя бы один неплохой якорь с крепкой цепью, а я в силу понимания — в этом году детям нужно преподать меры длины, объёма и веса. Познакомить с треугольниками и измерением углов. Это младшим нынче по семь, а старшие почти взрослые — двоим уже одиннадцать.
        А вот и отец приблизился к нашей нешумной толпе. Все как бы счастливы, но уж очень зрелище было невыразительное.
        — Мистер Смит,  — отец подаёт кузнецу тряпичный мешочек с монетками — они звякнули.  — Мистер Смит, мистер Смит, мистер Смит,  — кошельки достаются и сыновьям мастера. И далее остальным, хотя имена папа знает не все. Меня же награждают простым родительским чмоком. Ладно, у Мэри спросим, насколько папенька расщедрился. Он не жмот, даже не прижимистый, но тратит деньги расчётливо.
        — Пап! Ты где воду будешь набирать перед выходом в океан?
        — В Плимуте.
        — Залей в каждую бочку галлон рома сразу, чтобы дольше не портилась,  — мы с Софочкой действуем в сговоре — я вспомнил — она озвучила. По крепости перевозимой воды выходит, что четыре литра разбавляется где-то в ста-ста пятидесяти, то есть два-три процента, как считалось у нас, содержания алкоголя. Сопоставимо с пивом. Если бочки чистые и пропаренные, а вода не из сточной канавы, должно сдержать развитие микроорганизмов.
        Маму и младших сестёр отец обнял у трапа. Софочка тоже подошла, чтобы её приласкали. Матросы как раз закончили с тросами на корме. И флейт ушёл, развернув сначала пару парусов на бушприте, а потом поставив бизань. Тут в эстуарии нашей речушки тесновато, да и мели встречаются, вот отец и осторожничает.

* * *

        К концу работ над цепью мы неплохо разогнались, начав работать в стиле автоматизированного производственного комплекса. Опять же оснастку довели до ума — темп у нас заметно возрос. Вот и принялись за создание второй цепи, потому что всё равно понадобится. Ну и учебный год начинается, так что кузница только после уроков. Зато матери за руку привели к нам сразу троих новых учеников — двоих шестилеток и большого парнишку лет двенадцати. Парнишка этот умел писать и даже считал хорошо. Он прошлый год ходил в учениках аптекаря в городе, а что не сложилось у них там — ума не приложу. И в придачу к нам присоединилась Консуэллка, которой "уже целых пять". Долго я сомневался, создавать ли для них отдельный класс, но потом прикинул, что и без того ребята учатся неодинаково, отчего требуют разной доли внимания. Словом, ссадил всех вместе. Что же касается работ после уроков, так младшие — на яблоки, а остальные делают цепь.
        Кажущаяся простота оказалась именно кажущейся. Старший новичок, для ясности буду звать его Аптекарем, поправил меня на уроке. Учтиво, но как внутри нас гневно взвилась Софочка.
        Пока мы с ней вели внутреннюю дискуссию, класс не дышал, а наглец просто извёлся от переживаний, глядя на то краснеющую, то бледнеющую старшую дочь хозяев земли, по которой он ходит.
        Моя реципиентка утихла только когда я пообещал, что разберусь с придурком по-мужски. Призвал его за кафедру и повелел самому всё изложить. Он и изложил. Про сегодняшние здешние меры веса и объёма. Выяснилось, что кроме житейских, есть еще и аптекарские, и ювелирные. Это если про унции, драхмы и граны. А есть ещё и бушели для сыпучих продуктов, которые не следует путать с пинтами и галлонами "мокрыми", хотя связь между ними при должном старании можно проследить. Но тут не стоит забывать о ювелирах. И да хрен бы с тем злосчастным каратом, но там тоже есть унции. Короче, я исписал три листа и провёл кучу времени за попытками прикинуть всё это к массе воды, занимающей названные объёмы. А парня просто поблагодарил. Тем более, что следующий урок природоведения был посвящён закону Архимеда, где понятия объёма и веса сходились воедино… масса выпертой воды…
        В этом случае мимо понятия "масса" я проскочил. Хотя впереди определение плотности, где уже вес и массу ученики должны различать. Хотя для действий в условно-постоянном гравитационном поле парни разницы не почувствуют. Я вообще могу назначить метр длиной девяносто восемь сантиметров и научно вывести его из ускорения свободного падения.
        Зацепил меня парень. По хорошему зацепил.

        Глава 12. Форма зуба шестерни

        — Перегонный куб горит!  — в кузницу вбежал запыхавшийся Гарри. Через секунду, побросав инструменты, вся толпа мчалась к усадьбе поместья, где в сарае проводилось разделение нефти на фракции.
        Вообще-то сараев здесь несколько: Дровяной, каретный, для старой рухляди, конюшня, которая по-существу тоже сарай, но утеплённый. Перегонку и вулканизацию, связанные с применением огня, мы проводим в старинном кирпичном строении, возведённом в стиле главного дома — со сводчатыми потолками. Правда, пол здесь не деревянный, а сложенный из подогнанных друг к другу камней. Так что большой пожар маловероятен — я вообще насчёт мер безопасности действую на рефлекторном уровне, громко комментируя принимаемые меры — в мальчишеские головы подобные сведения надо вбивать раз за разом, не жалея сил и времени.
        Погибший аппарат погребён под грудой песка, которым тушил его Аптекарь. Следствие выявляет, что олово, которым всё было спаяно из медного листа, расплавилось, после чего произошло возгорание, напугавшее ребят яркой вспышкой. Мы пытались из того, что осталось после извлечения бензина и керосина, выгнать соляр. Он не настолько летуч, как более лёгкие фракции, вот и перегрели сосуд.
        Малыш Гарри сразу помчался за подмогой, а более рассудительный и выдержанный Аптекарь догадался обратить свой взор к ящику с песком и деревянной лопатке на стенке над ним — простейший пожарный щит, каких у нас несколько, оказался уместен и роль свою сыграл.
        Аппарат в ремонт, ребят похвалить, объяснить самыми простыми словами произошедшее и продолжать работы по плану. Ничего страшного не случилось — все молодцы.
        Что у нас сегодня в плане? Молот, подвешенный через блок к потолочной балке. Ворот у стены, на который наматывается верёвочный трос, поднимающий груз, запорное устройство из кольца и чеки, чтобы отпускать ударный снаряд. Одним словом — приспособление, заменяющее мистера Смита с кувалдой в руках. Даже превосходящее мистера Смита, поскольку бьёт сразу по двум пробойникам — один удар, и в заготовке звена цепи образуются две продолговатых проушины-пробоины. Хотя, конечно, бьёт он не только по заготовке, а еще и по ушам — звуком… Неприятно, но терпимо. В дальнейшем надо бы что-то с этим сделать.
        Мы продолжаем оснащать процесс изготовления якорной цепи. Нам их ещё три штуки делать для всё того же папиного флейта. А это очень много работы, которую хочется облегчить и ускорить. Теперь взрослому сильному мужчине остаётся только пропихивание очередного звена в отверстие предыдущего и сгибание, после чего подмастерья молотками "добивают" новое звено, прижимая "уши" друг к другу.
        Операции проходят за один нагрев заготовки и идут подряд — мы за четыре часа укороченного "детского" рабочего дня собираем по десять футов цепи. Наловчились. Да и получается не слишком утомительно. В этом процессе даже маленькие участвуют на отдельных операциях. И задействуются не все поголовно, как было у нас летом с первым отрезком.
        В "чистом" углу начато создание макета шестерни. На будущее я планирую выполнять их из бронзы, которая имеет наиболее прогнозируемые свойства и обладает достаточной прочностью. А пока на столе изображена окружность, на которой строятся зубцы — плоские вершины и провалы уже намечены, а мы вырисовываем эвольвенты, катая диск по поверхности окружности. Это поверхности, соприкасающиеся при взаимодействии шестерёнок — очень ответственное место.
        Чертёж шестерни у нас большой, но мы его уменьшим вчетверо при помощи пантографа — как раз на уроках прошли параллелограммы. Так что двигаем науку сразу в жизнь. Вместо бумаги лист олова, вместо карандаша — штихель, вместо ластика — паяльник. Зато щуп копира пойдёт по желобку. А на другом конце иголка прорежет пластину воска. Лишнее мы осторожно удалим и зальём оставшееся жидкой глиной, которая потом будет очень долго высыхать там, где её никто не потревожит.
        Рецептуру нам предложил всё тот же горшечник, что живёт выше по реке в старинной деревеньке с серьёзным названием Клейдон. То есть, конечно, предложил, когда я поинтересовался. Этот дядька нам без конца печёт точильные круги с тремя размерами зернистости абразива и пятью вариантами толчёного камня. Самый деручий из них тот "песок", что мы возим из Лондона — его там из белой глины вымывают и выбрасывают… в мешки, которые мы покупаем. Предполагаю, что это корунд, но в точности не уверен. Второй — кремень. А еще два мне неведомы, но на карандаш взяты. Пятый — самый мягкий — горшечная керамика, где пилящим компонентом работает песок.
        Такая вот небольшая отрасль керамической индустрии, потому что инструменты стачиваются. А, чтобы её не утерять, я с гончаром сговорился — на будущий год примем его сына в нашу школу вместе с семейными рецептами и тайнами мастерства. На казарменное положение примем, а то каждый день в такую даль из дома и домой он слишком натопается.
        Так про шестерню. Когда глина затвердела, мы её нагрели, вытопив воск — дорогой он, зараза. Обидно жечь. А потом осторожно, боясь дышать, на руках отвезли опять тому же гончару. Всё-таки обжиг с его режимами и печи с их особенностями слишком специфическая область, чтобы ещё и в неё погружаться.
        Обожженная форма обещала стать постоянной — кокилем. Но не стала. Отлитая шестерня наши ожидания оправдала только отчасти, зато центральный штырь формы хрупнул — его при остывании сдавила сжавшаяся бронза. У неё коэффициент температурного расширения оказался больше. Это благоприятно сказалось на наружной поверхности — изделие "отошло" от стенок, но формирователь осевого отверстия погиб.
        Консилиум пришёл к выводу, что этот короткий цилиндр следует вставлять в кокиль отдельно — пусть гибнет. При следующей отливке новый вставим. И мы впервые сверлили своей точилкой отверстие с нуля, от поверхности. Грубо говоря, протёрли дырку в днище формы. А новую ось выточили из обычного кирпича.
        Следующую отливку выполнили из чугуна. Бронза дорогая, да и мало её у нас. Боковые поверхности зубцов обработали на наждаке — придали точильным кругам нужную форму и прошли сверху вниз. Для этого пришлось делать подъемный столик. Ну и сами круги менять на каждом проходе до тех пор, пока не добились прохода абсолютно нового круга без касания обрабатываемых поверхностей.
        Кондукторы, калибры, шаблоны — за этот год ребята научились делать оснастку, делить окружность на различное количество частей, пользоваться циркулем и транспортиром. Они вообще на глазах превращались в пролетариев — передовой отряд рабочего класса. Ножиков себе наковали, серпы матерям зубрили и прочее по хозяйству. Опять же литьё из чугуна. Из сплавов железа с углеродом он самый легкоплавкий. Зато чистое железо становится жидким при температурах градусов на четыреста-пятьсот выше — нам такого жара не нагнать. В эту эпоху из чугуна отливают непрочные тяжёлые пушки и превосходные тяжелые ядра. Зато сковорода на всю округу одна-единственная — на кухне господского дома — диковина, однако.
        Сковороду эту парни видели и попытались повторить. Не считал, со скольки попыток, но справились. Это я к тому, что на отдельные процессы развития производительных сил моего внимания уже не хватает. Конкретно по чугунолитейному направлению я тайком хихикал, потирая руки — мне нужен котёл для перегонки тяжелых фракций нефти. И теперь, не прилагая к этому особых усилий, я его получу. А чугун привезёт из Ипсвича Джон.
        Зачем мне соляр? Да ни к чему пока. Интересен остаток, который для простоты считаю мазутом. В какой-то мере это аналог машинного масла, которое в виде отработки я использовал для защиты от гниения множества деревянных деталей, соприкасающихся с землёй. А соляр постоит в бочках, пока до него не дойдёт черёд. Зато "окраску" мазутом досок обшивки проверять уже пора. Для начала лодок.
        Ещё одна внеплановая неожиданность произошла. Гарри по моему указанию проверял, как растворяется в бензине сера. И в дело это ввязался Аптекарь. Я застал их за процессом взвешивания остатка после испарения растворителя из того, что не растворилось.
        Оказывается, ребята уточняли рецептуру состава забавного варианта резинового клея. В растворённый в бензине каучук они добавляли бензина, в котором "полежала" сера. После размешивания, которое проходило легко, эта масса схватывалась до гелеобразного состояния, если в закрытой бутылке. А на воздухе из-за испарения бензина становилась эластичной, но довольно прочной субстанцией, не желающей отдираться от того, на чём лежала.
        Кстати, парни пробовали добавлять в замес и всякую муть вроде соды, муки, сажи, песка, извести… Чёрная резина у них получилась вполне чёрной и даже слегка резиной.

* * *

        Всё-таки маленькая служанка Мэри в этом доме находится в привилегированном положении. В строгости её держит только мать — Бетти. Остальные же, не скажу, что балуют, но держатся как-то уж очень дружелюбно. Вот нынче матушка моей реципиентки сообщила Софи, что юные леди должны уметь скакать на лошадке. На подворье появилась пара смирных кобылок здешней крестьянской породы, и начались уроки верховой езды сразу для двух девочек — Софи и Мэри. Сначала в штанах в мальчуковом седле, а вскоре и в дамском. Это когда обеими ногами налево. К этому моменту были готовы и платья для верховой езды с широкой расклешенной юбкой. Софочка пришла в восторг, а Мэри смущённо потупилась и сказала:
        — Спасибо, крёстная,  — это она нашей маме!
        — Сонь, а у тебя крёстная есть?  — полюбопытствовал я, уже предвкушая ответ.
        — Бетти,  — как о само собой разумеющемся откликнулась моя несносная носительница. Вот тебе и оксюморон! Выходит, благородное семейство Корнов покумилось с четой простолюдинов. Ну да то их выбор. Просто маменька наша крестницу не то, чтобы балует, но явно желает ей лучшей доли и понемногу к ней готовит.
        Если кто не понял, уроки скакания маменька проводит лично, сама при этом восседая на лошади существенно лучших статей. Раньше-то она примерно через день эту кобылу "прогуливала", разъезжая по окрестностям в сопровождении грума, которого изображал Джон. А иногда и одна выезжала, но тогда уже в мужском платье при шпаге и пистолетах. Не ездила к кому-то, а носилась туда-сюда, переходя с рыси на галоп. Есть у этой дамы интересные особенности. Например, раз в месяц она стреляет по мишеням, разряжая при этом полудюжину пистолетов и четыре мушкета, которые после этого старательно чистит, смазывает и снова заряжает. Отсюда вывод — в доме хранится десять единиц стрелкового оружия, готовых к немедленному применению. Его регулярно проверяют на исправность и не отсырел ли порох в стволах.
        Кажется, на Ямайке девушек воспитывают в стиле "милитари".
        Сегодня мы втроём выбрали новую для себя дорогу, потому что ездить одними и теми же путями скучно, по мнению Софи. Ну и выехали к соседской усадьбе. Это не про жилище трудящегося земледельца, а про господский дом.
        — Леди Агата!  — послышался приятный баритон,  — откуда-то справа появилась тройка всадников — взрослый джентльмен и двое джентльменов-подростков.  — Наконец-то вы выкроили время, чтобы заехать к нам не церемонясь, по соседски.
        — Сэр Генри!  — кивком поприветствовала мужчину мама.  — Оскар, Ричард,  — обозначила она знакомство с мальчиками.  — Моя дочь Софи и крестница мисс Мэри Коллинз,  — Сонька с Машкой тоже благородно кивнули, а пацаны приподняли треуголки. Все в перьях и дурацкой бахроме, как у сквайра Трелони из "Острова сокровищ". И вообще в камзолах этих людей чересчур много галунов и блестяшек.
        — Сам ты чересчур!  — буркнула мне прямо в разум Софи.
        — Прошу в дом,  — тем временем продолжил общение с дамами этот самый Генри.  — Вы не находите, что в нашем захолустье невыносимо скучно?  — если бы он только знал, как расхохоталась прямиком ко мне в мозги Софочка!
        Тем временем наша кавалькада подъехала к крыльцу, где лакеи приняли поводья, а кавалеры помогли дамам покинуть сёдла. По дороге в гостиную удалось рассмотреть богатое убранство помещений и несколько показную роскошь. Мягкие диваны, просторные кресла, разговор у камина о погоде и всё той же провинциальной скуке — интересных тем решительно не находилось.
        — А я вскоре пойду на флот волонтёром!  — высказался младший из мальчиков, Ричард, кажется.
        — Как здорово!  — немедленно вскинулась Мэри.  — Вероятно, вы усиленно готовитесь к этому важному шагу? Изучаете судостроение, навигацию, устройство парусного вооружения и управление им?
        — Меня обучают латыни,  — чуть смутившись признался парнишка. Ричард, точно.
        — Как интересно!  — захлопала глазами Софочка.  — Это же язык науки! А нельзя ли и мне брать уроки. Скажите, как зовут учителя и где его можно найти?
        — Он живёт здесь же, в Клейдоне,  — улыбнулся сэр Гарри.  — Приезжайте к нам по понедельникам, средам и пятницам к девяти часам. Ричарду будет веселее в компании.
        — Язык науки, говоришь,  — обратился я к своей неугомонной носительнице.
        — Аптекаря придётся выдавать за личного лакея,  — ничуть не смутившись, продолжила планировать Софи.  — Нам его нужно в Кембридж посылать учится на врача. А там без латыни делать нечего. Пилить или ковать и без него найдётся кому. Или ты передумал создавать команду для завоевания мира?
        Вот такая она, эта дочь джентльмена. То ребёнок ребёнком, то как сказанёт в стиле будущей потрясательницы Вселенной!

        Глава 13. Башни под флагами

        — Сонь, мне скучно,  — взываю я к хозяйке нашего одного на двоих тела.
        — Ты делаешься невыносимым, когда тебе не о чем подумать. Терпи. Это для пользы дела нужно.
        — Завоевания мира?  — захлопнулась. Явно рассердилась на меня за нытье. А мне-то каково! Представьте себе, что я должен чувствовать на уроке латыни! В момент, когда дома ученики в ожидании начала уроков что-то там куют без меня. С учётом дороги туда и сюда, выброшено по полдня трижды в неделю коту под хвост. Занятия в нашей школе перенесены на вторую смену, а я начинаю терять нить событий, развернувшихся с моей подачи. Ума не приложу, что натворит группа начинающих Эдисонов без присмотра опытного инженера. Они ведь сплошные исследователи и изобретатели просто в силу возраста. Хорошо, что мистер Смит присматривает за их творческими потугами.
        А я вынужден присутствовать здесь, поскольку никуда из этого тела не денусь. Кстати, Сонька какие-то слова из этого мёртвого языка знает. Кажется, латыни её учить начинали, хотя преуспели в этом несильно. Присоединившаяся по настоянию матери Консуэллка — ноль без палочки. Машка здесь больше не отсвечивает, зато Аптекарь на редкость неуклюже исполняет роль слуги. Сначала тыкался ко всем с подносом, где стоит графин… нет, графины стеклянные… кувшин компота, который считается лимонадом. В конце концов главный ученик — младший сын хозяина дома — усадил этого недотёпу рядом с собой, чтобы больше не мельтешил. Ну, и чтобы иметь напиток под рукой.
        Так вот — Аптекарь этому самому Ричарду слегка подсказывает. Потому что каких-то крох латыни за время служения в аптеке нахвататься успел. Но отвечать на вопрос преподавателя ему не по-чину. Сам-то он парень борзой, хотя и с тормозами. Но мне это изучение языка Вергилия, как серпом по… ладно, чего нет, того нет.
        — Ты лучше придумай, как сделать лучше папин флейт,  — прерывает поток моих возмущённых дёрганий Софи.  — Чтобы он стал крепче.
        — Крепче? То есть как?
        — Не ломался.
        — В каком месте не ломался?  — продолжаю вредничать я.
        Пауза, в течение которой хозяйка общается с преподавателем, путая формы слов и структуру фраз, за что огребает фунт презрения с довеском замечаний. Исправляется, любуется на недовольную мину учителя и добавляет мне прямиком в ход рассуждений:
        — Я читала, что мачты частенько ломаются,  — на этот раз ужасно вредным голосом.
        Мачты. Стволы деревьев, самой природой созданные для того, чтобы торчать вверх и не ломаться от ветров, воздействующих на естественные паруса — кроны. Хотя, ломаются. Но чаще их целиком выворачивает из земли вместе с корнями. Стоп! Задача поставлена. Чтобы мачты не ломались. Напряжённо вспоминаю, как вообще переламываются палки, ветки, сучья, жерди, рукоятки лопат. С треском, вот как. Потому что лопается та сторона палки, которая находится снаружи изгиба — наружные слои волокон рвутся. Да, разрыв волокон обычно начинается на выпуклой стороне, что особенно хорошо заметно, если древесина не слишком сухая. Точно, прочность на разрыв всегда намного меньше, чем прочность на сжатие.
        Если рассматривать нынешние материалы, то прочнее всего сталь. Особенно она крепка в проволоке при растяжении её вдоль направления волочения. Или проката, если мы берём полосу. А если катать холодной? Прикладывая к валкам неимоверные усилия слабыми мальчишескими руками…
        — Вот и думай про железки, а латынью я займусь,  — крайне недовольным тоном одобряет мои потуги хозяйка и достаёт из сумочки карандаш, который кладёт под правую руку. Сама она ведёт записи пером, которое держит в левой. Я же спокойно разрисовываю силовую схему Останкинской телебашни — туго натянутые стальные канаты прижимают к земле длинный несжимаемый стержень из железобетона. И ведь стоит, долговязая.
        Тогда и мы располагаем по окружности стальные полосы, стягивающие мачтовое дерево вдоль всей длины. Хотя, почему целое дерево? На сжатие работает только наружный слой, а остальное — на изгиб. Получается бочка. Очень длинная. Которую, кроме поперечных обручей, схватывают и продольные тяги. Изнутри тоже нужно распереть… хотя, зачем нам в конструкции лишние элементы, когда можно взять удобные и доступные доски и мирно сложить их таким образом, чтобы они образовали жесткий короб. Полосы-стяжки тоже следует спрятать под древесиной, а то проржавеют в два счёта — пропустим их между досками. Наружные, кстати, лучше выбрать потоньше — их функция защитно-декоративная.
        А внутри остался чистый канал, через который можно пропустить уйму верёвок, которые выйдут через стенку, огибая вделанный в неё же блок. Хоть бы и целый рей подвешивай. Но эти детали я продумаю потом — сначала следует прикинуть сопротивление на изгиб. Хм! Продольный размер просит сделать его побольше, потому что в этом направлении нагрузка выше — паруса ведь тянут вперёд. Добавляю четыре дюйма, а потом ещё три. Сечение из квадратного превращается в прямоугольное.
        Сносим лишнее на углах — сечение приближается к эллиптическому. Проставляем размеры — два фута на полтора. Маловато на вид. В области выхода из палубы мачты явно толще. От себя накидываю для верности — три фута на два. Но кверху мачты становятся тоньше. Сделаю так же. Красиво. И ведь для этого доски нужны не настолько длинные, чтобы встать во весь рост мачты, потому что работают на сжатие.
        Грубая прикидка веса — по сравнению с цельнодеревянной мачтой такой же прочности выигрыш оказывается впятеро. Урезаем, чтобы прочность оказалась больше, делаем вес в два с половиной раза легче, добавив толщины к доскам и по одной стальной полосе на каждую сторону. Теперь прикинем этот же принцип конструкции реи. Их ведь тоже можно собрать по похожей схеме, но с утоньшениями к концам.
        Как-то пошло у меня конструирование, не заметил, что урок закончился. И настало время обеда. В софочкиной семье приёмы пищи проходили чопорно. Ели все прилично, с фарфора, пользуясь серебряными приборами и чистыми салфетками. Здесь, казалось бы, то же самое, но китайский бело-голубой фарфор был роскошен, салфетки с вензелями, а количество лакеев… я со счёта сбился. Все они ещё и одеты в единую форму, возможно, в ливреи. Дамы — жена и дочь сэра Генри, на мой вкус, чересчур пышно наряжены.
        — Ничего ты не понимаешь, внутренний голос!  — одёрнула меня хозяйка.  — Клейтоны принимают гостей потому, что у них дочь на выданье. Так что они ведут светскую жизнь и сами наносят визиты. А мои папа и мама склонны к уединённому образу жизни. К тому же нам с сёстрами ещё рано выезжать на приёмы или балы. Опять же, папа почти всегда отсутствует, а маме без него крутиться в свете неприлично. От этого у Корнов репутация хоть и отшельников, но людей безобидных.
        Аптекарь дождался нас на козлах кареты, а юный мистер Ричард Клейтон поехал провожать гостью, привязав верхового коня к задку экипажа. Сонька сердилась на него за это — ей тоже хотелось ехать на козлах, откуда лучше видно. А тут сиди в коробчонке и беседу поддерживай. Особенно её убил томик стихов Уолтера Рэли, которые соседский недоросль принялся декламировать, постоянно заглядывая в текст.
        Реципиентка моя — девочка долговязенькая, как, собственно, и её родители — оба достаточно рослые. Так вот — уж совсем ребёнком Софи не выглядит. За девушку не проканает, но за подростка сойдёт. Поэтому другой подросток мужеска пола чуточку ошибся, решив придать только что наметившемуся знакомству романтический характер — сделал подход, что называется. И при этом невыносимо оскорбил лучшие чувства невинного ребёнка, который отлично знаком с сочинениями поэта и философа Рэли по его статьям о кораблестроении. В котором для своего возраста уже кое-что понимает. Она ведь беспокоится о папе и его флейте. Бимсы от сегарсов отличает.
        Но правила приличия обязывают быть сдержанной, поэтому Софи плавно переводит разговор на вопрос о том, как располагать паруса при ходе в бейдевинд.
        Странное дело — мальчишка не "поплыл", потому что ходил на парусной лодке по Гиппингу — здешней речке. Беседа мигом оживилась настолько, что увлекла даже Консуэллку, которая к изучению латыни отнеслась с очень большим неудовольствием — ей куда сильнее нравится играть с мальчиками в кузнице. Так и докатили до самого дома. И хозяйка моя перестала гневаться на глупого мальчишку.
        А тут уроки в классе, считай, до конца дня. Потом музыка с матерью, а там и спать пора.

* * *

        Снова меня постигло привычное уже бедствие — разочарование от достигнутого и постановка неожиданной задачи. Разочарование принесли шестерни. Их сделали две — бронзовую и чугунную. Насадили на оси, свели в зацепление и давай крутить. Без нагрузки просто замечательно всё шло. Можно сказать, мягко — трущиеся поверхности соприкасались в предписанных теорией шести точках. Сначала поскрипывали, но быстро притёрлись. А тут я еще нефтью смазал, той, из которой выгнаны бензин с керосином — совсем хорошо стало. И было так, пока не подали нагрузку — стали, наматывая на ось верёвку, поднимать и опускать мешок с песком. Оно поначалу-то вроде легко получалось, но вскоре принялись крошиться зубья. Чего-то подобного и следовало ожидать от чугуна, однако разрушался не столько он, сколько бронза.
        Для чистоты эксперимента изготовили две новеньких бронзовых шестерни — та же история. И что с этим делать? Я просто растерялся — мотор без шестерёнок у меня не выйдет. Да тут ещё Сонька со своей мачтой зудит и зудит. А где мне здесь с этой махиной упражняться? Я на работы с длинномером ничего не готовил, как и вообще на кораблестроение. У меня в планах только лодки. Лет через несколько, когда ребятишки подрастут да подучатся математике и физике. Пока у нас всё-таки немного чересчур детский сад.

* * *

        Софочке мои переживания по барабану. Ей мачту подавай. И, поскольку постоянно находится в курсе моих терзаний, действует решительно и напористо:
        — Мам! А где тут поблизости можно построить мачту для папиного флейта?
        Маменька в курсе и укрепления трюма, после которого перестала открываться течь, и истории создания якоря и цепи к нему, а уж тушёнку она и сама готовила, и пробовала, так что к неожиданным вопросам дочери относится просто чудо, как внимательно.
        — Бетти! Вели седлать по-мужски. И Мэри возьмём с собой на прогулку до Ипсвича,  — как раз завершается господский завтрак, так что все задействованные лица в сборе. И мы этим утром опять не попадаем в кузницу. А потом будут уроки, которые мне вести.
        — Да, Бетти! Если мы не успеем вернуться к началу занятий в школе, передай Чарли, чтобы занял мальчиков изготовлением якорной цепи,  — вот так! Хозяйка — дама предусмотрительная. Хотя, какая дама? Ей ещё несколько лет до тридцатника — совсем соплячка.
        "Вот только так про маму не думай",  — буквально топает мне прямо по мозгам Сонька.
        "Ладно-ладно, молчу-молчу".

* * *

        Мигом домчались до городка, пролетели вдоль берега, миновали место, где русло расширяется в эстуарий, и перед нами раскинулся залив, на берегах которого строили несколько разнокалиберных судёнышек. Вроде как верфь, но мелкотравчатая. Тут и пара домишек, и сараи, и навесы. Кузница позвякивает неподалеку — типа промзоны.
        Лошадок привязали к заборчику. Мы с Мэри сначала спешились, а маменька прямо из седла перекинула поводья через голову кобылы, перегнулась немного, да и оформила узел вокруг перекладины.
        Я скорее под навес. Думал, тут доски сложены. Ан нет — брёвна. А распускают их на доски продольной пилой, которую дёргают с одной стороны вверх, а с другой вниз, как в каком-то старинном фильме про Петра Первого. Пила эта длинная, толстая, зубастая, пропил ведёт такой ширины, что, наверное, сонькин мизинец войдёт.
        А тут и корабельный мастер подкатил, представился, поинтересовался, чем может быть полезен. Маменька тоже отрекомендовалась и нас с Мэри назвала. Попросила показать всё тут и на вопросы ответить.
        Оказалось это место доком, где корабли строят с незапамятных времён. При отливе тут уровень воды снижается футов на двадцать, отчего обнажается дно по краям залива. Проход сюда из Оруэлла узкий. К тому же давным давно его снабдили воротами, которые перекрывают, чтобы обнажившееся дно не затопило. Тут и строят суда, которые потом, уже готовые, сами всплывают, когда воду в док снова запустят. А вот осушить весь залив немыслимо — он для этого чересчур велик. Отсюда и ограничение по глубине. Для старинных то кораблей и этого было достаточно, зато нынче, когда строят громадины футов по двести в длину, природные достоинства этого сооружения значения не имеют. Даже наоборот — большое судно, бывает, по году строят — если всё это время держать воду на низком уровне, не открывая ворот, то больше ничего на воду не спустишь… Мастер с обидой в голосе объяснял нам, как всё когда-то было прекрасно, и насколько хуже обстоят дела нынче потому, что Гарвич расположен ближе к выходу в море, отчего крупные корабли строят сейчас там и спускают в воду на катках. Софи и Мэри это было ужасно интересно, да и маменька
выглядела одухотворённой, а вот мне нужно было увидеть мачту настоящего крупного судна, чтобы обмерить и прикинуть, видя натуру, а не вспоминая то, на что раньше особого внимания не обращал.
        — А далеко отсюда до этого Гарвича?  — Сонька наконец-то удосужилась спросить о деле, а то всё щебетала о пустяках.
        — Рукой подать,  — вздохнул мастер,  — если лодкой идти. А верхом в объезд два дня скакать.
        Лодку мы нашли без труда. С парусом, разумеется. Но путь на ней до вожделенного Гарвича оказался не таким уж близким — с полдня где-то плыли мы вниз по всё тому же Оруэллу мимо берегов, на которых деревья теряли жёлтую листву. Иногда видели стада овец, или любовались каменистыми выходами. Вообще-то путь наш пролегал через эстуарий, достаточно широкий, так что двигались мимо не берегов, а берега, потому что второй был далековато. Я уже ждал появления впереди открытого моря, когда лодочник взял вправо. А едва мы обогнули мыс, увидели несколько крупных кораблей, лежащих на берегу в разной степени достроенности. Да и на воде покоились корпуса, на которых продолжались работы. Вот тут совсем другое дело. Не берусь уверенно классифицировать увиденное, но размерами кое-что было подходящего размера и даже имело мачты.[11 - Английский порт в XVII-м веке. Якоб Книфф, 1673:http://collections.rmg.co.uk/mediaLib/387/media-387223/large.jpg]

        Глава 14. На чём строятся башни

        — Давно из Парижа, мадам?  — обратился к маме благородно одетый джентльмен, едва мы сошли на берег прямо посреди верфи. Обратился он по-английски.
        — Полагаете, что только француженки могут позволить себе носить мужское платье?  — вопросом на вопрос ответила леди Корн.
        — Мы живём в свободной стране и можем носить всё, что нам удобно,  — застав свою хозяйку врасплох, успел ввинтиться я.
        — Что угодно высокородному господину?  — почуяв начинающийся скандал, Мэри немедленно перевоплотилась в служанку, что колоссально противоречило её одежде — дорогой и со вкусом отделанной.
        — Баронет!  — воскликнул ещё один роскошно одетый мужчина, подошедший справа.  — Представьте меня вашим прелестным гостьям,  — тут вот какая закавыка. Попа у нашей мамы на фоне высокого роста, не выдаёт в ней рожавшую женщину. То есть, наверно, она шире, чем была в девичестве, но сейчас выглядит далеко не выдающейся, а пропорциональной и аккуратной. И брюки этого не скрывают. Даже подчёркивают.
        — Эм!  — замялся баронет.
        — Миссис Корн,  — прямо по-мужски представилась мама, нарушая все принятые в обществе правила.  — Это моя дочь,  — кивок на Софочку,  — и крестница,  — кивок в сторону Мэри.  — Извольте препроводить нас,  — новый взгляд на Софи, из которой я указал в сторону заинтересовавшего меня корабля,  — вот к тому галеону и дать разъяснения.
        — Разъяснения?  — изумился баронет.  — Какие разъяснения?
        — Вопросы буду задавать я,  — мне опять удалось прорваться к речевому аппарату и подыграть мамулиной шуточке.
        — Да, конечно, как вам будет угодно,  — с улыбкой на лице откликнулся второй мужчина. И тут к нам приблизился третий, одетый в широкие штаны и башмаки с чулками. Этот силуэт, кажется, был моден при Шекспире. А нынче штанишки обычно носят поуже. Зато мужик оказался простым и внятным.
        — Сэр Энтони Дин[12 - Энтони Дин в 1670-м. Портрет кисти Джона Гринхилла:http://collections.rmg.co.uk/mediaLib/380/media-380809/large.jpgСэр Энтони Дин в 1690-м. Портрет кисти Годфрида Кнеллера:http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/8/81/Sir Anthony Deane by Sir Godfrey Kneller%2C Bt.jpg], строитель этих кораблей,  — и он плавным и обширным движением указал на всё вокруг. И на тот самый линкор, как подсказала мне упорно изучающая современные плавсредства Софочка, и который маман определила, как галеон, задняя часть которого заинтересовала меня своими мачтами,  — чем могу быть полезен?
        — Очень приятно, сэр Энтони,  — совершенно другим тоном ответила маменька.  — Агата Корн с дочерью Софи и крестницей Мэри. Мы шли мимо,  — кивнула она в сторону шлюпки,  — и невольно залюбовались вот этим восхитительным кораблём. Не утерпели — пристали к берегу, чтобы рассмотреть поближе это чудо.
        — Ведь оно создано на основании опыта лучших мастеров Англии,  — перехватила управление Софочка и поддержала политес.
        — Такое мощное и крепкое,  — подключилась Мэри. А маман взяла под ручку учтивого сэра и, придерживая левой шпагу у своего бедра, повела его прямиком туда, куда надо.
        Я попытался показать язык двум чересчур напористым невежам, но моя хозяюшка этого не позволила. Мы прошли к причалу, рядом с которым уверенно сидел в воде серьезного размера обстоятельный корпус с показавшимися мне знакомыми мачтами.
        Разумеется, показали нам решительно всё на верхней палубе. Это было довольно долго и очень занимало Софи, которая буквально засыпала мастера вопросами об устройстве и назначении бесчисленных приспособлений, которые именно в этот момент доделывали или исправляли — чувствовалась предсдаточная горячка. Но конкретно меня интересовала только мачта на корме. От степса до клотика.
        Разумеется, измерительная ленточка была у нас с собой. И Мэри с карандашом и бумагой. А ещё рукавицы из свиной кожи, пользуясь которыми, мы вскарабкались по вантам на мачту и от всей души провели необходимые измерения. Оказывается, я не сильно ошибся в прикидках размеров и пропорций. А ещё сообразил, что на своём флейте папенька самую заднюю и самую маленькую мачту вооружил иначе, увеличив парусность за счёт существенно большей, чем у "латины" площади бизани, растянутой между достаточно длинными гиком и гафелем. А ещё он выиграл в площади, добавив сверху прямой парус крюйсель, который повесил на дополнительно поставленную крюйс-стеньгу.
        Сэр Энтони с любопытством поглядывал на манипуляции девочек, одетых мальчиками, не забывая раздавать указания снующим повсюду работникам верфи. Кажется, ему понравилось, что ни одна из нас ни разу не угодила никому под ноги. Так практика работы в кузнице располагает к повышению увёртливости.
        — Сэр!  — почтительно обратилась к корабелу Софочка.  — А где же крюйс-стеньга?
        — А вы, юная леди, как я вижу, в курсе последних веяний в непростом деле кораблестроения. Однако, именно на этом линкоре подобная новинка сочтена излишней.
        — Из-за установки в кормовом укреплении более мощных и тяжёлых артиллерийских орудий? Чтобы не было перевеса назад?  — не утерпел я.
        Наш гид выразительно посмотрел на нашу маму.
        — А как по мне, то эта мачта чересчур велика,  — вдруг заявила Мэри.  — Вон та будет в самый раз,  — показала она на пристроившийся к другому причалу корабль существенно меньшего размера.
        — На флейт похоже,  — пробормотала Софи.
        — Флейт и должен быть похож на флейт,  — открыто улыбнулся сэр Энтони.
        — Тогда почему у него на корме транец?  — не утерпел я.
        — Потому что он не голландской постройки,  — объяснил кораблестроитель.  — Признаюсь, корма плавных обводов несколько прочнее, однако и у прямого среза тоже имеются определённые достоинства.
        — Получается полнее, отчего имеет лучшую плавучесть и позволяет нести в надстройке юта больше пушек,  — снова ввинтился я.  — Правда, приходится платить некоторым уменьшением скорости и худшей управляемостью, особенно на волне. Так мы взглянем на тот флейт?
        Взглянули, конечно. И опять всё обмерили — тут тоже собирались ставить латинскую бизань. Но меня конкретно интересовало дерево. Размерами оно оказалось меньше, чем и на линкоре. Никакой стандартизации. Но Мэри на свой глаз оценила его как подходящее.
        Осмотр подпалубного пространства нам не удался — там сейчас темно, тесно и вообще без огня мы ничего не увидим, а с огнём нас туда никто не пустит. Зато мы можем на берегу осмотреть аналогичный корпус, который как раз обшивают.
        Подошли, взглянули на степс, измерили просвет от него до верхней палубы, которая определялась по бимсу. Их нам встретилось целых четыре из-за этой уродской высоченной кормовой надстройки. А ещё я зарисовал крепления в нижней части транца.
        Мачты будущего транспорта лежали на опорах неподалеку, и работы над ними в этот момент не велись. Эти уже тщательно отёсанные брёвна мы тоже срисовали.
        Главный строитель всё заинтересованней посматривал на наши деяния, потом хлопнул себя по лбу и воскликнул:
        — Конечно! Ипсвич, флейт "Агата" голландской постройки, на котором стоит новомодная составная бизань. Я ведь слышал по этому поводу самые разные высказывания! И как эта новинка себя зарекомендовала?
        — Да в общем-то неплохо. Но нам всё равно очень тревожно, когда муж в море,  — вздохнула маменька.  — Вот девочки из-за этого тоже волнуются. Очень просили показать им другие корабли хотя бы издалека. А мы не утерпели и бестактно вторглись в святая святых.
        Ужинали мы этим вечером у мистера Дина. Сонька отважно рассматривала чертежи и задавала бесконечные вопросы. Естественно, ночевать мы так же остались в доме сэра Энтони.
        И тут-то я понял, насколько мне повезло с Софьей, а ей — с родителями. Один из самых больших домов Гарвича, принадлежащий далеко не последнему человеку в этом городке — а Энтони Дин, тогда еще не сэр, даже успел побывать его олдерменом — оказался по части удобства проживания далеко позади усадьбы Корнов. Причем не из-за тесноты — размерами-то он раза в полтора побольше будет. Но, похоже, его строители вовсе не задумывались, каково в их творении людям будет жить. Например, слова "коридор" они вовсе не знали и не хотели знать. Так, чтобы попасть в большую гостевую спальню, выделенную нам, надо было пройти две другие, занятые домочадцами мистера Дина. Одна огромная кровать на нас троих, не считая многочисленных клопов, была уже довеском. Софи, привыкшая дома к личному пространству чуть ли не с младенчества, злобно про себя пыхтела. Зато её мама и Мэри приняли всё как должное. Сколько я еще не знаю об окружающем мире!

* * *

        — Подрастайте, юная леди, и приходите ко мне в ученики,  — сказал хлебосольный хозяин утром, усаживая нас в свой личный куттер, который должен был доставить красивую маму с двумя любопытными девочкам в Ипсвич. Кстати, он тоже принял участие в этом коротком плавании, объясняя Софочке достоинства подобного парусного вооружения. Меня тема мало интересовала. Да и вооружение смахивает на яхты моего времени, только основной парус не треугольный бермудский, а четырёхугольный гафельный.
        Я вообще не хочу, чтобы Сонька ходила в море, пока мотора не построю.

* * *

        В нашем тихом городке на этот раз было оживлённо — у пристани разгружался пинас. Лошади дождались своих хозяев в конюшне при гостинице, а я настоял на повторном визите на здешнюю верфь. Пара вопросов требовала уточнений.
        Собственно, ответы оказались ожидаемы. Досок нам напилят из самого сухого леса, болты изготовят и снабдят гайками и шайбами, а свободные от резьбы концы загнут в точности, как я нарисовал. Навес нужной длины тоже предоставят — есть у них стофутовый. То есть, я уже перешел к стадии рабочего проектирования с расчётом вскоре приняться за изготовление головного экземпляра.
        Раз в главном вопросе — шестернях — такой облом из-за хрупкости здешней бронзы, придётся заняться мелочами, без которых всё равно не обойтись. Загвоздка в том, что все три якорные цепи парни под руководством мистера Смита как-то незаметно собрали. Кузнец оказался действительно хорошим учителем и организатором. Так что я поставил задачу на отливку из чугуна котла с плоским дном обязательно с плотной крышкой, из которой вверх будет торчать сосок. На создание нормального токарного станка по дереву. И ещё — сверлильного приспособления, тоже рассчитанного на сверление деревянных деталей. Пусть потренируются изобретать. А сам с малой группой сподвижников принялся за изготовление гильотинных ножниц в расчёте на длину разреза сразу в целый фут.
        Важнее всего был, конечно, котёл. Хотелось выгнать, наконец, из нефти соляр, чтобы получить слегка вязкий мазут, который и пустить на пропитку древесины будущей мачты. А ещё меня волновало отсутствие в этом времени саморезов — гвозди имеют привычку расшатываться и постепенно вылезать. Особенно это характерно для кованных, плавно сбегающих к концу на клин. А ведь в моё время разного рода трудноизвлекаемые гвозди существовали во многих видах.
        Мы от полосы мягкого железа отрезали узкую кромку, которую раскатали до сечения две на две линии — пять на пять миллиметров. Порубили на одинаковые отрезки, а потом, протолкнув в пробитое в толстой плите квадратное отверстие, то, что не вошло и выставилось наружу, одним ударом кувалды превратили в шляпку. Мягкое железо и холодным плющится. Проникающую же часть, тоже холодную, я молотком вытянул в обычный для гвоздей четырёхгранный клин. Получился традиционный для этой эпохи гвоздь, неотличимый он обычного горячекованого.
        Следующую заготовку из четырёхгранника со шляпкой я нагрел в горне, вставил кончик в четырёхгранную же дырку и скрутил вокруг оси на манер винта, только не очень круто. Самый конец вытянул на наковальне в остриё, а уж потом забил в бревно получившийся слегка витой гвоздь. Выдрать его обратно оказалось решительно невозможно.
        И, наконец, меня посетила идея насчёт хрупкости бронзы. Наверняка в ней остались какие-то неизвестные мне примеси. Химик бы на моём месте придумал, как нахимичить, но я в этом деле тонкостей не знаю, поэтому поступил примитивно. В узкий высокий цилиндрический стакан вылил расплавленной одну из наших хрупких бронзовых шестерней и оставил этот стакан в том же горне, чтобы бронза подольше оставалась жидкой — авось расслоится. Попросил не беспокоить, чтобы случайно не перемешали встряхиванием. Ну и жар потом снижали медленно, до самого конца работы.
        Утром вытряхнули из стакана бронзовый цилиндр и отрубили с каждого конца шестую часть по длине. Измерили плотности каждой части — всё совпало с ожиданиями. На дне плотность получилась больше, а вверху меньше, чем посередине. Эти же действия провели с двумя оставшимися хрупкими шестернями, точно так же разделив металл каждой на три неравные части. Концевые обрубки отложили в сторону, а из серединок изготовили две новые шестерни. Так вот — они вышли не хрупкими. Разбираться с остатками нам было некогда, тем более, что в верхней части может встретиться мышьяк. А тут зима навалилась с холодами, снегом и санками, в которых мы впрягали лошадей — нельзя же томить детей в закопчёной кузнице, когда кругом такая красота!

        Глава 15. Зима второго года обучения

        Я полагал, что зимы в Англии мягкие и бесснежные, но всё оказалось не совсем так. Сибирские морозы, конечно, не трещат, но и реки встают, и снега иной раз наметает по-нашенски, и холода определённо серьёзные. В градусах не скажу, потому что термометрия у нас развивается в сторону высоких положительных температур — туда, где кипит нефть или плавится металл. Поначалу склёпывали полоски мягкого железа и меди, но до температуры плавления этой самой меди мы наши железные тигли иногда нагревали, поэтому перешли на платину.
        О степени нагрева судили по тому, насколько отгибается приклёпанная к тиглю биметаллическая сборка — они все сразу делались нами одинакового размера, что давало некоторое подобие воспроизводимости показаний. То есть разницу градусов в пятьдесят улавливали, а точнее мы не интересовались. Так вот, в самые большие холода один из таких термометров вне помещения выгнулся в обратную сторону. Правда, оценить результат можно было только на глазок. На мой. Так он до двадцати градусов мороза не дотягивал — далеко не полюс холода.
        Маменька стала уделять нашим ученикам некоторую толику внимания — поручила Мэри трижды в неделю проводить четвёртый урок. Урок хороших манер. И сама на нём присутствовала. Обычно он совмещался с приёмом пищи, что вызывало у учащихся совершенно здоровый энтузиазм. Кстати, выдала "студентам" отрезы добротной парусины и велела, чтобы матери пошили всем штаны и тужурки. Ребята приняли более-менее однообразный вид, потому что фасон мужской одежды в этой местности сложился давным давно.
        Сонька состояла в переписке с мистером Дином, который не ленился отвечать на вопросы девятилетней девочки. Обидно было тратить время на обсуждение особенностей этих древних посудин, когда ясно, что нужно строить узкие и остроносые суда, как в моё время. Причём, с моторами, чтобы паруса оставались только на всякий случай. После удачи с шестернями я в этом окончательно уверился.
        Акцент процесса обучения в этом году, как и в прошлом, сместился в кузницу, где ребята формулировали перед собой вопросы, отвечать на которые мне приходилось на уроках природоведения и математики. Нередко вместо ответа я высказывал гипотезу — не всесведущ, увы. Так вот, натренировавшись в литье из чугуна неглубоких сковородок, ребята отлили и объёмистый глубокий котёл с плоским дном. А потом и толстенькую плоскую крышку, из которой вместо ручки по центру вверх выставился довольно широкий патрубок.
        Крышку к котлу притёрли хорошо — когда внутри кипела вода, пар не выходил, а подбрасывал эту самую крышку, едва внутри создавалось достаточное для этого давление. Разумеется, испытание проходило при заткнутом патрубке.
        Следующей деталью был новый котёл с отверстием в дне, которым он садился на наружную обниженную кромку этого достаточно широкого патрубка, центральная часть которого выставлялась выше дна верхнего котла. И закрывалась перевёрнутой чугунной же тарелкой, кромками плотно прилегающей к дну — да я воспроизвёл самый узнаваемый элемент конструкции ректификационной колонны. Этот второй котёл-конденсатор снова закрыли крышкой с тазообразным верхом, куда налили воду. Биметаллические термометры, приклёпанные ко всем трём элементам этой сборки, позволяли грубо оценивать температуры, что давало возможность перегородками осознанно усиливать или ослаблять горение внизу, да и водичку подливать в верхний тазик.
        Всё это хозяйство перенесли из кузницы в каменный сарай, где наши начинающие химики Аптекарь и Гарри Смит извлекли соляр из лишённой бензина и керосина нефти, превратив её в замечательный немного тягучий мазут — будущий пропиточный материал для корабельных или лодочных обшивок. И для будущей мачты.
        Тут встала задача массового выделения из покупной бронзы и покупной меди загрязнителей, повышающих хрупкость. Отдельный горн для нагревания высоких тиглей построил мистер Смит с нашей всесторонней помощью. Но вот сами тигли требовались в большом количестве, а сгибать их из листа, который трудно катать, потому что нужен широкий, а потом его ещё с многими хитростями склёпывать — слишком утомительно.
        Из нехрупкой бронзы сделали "морковку" с толстым стержнем вместо ботвы — этакую пику с наконечником круглого сечения. Под прикрепленный к потолочной балке молот поставили железный столик с дюймовой столешницей и отверстием в центре. Над отверстием установили разогретый до желтого свечения железный цилиндр, и ударили со все силы. Пика улетела в одну сторону, а цилиндр в другую.
        Пробойный элемент мы зафиксировали легко — он смещается только вниз вдоль собственной оси. А вот заготовка стремится во все стороны. Но помещать её в стакан нелогично, потому что она должна раздаться во все стороны и разорвать этот самый стакан. На первый раз решили обойтись тремя подпорками, придавливающимися к заготовке собственным весом. Использовали для этого три булыжника, открошив молотками всё лишнее.
        Разогрели цилиндрическую заготовку, поставили, зафиксировали, убежали и, дёрнув за верёвочку, отпустили молот. Хрясь! Подбежали и удивились — пика, конечно, заготовку пробила и даже раздала в стороны, но она ещё и прогнала часть металла сквозь отверстие в опорном столе, образовав внизу достаточно мясистый "сосок", соосно продырявленный. Глядя на этот зародыш цельнотянутой трубы, я задумчиво почесал Софочкин затылок под основанием косы и распорядился провести расчёт, проверяющий справедливость закона сохранения материи. Всему личному составу. Мистер Смит держал клещами неторопливо остывающее порождение нашего запредельно смелого эксперимента и размышлял — бросать его в воду, или не бросать. У доски на стене несколько особо нетерпеливых ребят уже выводили мелом цифры начальных условий — длину и диаметр заготовки.
        Я же прикидывал толщину стенки трубы с внутренним диаметром три дюйма и длиной два фута — это должно послужить разницей между диаметрами "морковки" и отверстия в опорном столе. Хотя, если требуется выносить размягчённый металл вперёд, то не сделать ли "морковку" тупой? Зачем ей расталкивать металл в стороны, если нужно тянуть вперёд?

* * *

        Слишком уж глобальных экспериментальных работ мы не развёртывали. Ограничились получением трубок длиной в фут с просветом в два дюйма и стенками по три-четыре линии. Донышки в них вставили на горячую посадку, да и принялись за переработку имевшегося запаса бронзы и меди с целью извлечения из них вредных добавок. Дело несложное, но занимающее много времени.
        Начали изготовление деревянного макета малого, весом фунтов десять, якоря новой конструкции[13 - Примерный вид модернизированного якоря снизу (но форма рогов прежняя, не настолько разлапистая): http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/0/0a/DSCF0505-Italy-Syracuse-Excursions Sebastiano-Tel 368997391.jpg]. Появилась мысль сделать разъёмную керамическую форму — ребята со своими сковородками и котлами с крышками сильно продвинулись в создании довольно хорошо повторяющихся отливок весьма хитрых форм. Вдруг справятся!? Сначала на небольшом чугунном изделии, а там увидим. Правильный-то якорь на папином флейте только один.
        Чтобы было понятно, объясню — у сковороды или котла с плоским дном есть поверхность, образовавшаяся остывшим металлом — через это место расплав и заливают. А потом и извлекают остывшую отливку, не разрушая форму. Зато, если на изделии имеются выпуклости в разные стороны, то форму приходится разрушать. Но лучше разбирать, чтобы потом собирать обратно и снова использовать.
        Постоянно используемые формы, которыми будущая отливка замыкается в сложной конфигурации объём — вещь непростая. Для рого-лапной детали якоря она далась нам не в один присест. Тем более что и саму форму детали пришлось сильно переработать по сравнению с прототипом. Лапная часть, предназначенная для загребания грунта, осталась прежней, а вот веретено теперь вдевалось сквозь отверстие в пятке снизу, причем целиком в него не проходило, и стержнем лишь фиксировалось. Теперь даже его поломка не приведёт к разборке всего якоря. Всё ж эпопея с шестернями чему-то меня научила. А то привык к марочным сплавам с заранее известными свойствами, и даже не подумал, что тут вам не там, пока гром не грянул.
        Сначала была куча работы с макетом, который изготовили из дерева, потом решение проблемы отверстий в нём — наши инструменты крайне неохотно сверлят сплошной металл — они значительно охотней превращают неопрятную дыру в аккуратное отверстие. А сверловка целяка — натуральное протирание, аналогичное сверловке каменного топора деревянной палочкой с подсыпанием песка. Словом, дабы избежать подобного издевательства над здравым смыслом, мы напробовалисть вволю, но добились изготовления многоразовой керамической формы, которые позже принято было называть кокилями. Отверстия с боков к месту, куда войдёт веретено, образовывались и пропускали ось точно до нужного места.
        Отлитый из чугуна якорь получился вполне работоспособным — послушно втыкал лапы в землю, по которой его волокли. После этого мы взвесили изделие и принялись за новый макет, увеличив все размеры в четыре с половиной раза, то есть добиваясь увеличения объёма в девяносто один раз. С учетом, что плотность бронзы на известную величину превышает плотность чугуна, отливка должна дать детали якоря примерно той же массы, что сейчас используется на папином флейте. Который и доставит готовый кокиль в литейку, способную на отливку подобного рода. На веретено тоже приготовили кокиль, но тут особых сложностей не было — просто ещё одна тяжеленная штука. Зато стержень отлили сами из нехрупкой бронзы — на подобное нам хватило и своих возможностей.
        Ученики уже считали до тысячи, и не видели предела в этом немаленьком числе. Знали четыре действия. Имели представления о геометрических фигурах и измерении углов. Хотя группа заметно расслоилась — материал усваивался детьми в разном темпе. Поэтому каждый урок непроизвольно делился на три занятия с соответствующим различием заданий. Это я про математику. Природоведение все усваивали прекрасно. С грамматикой было непросто — ни я, ни Софи не были в ней, английской, особенно сильны, поэтому поручали ученикам переписывать тексты из книг этого времени, чтобы усваивали методом подобия. Ну, или просто запоминали, как что должно выглядеть на бумаге.
        Я с нетерпением ждал наступления тепла, чтобы начать строительство своей неломаемой мачты, и с интересом констатировал изменения, происходящие с учениками. В прошлом году они были всё-таки первоклашками. Слегка неуверенными и чуточку зажатыми. А нынче освоились и начали капельку борзеть. Началось это в прошлом году, когда все наковали себе ножиков и вволю натрудились, насаживая их на рукоятки и изготавливая ножны. Потом литьё сковородок для мам. Летом, делая тушёнку, часть женщин селения побывала на хозяйской кухне, где Бетти не могла не похвастаться диковинкой — чугунной сковородой. Дальше у хозяек возникло желание обладать чем-то столь же удобным. В принципе, достаточно было одной, ясно донесшей его до ушей сына, после чего начался закономерный процесс, использованный мною наилучшим способом — методом попустительства. Не могу же я руководить решительно всем! Зато мистер Смит способен многое подсказать.
        Вот и сейчас пацаны снова увлеченно городят что-то для души. Но на этот раз попустительствует им мистер Смит. Потому что я не в силах — Сонька снова изучает латынь, а я торчу в её бестолковке, мечтая о великих технологические прорывах. И, чтобы эти мелкие скорее подросли.

* * *

        В этом году отец пришел с Карибов достаточно рано:
        — Нет, Софи,  — улыбнулся он в ответ на моё предложение сделать ему лёгкую и неломаемую бизань.  — Наша, хоть и поскрипывает, и работ на салинге изредка требует, но везёт. А вот всякие бандиты буквально жизни не дают прямо на пороге дома. Если уж ты такая придумчивая, изобрети средство от пиратов,  — ответил он на моё просто великолепное предложение снабдить флейт лучшей в мире мачтой. Для начала одной.
        — Так "Убежать и спрятаться" — лучшие приёмы самообороны,  — ответил я, ни секунды не мешкая.
        — Молодчина,  — отец с чувством чмокнул дочку в макушку.  — Мне нравится ход твоих мыслей. Но в открытом море прятаться трудно, а убегать от того, кто быстрее, вообще не выходит. Не могу точно сказать, фламандцы это были, французы или испанцы, потому что флага так и не показали но, судя по ухватке, и команда, и капитан родом из Дюнкерка. Да и корабль у них оттуда же — очень резвый. Считай, тот же флейт, только поменьше да поуже. А парусов — столько же. От такого ни в какую не уйти.
        — А как?..  — обомлела Софочка, не понимая, каким образом отцу удалось оторваться от столь стремительного преследователя.
        — Наш флейт быстрее поворачивает. Каждый раз, когда он нас догонял, мы меняли галс и немного отрывались. Правда, случалось при этом и ядро получить, однако фатальных повреждений не случилось, а там и ночь наступила.
        "Из таких пушек с непросверленными, то есть с не очень ровными внутри стволами, попасть даже по целому кораблю можно с дистанции от силы полкилометра, да и то почти случайно, потому что ядро внутри ствола бьётся об стенки, отчего вылетает под углом в пару-тройку градусов к направлению оси,  — рассудил я.  — Сами пушки наводить тяжело — им порты мешают ворочать пушками хоть по вертикали, хоть по горизонтали. Разве что небольшими орудиями с верхней палубы ещё можно куда-то прицелиться. Но эти мелкашки опираются на вертлюги, следовательно особо высокой кинетической энергией их выстрелы не наделены…"
        "Вот! Внутренний голос! Придумай, как отогнать всяких там от папиного флейта!"  — возопила Совочка в моей голове, попутно озвучивая мои измышления об артиллерии отцу.
        — Умница ты моя!  — расслабившийся дома Джонатан изливал на дочь всю накопленную любовь, попутно просвещая,  — Полмили — это для пушки на берегу. Большие кулеврины и на милю могут. А вот в море и кабельтов — солидная дистанция. Качка. А на подумать у тебя время есть — "Агата" застряла в нашем доке до следующей весны. Повреждения, да и тимбероваться пора. Океан небрежения не прощает!

        Глава 16. Про ремонт флейта

        Сонька ненадолго отстала от меня с пушкой, поскольку вспомнила про работы, проводившиеся в мокром доке Ипсвича. Очень меня огорчил отказ папеньки от нашей мачты моей гениальной конструкции. А перед этим в прошлый раз перед уходом на Карибы он и керосинку не захотел на камбуз брать вместо костра в трюме. Вот полагал я про него, что он широких взглядов человек, да всё равно не настолько эта широта широка.
        Флейт сразу, ещё в мае, загнали в просторный залив, поставили на глубоком месте к причалу, где и разгрузили вплоть до того, что с мачт сняли стеньги, не говоря о реях. Пушки оказались на флейте не только те две, которые мы видели на баке, но ещё шесть двенадцатифунтовок пряталось в верхнем этаже надстройки полуюта — кормовом замке, характерном для многих типов кораблей этой эпохи. Так что папенька был готов, в случае встречи с чересчур назойливым преследователем, дать очень серьёзный отпор, хотя численность команды позволяла обслужить только двух подобных монстриков. Но больше и не требовалось — сориентированы они были попарно в стороны обоих бортов, и в направлении назад, так что больше чем двум стволам одновременно палить не требовалось — в линейные сражения всё равно никто лезть не собирался, а пираты стаями ходят редко. Собственно, второй, лишний на мой взгляд, этаж кормовой надстройки оказался одним сплошным артиллерийским казематом с суммарным углом обстрела более ста восьмидесяти градусов. Отец был готов к тому, чтобы отстреливаться не по-детски. Унося при этом ноги.
        Я почему про это знаю — Сонька за всем наблюдала, приезжая верхом по-мужски в сопровождении Мэри. Обо многом расспрашивала отца.
        — Пап! Почему у твоего флейта на баке нет возвышения, как у других судов?
        — Чтобы в свежую погоду боковые порывы ветра не приводили к рысканию.
        — А при воздействии бокового ветра на такой высокий полуют судно не рыскает?  — устами ребёнка удивился я.
        — Когда вбок толкает корму — рулевому проще парировать поперечные смещения, потому что перо руля как раз на корме и расположено, хотя надстройки вообще-то зло — они увеличивают дрейф,  — встретив недоуменный взгляд дочери, отец добавил: — Судно почти никогда не движется туда, куда показывает нос. Его всегда ветром немного тянет в сторону, кроме моментов, когда дует точно сзади. Но подобное случается крайне редко. Так я про высокую кормовую надстройку. В сильную трепку, когда ураганом посрывает все паруса, корпус обязательно развернет навстречу ветру и волне. Есть шанс не перевернуться.
        — А почему у кораблей и нос и корма приподняты, а середина словно нарочно прогнута вниз?  — не утерпел я и спросил о том, что давненько вызывало недоумение.
        Папенька сначала призадумался, потом озадачился и, наконец, удивился. А Мэри показала на киль вытащенного на берег судна. Не нашего, а какого-то поменьше, на мою оценку — пинаса. Становой хребет его набора был заметно изогнут таким образом, что оба конца оказались немного приподняты относительно середины.
        — Все брёвна чуточку кривые,  — пояснила свою мысль наша подружка.  — А разгибать такую толщину очень трудно. Ведь для киля стараются выбрать целый брус из сплошного ствола. Но если стесать с него выпуклую вниз середину и выпуклые вверх концы, он станет тоньше и потеряет в прочности,  — Марья даром, что скромница — все уроки она прилежно посещает и умеет задавать правильные вопросы. А элементарные определения из сопромата я ребятам уже давал. И она мигом сообразила, что подъём носа и кормы — следствие естественного изгиба бревна, положенного в основу прочности конструкции.
        — Мне казалось, что это для того, чтобы корпус легче взбегал на волну,  — почесал в затылке отец.
        — Для этого нос нужно сильнее заострить,  — уверенно заявила Сонька.  — А корму резче заузить,  — она крепко начиталась книжек про кораблестроение, так что термины употребляет к месту.
        — Юная леди продолжает удивлять меня своими познаниями в весьма непростых вопросах,  — раздался знакомый мужской голос. К нам незаметно подошли главный мастер здешней Ипсвичской верфи и Энтони Дин — главный строитель кораблей Гарвича.  — А вы, мисс!  — обратился он к Мэри,  — правы лишь отчасти. Эпоха килей, вытесанных из одного древесного ствола, уходит в прошлое вместе с ростом размеров кораблей. Сейчас всё чаще килевой брус собирают, стягивая болтами. И тогда киль уже не загибают концами вверх. Но от седловатых никто не отказывается — по причинам, уже озвученным.
        — Сэр!  — мгновенно среагировала моя хозяйка.  — Позвольте представить вам моего отца и владельца этого флейта. Джонатан Корн, эсквайр. А это автор проектов самых новых линкоров сэр Энтони Дин,  — некоторые формальности в данной ситуации вполне уместны.
        — Меня интересует ваша составная бизань с гафельным парусам,  — гость сразу обозначил свой интерес.  — Узнав, что вы здесь, я не удержался от соблазна лично вас расспросить, благо тут недалеко. Как она ведёт себя при маневрах?
        — Значительно удобней латинского паруса,  — ответил папенька.  — При сменах галса нет нужды расцеплять ванты, чтобы повернуть рей. К тому же её намного проще убирать — согласитесь, когда рей не вывешивается за борта, хлопот получается меньше.
        — То есть, при ветре с кормы вы её просто убираете, мистер Корн?  — быстро сообразил сэр Энтони.
        — Во многих случаях,  — кивнул папенька.  — Особенно в океане при фордевинде. Зато во время лавировки с её помощью очень удобно покидать левентик после того, как реи обрасоплены на другой галс,  — у меня просто уши повяли от этого сонмища непонятных слов. Зато Сонька обрадовалась тому, что всё прекрасно поняла.
        — Понимаю,  — чуть подумав, кивнул мистер Дин.  — При встречных ветрах гафельная бизань очень хороша. Но при попутных может сыграть злую шутку, перебросившись на другой борт, если рулевой зазевается. Поэтому, чтобы не искушать Провидение, в этих случаях вы её убираете,  — лица обоих судостроителей при упоминании божьего промысла приняли одухотворённое выражение. Думал, они сейчас перекрестятся, но нет — просто смиренно потупили очи, как и наш папенька, да и мы с Мэри. Пуритане — народ специфический, не спешащий креститься, как это по любому случаю готовы проделать православные или католики. У этих протестантов значительно меньше показного в их веровании.
        — Увы,  — смиренно пожал плечами отец.  — Морскому червю нет дела до парусов. Пришла пора менять подводную часть обшивки,  — и вздохнул.
        Взрослые продолжили разговоры о больших и важных делах, а моё сознание насильно перенесли в отгороженную деревянными стенами и земляными насыпями ложбину "мокрого" дока, которая была превращена в док сухой — при подъёме воды в заливе прилив сюда не проникал и не мешал работам. Здесь вашего покорного слугу заставили смотреть, как работники отдирают доски. Скучное это дело — наблюдать, как разгибают кончики гвоздей, прошедших через стрингеры. Или как гвоздодёрами вынимают другие гвозди, которым не хватило длины пройти через толщу шпангоутов. Эти заколочены парами с наклоном навстречу друг другу, поэтому каждый приходится подцеплять под шляпку, разрушая вокруг неё достаточно прочную ещё древесину обшивки. Выбивать доску силой, повреждая мясо шпангоута, нельзя — поперечные рёбра сгибаются из толстых брусьев. Каждый строго индивидуально по планируемому для него месту. Это самая трудоёмкая в изготовлении деталь силового набора. К тому же для их замены вообще нужно чуть ли не наполовину разбирать судно, снимая все палубы и бимсы.
        — Вот незадача!  — слышу я за спиной слитный вздох подошедших взрослых.  — Как же они досюда добрались?  — главный мастер ипсвичской верфи показал тростью на прогрызенные червями дырки в мясе форштевня.
        — На этом участке присутствуют следы ремонта,  — отметил сэр Энтони.
        — Повредили о рифы у берегов Ямайки, когда уходили от неизвестного приватира,  — вздохнул отец.  — Три дня шли с пластырем и полузатопленным камбузом, пока добрались до места, где удалось провести кренгование. Вот за эти дни, похоже, и подцепили заразу. Хотя и доски для заплаток напилили второпях из тех деревьев, что нашлись на берегу,  — папенька досадливо махнул рукой.  — Затягивается наш ремонт.
        Мы же с Сонькой уже приметили, что повреждённый червём форштевень изогнут буквально полукругом. То есть дугой, которая как бы выходит из переднего окончания килевого бруса. Изогнувшись на прямой угол, этот могучий брус своим верхним окончанием даёт опору для бушприта, направленного вверх под углом около сорока пяти градусов — это практически наклонная мачта, под которой подвешивается прямой парус — блинд. Мы даже внутренне перемигнулись, потому что как раз этот участок корабля сам напрашивается, чтобы его сделали поострее и подлиннее. Вот не нравятся нам раздутые щёки современных судов. Нос у них почти полукруглый. Таким не воду резать, а зерно толочь.
        Однако, помалкиваем, ожидая осмотра других шпангоутов. Не напрасно ждали — нашлось по-соседству тут же в носу ещё несколько погрызеных. Мы, конечно, сразу полезли всё измерять, благо мерная ленточка и бумага с карандашом у Мэри всегда в сумочке. А сами мы в парусиновых брючных костюмах — приехали-то по-мужски. Да и во чреве флейта нынче светло, потому что часть обшивки удалена. Каждую снятую дощечку, кстати, осматривают, отчищают, если не погрызена, и складывают сушиться — она ещё послужит.
        Когда завершили обмеры, сэр Энтони уже разговаривал с папенькой на предмет того, что у него в Гарвиче нынче согнуто достаточно много деталей корабельного набора для строящихся там линкоров и флейтов, и не все они получились удачными. Так что мистер Корн вполне может приехать и выбрать подходящие из числа забракованных, чтобы использовать для форштевня что-то подходящее по форме.
        — Хорошо, что основные шпангоуты уцелели,  — констатировал сэр Энтони.  — А то уж очень нехарактерны они для английской традиции. Таких у нас не найти.
        — Так по этой причине судно и было забраковано заказчиком ещё недостроенным,  — согласился папенька.  — Но мне отсутствие завала бортов внутрь не кажется таким уж недостатком,  — пожал он плечами.  — Опыт плаваний мнения моего не переменил. Чуть более широкая палуба достаточно удобна, а водой её заливает не сильнее, чем узкую. А уж если дело до абордажа дойдёт — то есть эти лишние пару футов между бортами или нет — уже без разницы.
        За нынешним ужином речь шла о форштевне, который все равно придется менять, разбирая и собирая носовую часть судового корпуса, где кроме пары передних шпангоутов ещё и окончания стрингеров нужно удалять. Возможно, вместе с самими стрингерами. С другой стороны, в носу много чего сходится и скрепляется — тут своеобразный узел силовых связей, позволяющий организовать достаточно жесткие треугольники. Но, если покумекать, потраченные червём повернутые шпангоуты можно заменить на жёсткий объёмный каркас, который и обшивку удержит, и форштевень. Я уже мысленно отказался от сложной гнутой детали, поставив на её место прямой наклонный брус, как на кораблях двадцатого века.
        Да, этот вариант удлиняет корпус вперёд, одновременно сильно заостряя обводы. Отец никак не хотел с этим соглашаться, опасаясь, что носовая часть просто отвалится на встречной волне, потому что обеспечивающая прочность округлость обводов исчезает при предлагаемой переделке, а мы с Софи наперебой, буквально толкаясь локтями в нашей одной на двоих бестолковке, рисовали схемы направления усилий и распределения его между элементами силовой схемы.
        Папенька иногда утрачивал осмысленность взора, особенно, когда я случайно упоминал синусы. Но в целом, хоть и с трудом, сохранял спокойствие. Особенно, когда мы коснулись вопросов расположения груза в трюме, указывая способы его крепления и распределения по вертикали — понятие "метацентр" нынешним корабелам и морякам известно пока только на интуитивном уровне в связи с осознанием на собственной шкуре резкости бортовой качки, если ничего, кроме балласта на дне нет, или груз плотный и весь лежит внизу.
        Сам-то я про этот метацентр только краем уха слыхивал, однако некоторые выводы запомнил — важно, чтобы остойчивости было в меру. Кстати, тут есть ещё одно обстоятельство — скручивание корпуса из-за действия боковых сил вроде волн или ветра. Когда корабль имеет две одинаково высокие надстройки и на носу, и на корме, прикладываемые силы действуют в одну сторону и не выворачивают шпангоуты в местах крепления их к килю. А вот в нынешнем виде флейт более уязвим для подобных неприятностей. Особенно в связи с расширенным пузиком, которое препятствует кренам за счёт плавучести погружаемого в воду борта, но этот самый борт относительно низкий, чтобы удобней было проводить погрузку и разгрузку.
        Но отец быстро вернул нас от вопросов поперечных к продольным, объяснив, почему нос и корму загружает слабо — всё для того же лёгкого взбегания на волну. На что я справедливо изумился, напомнив о шести примерно двухтонных пушках, вознесённых на этой самой корме на высоту третьего этажа.
        Когда всю эту мудретень мы с Софочкй взбутетенили за ужином, я, разрисовывая эпюры сил, а она апеллируя к авторитетам-авторам прочитанных ею книжек, маменька растерялась. Спать нас отправили, едва было доедено первое блюдо. То есть без десерта.
        Уже уходя, услышали голос Мэри, вступившейся за подругу, и громкий шлепок. Дочери прислуги и тоже прислуге прилетело от её собственной матушки Бетти. За наказанную немедленно вступилась крёстная, которая ещё и хозяйка дома. Скандал гасил папенька. Да уж, наделали мы шороха.

* * *

        На следующий день приехал Хокинс — корабельный плотник. Софочку вызвали в кабинет, где по сделанным вчера за ужином почеркушкам устроили нам фирменный допрос, заставив дважды объяснить ранее сделанные заявления и трижды перерисовать на скорую руку набросанные эскизы. Масса вопросов возникла по железным скрепам. Особенно по их креплениям к деревянным деталям.
        Сгоняли Мэри за винтовым гвоздём, после чего нам настрого велели обеспечить его извлекаемость. Словом, уроки в этот день пропали у всех, кроме младшаков, зато старшаки наковали восемь ящиков обычных гвоздей. Потом капитан и плотник умчались проверять результаты наших измерений — лёд тронулся. Уже через три дня в Гарвиче отыскали подходящим образом изогнутый брус для форштевня — вот категорически не захотели ставить прямой, зато подобрали загнутый слабовыраженной буквой "S", а потом показали собственные прорисовки Хокинса, из которых стало понятно — первые двадцать футов от носового окончания принимают очертания глубокого "V". Надутые щёки флейта скоро вытянутся и западут, исчезнет балкончик под бушпритом, где раньше крепились стульчаки гальюна, зато сам корабельный сортир будет оформлен в виде двух кабинок, по одной с каждого борта. Они, естественно, разместились впереди якорных клюзов на уровне нижней палубы, которую я окончательно запутался, как правильно называть.

        Глава 17. Трехдюймовка на вертлюге

        "Сонь! Ну вот на что сдалась тебе эта пушка? Сказал же отец, что больше любит убегать от каперов, чем вступать с ними в бой."
        "Мне тоже не нравится, когда по его судну стреляют, но он не каждый раз способен избежать схватки. Ему и отстреливаться приходилось, и через мели продираться, и даже на рифы напарываться, потому что пираты подкарауливают в узких местах, прячась за изгибами берега. Или подкрадываются ночью, когда их становится видно на малых дистанциях." — Софи настойчиво давит мне на мозги, побуждая сделать чудо оружие.
        "Понимаешь, мы ведь здесь своими силами не сумеем отлить даже на треть такую же пушку, как хотя бы четырёхфунтовка. Не расплавить нам столько бронзы за один раз.
        "Расплавим за несколько"
        "Тогда орудие при первом же выстреле разорвёт из-за неоднородностей."
        "Сделай маленькую. Я уверена, что получится хорошо",  — вот так юное вместилище моего разума трамбовало мне мозг, до тех пор, пока не вынудило взяться за почти обречённую на провал затею.
        Насколько я правильно интерпретировал применённый папенькой термин "кабельтов", речь идёт о расстоянии порядка пары сотен метров. Точнее — ста восьмидесяти пяти, потому что с какой бы погрешностью ни измеряли окружность нашего шарика нынешние астрономы, больше, чем на один процент они не прокинутся — наука-то в конце семнадцатого века уже не средневековая, а с заметным уклоном в систематичность. А кабельтовым называют десятую часть морской мили, которая составляет расстояние, которое нужно покрыть для того, чтобы продвинуться по меридиану на одну угловую минуту. Чтобы получить длину этой мили принято делить сорок тысяч километров этой длины на триста шестьдесят градусов полной окружности и ещё на шестьдесят угловых минут каждого градуса.
        Так про выстрел — дистанция в пару кабельтовых это та, на которой можно попасть, стреляя с рук. Особенно в целый корабль. Но донести до цели необходимо не девять граммов свинца в медной оболочке, а чугунный шарик весом в четыре фунта — то есть пару килограммов без малого. Следовательно требуется обеспечить малую силу отдачи, чтобы орудие удержалось в креплении, позволяющем крутить им, как стволом зенитного пулемета. Не то, чтобы нечто запредельное, но и не пустячок.
        Пока я размышлял, да прикидывал, Сонька меня не беспокоила — помогала пацанам делать гвозди. Тут без моего присмотра как-то быстренько образовалась поточная линия, аналогичная той, что клепала цепи. Старшие в поте лица катают квадратного сечения десятифутовый брусок сечением две на две линии. Младшие рубят его на мерные отрезки всё на тех же гильотинных ножницах, греют в горне и вставляют в квадратные отверстия в бронзовой плите. Один первым ударом загоняет штырь в дыру на три четверти длины, второй приставляет к тому, что осталось торчать, оправку, по которой лупит третий, формируя полукруглую шляпку и загоняя лишнее в то же квадратное отверстие.
        Следующий штырь аналогично вбивается в соседнее — всего я их в плите насчитал двадцать пять. Затем плиту отставляет в сторонку мистер Смит — она чересчур тяжёлая для детских рук — опускает в воду, даёт немного тихонько пошипеть, а потом переворачивает и вытряхивает в ящик двадцать пять новеньких гвоздей. Младшие тем временем проходят ротацию кадров, а отрезатели заготовки от покупной полосы, отгоняют от гильотины рубильщиков отрезков и открамсывают новый будущий прут.
        Пока я придумывал противооткатное устройство, гвозди наполнили один ящик и посыпались на дно второго. Да тут же настоящий гвоздильный завод запущен!
        — Сонь! А куда такая прорва гвоздей?
        — На верфь, конечно. Сколько ни скуешь, все возьмут.
        — За деньги?
        — Да.
        — А деньги куда деваются?
        — Делятся по справедливости. По десять пенсов в день каждому ученику и столько же мистеру Смиту. А остальное мне.
        — Не понял! Десяток пенни — это много или мало?
        — Столько зарабатывает опытный матрос, и то не везде. Фунт с четвертью в месяц. А я деньги маме отдаю.

* * *

        Никогда не возражал против хороших заработков. Так что все отвлекающие факторы в сторону, а то что-то химики наши у дверей топчутся и какой-то флакон друг другу суют. Подошёл. Во флаконе масло, причём минеральное.
        — Где взяли?
        — Выгнали из мазута. Поддали немного жару, а тарелка в верхнем котле начала погромыхивать. Когда перестала, дали остыть а там вот такое. Но в нижнем котле полный ужас.
        Знаю я этот "ужас". Парафин там в смеси со всей грязью, какая только в той нефти содержалась. У нас бензин получался бесцветным, в керосине появился лёгкий окрас, цвет соляра был чуточку насыщенней, а масло внятно отдаёт желто-коричневым.
        Правильный же парафин — белый. Интересно, умные люди нефть перед перегонкой как-то очищают? Ума не приложу. Да и вопрос этот сейчас неинтересен. Пусть в пустую бочку складывают. Потом разберёмся.
        Честно говоря, заниматься совершенствованием артиллерии я не собирался — нет во мне милитаристских устремлений, но Сонька не даст уклониться. Настучит по мозгам так, что бегом побегу делать пушку. Знаю я её настырный нрав — лучше до конфликта дело не доводить.
        Так вот — давешней зимой мы немного поразбирались со сталями этого времени. В ассортименте скобяной лавки в Ипсвиче выбор ничуть не хуже, чем в Лондоне. Или нынче на весь мир сталей одинаковое количество сортов? Нас интересовал материал для метчиков и лерок — инструментов по нарезанию резьбы. Не очень-то мы в этом направлении продвинулись из-за трудов с якорем, но заметное количество стали в кузнице накопилось. А она в нагретом до свечения состоянии ничуть не твёрже обычного железа — то есть вытянуть из неё трубу мы вполне способны.
        Начали с оборудования — наш молот подвесили не к потолочной балке, а возвели для него крепкие козлы высотой под крышу. Массу "снаряда" тоже увеличили, и пустили его по направляющим. Деревянным, конечно. Дело в том, что папенька приставил к нам четверых матросов, которые все сильные дяденьки с умелыми руками, способные справиться и с остругиванием массивных столбов, и с их установкой, отчего проблемы с детским малосилием у нас не возникало.
        Отлили бронзовую форму-приёмник будущего вытянутого одним ударом ствола, поставили её вертикально вместо ранее использовавшегося столика, сверху в приемный стакан формы опустили раскалённый стальной цилиндр заготовки, и хряснули молотом по бронзовой пике. Прошибли. Дали остыть и извлекли стальной орудийный ствол длиной два фута с идеальным каналом диаметром три дюйма три линии, где половина линии — припуск на расточку.
        Вот этот канал мы и "прошли" абразивным кругом, надетым на вертикальную ось квадратного сечения — он свободно скользил вниз и при этом опускался под действием собственного веса по мере того, как растрачивал канал и стачивался сам — как только он проваливался, его заменяли новым. И так до тех пор, пока не оставили у казённой части внутренний выступ высотой в четверть линии — ноль целых шестьдесят пять сотых миллиметра, если кто не умеет быстро считать в уме. Длина этого выступа от заднего среза ствола — один дюйм. Вот на этот выступ и оперлась загнанная через дуло стальная пробка — диск дюймовой толщины, что в сумме поглотило два дюйма внутренней длины ствола. Запальное отверстие мы пробили бородком, раскалив весь пушечный ствол в горне — сверловка нам по-прежнему недоступна.
        Пушку эту закрепили на здоровенной деревянной колоде, зарядили и выстрелили в склон холма. Выстрелили осторожно, подведя огонь к запальному отверстию с помощью фитиля, чтобы успеть убежать и спрятаться.
        Не напрасно опасались — разорвало наше орудие даже от обычного одиночного заряда. Когда мы собрали все разлетевшиеся куски и сложили их в ствол, стало понятно — металл катастрофически неоднороден — растрескивания и вздутия появились в разных местах абсолютно непредсказуемо распределившихся по телу нашего детища — не напрасно я так ругал нынешние стали. Они пока все из себя какие-то случайные и непредсказуемые. Не напрасно их рекомендуют тщательно проковывать, то есть зверски замешивать молотком в размягчённом виде.
        Трубу орудийного ствола мы отлили из бронзы, скопировав толщину стенки с настоящей четырёхфунтовки, только калибр взяли ровно тот же, что и для стальной нашей же неудачи с припуском на шлифовку. Почему трубу? А для абразивного круга требуется зафиксировать ось в двух точках, для чего её необходимо закрепить с обеих концов. То есть просунуть сквозь ствол, что невозможно при наличии его заткнутости в казённике.
        Форму-кокиль из керамики сразу сделали так, чтобы образовалось и внешнее обрамление запального отверстия, которое потом долго упорно сверлили, без конца меняя быстро тупящиеся стальные пёрки — так нынче выглядят свёрла по металлу.
        Это орудие выстрел выдержало, благо отливали мы его в разогретой форме, которую держали в том горне, где подолгу томили в жару тигли с медью или бронзой. Собственно, заливали металл тоже взрослые дяденьки матросы под руководством мистера Смита. Мы же сразу расплавили порядка сотни наших метрических килограммов бронзы, чтобы отливка была однородной. Только в этот раз пушку не держали полсуток в жару, а погасили огонь, подогревающий форму, и позволили затвердеть обычным порядком. Потом уже обработали изнутри так же, как перед этим стальную и снабдили пробкой-затычкой, вставляемой спереди.
        Те самые четыре матроса тут же подхватили эту недоделку и увезли показывать папеньке. Когда эти парни вернулись из Ипсвича, доложили, что пушка выдержала двойной заряд, хотя четырехфунтовые ядра в неё влезают только-только и не все, зато бьёт точно. Ну так ствол-то гладкий, да ещё и ядра точно по калибру подобрали, а то в нынешних пушках они болтаются и при выстреле об стенки бьются. Ничего удивительного.
        Как нетрудно догадаться — работы над оснащением на порядок превышают сами труды по выделке орудия — второй ствол мы отлили и "высверлили" буквально за четыре дня. И третий ствол тоже. Зато потом началось новенькое: третий элемент артиллерийской системы — тоже трубу — мы сделали чуточку тоньше — диаметр снаружи он имел на длине одного дюйма в калибр пушки, после чего делался тоньше на половину линии. Мы его загнали через дуло в настоящий ствол так, что он выставился из казенника почти на два фута. Оба конца заглушили, поставив пробки. Переднюю на горячую посадку и с упором, чтобы при выстреле не вышибло, а заднюю, тоже с упором, забили так, чтобы можно было выковырять. В ней оставили небольшое отверстие.
        Сторону с отверстием вставили во второй ствол так, чтобы пустотелый шток скользил продольно, погружаясь в цилиндре будущего откатного тормоза, который наполнили маслом. Задний срез, ясное дело, заглушили — здесь была возня с резьбой. Наружную резьбу на пробке легко выбрали точильными дисками малой толщины, а вот с внутренней получилось не быстро и опять точильными дисками на козлотокарном станке. Очень трудозатратная операция.
        Ну а нам взрослые парни-матросы опять крепко помогли оформить деревянный станок под нашу почти шестифутовую сборку. Тут хитрость была в том, чтобы ствол при откате скользил назад строго соосно, для чего требовалось удержать его в металлических направляющих и не дать "сломаться" или улететь в сторону. А то бы он или выгнулся, или заклинил, перекосившись.
        Наконец испытание. Прицелились орудием в склон холма, всыпали принятую для четырехфунтовки дозу пороха, прибили к дну войлочным пыжом, вкатили ядро и бабахнули. Я напряжённо следил за работой противооткатного устройства. При выстреле ствол отбросило назад. К моему огромному удовольствию строго вдоль оси. Он начал загонять торчащий из его хвоста поршень в размещенный на той же оси цилиндр, вытесняя масло через малое отверстие прямиком в полость внутри самого себя — классический амортизатор, как на "Жигулях". Потом сжатый маслом в поршне воздух разжался, вытеснив масло обратно в цилиндр и подав сам поршень вперёд, накатывая ствол в исходное положение.
        Единственный подвижный стык между поршнем и цилиндром не подкачал — не пропустил масла. Не напрасно мы его так тщательно полировали. Зато накат получился неполным. Пришлось до места его двигать руками пары взрослых дяденек-матросов. А он ещё и упрямился из-за того, что воздух в поршне не хотел расширяться — где-то подтравливало в период сжатия, и сколько-то воздуха вырвалось наружу. Зато отдача системы размазалась во времени, и раму, в которой была размещена артиллерийская установка назад отбросила слабо. Ну, так это высоко оценили дяденьки-матросы. Они на наши действия смотрели, как на волшебство. Хотя, мой глаз отметил целый ряд недочётов, и вообще ума не приложу, как напустить воздуха в поршень, опять же в нём явно осталось масло, которое обратно в цилиндр всё вытечь не может, потому что отверстие находится не в нижней точке?
        Надо ли говорить, что и эту пушку матросы взяли и увезли прямиком в мокрый док показывать папе. А мы быстренько сделали третью, в которой цилиндр уже не имел наружной коничности — для него изготовили отдельную форму-кокиль, чтобы толщина стенок оказалась одинаковой — три линии или семь целых и шестьдесят две сотые миллиметра. В дно цилиндра вделали простейший клапан, отворяющийся при возникновении разрежения внутри, ведь объем и цилиндра, и поршня един, просто меняется. А в плоскости поршня проделали не одно маленькое отверстие по центру, а дюжину очень маленьких по периметру. Теперь масло из него будет вытекать, пока не сравняется по уровню с маслом в цилиндре. Чем выше задран ствол, тем больше перетечет масла из внутренней полости поршня в цилиндр. Так что демпфирование сохранится всегда, хотя и не одинаковое в зависимости от времени, прошедшего после выстрела, и от угла подъёма ствола.
        Почему подобная неидеальность меня не беспокоит? Потому что длина отката пока ни разу не выбрала полного хода в двадцать дюймов — ствол о поршень не ударялся. Останавливался раньше. Как я и хотел, жёсткого удара в конце не происходило, ни стволом по поршню, ни поршнем по деревянной раме.
        И тут примчался папенька — под его руководством предыдущая демпфированная пушка прошла проверку, в том числе и двойным зарядом. Но главное он оценил силу отдачи. Его парни мигом нашли центр тяжести по раме, приладили крепкую дубовую ось, под которую и подвели "основание качелей" — вертикальную наводку стало можно делать руками, словно держась за рукоятки "Максима". По нынешним временам наводить пушку, словно фальконет — просто волшебно.
        И тут просоленный морской волк — софочкин батя — видит орудие, ствол которого после выстрела накатывает в исходное состояние его собственная восьмилетняя дочь. Одной рукой. В глазах его тут же сверкнуло всеобъемлющее "отдайте", но подначенная мной Софочка сделала умоляющие глазки и попросила позволить ей ещё немного "поиграть". Прикол в том, что у нас шли и работы над боеприпасом.
        Представьте себе чашу трехдюймового с малым калибра, стоящую на трёх ножках-стабилизаторах. Да ещё и с отверстием посередине дна. Мы разок стрельнули такой. Ох и выла она в полёте! Но в землю воткнулась передом, хотя и раскололась при этом — по положению хвоста поняли. На чашу надели встречно ещё одну чашу, не полусферическую, а коническую. Тут возникла проблема места стыка двух чугунных деталей, на которое прямо сверху отлили поясок из той бронзы, что при извлечении хрупкости из обычной бронзы оказывалась в нижней части слитка. Она была заметно мягче нормальной и легче плавилась. Предполагаю — некая разновидность баббита, где много свинца и неизвестное количество олова в смеси с медью.
        Стрельнули пару раз — тот же результат — летит носом вперёд на ту же дистанцию. Даже чуточку дальше, потому что газы в канале ствола не прорываются между снарядом и стенкой, обгоняя снаряд.
        Следующим номером у нас зажигательная трубка. Они тоже отливаются из чугуна, вставляются плотно, с молоточком, но и извлечь потом можно, пусть и с усилием. Набили и снаряд порохом, и трубку порохом. Стрельнули под углом сорок пять градусов и на нисходящей части траектории наблюдали превосходный воздушный взрыв. Это я к тому, что при линейной скорости снаряда в триста метров в секунду, скорость набора высоты выходит около двухсот, что ускорение свободного падения гасит за двадцать секунд. Потом столько же длится падение — итого сорок секунд полёта на дистанцию в восемь километров. Вот тут я и удивился, поняв, что улетело наше хвостатое ядро не на расчетные восемь километров, а на менее, чем четыре, простейшие вычисления показали — начальная скорость не дотягивает и до двух сотен метров в секунду.
        Папенька тоже попробовал посчитать — справился. И результат получил похожий, хотя про ускорение свободного падения я ему не говорил. И считал он в своих головоломных ярдах. А мы с Сонькой устраивали в трубку кресало и кремни, чтобы при торможении снаряда эта композиция продолжающим по инерции двигаться вперёд кресалом посылала сноп искр вперёд, воспламеняя порох. Сама эта система работала, но запаздывала — хрупкий чугунный снаряд разбивался о препятствие раньше, чем воспламенялся заряд, так что порох, если и вспыхивал, то частично, и уже рассыпанный. Поэтому и от бомбы, и от пустышки эффект получался одинаковым. Зато пустышка летела быстрее по более настильной траектории. В общем, полного вундерваффе у нас не получилось. Но стреляло это сооружение неплохо, да и кучность показывало приличную.
        Поручил я парням разработку толкового станка с горизонтальной наводкой, чтобы один наводчик мог крутить стволом не только вверх-вниз, но и вправо-влево, а сам призадумался над взрывателем. Надёжней всего работает дистанционная трубка с порохом, воспламеняемым при выстреле в стволе. Если с умом её использовать, можно осыпать корабли неприятеля чугунными осколками издалека. С строго определённого расстояния, потому что менять время горения пороха в трубке проблематично. Да и само это время не вполне одинаковое от трубки к трубке.
        Ещё можно дырявить борта пустышками, тоже с относительно больших дистанций. Хотя забор из двухдюймовый доски лёгкий снаряд не пробивал. Зато попадал уверенно, потому что наводчик способен скомпенсировать многие неопределённости наведения своей интуицией или учесть качку палубы собственными движениями. Отец это сполна оценил. Можно напугать врагов завывающими чашами, которые, кстати, тоже нанесут повреждения, если попадут. Но очень хочется чего-нибудь фатального по воздействию. Вот не вышло у меня с бомбическими снарядами. А не попробовать ли бензинчиком разжечь пламя?..
        Тут же вспомнилось про сгущенный бензин — напалм. И сгущали его, кажется, мылом. Или жиром? Или парафином? А может и тем, чего тут нет?
        Зато тут есть пара начинающих химиков, которым просто нужно доходчиво объяснить, что от них требуется. Пошел я в каменный сарай, а здесь Аптекарь с младшим Смитом фильтруют парафин. Растопленный, конечно. В подогреваемом фильтре — они уже не новички, так что мелких ошибок не делают. Опять же инициативные оба, хотя реальный авантюрист в их команде Гарри.
        И уже готовая парафиновая свеча освещает происходящее. Не белая, но и не вонючая, как сальные. Цвет свечи сероватый, а пламя она даёт ровное. Кулибины! И ведь знают назубок, что нефть состоит из бензина, керосина, соляра, машинного масла, парафина и пока неисследованной грязи, от которой опилки, щепки или соломенная крошка слипаются.

        Глава 18. Третий учебный год

        Работы в области артиллерии заняли и май, и всё лето. Новую порцию нефти и стеклянных банок отец доставил из Лондона без нашего с Софочкой участия. Так же без присмотра малолеток отлили и три новых якоря. Оказывается, они и на корме бывают нужны. Если хочется сняться с мели, то якорь сразу называется «верп», а если его завозят на шлюпке в определённое место, чтобы потом подтянуть туда судно за цепь, то он мгновенно делается анкером. Ещё к нему иногда привязывают поплавок, чтобы видеть, где лежит, или найти, когда отвалится. И когда такой якорь лежит, а судно стоит, то стоит оно не как-нибудь, а «на бочке». Сонька меня просвещает в разных морских словечках, вот и натрещала. А тем временем наступил новый учебный год, и начались занятия в классе. Вернее, в классах — к нам поступил уже не крошечный — лет девяти — сын гончара из Клейдона, и поселковые мамы привели за руки троих пацанов-семилеток с нулевым уровнем грамотности. Девочкам, по местным обычаям, нужно не грамоте учиться, а готовиться дом соблюдать, хозяйство вести и не злить мужа. Буквы им без надобности, а считать как-нибудь научатся и без
всяких там школ. Женщины здесь и сейчас существа бесправные, что мою реципиентку абсолютно не устраивает. Хорошо, что предки на её стороне — и папа и мама на фоне подавляющего большинства окружающих выглядят людьми широких взглядов и несвоевременных убеждений. Правда, в глаза это не бросается. Консуэллка — средняя из сестёр — имеет сходные представления о своей будущей судьбе. Она у младшаков и тех, кто в силу не самых развитых мозгов отстал по математике, ведёт уроки в первую смену, когда мы с Сонькой и Аптекарем грызём латынь в Клейдоне. А уж после обеда во вторую смену место за кафедрой достаётся мне.
        — Дядя Эдуард,  — внезапно взвизгиваю весь такой серьёзный я и бросаюсь на шею вошедшему в класс мужчине. Софочка от радости не сдержалась и проявила восторг присущим ей способом.  — Ты опять всё прокутил и приехал просить денег? Молодец, а то я по тебе ужасно соскучилась,  — да, вот такая МЫ непосредственная. Вообще-то НАМ всего девять лет.
        — Ох ты ж и вытянулась,  — абсолютно взаимно радуется незнакомый дядюшка. Брат отца, как я понял из сумбурных мыслей хозяйки нашей тушки. И наследник поместья, потому что у нынешнего хозяина сыновей нет. Учится этот наследник в Кембридже и довольно молод. Не старше мамы.
        В это время на правой стороне доски идущий по индивидуальной программе Аптекарь домучивает квадратное уравнение с использованием теоремы Виетта, а на левой её стороне соратник его по химическому цеху Гарри Смит разбирается с парой уравнений линейных. Всё это исключительно целочисленные примеры, поскольку дроби ученикам известны только в общем виде.
        И тут чувствую я нашей совместной с Софи макушкой, как дядина челюсть с этой самой макушкой соприкасается. Отпала, стало быть.
        — Профессор Корн,  — обращается дядя к племяннице,  — разрешите присутствовать на занятии.
        — Да, дядя, садитесь на любое свободное место,  — в этот момент звучит двойной удар колокола, возвещающий о конце урока математики и начале природоведения. Ученики закрывают одни тетради и открывают другие.
        — Профессор Корн,  — подняв руку обращается ко мне Билл из Дальних Вязов.  — Разрешите приступить к представлению проекта вертлюга?
        Во как! А раньше обращался, как к мисс Софи. Похоже, учиться у профессора ему приятней, чем у девчонки. Он дядины слова не только услышать успел, но и обдумать. Опять же студенческую мантию от профессорской не каждый отличит. Видно, что балахон университетский, да ещё и шапочка квадратная. А где там у неё кисточка должна быть — поди вспомни. Вот как с картинки — классический грызун науки.
        — Да, Уильям. Начинай,  — тем временем позволяет Софочка. Парень вешает плакат на склеенных четырёх писчих листах, отчего задние ряды приходят в движение — ребятам не видно. Короткая толкучка заканчивается созданием толпы, где более рослые смотрят через головы младших. Тишина, потом вопросы к содержанию рисунка, потому что не все уверенно читают чертежи. И не все их внятно выполняют.
        — А почему нельзя наклонять ствол вниз?  — быстрее всех разобрался Ник — старший брат Машки.
        — Так масло всё из цилиндра в поршень стечет, и торможения не будет. Оно тогда как хрястнет и через другой борт улетит. А при горизонтали масло растекается пополам и тормозит уже достаточно для того, чтобы не хрястнуло.
        — Проверяли?  — возникает в моем понимании догадка. Шесть повинно опущенных голов выдают состав творческой группы, работавшей над проектом.
        — Цилиндр выбил заднюю стенку рамы и улетел,  — докладывает младший из уличенных. Маленькому меньше попадёт, поэтому ему и каяться. Нынешние английские дети — великие практики. Которых и розгой с младых ногтей вразумляли, и вицей. Чувство товарищества в них связано с понятием семейных ценностей и причудливо переплелось с желанием любого ребенка быть любимым и добиться желаемого. Каша, в общем, в этих головах.
        — А эти шары, что по кругу катятся! Они же любую деревяшку размолотят!  — встревает Том.
        — Не. Мы жёлоб медью обошьем. Она выколачивается, если отжечь. Ну, наша, которая после выдержки в тигле.
        Пока народ обсуждает детали, я с удивлением обнаруживаю ещё одну ось вращения — продольную, которой оперирует второй член артиллерийского расчета. Это, чтобы при качке ствол ни в одну сторону не заваливало. И простенький прицел из мушки с целиком оставался бы прицелом именно туда, а не куда-то в ту сторону. Вообще-то здорово придумано, без лишних наворотов. Хотя и на глазок работает эта механика, но до гироскопов нам ещё много лет расти. Да и вообще названный вертлюгом пушечный станок неплох. Главное здесь то, что орудие с него снимается легко — ремонт заменой — в бою вещь актуальная. За полчасика дебатов это признали и те, кто конкретно в данной разработке не участвовал. Осталось полчасика на новый материал про круговорот воды в природе. Про туманы, дожди, облака…

* * *

        Как бы на этом на сегодня и всё, но ночью будет урок астрономии, потому что погода обещает быть ясной, а отец вместе со своим ремонтируемым флейтом сидит отсюда всего в часе езды верхом. Он часто ночует дома, а на занятия его «подписала» Сонька. Часть школяров остается ночевать здесь, в хозяйском доме. Дело это добровольное, комната с нарами имеется, кормят. Опять же можно тайком пробраться в кузницу и поделать гвоздей, если подберется подходящая компания. Или в сарае арбалетом позаниматься — нынче тут мода такая — делать самострелы, придумывая собственные конструкции. Яблок с друзьями наворовать из сада… За которым ухаживали днём, но тогда яблоки в нём были невкусные. Кто-то и на рыбалку завеется, а другой лошадку разомнет в свободную минутку. У пацанов всегда найдется дело по душе. Есть книгочеи, есть любители вырезать из дерева. Или домой кто уйдет порадовать маменьку честно заработанным шиллингом. Нормальное у мальчишек детство. И интересы у всех разные. Вот вижу, как огненный плевок вылетел из-за угла каменного сарая и прямиком — в кучу опавших листьев, приготовленных для сожжения. Лежит себе
огонек, горит. Подходят к нему две фигуры — большая и маленькая, и начинают гасить пионерским способом. Сонька затаила дыхание и, пока её не увидели, ушла на цыпочках. Но услышать удаленное замечание мы успели. Вывод прост — Аптекарь и Гарри испытывают очередную рецептуру напалма. Этот вариант их очередной смеси погасить обычным способом не получилось.
        — А с солью пламя было красивей, чем добавкой куриного помёта.
        — Чего это красивей? Тот же оттенок. И с индийской селитрой таким же цветом горело. Жалко, что эти смеси расслаиваются, если их не перемешивать. Зато с бараньим жиром лучше прилипает. Надо будет ещё с козьими катышками испытать.
        — С содой не пробовали, и с оливковым маслом,  — припоминает Аптекарь,  — уксуса не добавляли…
        … — и не перчили,  — хихикает Гарри. Голоса удаляются, а любопытная Сонька подходит к куче листвы — огонёк продолжает тихо гореть — парни его так полностью и не залили. То есть, в принципе, напалм уже есть, но ребята продолжают перебирать варианты, что-то уточняя. Или исследованиями увлеклись?

* * *

        — Спасибо, Джонатан. Денег, которые ты мне присылаешь вполне достаточно. Просто возникла заминка в занятиях из-за того, что один из преподавателей умер от дизентерии, а ещё двое готовятся за ним последовать. Я решил, что лучше переждать это время подальше от заразы,  — с этих слов Эдуарда начался разговор за ужином.
        — Кембридж отсюда не так далеко,  — встревожилась мама. Как я её понимаю! В эту эпоху эпидемии приводят к подчас ужасающим потерям. Чума, корь, оспа — это то, что буквально на слуху. Двух десятков лет не прошло, как от чумы пол-Лондона вымерло. Аккурат за год до того, как он выгорел дотла. Так что и дизентерия пугает ничуть не меньше. Как и, наверное, тиф, хотя два последних заболевания связаны с гигиеной. Вернее, с её отсутствием.
        Моя-то Софочка руки моет с мылом и когда запачкаться, и перед едой. А ещё утром, перед сном и после туалета. Да, не только она способна на меня натопать, капать ей на мозги я тоже умею. Последовательница у нас одна — Мэри. Остальные, хоть и знают про маленьких невидимых зверьков, от которых портится пища и бывают болезни, но заниматься наведением чистоты на самих себя как-то не торопятся. Поэтому я терпеливо жду, когда братья наговорятся о живущей в Лондоне сестрице Аннабель, вспомнят дела давно минувших дней, откушают вина и отведают угощений. Подобные гости в этом доме нечасты. Хотя, Эдуард и не совсем гость — он в этом доме вырос. У него тут имеется своя комната, где хранятся памятные с детства вещи.
        Сам же я тем временем припоминаю, что про эпидемии дизентерии как-то раньше не слыхивал, а вот о вспышках заболеваемости что-то проскльзывало даже в двадцатом веке. Ну да я не доктор. Может, и преувеличиваю опасность, но отмахнуться от неё не могу. Тем более, что весь такой образованный папин брат попросту сделал ноги из мест, где отмечены случаи этого дающего серьёзные последствия недуга. Вплоть до летального исхода. Как ни крути, Эдуард будущий учёный — человек с не чересчур закостенелым сознанием.
        Поэтому утром ещё перед началом работ в кузнице у старших и уроков у младших Софочка собрала весь личный состав, построила и объявила чрезвычайное положение по случаю угрозы дизентерии. Напомнила о маленьких невидимых зверьках, объяснила необходимость мытья рук перед едой и после туалета, после чего раздала мыло и направила бойцов в народ. Сначала в собственные семьи, а дальше и по соседям.
        Откуда у нас в доме столько моющих средств? Из-за моего прокола с применением мыла в напалме в качестве загустителя. Может, у кого-то оно что-то и загущает, но не у нас. А закупили его с большим запасом, потому, что оптом дешевле. Да и выбирали максимально недорогое, похожее на наше хозяйственное. Зато сразу два ящика.
        Контролировать исполнение и проверять доходчивость донесения стратегически важных сведений до населения отправились обе дочери хозяев и хозяйская же крестница. Угроза смертельного поноса оказалась убедительной — не напрасно мы четыре дня подряд умоляли наших арендаторов не умирать по-глупому.
        Чтобы сразу стало ясно, докладываю — весной случаи этой болезни унесли несколько жизней и в Ипсвиче, и в окрестных деревнях. Даже в отдельных хуторах были жертвы. Но на землях Корнов никто не заболел.
        Вернусь, однако, к дяде. Он заметно моложе нашего папы. Науками, похоже, интересуется всерьёз, потому что бойко шпарит на латыни — международном языке нынешних учёных. Посещает все наши уроки, отчего Сонька мгновенно запрягла его вести английскую грамматику. Но на математике и природоведении он молча слушает, временами записывая. Бывает и на работах — в кузнице послушно крутит валки. То есть заменяет пару детских сил. Но в основном молчит и смотрит. Прорвало его, однако, когда мы отстреливали пушку по схеме "полчаса пальбы в режиме боя". Два-три выстрела в минуту. Пуляли берёзовыми чурбаками, поскольку нормальных подогнанных снарядов у нас мало, а отрезки брёвен ободрали в размер на токарном станке, выбрав длину, чтобы получился вес в канонические четыре фунта.
        Беспокоил меня процесс отката — нестабильно он выглядел. Разная длина, торможение от участка к участку меняется с неодинаковой скоростью. Поэтому после десятка выпущенных снарядов мы приподняли заднюю часть орудия, вынув её из рамы, подставили ведро и открутили пробку.
        — Семён Семёныч!  — воскликнула Софочка на чистом русском и хлопнула себя ладошкой по лбу — масло было белесым, что указывало на присутствие в нём мелких пузырьков газа. Думаете, воздуха? Отчасти. То есть это мог быть азот, в то время, как кислород в условиях высокой температуры, возникающей при сжатиях, сжёг сколько-то масла, образовав водяной пар и углекислый газ, которые во взвешенном состоянии и создали белесое облако, висящее в недавно чистом, как слеза, масле. Так мы в эту не от великого ума возникшую топку ещё и подпускали свежего воздуха, отчего процессы окисления проходили в трудноописуемых вариациях, причём неоднородно. Хорошо, что стенки цилиндра и поршня толстые — ведь могло и бабахнуть! Оно, может и бабахало, замедляя скорость отката. Снаружи-то не видно.
        — Флогистон?  — уточнил Эдуард. И тут я сообразил, что в запале и по привычке работать с учениками открыто, вывалил и по кислород, и про водород, и про углерод, помянув, заодно, и азот. Но, если простые деревенские парни восприняли информацию без задних мыслей, то образованный начинающий учёный рассмотрел мои откровения через призму современной ему науки. Пока Софочка оправдывалась, блея невнятно насчёт не вполне ясной пока гипотезы, шустрый парнишка, сын молочника, принялся спорить с самим Биллом из Дальних Вязов о том, какой длины свободно перемещающийся поршень нужно вставить внутрь поршня, чтобы этот вредный флогистон вместе с безвредным азотом перестали пачкать масло — суть проблемы мои Ломоносовы ухватили влёт и сразу принялись генерировать идеи по её решению. На этот раз попали с первой попытки. Коллектив, прихватив с собой ствол с неотнимающимся от него поршнем, потянулся в кузницу, воплощать возникший на ходу замысел. Как они эту тяжесть уволокли? Как всегда, всем детским садом, опутав веревками. Все сто пятьдесят без малого килограммов.
        И тут обратил я внимание на дядю Эдуарда. Он знатно измял и выпачкал свою университетскую мантию, которую продолжает носить с упорством священнослужителя, не вылезающего из сутаны. Даже валки в кузнице крутит в этом неуклюжем балахоне. Однако на этот раз, кажется, он её дорвал до предела. Он мне чем-то напоминает кузена Бенедикта из "Пятнадцатилетнего капитана". Но до Паганеля категорически не дотягивает. Короче, энтомолог какой-то, ещё не определившийся с тем, в какую сторону распространится полнота его компетентности. И вообще мне кажется, что в настоящий момент он более всего изучает племянницу в её естественной среде обитания. Например на лекции о простых линейных углеводородах, начиная с Це Аш четыре и до парафиновых цепочек, дядюшка был очень внимателен.
        — Откуда ты знаешь про маленьких невидимых зверьков?  — спросил он как-то Софочку за ужином.
        — Так голландец Левенгук их видел и всем остальным рассказал,  — как всегда в острых ситуациях управление было предоставлено мне без промедления: Мол, выкручивайся, если такой умный!
        — Энтони Левенгук!  — обрадовался дядюшка.  — Да, что-то припоминаю было о нём пару лет назад в Лондоне. Но не все доверяют результатам его наблюдений. А уж чересчур смелые выводы, которые он себе позволяет!..  — в этом месте Эдик академически-значительно развел руками.
        — Вот не строил бы ты из себя великого учёного, дядюшка,  — не удержался я от подколки.  — Создан прибор с принципиально новыми свойствами, позволяющими разглядывать предметы с увеличением в сотни раз. С его помощью обнаружены дотоле неведомые объекты, а ты, чем репетовать суждения скептиков, взял бы, да и проверил. Линзы-то давным давно известны. Есть люди, создающие и подзорные трубы, и телескопы, вот и додумайся, как спроворить микроскоп, да и выясни, врёт Левенгук, или искренне заблуждается. А вдруг он прав? А то написал Аристотель, что у мухи восемь ног — и все за ним повторяли полторы тысячи лет вместо того, чтобы поймать и посчитать. Можно подумать, мухи такая редкость.
        После этой отповеди Эдик сделался исключительно сдержанным, потому что папа и мама ни слова не сказали поперёк Софочкиных не самых учтивых слов, а Консуэллка ещё и язык показала, за что мигом отхватила затрещину от Мэри, сменявшей в это время блюда. Так служанке ещё и кивнули благодарно. Вот говорю же — семейка у нас с особенностями.

        Глава 19. Боеприпасы

        Нетрудно догадаться, что тщательная подготовка к занятиям в школе отнимала у меня массу времени и душевных сил — и в математике, и в природоведении материал пошёл уже не самый элементарный, отчего многие дела в мастерских невольно ускользали из виду. Но на третьем году обучения школяры превратились в неплохо соображающих работников, достойных возведения в ранг подмастеря. Кто-то, может, и на мастера бы потянул, имей он побольше силёнок, кто-то только на помощника, но толкового. Я в среднем оцениваю. Опять же появились малыши… Но толпа выделила талантливых ребят. Не организаторов, а авантюристов в хорошем смысле слова. Так вот. Один любитель фигурного литья из чугуна принялся отливать ядра с внутренней полостью. В форме для образования этой внутренней полости устанавливал пустотелую керамическую сферу, ножка которой обеспечивала отверстие снаружи внутрь. Этакую колбочку, которая после остывания отливки погибала вместе с горлышком-ножкой, раздавленная силой сжатия чугуна при остывании. После чего её обломки добивались металлическим штырём и вытряхивались из изделия, а сама сфера вместе с ножкой
заменялась новой с другим диаметром и другой длиной ножки. Похожий приём с гибелью части формы мы ещё при отливке шестерён прошли. Здесь просто навороты круче.
        Этот юный Леонардо да Винчи, хотя имя у него было совсем другое, варьировал толщину стенки чугунной сферы, увеличивая её до тех пор, пока не убедился — когда размер внутренней полости становится чересчур маленьким, силы уместившегося туда пороха недостаточно для разрыва чугунного шара. Зато сам этот шар о деревянную стенку, имитирующую борт корабля, раскалывается. То есть доказал — на нашем калибре в четыре фунта, который на метрические меры выходит где-то восемьдесят четыре миллиметра, бомбический снаряд не получается. Зато получается из двенадцатифунтового ядра, которое оказывается уже в сто двадцать миллиметров диаметром. То есть, пробив борт и залетев внутрь, бомба взорвется, едва догорит фитиль.
        Упомянутый кадр наведался в сарай на верфи и тщательно обмерил жерла хранящихся там орудий с флейта, после чего отлил нужного размера ядро и начинил порохом, вставил фитиль и предложил выпулить его из орудия.
        Папенька отказался, заявив, что эта ерунда взорвётся в стволе, потому что пороховые газы вомнут фитиль в порох и воспламенят заряд мгновенно. А если перед самым выстрелом руками запалить фитиль, повернутый вперёд, то его или в полете вырвет, или от удара о борт цели погасит.
        Вот тут и вспомнил ребенок о моих неудачных хвостатых снарядах с трубкой между стабилизаторами. И о запоздало срабатывающих кресально-кремневых взрывателях, которые в этой ситуации оказывались очень даже нужными замедлителями. Отлил он несколько штук на пробу, но уже калибра сто двадцать два миллиметра. Папенька все это хозяйство придирчиво осмотрел и отдельные элементы проверил в действии. Видно было, что очень хочет испытать, но побаивается. В общем, стрельнули в композицию из двух параллельных заборов, приведя орудие в действие фитилем, чтобы успеть спрятаться. Знатно бабахнуло, и как раз между заборами после пробития первого и отскока от второго. Потом папенька оценил осколки чугуна, засевшие в обоих заборах, выковырял несколько кусков металла из поставленных там же мешков с песком, извлёк из земли обломок отбитого стабилизатора и спросил, возможно ли пройтись абразивным кругом через ствол орудия, если он заглушен с одного конца.
        Понятно, что результат опытовых стрельб вышел очень убедительным и настроил отца на позитивный лад.
        Пришлось поочередно устанавливать весящие около тонны стволы строго вертикально и проходить их абразивными кругами, закреплёнными на конце длинной квадратного сечения рейки — полагаться тут можно было только на то, что канал ствола обеспечит центровку, поскольку он и после отливки имеет относительно ровные стенки. Да, стволы пушек пока никто не высверливает, отчего получаются они внутри такими, какими отлились — с наплывами и раковинами.
        Операция эта достала весь экипаж, потому что в отдельных местах сопротивление вращению выходило очень сильным. На них диск быстро стачивался, соскальзывая вниз до самого дна, после чего следовала его замена и новые труды приводящих сверлильный станок в действие дяденек.
        После сверловки наплывов не стало, зато вскрылись дополнительные раковины. Папенька огорчённо покачал головой, пожал плечами и тяжело вздохнул, а наш Леонардо, рука которого, хоть и проходила в ствол без проблем, но до дна не доставала, принялся за исследования при помощи рейки, в конец которой забил гвоздь.
        — На снаряды нужно надеть пояски вот такой ширины,  — заявил он, когда закончил.  — Тогда без потери плотности соприкосновения со стволом бомба проскользит поверх раковин,  — с этого момента его труды стали приоритетными, потому что очень заинтересовали капитана. Снаряды в его исполнении приобрели удлинённость за счёт появления двухдюймового цилиндрического участка под поясок, который надевался сзади, упираясь в выступ — на них так и использовалась нижняя часть бронзового столбика, получающегося после очистки покупной бронзы. Этот металл плавился при температуре градусов четыреста-пятьсот. Носик основного тела стал коническим, а оперение удлинилось, чтобы "не вихляло", как выразилось юное дарование. А ещё оно, дарование наше, потребовало уменьшить заряд пороха, причём, сразу на треть. Все очень удивились, когда выяснилось, что дальность выстрела от этого возросла, но парень-то сообразил, что из-за уменьшения силы "пинка", которым при вылете из жерла сопровождают снаряд пороховые газы, его стало меньше раскачивать на начальном участке траектории. Разумеется, улучшение кучности тоже не прошло
незамеченным. Тут бы и конец истории, однако наша учебная кузница перешла на переливку ядер из запасов флейта в бомбы, подозрительно напоминающие теперь миномётные мины. Очень трудоёмким оказалось "протирание" отверстий в хвостовой трубке для просовывания сквозь кресало взрывателя предохранительной чеки, без которой снаряд был попросту опасен при падении носом вперёд. Чугун-то очень неохотно сверлится пёрками из нынешней стали. Сверлили абразивными "морковками".
        Вслед за усовершенствованными двенадцатифунтовками, появился и сюрприз от химиков. Аптекарь и Гарри перегнали "грязный парафин", доведя температуру до, на мою оценку, градусов шестисот. Собравшийся в конденсационном баке парафин вышел даже чище, чем полученный процеживанием. Зато в том черном остатке, что нашелся в нижней емкости, я легко узнал гудрон — чёрный нефтяной битум, который в растопленном виде использовали для приклеивания рубероида на так называемых мягких кровлях. При обычной температуре он твёрдый, но на солнце размягчается, отчего размягчается асфальт, где этот гудрон тоже используется в качестве связующего для песка и мелких камушков. Вообще-то очень липкая зараза.
        Это открытие сразу привело к успеху с рецептурой напалма. До сих пор ребятам удалось получить нечто более-менее приличное только использовав в качестве загустителя каучук — вещество для нас доступное в очень малых количествах — отец покупает его единицами фунтов у испанцев или португальцев. Это сейчас просто диковинка, которую именно в качестве диковинки папа и отыскивает в припортовых лавочках. Знает, что привозят её откуда-то с Амазонки.
        А тут в нашем распоряжении оказалась ещё одно липкое вещество, растворяющееся в бензине! Парни достаточно быстро составили весьма сильную горючую смесь, в которую, наверно для забористости, добавляли толчёный овечий помёт, выдержаный в слабом растворе серной кислоты, а потом отмытый слабым же раствором гашёной извести. Впрочем, позднее они это овечье дерьмо просто варили с известью и отмывали в воде — совершенствование технологий шло поэтапно.
        Начиная с этого момента судьба нашей четырёхфунтового калибра "плевательницы" начала меняться. До сего момента папенька смотрел на неё сквозь пальцы, полагая, что может себе позволить потратится на капризы дочурки. Однако, после того, как обжегся о подожженный выстрелом из "чудачества" заборчик-мишень, который ни в какую не хотел гаснуть, сильно изменил своё мнение об этой Софочкиной затее. Дело в том, что главный боеприпасный мастер Леонардо поступил методом подобия с точностью до наоборот. Он нашел толщину стенки пустотелого яйца, которая ещё не рассыпается при выстреле, но при встрече с препятствием разлетается вдребезги. Вместо кресально-кремневого взрывателя применил набитую порохом трубку, воспламеняющуюся в стволе при выстреле. Которая при разрушении снаряда поджигала легковоспламеняющуюся смесь, уже растекшуюся по деревянному препятствию и прилипшую к нему. А про то, как трудно гасить разгоревшийся битум, я знаю не понаслышке. Ещё со студенческих лет. Вообще-то, кроме, как накрыть полотнищем, вроде бы и нет ничего. Ну, или иначе перекрыть доступ воздуха. А моряки привыкли огонь водой
заливать, что почти не помогает, хотя, если очаг возгорания мал, а воды очень много…
        "Игрушечная" пушка к этому моменту стараниями разработчиков "вертлюга" доросла до полноценной, хотя и не бронированной башенной установки, вращающейся на все триста шестьдесят градусов. С расчётом из двоих наводчиков и стольки же заряжающих. Собственно, второй наводчик наводил не пушку, а только поворотную планку с прицелом-коллиматором, которая поднимала или опускала целик настоящего прицела в зависимости от угла её поворота — примитивный лишённый оптики дальномер, показания которого выражены не в единицах расстояния, а в изменении прицела. Механика там самая простая, а за расчёты отвечает лекало, изготовленное в результате пристрелки, то есть опытным путём. Дело в том, что из-за мизерной скорости снарядов посылать их приходится не по настильным траекториям, а по навесным. Зато при подъёме ствола на предельный угол в тридцать градусов добрасывать зажигательную бомбу получается на целую милю. И саму эту бомбу видно в полёте. Но кучность неплоха, если полагать целью не человека, а корабль. Да еще и дымок от горящей запальной трубки даёт чуть заметный след.
        Словом, многие приёмы, использовавшиеся в артиллерии конца девятнадцатого или начала двадцатого веков с моими подсказками парни реализовали. Убогонько подчас, но в целом полезно. Например, поджигание пороха в пушке не фитилём, подносимым к наполненному порохом запальному отверстию, а втыканием в это отверстие раскалённого железного стержня, что резко сократило задержку выстрела.
        С этим стержнем целый огород нагородили. Он нависал сверху и калился в пламени бензиновой… фитиль, в общем, как у керосинки. Не зажигалкой же это называть! Горелка, одним словом, прикрепленная к лафету. При выстреле она вместе с крышечкой съезжала вбок, а стержень посылался точнёхонько в запальное отверстие и втыкался в порох. Откатившийся ствол не гасил горелку, оставшуюся на неподвижном лафете, и не переламывал стержень, который к стволу и крепился, отскакивая вместе с ним назад. После наката второй наводчик возвращал на место и стержень, и горелку на крышке, прикрывающей вход в запальное отверстие. В сумме для этой эпохи весьма непростые решения.
        За которыми последовал новый шаг. В снаряде между стабилизаторами после окончания трубки для запала оставался пустой промежуток, куда очень хотелось впихнуть порох, количество которого в заряде тоже заметно уменьшили, а то он целый факел из жерла выбрасывал, потому что не успевал полностью сгорать из-за короткого ствола. Если рассуждать по-артиллерийски — орудие имеет длину канала всего в семь калибров, три из которых занимает собственно снаряд и ещё один занят порохом. На разгон остаётся расстояние, всего втрое превышающее диаметр. Действительно — игрушечная мортирка по меркам любого времени. А длиннее ствол мы просто не можем отлить — нам сил для этого не хватает и ёмкости тигля, который помещается в горн. Да и поднять его невозможно, даже если упихнём. Но миля — совсем неплохая дистанция поражения, даже если снаряд пролетает её за треть минуты. Тут важно, что пушку удобно наводить — она легко крутится. Горизонтально плечевым упором, а вертикально — рычагом, делящим усилие втрое, что позволяет рукой удержать её при откате, когда центр масс отъезжает назад и нагрузка с околонулевой возрастает до
сорока фунтов — крепкому матросу вполне посильно, а мы, недоросли, невольно выпускаем рычаг, отчего ствол вместе с лафетом задирается вверх.
        Не буду идеализировать, но для стрельбы с качающейся платформы пока никто ничего лучше не придумал. Папенька согласился, когда увидел нашу пальбу, но заопасался, что так можно по собственным мачтам угодить в запале боя. Или по вантам и штагам. Он решил взять "игрушку" для пробы, поставив на полуют с ограничением углов горизонтальной наводки до ста восьмидесяти градусов. То есть от вправо через назад и до налево. А с заталкиванием пороха в пространство между стабилизаторами не согласился. Начал рассказывать про то, что ствол после каждого выстрела нужно обязательно банить, потому что на стенках остаётся тлеющий нагар, а матрос-заряжающий такую бомбу с приделанным картузом может просто запихнуть в ствол сгоряча и получить выстрел прямо в лицо.
        Тем же членам экипажа, которые по боевому расписанию заняты у орудий, "игрушка" пришлась по душе. И на задней оконечности кормы на верхней точке самой приподнятой вверх палубы появилась дополнительная надстройка, чтобы ствол оказался выше фальшборта. Невысокая, четыре фута. И неширокая — проходы вдоль бортов сохранились.
        Я, конечно, крепко жалел о том, что ни заряжания с казны, ни нарезных стволов пока выполнить не могу — нет в моём распоряжении нужных технологий и инструмента. Даже сталь нынешняя для пушек не годится. Но Софочка осталась довольна и больше не давила мне на мозги.
        Зато отец очень настойчиво требовал сделать ему книппели для двенадцатифунтовок — это когда два ядра связаны цепью. Такая композиция в полёте вращается и сокрушает мачты, реи, ванты и паруса — зверская неприятность для любого нынешнего корабля, способная в одно действие лишить его хода и создать проблемы с управляемостью. Однако, стреляют ими недалеко из-за непредсказуемости траектории — таким бумерангом и с кабельтова не каждый раз угодишь даже во всю массу парусов. Мне сначала пришла на ум гантеля, потом городошная бита и, наконец, нунчаки. С них и начали — отлили из чугуна четыре палочки диаметром по два дюйма и длиной по десять, связали последовательно коваными из железа кольцами, сложили вместе и скрепили баббитовым пояском, который отлили по месту точно в калибр орудийного жерла. Двенадцатифунтового, естественно.
        Для проверки жахнули в крону дерева. Как и ожидалось, центробежные силы в полёте разорвали поясок, нунчажная цепь раскрылась и перебила кучу веток — их на хороший костёр хватило. Против рангоута этот снаряд оказался не чересчур хорош — самые толстые сучья устояли, но верёвкам и тряпкам… пардон, такелажу и парусам от такого гостинца придётся кисло. Сам же "гостинец" четырежды переломился по чугуну, разделившись на три меньших снаряда, каждый из которых выбрал свой путь, оставив собственный след обломанных веток. Благодаря этому их и отыскали. Кое-что у нас и с одного захода получается.

        Глава 20. Холода

        — Ух и холодина,  — сказала Сонька, выбираясь из под одеяла. Потрогала ногами пол, зябко поджала пальцы и, свесившись вниз головой, принялась извлекать из-под кровати ботинки. Обулась и прошла к умывальному тазу — вода в кувшине рядом с ним оказалась покрыта корочкой льда.
        — Это называется мороз,  — ответил я.  — Погляди, как он окна разрисовал. А тебе не ёжиться нужно, а быстро одеваться и мчаться к кухонному очагу вместе с кувшином. Там и лицо умоешь после сна, когда вода растопится.
        По опыту двух предыдущих зим я уже сообразил, что климат нынешней Британии не настолько мягкий, как в мои времена. Писали где-то, что Гольфстрим в былые века как-то иначе протекал и доставлял в Западную Европу меньше тепла. Однако всё-таки особых морозов до этого здесь не припоминают. Ну снег выпадает, реки замерзают, щёки пощипывает. А тут вдруг на тебе — настоящая дубарина. Это при том, что в окнах одинарное остекление да ещё и отопление производится каминами, которые жрут прорву дров, быстро прогревают помещения, но и выстывают быстрее собственного визга, едва прогорели.
        В этом доме их шесть. Вернее пять, плюс кухонный очаг, который от камина отличается только тем, что на нём готовят. Трубы уходят вверх сквозь толщу стен, принося немного тепла на второй этаж в жилые комнаты. Опять же форма одежды местных жителей на морозы не рассчитана — в холода они надевают суконные пальто или куртки, отличающиеся длиной. От колен или ниже — пальто или шинель. Выше — камзол. До бёдер или в пояс — тужурка. Еще плащи шерстяные, у которых на плечах лежит пелерина до локтей. Они больше от дождя спасают, но довольно тёплые. Тулупчиков овчинных или хотя бы заячьих нет и в помине, а меховые шубки — предмет роскоши — статусные вещицы. Конечно, у матушки, её дочек и крестницы таковые есть, да ещё у Бетти с маминого плеча. Но надевать сапоги на размер больше с суконной портянкой я Софочку научил. А рукавички из того же сукна она себе сама пошила. Не маленькая уже по местным меркам — девять лет, десятый.
        Но если наш кирпичный дом ещё хоть как-то от мороза спасает, то у остальных дела плохи. Очаги встроены во внешнюю стену, сложенную из камня, через которую часть тепла тщится подогреть внешнюю среду. Остальные стены слеплены из глины с соломой и навозом. Оно бы и ничего, если бы были потолще, но ведь тонкие, удерживаемые деревянным каркасом, балки которого видны наружу. Да и внутри они тоже кое-где виднеются. Кажется, этот стиль зовётся "фехтварк". Или фахтверк? Или как-то ещё в этом духе. На вторых этажах даже потолочные покрытия не у всех имеются. Ну и знаменитые английские сквозняки.
        — Мам. Замёрзнут наши арендаторы,  — привычно подслушав мои мысли обратилась Софочка к маменьке, которую нашла в кухне у очага тоже с умывальным кувшином и Кэти подмышкой. Консуэллка как раз следом подтянулась. Мэри с братьями потеснились, освобождая нам место поближе к огню. Горшечник наш, который тут на казарменном положении, и ещё ребята, оставшиеся ночевать здесь — нас много набилось в кухню. Как раз Бетти начала разливать похлёбку, которую сразу же пожелала малышка Кэти. Нам с Консуэллкой тоже налили. Чуть погодя, когда тепло от еды растеклась по жилочкам, Сонька окончательно пришла в себя и вопросительно посмотрела на маму.
        — Пожалуй, вместить в этот дом население деревушки и отдельно живущих арендаторов с семьями мы сможем. Только вот овец и коров нам всех не спасти. Очень уж их много,  — объяснила та свою задумчивость.
        — Кузница на три четверти заполнена дровами,  — припомнила наша вечно хозяйственная Мэри.  — Туда сотни полторы можно запихнуть. Овец. А остальных…
        — Овцы в шубах. Если кто захочет своих спасти, запустит в сараи или даже дома,  — заметил вошедший в кухню Гарри.  — Если кормить, то они не околеют.
        — Все равно многих придётся пускать под нож,  — рассудила не менее хозяйственная Бетти.  — Банок для тушёнки у нас нынче много, и прокладок под крышки. А что не войдёт, полежит замороженным.
        После этих слов началась великая спасательно-хозяйственная операция. Самые тепло одетые мы с Машкой завладели каретой и, сняв с пола пару шкур, со стены ковер и три гобелена, погнали свозить в барский дом жителей дальних отдельно стоящих домов, объясняя, что можно сделать для сохранения поголовья овец. Но этим отцы семейств занимались со старшими сыновьями. Наше дело — женщины и дети. Из селения народ своими ногами пришел, кто с кошками, а кто и с лошадьми. Школьники принялись строить нары, с подворий подвозили дрова, запасы которых были невелики. Капусту миссис Смит привезли, коров молочника уместили в конюшне. Животные в тесноте даже помещение способны обогреть собственным теплом, если щели в стенах законопатить.
        Незанятая печами и горнами часть постройки из дикого камня, на четверти площади которой без тесноты функционировала наша кузница, была освобождена от топлива и превращена… Кажется, такие сооружения называются кошарами. Ну, для овец в степях строят.
        График занятий спутался, планы работ оказались сорваны… Меня ещё удивило, насколько вольные земледельцы-арендаторы доверяют матушке. Ведь она иногда заставляет делать их кое-что бесплатно. Берег расчистить, мост починить или дорогу выровнять. Люди-то все лично свободные. Теоретически, могут послать её куда подальше и заниматься своими делами. Хотя, она мало когда сама командовала — давала распоряжения старосте, а уж тот хлопотал. Похоже, некоторые пережитки прошлого не торопятся уходить из доброй старой Англии.
        Господский дом быстро превратился в наполненный пассажирами плацкартный вагон, в подвал которого из окрестных домов везли продукты и складывали в погребе — я-то знаю, что мороженые овощи со своих огородов становятся не очень съедобными. Пропадут, если не перетащить их в непромерзающий подвал капитального отапливаемого строения. А ещё у хозяев крупа и мука припасены, да всякие-разные сало-сыр-яйца. Народу ведь жрать подавай!
        Маменька как-то учитывала поступления топлива и продуктов товарно-денежным способом, чисто по записям покупая у тех, кого нужно кормить тем, чем кормить и предстоит. Перед моим взором наглядно развернулась картина тутошнего хозяйствования. После знаменитого в недавнем прошлом "Огораживания", когда английские землевладельцы пустили бывшие раньше пахотными земли под пастбища для овец, лишив источника пропитания тех, кто выращивал зерновые, во владениях Корнов, как и повсюду, сильно убавилось населения. Но несколько пахотных наделов сохранилось. И держатели крупного рогатого скота тоже пасли своих коров, снабжая молоком соседей. И ещё делали сыр. Как-то подорожали в это время продукты потому, что и погоды стали холоднее, и количество пахарей уменьшилось. А из числа тех, кому пришлось съехать, добавилось людей в экипаже папиного флейта, да кое-кого он свез на Карибы. В селении, кроме кузнеца ещё и чеботарь живёт, и шорник-кожевник. Скот здесь на мясо забивают, хоть и понемногу, но все время… Тут и стрельнуло в мою голову понимание, что не так уж сильно нужно этим людям мёрзнуть, если живут они среди
овец, которых прямо сейчас приходится в больших количествах резать — кормов-то не так уж много запасено, а выкапывать траву из-под снега тутошние животные не научены.
        Пересидеть холода под крышей всем невозможно, потому что и дрова нужно рубить в лесу, и скотине кормов подбрасывать, а одежда здешняя не слишком тёплая. Зато у шорника, который и выделкой кож занимается, сколько-то волосатых шкур в запасе имелось. Мама их выкупила и наняла того же шорника кроить жилетки-безрукавки. Шили женщины для своих мужей и сыновей бесплатно. Потом ещё меховые пелерины, а там я и устройство армейской шапки-ушанки припомнил. Меховые рукавицы, штаны, обувь… только мысль подай, а дальше само пошло. Работников одели тепло.
        Особенно это пригодилось тем, кого пришлось послать в Лондон, на ледовую ярмарку, закупаться недостающим. Не ближний свет, но существенная экономия — по округе-то цены на продукты и всё, что способно гореть, взлетели буквально в стратосферу, а там и запасов больше, и поборов для торгующих со льда нет — так что и наценка божеская. И дорога, не в пример тёплым временам, безопасная. Разбойнички, кто не вымерз, в тепле сидят и нос наружу не кажут.
        Лесов вокруг много, но ни строевой древесины, ни деловой в них не найти, потому что растут здесь деревья, считающиеся сорными. Берёзы с осинами и особенно много быстрорастущих верб и ив. Маменька постоянно нанимает тутошних мужчин на расчистку загущённых зарослей и рубку добытых не особо толстых стволов и сучьев на поленья. Получившиеся дрова этим же лесорубам и продаёт так, что им за заработанное достаётся половина добытого. В пределах поместья с землями получается вполне приемлемо — как только у кого-то возникает нужда в топливе — ступай к хозяйке. Она укажет, откуда и докуда что вырубать, причём бесплатно, за половину нарубленного. Да, маменька эксплуатирует труд тех, кто живёт на её территории. Она вообще весьма рачительно ведёт дела Корнов. Скажем, пахари уже попробовали сажать заморский маис, который для нас кукуруза. До молочной спелости он вызрел, а до полной — только отдельные початки, которые и пошли на семена. Зато зелёную массу она сама и купила, а зимой продала её овцеводам на корма. Не силосом из ям, а прямо из буртов сухими стеблями. Не хуже соломы срубали это пропитание оголодавшие
к весне рогатые — с заготовкой кормов для скота местные не так уж сильно парятся. Хотя, сколько-то сена запасают.
        Весной, когда стало теплее, и народ потянулся по домам, маменька ещё и за постой со всех денежку списала. Недорого взяла, но за несколько месяцев получилось неслабо. И ведь не пикнул никто — все остались живы — ни один не замёрз. Не то, что в соседях. А тут и скот почти весь сохранили, Потому что мелкие веточки со срубленных деревьев или сучьев на корм пошли. После сена, соломы и кукурузных стеблей, конечно.
        А в нашу школу запросились девочки. Четырёх родители отпустили. И двоих пацанов на год младше наших младших. Опять новый класс организовывать пришлось с преподавателем Гарри Смитом. Он из них химиков воспитает. В смысле, научит химичить. Хоть и младший из старших, но мозговитый.

* * *

        Работы по переделке набора флейта завершились ещё в октябре. Ему, как и предлагали мы с Сонькой, заметно удлинили нос, сделав более узким. Бушприт приладили старый, составленный из двух брёвен, но не задрали его вверх под углом сорок пять градусов, а вытянули вперёд, лишь чуточку приподняв кончик. Так делают на маломерных судах — куттерах и шлюпах для размещения сверху пары кливеров, которые здесь называют стакселями. Отчего передняя мачта флейта теперь не выглядела чересчур сдвинутой к носу. От неё вперёд и вниз протянулись сразу три штага — троса, удерживающих мачту от падения назад.
        — Три стакселя поставим,  — довольно говорил отец, любуясь тем, что вышло.  — А то с блиндом ужас сколько проблем, да и не пойдёшь с ним в бейдевинд.
        "Это, когда ветер встречный,  — пояснила для меня Сонька.  — Папа очень ценит косые паруса и очень искусно под ними ходит."
        Ну да я уже и сам видел, что он не ставит прямых парусов в узких местах, предпочитая неторопливость и управляемость. К моменту, когда пришла пора восстанавливать обшивку, наступили холода, да такие, что древесина сделалась хрупкой, отчего с этим делом пришлось погодить. Поэтому мне удалось и правильные гвозди приготовить, и с пропиткой древесины подготовиться — нагнали мы достаточное количество машинного масла.
        Шляпка гвоздя теперь стала квадратной, под гаечный ключ. Но только одним ключом забитый гвоздь не выкрутишь, потому что витки идут слишком редко и полого. Тут нужно за головку хватать мощными клещами и одновременно и тянуть, и крутить. Тянуть через рычаг, как у гвоздодёра, и крутить тоже рычагом с хорошим плечом. Наши ребята втроём управлялись. Так у этого гвоздя под шляпкой ещё и планшайба отштампована, чтобы он древесину не прорывал, а прижимал. И еще мы их все облудили, погружая горячими в расплавленное олово после макания в правильно разбавленную спиртом канифоль с добавлением туда нужной толики кислоты. Лудили и паяли мы уверенно, особенно чугунные котлы для варки пищи. Как-то это здесь было в обычае.
        Гвозди наши сечением две на две линии, три на три, четыре на четыре и шесть на шесть — имели постоянное сечение от шляпки до острия и разную длину, но все одинаковый шаг извивания. Шли они только на папин флейт. Кстати, забивать их следовало через бронзовые оправки, чтобы не содрать лужение со шляпок.
        Древесину же — сначала доступные поверхности деталей набора, а потом и доски непосредственно перед установкой на места в обшивке, промазали на два слоя подогретым машинным маслом. Горяченькое оно охотно впитывается. Вдоль днища от киля и до изгиба шпангоутов доски прибили наискосок, обеспечив вдоль всего днища абсолютно жёсткую пластину из сплошных треугольников, вторые и третьи стороны которых образовали шпангоуты и стрингеры. Место поворота плоскости там, где шпангоуты согнуты, зашили продольно, а потом снова наискосок вверх до самой ватерлинии. С такими элементами прочности судовой корпус сделался значительно жёстче на изгиб. Не слабее, чем с обшивкой из стального листа. Его теперь ни в горизонтальной плоскости вдруг не переломит, ни в вертикальной.
        Папенька тоже подготовился — привёз в огромном количестве медный лист толщиной в одну линию. Мы у себя его проверили — из грязной и довольно хрупкой английской меди. Но гвозди её вполне и пробивали, и удерживали хорошо. Винтовые, медные, нашего гвоздильного заводика. Так что в сумме флейт подвергся очень серьёзному тюнингу, хотя мои продвинутые мачты в душе отца так и не нашли признания. Зато на камбузе появились керосиновые плиты — они теперь чугунные, с регулировкой подачи фитиля и слюдяным окошком, чтобы присматривать за пламенем.
        Итоги года меня порадовали. Без потерь пережили сибирские морозы и вспышку дизентерии, соорудили игрушечную, но действующую пушку, из которой можно попадать, стреляя с качающейся палубы, а грозные двенадцатифунтовки обеспечили бомбическими снарядами, да ещё и кучность их стрельбы повысили. Лишили флейт уродливого задранного к небу бушприта и снабдили вполне пригодным для девочек гальюном типа "сортир". Ну а медная обшивка днища… думаю, мысль кораблестроительную мы опередили на сколько-то десятилетий.
        Но не то, что двигателя внутреннего сгорания, мы даже простейших лебёдок не сделали! Всё вдруг, всё как с перепуга! Всё не то, что требуется для правильного прогресса, а нужное прямо сейчас. Я уже с нетерпением ждал, когда отец уйдёт бороздить свои любимые моря и океаны, чтобы приступить к реальному делу, как вдруг ни с того, ни с сего, Сонька очередной раз принялась проситься в плавание. Потому что все удобства для дам на судне теперь имеются. И ведь уломала отца взять её с собой на каботажный период, до средины августа. Месяца на три с небольшим.
        Разумеется, я тут же сел писать и чертить планы работ на лето личному составу школы. Помпа, лебёдка, кривошипно-шатунный механизм, мачта на стальных полосах-растяжках, ветряк с обтянутыми парусиной лопастями, трансмиссия от него, где присутствуют конические шестерни. Химикам предложил поработать над пиролизом древесины. Сонька очень заинтересовалась, но уходить в плавание не передумала, а надавала мне по мозгам, чтобы не вякал, и раздала задания на лето по направлениям ранее заинтересовавшим отдельных студентов. Тут же ребята принялись сбиваться в некие временные группы — научились действовать командно, разделяя процесс на операции.
        Дядя Эдик решил возвратиться в свой Кембридж и звал с собой Аптекаря. Сказал, что стипендии от эсквайра Корна им на двоих хватит. Но папенька возразил. Сказал, что у него достаточно средств, чтобы прокормить двоих студентов, и выделил Аптекарю отдельную стипендию. Он частенько удивлял меня и раньше, но тут поразил до глубины души. Похоже, почуял в парне очень полезного человека и решил помочь, рассчитывая воспользоваться его услугами в будущем. Или сыграло то, что своего сына у него нет… я в чувствах не очень много понимаю. Так я Аптекарю чётко сказал, чтобы навалился на медицину, потому что в остальных областях он супротив нынешних мудрецов не жиже будет, да и представления о биологии у него ничуть не меньше. Так чтобы не в диспуты ввязывался, а налегал на практические познания. Методы лечения, фармакопея, устройство скелета и внутренних органов. Диагностика, опять же, родовспоможение, ампутация… ну, это нынче один из самых распространённых видов хирургического вмешательства.

        Глава 21. Морской круиз

        Вот не хотел я отпускать нас с Софи плавать, пока не поставлю на флейт какой-никакой двигатель! Но эта настырная девица всё-таки уломала папеньку взять её на борт, пока тот в летнее время занимается каботажными перевозками между британскими портами.
        Морской поход был больше похож на круиз — яркое солнце, будто мы не вдоль побережья Англии идём в Эдинбург, а как минимум в Средиземке между Пальмой и Кальяри крейсируем; попутный ветер — вот как назло поворачивал вслед за нами, не давая вдоволь испытать новое парусное вооружение. Маневрировать же просто так отцу не хотелось.
        Девчонки делили время между обычными заботами юнг и удовлетворением исследовательского зуда. Казалось бы — за время пребывания на верфи флейт был исползан вдоль и поперек — но, по утверждению Софьи, это не то. Вот на ходу — совсем другое дело. На марс забраться, воображая себя впередсмотрящим если не Колумба, то хотя бы сэра Френсиса Дрейка, выискивающего испанские галеоны. Поваляться на сетке, натянутой между новеньким бушпритом и бортом, полюбоваться на режущий морскую волну острый, невиданный в эти времена форштевень. И погордиться им заодно, благо есть чем. Девять узлов при слабом ветре в спину — это ого-го как много.
        Гордая столица Шотландии прошла совсем мимо нас — мы даже к берегу не подходили, приняв груз зерна для Гебридских островов прямо в заливе с барж. Даже знаменитого замка на скале толком не увидели, так далеко стояли. А там Корн-старший решил, что его девочки достаточно перебесились, и стал их нагружать дополнительными заданиями. Рассказывал о методах ориентации, учил работать с навигационными инструментами — посохом Якова, лагом. Показывал потертый портулан — морскую карту Британских островов в какой-то странной проекции, и учил им пользоваться.
        Так, в процессе смены деятельности с физической на интеллектуальную и обратно мы не заметили, как на правом траверзе мелькнула будущая главная база Гранд-Флита и приблизилась промежуточная цель нашего путешествия — столица графства Сифорт.
        Впрочем, столица — это очень громко сказано. Рыбацкий посёлок в сотню домишек из дикого камня, и графский замок — такой же домишко, только о двух этажах. Сам местный граф из славного клана МакКензи, кстати, за нашим товаром прибыл самолично — и азартно торговался за каждую бочку селёдки, что шла нам по бартеру за зерно. Денег, видать, у местных совсем не водилось.
        Всерьёз по суше погулять не вышло, только ноги размяли да с местными мальчишками сначала подрались, а потом поболтали — пришли мы ближе к вечеру, а уже к середине следующего дня после погрузочно-разгрузочного аврала вышли в море. Время малость поджимало — уже совсем скоро настанет пора идти на Карибы. Собственно, наше путешествие было затеяно не столько ради прибыли, мизерной на таких маршрутах, сколько для окончательного испытания обновлённого флейта перед броском через Атлантику.
        Девчонки наслушались в Сторновее баек и теперь высматривают в воде синих людей Минча, готовясь вступить в стихотворную перепалку. Пока между собой тренируются — как по мне, так слабенько, без экспрессии.
        Идиллия закончилась неожиданно, и сейчас мы вынуждены улепётывать от пиратов. Торопились, шли, понимаешь, напрямую через пролив Минча — нет чтобы крюк сделать да эти самые Гебриды с запада обойти! Держали курс в видимости берега, а от этого самого берега нам наперерез выскочил быстроходный корабль и сразу выпалил из пушки, требуя остановиться.
        Понятно, что прятался в каком-то заливе — их тут много. Высмотрел, наверное, с береговой возвышенности осевший по самое никуда флейт, направляющийся на юг, да и решил захватить. Теперь он идёт вполветра, а мы в фордевинд. Если ничего не менять, вскоре придём к нему под бортовой залп точнёхонько с нашего носа.
        Папенька скомандовал срочно убирать паруса — их быстро подняли вверх и привязали к реям. И поставили бизань. Вот под ней и кливерами мы привелись носом почти навстречу ветру, да так и двинулись правым галсом подальше от преследователя. Подобный курс относительно ветра кораблям с прямыми парусами не под силу, но у нас остались одни только косые, а они подобную крутость терпят. Вот и выходит, что капер поторопился, и шансов добраться до нас у него не осталось.
        Видимо, чтобы не упускать добычу за просто так, пират повернулся к нам бортом и выпалил изо всех пушек — ядра так и запрыгали по воде, но ни одно в цель не попало, потому что расстояние в этот момент было около полумили, а качку никто не отменял. Зато Софочка не промахнулась. Они с Мэри мигом расчехлили игрушечное орудие на полуюте, зарядили и хорошенько прицелились. Зажигательный снаряд лопнул от удара о неприятельский фальшборт и выплеснул на него стакан липкого напалма. Полыхнуло не очень сильно, но наши одобрительно загалдели, а боцман направил к нам пару ребят заряжающими. Сильным и ловким мужчинам пробанить и зарядить короткий ствол — дело полуминуты. Однако второй раз мы выпалили уже в корму, которая оказалась вполоборота. Опять попали, но вспышки не видели. Кажется, угодили в окно капитанской каюты. Наверное, это хорошо, потому что там сейчас может и не быть никого. Все же на палубах — занимаются парусами и орудиями. Вдруг успеет огонёк хорошенько разгореться, а то с фальшборта его одним ведром воды смахнули.
        Наша команда почти вся перешла на верхний этаж полуюта в артиллерийский каземат и принялась заряжать пушки. Все шесть. Они там так и находились спрятанными за закрытыми портами. Оставалось только накатить их вперёд, выставив жерла, чтобы раскалённые пороховые газы при выстреле не подожгли обшивку. Ну и выпалить. Вообще-то горизонтальную наводку этих махин выполняют поворотом всего корабля, для чего на планшире имеются метки, напоминающие о том, какой ствол куда направлен. А сориентированы они веером — стволы смотрят не точно продольно в корму и не точно перпендикулярно вбок, а с небольшими, градусов по десять, поворотами. Для вертикальной же наводки канониры пользуются подсказками дальномера нашей "плевательницы". До одной мили мы расстояния угадываем надёжно.
        Итак, идёт флейт просто немыслимо круто к ветру, а фрегат дюнкеркский рвется за нами, непонятно, на что надеясь — потому как круче, чем в галфинд, он ходить не может. Видно, как он брасопит реи прямых парусов, и ещё какое-то копошение происходит с латинской бизанью. Расстояние до него растёт. Знать бы еще, что он тут забыл. Не местных же грабил — это всё равно, что свинью стричь.
        — Капитан! Нос под ветер утягивает,  — вопит рулевой.
        — Так передний кливер явно лишний,  — замечает в конец обнаглевшая Софочка.  — Флейт ведь проектировали под большую прямую парусность,  — после пары уверенных попаданий и ни единого промаха её просто несёт на волне восторга. Ведь далековато было.
        Папенька молча протягивает дочери рупор — символ безраздельной власти над судном. Он, оказывается, знатный приколист — те члены команды, которые это видят, разными способами проявляют изумление, но девчонка не теряется — посылает людей на утлегарь убирать "неправильный" парус.
        — Перестало утягивать,  — докладывает рулевой.
        — Боцман!  — продолжает командовать Сонька.  — Протяните новый штаг от грот-марса к середине крышки главного грузового люка. По готовности ставьте на него освободившийся стаксель. Заднее правое орудие поставить на возвышение пять градусов. Мэри! Докладывай дистанцию до фрегата.
        Преследователь, тем временем, медленно удаляется справа чуть с кормы — и, теперь видно, что хочет пораньше оказаться там, где вскоре будет убегающий и такой юркий флейт — здешние воды он явно знает лучше. Потому как у нас прямо по курсу какие-то низенькие островки, чуть правее одиночная скала, а между ними — куча бурунов. И нам придётся обходить их справа, выползая аккурат под нос дюнкерца. Налево повернуть не выйдет — каким бы продвинутым парусник ни был, совсем против ветра он ходить не может. Вот сейчас точно двигатель бы не помешал. Завелись бы, и спокойно почапали курсом левентик, оставляя пирата удивляться за кормой. Собственно, в открытом море нам бы и наших парусов хватило уйти невозможным для него курсом, но здесь, среди препятствий, мы изрядно ограничены в манёвре. Выбора нет — придётся драться.
        Джонатан стоит рядом с Софьей, но рупор не отбирает. Немыслимый уровень доверия к своей маленькой даже по местным меркам дочурке — потому как здесь и сейчас малейшее промедление смерти подобно. Буквально. Матросы, околачивающиеся в ожидании команд на шкафуте, косятся, но молчат — верят в своего шкипера и его удачу. Новичков в экипаже нет, все они прошли под командой капитана Корна не одну тысячу миль морей и океанов.
        Новая уверенная серия команд малолетнего капитана — и флейт поворачивает в сторону преследователя. Команде, разбегающейся по мачтам, уже совсем не до мыслей, кто именно ими командует — надо перекидывать стаксели, ставить им в помощь марсели и вообще не мешкать — буруны уже близко. Хитрая девочка положила наше судёнышко юго-западным курсом, строго по ветру, чтобы пересечь корму увлекшегося перехватом фрегата. Теперь очередь нервничать да искать единственно правильное решение у его командира — хоть парусники маневрируют неспешно, но исправить ошибку времени может и не хватить. Тем более что оценить наши ходовые качества у него время было. Как и обрести понимание, что в любой гонке без гандикапа ему не светит ничего.
        Я сижу тихо, как мышка — здесь и сейчас скорость соображалки и уверенность в себе гораздо важнее любых хитрых планов. Хотя дюнкерец — фрегат только по названию — их вообще пока нет, настоящих фрегатов — но пушек у него втрое больше, чем у нас. И это капер, боец — так что опыта в их применении у него тоже вдоволь.
        И тут Сонька командует снова менять галс, что для нас проделывается простой перекладкой руля на несколько румбов влево. Матросы талями перебрасывают гик бизани, а ветер наполняет кливера с другой стороны. Марсели хлопают, теряя ветер — но нам пока не до них. Мы становимся почти параллельно курсу преследователя, но чуть позади. Теперь получается, что мы его нагоняем. А у пиратского капитана — вилка. Или сделать ставку на один залп, прямо сейчас повернуть влево, загнав нас в сектор обстрела орудий этого борта, но потеряв ветер и ход. Или дождаться, пока мы сами выйдем ему на траверз, но уже на большей дистанции — мы потихоньку расходимся — и у нас слева всё больше чистой воды, чтобы брать круче и круче к ветру.
        Нижние паруса фрегата поползли вверх — видимо, в мастерство своих канониров его командир верит больше, чем в свою удачу.

* * *

        — Три с половиной кабельтова,  — доносится доклад Мэри.
        — Правое заднее орудие! Выстрел по готовности.
        Тут вот какая закавыка. При нашем бейдевинде, когда мы "залипли" в ветер, корпус судна практически не раскачивает. Даже крен палубы невелик. Вернее, он постоянный. Условия для стрельбы такие же, как на берегу. И фрегат неприятеля сам плавно въезжает под ствол одной из наших двенадцатифунтовок, уже выставленной на нужный угол возвышения.
        Комендору осталось только выждать момент — от него всё хорошо видно.
        Выстрел. Пробитие борта. Отчётливо слышен взрыв.
        — Кормовое правого борта!  — вопит Сонька.  — Возвышение десять градусов,  — она лёгким доворотом флейта привела фрегат в прицел следующей пушки.  — Стрелять по готовности.
        Опять попали. Бомба отскочила от верхней палубы и рванула над кормой, снеся группу лиц руководящей национальности.
        — В кормовом левого борта книппель,  — донеслась подсказка из каземата.
        — Стреляйте на глазок,  — немедленно вскрикнула Сонька, указуя рулевому сильнее повернуть влево. Еще круче к ветру.
        Команда фрегата шустро побежала по вантам на мачты, видимо, прозвучала команда поворачивать. Тут и прошла по снастям чугунная коса, явственно порвав грот-марсель. А до нас долетело несколько ядер, не раз по пути отразившихся от воды. А в конце пути не отразившихся даже от воды и утонувших. Низковато они пошли. На судне-преследователе пару раз полыхнули зажигательные снаряды игрушечной пушечки — Мэри тоже не спала в оглоблях, устроив на место первого наводчика одного из матросов.
        Фрегат привёлся к ветру, а Софи окончательно положила наш флейт на курс убегания. Поставленный между мачтами кливер заметно прибавил нам хода. А потом к нему добавили ещё небольшой стаксель, под которым обычно маневрировали в узостях. И папа отобрал у Соньки рупор.
        — Начиталась, понимаешь, умных книжек. Паруса не по обычаю ставишь, палишь с запредельных дистанций. Боцман! Ну кто же крепит такелаж к крышке люка? Ты бы ещё лошадь к дверной ручке привязал!
        Вообще-то настроение у всех ржачное. Как же, такой опасности избежали! И вообще — мы уходим, а капер продолжает лежать в дрейфе. Ход у нас, конечно, невелик, потому как ветер едва до лёгкого дотягивает. Но узла три-четыре выдаём, если на глазок. И шансы уйти верные, потому что фрегат сможет до нас добраться только лавируя — идя зигзагом. Это, если не потеряет из виду вообще.
        Хотя, кажется, починились. И пошли, забирая вправо. Всё-таки продолжают погоню.
        Наш капитан хорошенько рассмотрел преследователя в подзорную трубу: — В миле за кормой пройдут,  — сказал он, оторвавшись от окуляра.  — Перекладывай на бакборт,  — это рулевому. Мы сменили галс так, чтобы фрегату стало совсем неудобно — теперь он пересекал наш курс за кормой уже в полутора милях.
        — А может, фок растянем позади фок-мачты?  — спросила неугомонная Софочка.  — Ведь видела я запасной рей. На гафель его хватит. Будет вроде нашей бизани, только без гика,  — папенька тут же вызвал боцмана и поставил тому задачу. Матросы принялись крепить новые растяжки, сооружая новый парус. Потом и грот так же поставили. Оба они поместились только боком. Фоку мешал прилаженный к грот-мачте кливер, а гроту не хватало расстояния между грот-мачтой и бизанью.
        — Шхуна трёхмачтовая, импровизированная, уродливая — хмыкнул отец, глядя на результат. Но резвости флейту это заметно прибавило. Сменивший галс фрегат пересёк наш курс опять за кормой уже в двух милях. Он ещё раз попытался до нас добраться теперь с другого борта, но ещё сильнее отстал. Казалось бы, все хорошо, но тут стих ветер. То есть, совсем ни ветриночки.
        Пираты в это время оказались от нас милях в трёх. Они спустили на воду шлюпки и принялись тащить за ними свой корабль прямиком сюда. Работы им предстояло часа на четыре. А потом мы эти вёсельные буксиры просто расколотим из пушек, как я полагал. Однако, сюрпризы на этом не кончились — имею в виду, папенькины. Из бортов выставились по три весла с каждого и погнали флейт прочь от преследователя. Где-то до мили в час мы разогнались. Матросы работали гребцами на нижней палубе, потому что с верхней до воды было слишком далеко. Действовали они парами и регулярно менялись. Пираты, поняв, что добыча уходит, прекратили буксировку и пошли к нам прямо на шлюпках. Отличная получилась цель для игрушечной четырёхфунтовки. Сонька их расстреляла с двух кабельтовых снарядами-пустышками. Про это даже рассказывать неинтересно, потому что было как в тире. Хотя по маломерной цели и промахи случались.
        Папенька же, сосчитавший, сколько народу сидело в шлюпках, призадумался. Да и на мой вкус их было многовато. Невольно возникал вопрос о том, сколько же народу осталось на фрегате? Если сюда добралось больше двухсот!
        Тех, кто доплыл до флейта, подняли на борт и повязали. Все были пьяные. Похоже, после взрыва бомбы над ютом держать эту братию в узде стало некому. Отсюда и глупости одна за другой. Допрос одного из пленных это подтвердил. Заодно уточнили и численность экипажа фрегата — получалось, что на борту осталось человек двадцать, потому что довольно много народа погибло от тех двух бомб, которыми мы попали. Да и книппель кое-кого зацепил. Команда пришла в ярость и просто рвалась к нашим глоткам. А тут ещё пожар на корме, который не сразу залили.
        Заковали пленных и поместили их в ту выгородку в трюме, вход в которою располагался между крошечными каютками на уровне нижней палубы. Это оказался корабельный хлев. Перед переходом через океан сюда помещали кур и свиней, чтобы иметь свежее мясо. Папенька всегда заботился о команде, которая старалась его не подводить. Ну а в каботажный период это помещение пустовало. Запашок тут имел стойкий характер, несмотря на наличие вентиляции и следы тщательной чистки. Для пиратов годится.
        А тут ветерок зашевелился. Видимо, в связи с наступлением вечера и приближением солнца к горизонту. Мы убрали наскоро сляпанные паруса и подошли к фрегату. Малая группа под командованием боцмана собиралась перейти на его борт, но по палубе забегали матросы с тесаками, которых мы смели картечью из настоящих полноценных четырёхфунтовок, что так и стоят на баке. Вот и вышло, что капер, пришедший за добычей, сам добычей и стал, потому что десяток оставшихся в живых очень охотно сдался.
        Отец сильно обрадовался пушкам из хорошей французской бронзы — они почти на четверть легче наших. А парни — судовой кассе и тем монетам, что нашлись в вещах экипажа. Добычу свалили в одно место и публично разделили. Треть — судовладельцу, то бишь папеньке. Четверная доля капитану, то есть опять же папеньке, двойная — офицерам, плотнику и боцману, а остальным по одной. В том числе и Соньке с Машкой. Впрочем, Джонатан две из своих капитанских долей тоже Софье отдал — заслужила, мол.
        Дальше всё было скучно. Дочапали до Дерри, сдали рыбу получателю. Наняли матросов во временную команду захваченного фрегата. Приняли груз бычков до Гарвича, потому что Джонатан рассчитывает загнать фрегат сэру Энтони Дину — английские моряки очень интересуются устройством этих быстроходных кораблей. Им тоже хочется такие. А сэр Энтони как раз занят постройкой флота. То есть, несомненно, убедит казну оплатить покупку столь интересного трофея, всего-то слегка подпаленного и всего один раз продырявленного. Но есть ещё одна просто шикарная новость — Соньку с Машкой в Гарвиче попрут на берег.
        — У меня не так много дочерей, чтобы я продолжил рисковать ими,  — так папенька и выразился. Хотя занятия навигацией и прочими морскими премудростями как проводил с самого начала, так и продолжил проводить. Вот нет у мужика сына.
        Куда девали пленных? Продали. Оказывается, в эти времена для того, чтобы стать рабом, не обязательно быть негром. Даже свободные граждане имеют полное право продаться в рабство. А уж с преступниками вообще не церемонятся. Невольно вспомнил историю замечательного английского врача по фамилии Блад, про которого Сабатини написал увлекательную книгу. И еще про семью Робинсон. Но тех сослали в Австралию, которая, вроде бы, пока не открыта. Хотя, кажется, они оставались формально свободными.

        Глава 22. Как корова языком

        Как-то вдруг выяснилось, что пока девочки болтались в море, практически всё лето куда-то ушло. То есть их всё равно было пора гнать на берег. Вместе с их любимой игрушечной пушкой, боевая эффективность которой оказалась никудышной. Отец только дальномер от неё себе оставил, а всё остальное вернул вместе со станком.
        А ещё Соньке с Машкой крепко отсыпали золота после продажи фрегата — там вышло почти по сто фунтов на долю. Вдобавок перед продажей для школы с него сгрузили много ядер и всякого разного понемногу из судового имущества. Верёвки там, паруса кое-какие, пару книг на латыни. Да не упомнишь всего. Наёмное судно доставило из Лондона несколько сотен стеклянных банок и очередные три бочки нефти, слитки чугуна, меди, бронзы, полосы железа и стали — поддержка школы по-прежнему проводилась с размахом.
        С заданием на лето школяры справились — рядом с кузницей из земли торчала мачта, на вершине которой крутился ветряк. Его вал через кривошипно-шатунный механизм приводил в действие поршневой нагнетатель воздуха, обслуживающий оба наших горна. Коническая передача наверху не скрежетала — то есть исхитрились наши Кулибины придать зубьям правильную форму. Вообще-то это высочайший уровень воспроизведения теоретических кривых в прочном материале. Собственно, к этому я подводил процесс обучения.
        Парни вдохновенно делали гвозди, стремясь хорошенько на этом заработать, пока профессор Корн не засадила их за учёбу.
        "Ты был и прав, и неправ, внутренний голос,  — заявила мне Софочка.  — Прав в том, что настоящую пушку нам не сделать. Но зато мы сделали на папиных двенадцатифунтовках гладкие стволы. И снаряды бомбические. И дальномер."
        "Стволы эти он заменит на французские несверлёные, потому что они и легче, и прочнее. А наши бомбы в них элементарно не влезут,  — внутренне ухмыльнулся я.  — Ну а сверлить их вручную он теперь никого не заставит, потому что в экипаже теперь сплошь одни состоятельные люди. И повторять это мучение они не захотят, а попросту уволятся и осядут на берегу. Их доли с пиратского корабля им до конца жизни хватит. А нанимать посторонних — это дарить методику всем. Ты бы лучше перестала отвлекаться, потому что у нас всё готово для создания двигателя."
        "Да, давай уже скорее его строить. А то в штиль было очень страшно. Боялась, что пираты подтянут свой фрегат и выпалят по нам всем бортом. Когда нет качки, они ведь и издалека могли попасть."
        Так мы нашли консенсус и принялись, наконец, за изготовление мотора. Это много точных операций, в которых не было ничего примечательного. В силу единственного доступного нам калильного зажигания он по определению должен быть одноцилиндровым, потому что нет никакой возможности чётко задать момент вспышки, чтобы синхронизировать работу цилиндров. В качестве свечи платина оказалась не лучшим материалом — она проводила тепло даже хуже, чем бронза. Не то, чтобы мы тут научились эту теплопроводность в цифрах измерять, но понятие я парням дал, а уж как сравнить между собой материалы, они и сами додумались. Лучше всех проводило тепло серебро, но оно окисляется. Поэтому вместо свечи мы поставили золотую заклёпку прямо на бронзовую крышку цилиндра — для золота бронза тоже сопоставима с теплоизолятором. Да и не удалось мне обнаружить в Британии производителей фарфора, чтобы выполнить каноническую свечу из правильного материала. Та белая глина, которую отмывали от царапучего песка, шла на какую-то особую эмаль, а горшковой и кирпичной керамике я рефлекторно не доверял.
        Ещё была особенность в карбюраторе. Через него подавалась не только воздушно-топливная смесь, но и воздушно-водяная. Это для того, чтобы иметь возможность влиять на опережение зажигания. А всё остальное — как обычно. Примитивно и простенько. Заработал этот агрегат уже зимой — и сразу достаточно уверенно, но долго не хотел выдавать сколько-нибудь заметной мощности. Тарахтел, крутился, но глох от малейшей нагрузки. Месяц мы его и так регулировали, и этак, но выяснили — у этого капризули есть свои любимые обороты. Вот на них он фурычит без сбоев. А уж когда разогреется до крейсерской температуры — тогда его ничем не остановишь, кроме как топливо перекрыть. Увеличивать же обороты, поддавая газку, бесполезно — сразу начинается спотыкание. Тут сразу нужно и поступление воды увеличивать, чтобы сохранить величину опережения зажигания. То есть мощность возрастает путём роста силы на валу, а скорость вращения можно менять совсем капельку.
        Ещё нас подвела латунь в качестве материала для уплотнительных колец. Пропала у неё пружинистость после нагрева. Но тут выяснилось, что её можно заменить неким пружинистым чугуном — вообще-то покупное "свиное железо" парни классифицировали на следующие категории: светлый чугун, серый и чёрный. Даже слитки его в просторечии именовали свинками. Так чёрный — самый плохой — ни на посуду, ни на снаряды не годный. Вот его один умник решил улучшить так же, как мы улучшаем бронзу и медь. Расплавил в железном тигле и долго держал в жидком состоянии. Однако, чугун всё-таки застыл — тигель с него зубилом срубали, потому что плавиться он больше не желал. Зато получившийся тугоплавкий чугун даже коваться начал, хотя в холодном виде был ломким и зернистым на сколе. Вот из него и сделали поршневые кольца — они капельку пружинили, отчего надеть их на поршень удалось, сломав два из каждых трёх. А обломки перековали на резцы и метчики с лерками. Они резали лучше, чем сделанные из покупной стали и, если пережать, ломались примерно как же, как настоящие из моего времени. Твёрдости им было не занимать, но и хрупкости
хватало.
        Первый двигатель запрягли крутить валки нашего прокатного стана — ух, и накуют теперь парни своих любимых гвоздей! А то прокат металла с приводом от детских рук и меня здорово напрягал, и для гвоздоделов был узким местом.
        Открытым оставался вопрос с движителем для флейта. Делать винт? Сразу встаёт вопрос с дейдвудом, который нужно просунуть сквозь ахтерштевень. Полная перестройка кормы и минимум два подшипника. Ну и как уберечь дыру ниже ватерлинии от постепенного расширения валом — пока не ясно. Гребные колёса папенька отметёт категорически, разве что удастся затолкать их внутрь корпуса, чтобы не портили динамику и внешний вид. Воду к ним можно, в принципе и сбоку подвести через проём в борту, а уже разогнанную выбросить за корму. Коэффициент полезного действия, конечно, падает. Обидно. Да и флейт всё равно придётся капитально перестраивать, в этот раз с другого конца. Оставался ещё вариант с опусканием винта за корму сверху, как практикуют в подвесных лодочных моторах, но это чересчур сложно чисто механически — хотя, вроде бы, когда-то и так делали. Зато вариант с внутренними гребными колёсами выглядит заманчиво, хотя и подозрительно смахивает на водомёт, которые как-то не шибко были распространены. Проблема буриданова барана во всей красе.
        Решили, всё-таки, начать с водомёта — он как-то попроще смотрится с нашими возможностями. А там, набив руку на малом масштабе, будем посмотреть.
        Чтобы было понятно, отчего мне хочется всасывать воду через борт, а не со стороны днища, объясняю. Во-первых, в случае обрастания — проще чистить. Во-вторых, если сломается, легче чинить. Дальше начались эксперименты. Как раз построили второй двигун и лодку ящиком, только нос ей сделали заострённый. Шириной два метра, а длиной около семи, и полметра с небольшим высотой. То есть ровно два фута. Вот на ней и развернулись опытовые работы. Собственно, получился у нас паллиатив гребного колеса и центробежного насоса. Изогнутые на концах лопатки загоняли воду внутрь самого колеса вокруг вершины вращающегося конуса, который и служил как бы осью для этих лопаток, гнавших рабочее тело по кругу. А там, где скорость воды становилась максимальной — у основания конуса на противоположном от наружного борта краю колеса, где между ним и стенкой оставалось совсем мало места — она вылетала наружу по касательной сквозь отверстие в транце. Считайте, реактивная струя, бьющая в воду Так вот, таких устройств ставится пара на одной оси по двум бортам, причём ниже ватерлинии. Дальше начались проблемы с балансировкой,
потому что обороты нужны высокие. И с течью в месте, где вал проходит сквозь корпус тоже не справились окончательно. С самими оборотами и повышающим редуктором, с муфтой сцепления. Ничего неожиданного, но времени на это ушло неожиданно много — и на запланированные опыты с обычным винтом совсем не осталось.
        Учебный год как корова языком слизнула. Мы в этот раз прошли геодезию и картографию со снятием планов местности и использованием приёмов тригонометрии. Ещё старшие пересказывали новичкам астрономию, что прошлой зимой преподал капитан Корн. А я вспомнил про проблему с определением долготы, которую без точного хронометра ни в жизнь не решить. Так, по крайней мере писали в прочитанных мною книгах. Да и метод создания правильного хронометра мне, в целом, известен. Нужно использовать не маятник, качающийся под действием гравитации, которая меняется от одного места к другому, а вращающийся, как в наручных часах, которому сила земного притяжения глубоко до лампочки. Но тут есть масса тонкостей, связанных с сохранностью упругости пружины, которая и является одним из важнейших элементов колебательной системы; и компенсацией температурного расширения металла механизма. Остальное придумал и доходчиво описал Гюйгенс. У нас даже книги его имеются. И читать их мы уже научились — латынь Сонька превозмогла. Вот только есть ли в Ипсвиче часовщик? Потянет ли он такие опыты? Да и как к нему так подобраться, чтобы он
не растрезвонил на весь мир полученную информацию?
        Ещё была проблема с громким выхлопом мотора, работающего в кузнице. Пришлось клепать из железа бак, куда этот выхлоп и направили. Вот тут и стало понятно, что кроме окиси углерода в этом выхлопе прорва водяного пара, потому что он получается не только от сгорания водорода, но ещё и из воды, которую мы сами же в цилиндр впрыскиваем, регулируя опережение зажигания. Пар, кстати, и тепло отводит лучше любого радиатора или водяной системы охлаждения. Вот тут и приладили на мотор второй цилиндр, на этот раз паровой, клапаны которого привели в действие не от большой шестерни, делящей обороты коленвала пополам, а от малой. Ну а сам выхлоп пустили туда не прямиком, а через накопительный цилиндр. Машина сразу заработала куда как тише. Не резкими взрывными хлопками, а пыхтением. Что же касается прибавки мощности, то её сразу заметили. Кажется на четверть стало больше. Или даже на треть. Корректно измерять её мы не готовились. Ну и паровая добавка стала аналогом маховика, повысив плавность работы всей системы в целом.
        Машина эта употребляла любую горючую жидкость. Ром например. И конденсат, полученный Гарри Смитом прожариванием сухих дров в котле перегонной установки, причём даже в смеси со стёкшим на дно дёгтем, который тоже может гореть. Но конденсатом в качестве топлива мы не особенно увлеклись, потому что хранить его приходится в стеклянной посуде, иначе он улетучивается. И имеет отчётливый запах ацетона. Вот если останемся без нефти из-за какой-нибудь заварушки на Ближнем Востоке, тогда и заинтересуемся этим видом топлива. Меня сильнее волнуют производные нефти. Ведь из неё вырабатывают полиэтилен. Помню, что при повышенных давлении и температуре идёт полимеризация, но ведь не просто так — наверняка туда ещё чего-то капают. Катализатор там, или инициатор. Опять же для опытов требуется автоклав — крепкая герметичная емкость, которую можно сильно нагреть, и она от этого не взорвётся. Так есть у нас цилиндры поршневых помп — для их изготовления даже оснастка имеется. А в качестве крышки… ничего подходящего. Сделали, притёрли и даже прокладку свинцовую поставили. Как-то подумалось, что вряд ли потребуется
нагревать органическое вещество до более высоких температур, а то оно улетучится вместо того, чтобы слепить свои молекулы в более длинные.
        Череда попыток заняла несколько весенних месяцев и ни к чему не привела. Тут-то я и сообразил, что не напрасно искомое вещество называется "много этиленов". Оно образуется именно из газа этилена, а не из бензина или парафина. Газа-то у нас нет. Сплошные жидкости. Зато лодка с внутренними гребными колёсами бегала по Гиппингу и вверх по течению, и вниз. Я даже тягу относительно легко измерил. Вышло больше сотни фунтов, то есть с полсотни килограммов. Оставалось изготовить двигатель ещё сильнее в расчёте применить его на крупном судне, а то по моим прикидкам мощность выходит всего-то порядка тридцати киловатт — и большая их часть мистически теряется внутри нашего водомёта.
        Больше ничего примечательного за весь этот год не случилось. Я преподал старшим ученикам всю математику, какую планировал, а они скопировали мою логарифмическую линейку, на которой лихо умножали, делили, возводили в квадрат и куб, извлекая и соответствующие корни. Свободно оперировали синусами, тангенсами и теоремой Пифагора. Для этого времени, считай, профессора. Все подросли и стали сильнее, хотя до матёрых мужиков пока не дотягивали.

* * *

        Есть в Ипсвиче часовщик. И часы он делает. Одни такие, его работы ходики с цепочкой, висят у нас дома. В действие приводятся гирями, имеют винтик для регулировки длины маятника и одну единственную стрелку. Мы их всем детским садом выставляли на точный ход, выверяя по прохождению солнца через меридиан. То есть по моменту астрономического полдня. Зимой они идут капельку быстрее, чем летом, потому что температурное расширение маятника укорачивает его в холода, и удлиняет, когда тепло.
        Хорошие часы, правильные. Но не хронометр. Так вот стоим мы с Сонькой в лавочке и любуемся пружинным вариантом, который тоже с маятником. В эту эпоху мастера колоссальное внимание уделяют внешней отделке — тут тебе и виноградные листья, и завитушки всякие, которые к точности хода никакого отношения не имеют. Мэри тоже тут, одетая прислугой из хорошего дома. А Сонька — хозяйской дочкой. Молчим, стараясь заглянуть внутрь, чтобы увидеть зацепления колёсиков и вообще, как оно там внутри работает. Часовщик тут же — ждёт вопросов. И ещё парнишка с просмолёнными ладонями, одетый на матросский манер, тут отирается. Так и светится любопытством. Уже не подросток — юноша с лёгким пушком на верхней губе.
        Находящиеся при нашей с Софи особе в качестве слуг Том Коллинз, Ник Смит и Билл с Дальних Вязов — самые старшие из наших старших — поглядывают на него не так, чтобы с опаской, но встать стеной на защиту профессора Корн готовы.
        — Интересно?  — обращаюсь я к незнакомцу.
        — А то!  — отвечает он не отрывая взора от самого края механизма, который совсем чуточку видно наискосок. И тут же исправляется.  — Йес.
        Что? Он мне по-русски ответил?
        — Чьих будешь?  — немедленно завладеваю я нашим одним на двоих речевым аппаратом.
        — Купца Зернова холоп.
        — Беглый?
        — Нет. Молодой хозяин меня отправил на заработки, потому что деньги закончились. На куттере служу. Шкипер меня за провизией послал.
        — И зовут тебя, конечно, Иваном.
        — Иваном,  — кивает парень.
        — А что в доброй старой Англии поделывает твой молодой хозяин?
        — Старый-то хозяин прослышал от верных людей, будто нужно свои корабли строить и возить на них товары по всему свету из города Архангельска. Вот и послал сына учиться делу корабельному да судовождению. Однако вождению судов тут учат, беря вьюношей на работу юнгами, а строить корабли можно научиться, только работая на верфи. Вот хозяин мой теперь плотничает, а я хожу на куттере. Денег у нас стало мало — поиздержались спервоначалу. Новых вспоможествований старый хозяин не шлёт. Путь, опять же, через море студёное непрост — не случилось ли с ним чего недоброго!
        — Так купец этот Зернов-старший на своём судне ходит?  — не понял я.
        — На английском, которое Московской компании.
        Вот тебе и новости! Оказывается в Москве существует компания, ведущая морскую торговлю через Архангельск. Кажется, я это вслух сказал, потому что тут же получил ответ:
        — Московская она только по названию, но сама английская, тутошняя. Раньше-то у неё ого-го какие привилегии были — по всей Руси торговала беспошлинно. Дворы торговые держала в Москве и Вологде, а сейчас только товары имеет право вывозить. Так в Архангельск и голландцы теперь наведываются. Но нам-то всё одно, что те, что другие, потому что наше покупают они дёшево, а своё продают дорого. И никуда не денешься — корабли-то ихние. Нас батюшка привёз на одном из англичан. Пассажирами взяли, но без товара. А в другой раз, может и без товара не взяли. Кто ж его теперь знает, но денег больше не везут.
        — Так сам ты, выходит, архангельский?
        — Из Холмогор. Но места те знаю — при купце состоял и бывал с ним по разным селищам.
        Надо же! А парнишка-то явный стратегический союзник.
        — Так ты сказал, что тебя отправили на заработки, а выходит, что ты обучение проходишь,  — решил я уточнить неясную деталь в повествовании.
        — На верфи молодого хозяина брусом зашибло. Хворает. Думаю, помрёт скоро. Один я остался работник. А на судне кормят.
        — Но тебе очень хочется постичь секреты часового хода? Писать-то умеешь?  — продолжил я выведывать важные для меня обстоятельства.
        — Обучен. При купце ведь состоял. И считать умею.
        — А сколько будет восемь помножить на двадцать три?
        — Сто восемьдесят четыре.
        Действительно, бойко считает.
        — Ладно, Иван. Если хозяин твой, не приведи Господи, преставится, отыщи в полудне пешего хода отсюда к северу Софи Корн. Деваться-то тебе всё равно куда-то надо. Есть у меня книги про корабельное устройство. Ну а насчёт поучиться часовому делу… мне часовщик для своих дел нужен. А люди мы в этих краях не последние. Может уговорю мастера взять тебя в ученики.
        Разумеется, из нашей беседы никто ничего не понял, кроме Софочки, уловившей смысл сказанного прямиком из нашего мозга.
        Так этот Иван уже через пару недель появился в нашей школе. За парту его сажать я не стал, а сразу отвёз в Ипсвич, оплатив часовщику и обучение, и стол. Мастеру наказал, чтобы по хозяйству парня не гонял, а к делу приставил. И что через месяц проэкзаменую Ивана и приму решение, стоит ли ему дальше тут оставаться, или поискать другого учителя. Дочь джентльмена — лицо уважаемое, да и репутация нашей школы — не пустяк. Плюс три кулакастых подростка за спиной — всё было проделано правильно.

        Глава 23. Серия прорывов

        — Вань! Постоишь на шухере?  — Билл заглянул к часовщику и дождался, когда его ученик закончит выпиливать "звёздочку".
        — Постою. Показывай, где он лежит.
        — Эта… ну… надо последить, чтобы хозяин нас не застукал. Не твой, а ювелир. Я с подмастерьем договорился перебрать и обмерить запасы камней, но нужно, чтобы никто не мешал.
        — Самоцветов что ль?
        — Навроде того. Только они не цветные. На стекло похожие.
        — Ты не татьбу ли затеял? Нехорошо это. Грех.
        — Не, Вань. Всё оставим на месте. Потом придём в другой раз и отобранные купим — подмастерье сразу подаст те, что годятся. А за это ему отдельная плата будет.
        — Тогда, почему не отобрать нужные камни при хозяине?  — удивился оставшийся бесхозным холоп.  — Это можно бесплатно сделать.
        — А вдруг смекнёт? Нам не следует свои секреты всем подряд показывать,  — продолжил втолковывать Билл.
        — А я не все подряд?
        — Ты хозяйской дочкой уже обласканный, то есть наш.
        — И не боишься, что я этот секрет продам?
        — Не бывало такого ещё с мисс Софи. То есть, с профессором Корн. Уж кто к ней прибился, остаются и никуда не деваются.
        — Что? Милостивая барыня?
        — Можно и так сказать,  — почесал в затылке самый старший из оставшихся при школе учеников — почти ровесник Ивана и почти уже юноша.  — С ней удача и достаток. Как молодая хозяйка чудить начала, так в землях наших народ кроме как от старости не помирает. Да ты и сам догадаться мог. Виданное ли дело — несколькими словами с тобой обменялась и в учёбу к часовщику пристроила! Нам объяснила, что без точной механики нынче никуда.
        Так. Хватит болтать. Вон, гляди, пошел мастер, заказ понёс,  — Билл указал на окошко.  — Айда в его лавку. Встанешь у дверей. Будешь покупателей разговорами отвлекать, если кто наведается. И за улицей следить.
        Ребята вышли из одной мастерской и вошли в другую. Билл с подмастерьем принялись сдавливать деревянными щипцами прозрачные бесцветные камушки, поглядывая на то, как в круглом сосуде за стеклянной стенкой расходятся в разные стороны невесомые лепестки. А потом опадают обратно. Или не расходятся. Или расходятся, но слабенько. В зависимости от результата необработанные кварцы раскладывали на кучки — подходящие встречались достаточно часто.
        Этот год, который я по своей внутренней привычке стал отсчитывать с января, а не с марта, как это здесь сейчас принято, начался с того, что вместо умершего предыдущего короля на трон сел новый. Католик истовый сменил протестанта, католикам сочуствующего. Оно бы нам в нашем захолустье и без разницы, но маменька приступила к обучению дочерей, крестницы и старших мальчиков фехтованию — поползли слухи о мятежниках, и стало как-то неспокойно. Хранящиеся в доме заряженными ружейные и пистолетные стволы теперь отстреливали значительно чаще — миссис Корн обучала детей обращению не только с холодным оружием. А еще у нас в поместье пара сарайчиков, смотрящие на подъездную дорогу и удобное для подхода ровное поле, обзавелись дополнительными окошками. И спрятанными за ними карронадами с папиного флейта. На дорогах стали встречаться патрули, в основном из ирландцев. Как-то вдруг в сыром весеннем воздухе Англии отчётливо запахло кровью и порохом.
        Наблюдение за нашими фригольдерами, которых сей праздник жизни стороной не обошел, поначалу вызвало удивление. Люди активно включились в процесс, доставая из ухоронок разнообразные колюще-режуше-стреляющие приспособы и приводя их в божеский вид, с энтузиазмом помогали монтировать пушки и расчищать им сектора обстрела. А потом захотелось отвесить себе смачный подзатыльник, только Софью пожалел. Ну сколько можно мерить всё старыми мерками, другой истории и другого общества, и обращать внимание только на то, что по настоящему интересно. Так и клювом дощелкаться можно. А окружающие просто адекватно реагируют на происходящие — ведь те из них, кто постарше, лично встречал "железнобоких" Кромвеля и противостоящих им кавалеров; и все поголовно в детстве слушали рассказы старшего поколения о берберских пиратах, гуляющих по побережью, как у себя дома.
        Мальчишки наковали себе шпаг, из забытых углов извлекли сделанные когда-то самострелы и принялись за их совершенствование на новом уровне, ведь с момента прошлой моды на арбалеты ребята стали значительно более искусными механиками. Просто на глазах укоротились арбалетные болты, и появились варианты рычажного взвода. Да, группа лиц творческой национальности пользовалась моим попустительством по-прежнему. Мне требовались инициативные и изобретательные сподвижники, причём в значительном количестве. Пусть сейчас это дети и подростки, но они растут. И желают для себя достатка в жизни. Главное — они готовы трудиться для этого.
        Началось всё с улучшения чугуна. Того, который долго томили расплавленным в горне, где мы улучшаем медь и бронзу в высоких железных стаканах. Для выдержки чугуна использовали керамический тазик, от которого затвердевший расплав, остыв, легко отлипал. Чугун как-то избавился от избытка углерода и превратился в нечто хрупкое, твёрдое, тоже богатое углеродом, но поддающееся ковке. Оценить, насколько полученное этим углеродом богато, попытались единственным доступным нам способом — определением плотности. Культуру взвешивания в своё время преподал нам Аптекарь, а измерению объёма всю мировую общественность обучил Архимед, гениально погрузившийся в ванну ещё до нашей эры. По его же примеру мы без труда исчисляли состав двухкомпонентных сплавов — оловянных бронз — в которые всегда могли добавить или олова, или меди.
        Сплав железа с углеродом обладает похожими свойствами — его плотность меняется с изменением состава. Конечно, атомные веса, некоторые из которых я в силу старой специальности помню, и плотности не связаны между собой однозначно. Но как-то с ними перекликаются. Словом, я честно попытался по плотности определить, сколько углерода содержится в получившемся у нас улучшенном чугуне, сравнивая его с мягким кричным железом. Как-то оно не заиграло. Похоже, в чугунах намешано ещё много всякого, кроме упомянутых двух компонентов. Важным было то обстоятельство, что у нас появился материал для металлорежущего инструмента. Мы уверенно нарезали резьбы, сверлили, точили детали вращения на токарных станках — вышли на торную дорогу машинной цивилизации. И, поскольку оружейная тема волновала умы, вытяжкой горячей заготовки из обычного железа получили гладкий ствол калибром четыре линии — одиннадцать целых шесть десятых миллиметра. Снаружи шестигранный, сходящийся к концу на конус, он так и просился быть собранным в плотный пакет с ещё шестью такими же. В казённой части нарезали резьбу, куда вкрутили классическую
свечу зажигания с изолятором из эбонита — резины с высоким содержанием серы. Материал этот, конечно, не слишком стойкий к высоким температурам, но при определённых ухищрениях применить его для изолятора запала, инициициирующего горение пороха, можно. Вот для этих запалов нам и требовались кристаллы кварца.
        На этом пути встретилось и то, что порох от искры воспламенялся не каждый раз. То сработает, то не сработает. Нехорошо, ненадёжно. Наш Леонардо принялся разбираться с темой и вскоре допёр, что капризничает зерновой порох, а вот пороховая пыль зажигается чётко. Она вообще-то считается вредной компонентой, потому что слишком сильно бахает и, если её в порохе много, способна даже ствол разорвать. Но в нашем случае на затравку годится. В гомеопатических количествах.
        Так появился первый в наших краях шестизарядный револьвер, барабан которого собран из семи стволов. То есть отдельного ствола нет, а имеется их пакет. Центральный элемент предназначен для размещения внутри оси вращения, остальные для стрельбы. Заряжать этот агрегат следует в домашних условиях. Начинается данная лабораторная работа с выкручивания свечей — каждую необходимо тщательно очистить от нагара, насыпать крошечную мерку песочка, изолирующего эбонит от горячей вспышки. В область разряда добавить малую толику пороховой пыли и прямо так, не встряхивая, носом кверху аккуратно вкрутить свечу в казенник ствола. Всё также, держа пистоль строго дулом вверх, насыпать пороха, запыжевать и вкатить обычную сферическую пулю, которую тоже запыжевать. Повторив этот обряд ещё пять раз получаем неминуемую гибель для шести врагов, оказавшихся ближе пятнадцати шагов. Барабан крутится от нажатия на спусковой крючок, который через рычажок сжимает кварц. Ну а контакт обеспечивает латунная пластинка, прижимающаяся к стержню свечи. Механика тут немудрёная. Но, поскольку требуется по паре револьверов на нос, а нас
достаточно много, возникла потребность в большом количестве кристаллов горного хрусталя. Разумеется, первым мы обчистили ближнего ювелира, скупив у того почти всё, что было заготовлено для бабских цацок. А потом командировали Мэри в Лондон — там выбор богаче.
        Вообще-то пистолетик получился компактным. Всего пятнадцать сантиметров длиной, из которых восемь приходится на разгон пули — мне не хотелось создавать древнего монстра, способного свалить медведя. Дюймовую доску пробивает, и достаточно. Нападающего остановит. А если тот без панциря, то и жизни лишит. Доспехи-то нынче выходят из употребления.
        Рукоятка современного типа — в ней упрятан пьезоэлемент, так что тут не до изогнутостей и прочих изяществ. Требовался баланс между весом агрегата и его мощью, потому что предполагалось постоянное ношение оружия, а шесть стволов, это масса. Аналог полицейского бульдога, стреляющий прямо из барабана.
        Кузница на какое-то время стала пистолетной мануфактурой, но быстро удовлетворила спрос ограниченного контингента учащихся — разгонять темп производства мы умели отлично. Так что вскоре наделали стрелялок и себе, и экипажу папиного флейта на случай абордажа. Когда один боец за полминуты способен выдать дюжину выстрелов — это сильно повышает шансы не быть захваченным. А выходить с этим товаром на рынок не собирались. И без того на одних только гвоздях жили припеваючи. А ещё пилы. И ножовки, и полотна для лучковых. При наших возможностях прокатывать железо до толщины в четверть линии, что составляет шестьсот тридцать пять тысячных миллиметра, было немыслимо удержать учащихся от возможности произвести ликвидный товар и реализовать его. Они — дети своего века. Действуют так, как им привычно.
        И они же — пытливые учёные с безумными идеями, ради проверки которых готовы потрудиться. На пятом году занятий школьники уступают нынешним университетским профессорам только размером тела и размером самомнения. Кое-кто, не будем указывать пальцем, хотя все знают, что это Гарри Смит, состоит в переписке со студентом Кембриджа Аптекарем, который учится на врача и фармацевта. У этого Аптекаря в обиходе имеется более-менее приличная лабораторная посуда и появились навыки стеклодува. И даже — стекловара, потому что он помогает дяде Эдику с линзами. Нынешние учёные многое делают собственными руками. Так Аптекарь по секрету шепнул Эдуарду, что коэффициент преломления на границе двух сред связан с соотношением скоростей света в этих средах. Не знаю, насколько это ускорит создание нормального микроскопа. Сам-то помню, что в мои годы оптикой уверенно добивались увеличения в пятьдесят шесть раз, потому что таково было большинство микроскопов, встреченных мной на работе. Да как-то и не требовалось больше.
        В очередном письме из Кембриджа сообщалось, что Аптекарь допущен в алхимическую лабораторию господина Ньютона, где проводит некоторое опыты, а дядя Эдик изучает оптику, пользуясь трудами этого великого учёного. И ещё вопросы тому задаёт. Правда, вопросы дельные. Короче, с сэром Исааком ребята в контакте. Да и я бы на месте Аптекаря был в восторге — оказаться рядом с создателем классической физики! Шутка ли сказать. Главное — чтобы он Ньютону законы механики его имени цитировать не начал. А то придумать-то он их уже придумал, но формулировки там совсем другие, недошлифованные. С другой стороны, задачи перед ребятами стоят конкретные, не связанные с академическим охватом всей картины мироздания. Аптекарь с его прекрасным почерком устроился при Ньютоне переписывать набело его книгу "Математические начала натуральной философии", а дядя Эдик занят полировкой линз.

* * *

        Зимой мы поставили ещё одну мачту на берегу ближнего озерца. С неё на верёвке сбрасывали груз, который тянул модель кораблика. Это не я виноват — Софочке захотелось найти лучшую форму корабельного корпуса. Чтобы тяга была длиннее, использовали полиспаст. Деревянные модельки делали одинакового поперечного сечения и веса, который является водоизмещением, чтобы зафиксировать пару параметров и оценивать разницу в толкающей силе, приводящей к набору известной скорости. Интересно было ребятам. Особенно потому, что не сумели вывести формулы, описывающей рост сопротивления воды от скорости — не давал я им степенных функций. Но кривую вычертили. В нашем диапазоне значений, то есть до пятнадцати узлов, картина уже проявила себя чётко. Даже оформилась в достаточно связную кривулину, где не вычисляемый параметр обозвали "Гидродинамическим качеством" — его определяли на модели в бассейне. А второй коэффициент находили на кривой зависимости сопротивления воды от скорости. Её, эту кривую, тоже сняли экспериментально, полагая за силу сопротивления вес груза, поделённый на два, потому что и полиспаст эту силу
делил.
        Сэр Энтони Дин не раз составлял нам компанию, когда мы всем детским садом пускали кораблики. Зачем такая толпа? А что делать, если нет фотофиниша с секундометрией? По всему пути рядом с каждой вехой находился постовой, кладущий набок песочные часы, запущенные по команде "Старт". Так что время мы определяли взвешиванием. И динамику набора скорости измеряли, и саму скорость уже ближе к концу дистанции. Коротковата она была эта дистанция, потому что строить мачту выше пятидесяти метров я просто не посмел. Она, как спица торчала вверх над всей местностью — от неё даже Ипсвич было видно. Так что весь трек имел длину в сотню метров.
        Поначалу не всё шло гладко — мы быстро заметили, что верёвочка, тянущая кораблик, намокает и провисает, отчего у нас не получалось повторяемости результатов. По уму её бы проволочкой заменить, но подходящих под рукой не было — и сами мы ими не занимались, и купить не позаботились. Выручили нас девочки из новеньких — сплели из конского волоса леску, которую потом хорошенько провощили. С ней дело сразу пошло на лад.
        Самой удачной из опробованных нами моделей оказался корпус, повторяющий обводы местного куттера. Это и немудрено — остроносый, острозадый плавных форм. Что это за зверь такой, спросите? Для себя я нашел два принципиальных признака. Во-первых, у них киль сидит в воде тем глубже, чем дальше назад. Говорят, чтобы было легче стаскивать с мели. Во-вторых они всегда одномачтовые и паруса на них исключительно косые. Типичное маломерное прибрежное судно, распространённое среди рыбаков. Хотя, сэр Энтони упомянул какие-то большие куттеры, специально построенные для нужд военного флота, которые оказались неудачными из-за чересчур большого паруса — грота, с которым было трудно управляться.
        Софочка тут же сделала стойку на эту информацию и начала закидывать удочку насчёт купить одного такого неудачного для себя. Понятно, что если папенька пообещал больше её в море не брать, то она может позволить это себе сама на собственном судне. Мистер Дин, конечно, всё понял. Получив результаты наших проверок обводов многих типов корабельных корпусов и неплохие данные для расчётов, он был весьма доволен результатами и пообещал похлопотать.
        "Так что, внутренний голос, готовься ставить и наши мачты, и наш мотор",  — дала она мне понять, чего добивается.
        "Ну вот! Опять вместо того, чтобы заниматься делом, болтаться в море" — внутренне вздохнул я. Да и как тут не кручиниться, если хозяйке моей скоро исполняется двенадцать, и вступила она в штормовые подростковые годы.

        Глава 24. Аврал

        — Ты прекрасна, как утренний росток,  — сказал Ричард Клейтон, целуя Софочке тыльную сторону слегка закопчённой ладошки. Это тот самый Клейтон из Клейдона, с которым хозяйка моя грызла латынь. Хозяйка грызла прилежно, а этот барчук — спустя рукава. И вот теперь он заявился в кузницу, одетый джентльменом, то есть при манжетах на рукавах камзола, да ещё с жабо впереди над пузом. Хотя пуза-то у него и нет — поджарый парень.
        Софочка внутри нашей бестолковки как-то растерялась, а я перехватил управление:
        — Здравствуй, Рич! Как же ты вырос — совсем взрослым стал,  — и своей рукой, им удерживаемой, его ладонь перевернул. А вот и следы смоляных канатов. Значит, как и собирался, служит на флоте.  — Ты ведь юнгой служишь, не так ли?
        — Гардемарином в мичманской должности. Я ведь джентльмен.
        Отступив на шаг, я внимательнее вгляделся в старого знакомого. Камзол на нём серого сукна покроем смахивает на форменный, потому что я такие частенько видел на моряках с военных кораблей. Треуголка на голове тоже выглядит официально. Длинный кривой ножик вроде сабельки на боку, эдак невзначай выставленный напоказ; штанишки серенькие до колен и чулки с башмаками.
        — Это форма на тебе?  — спросил я.
        — Форма?  — удивился гость.  — Мы ведь не солдаты, а моряки. Просто среди мичманов принято одеваться приблизительно так. Я куттер пригнал, на слом отправленный. Велено тебе передать,  — по причине старого знакомства ещё, почитай, с детских лет, моя хозяйка и этот начинающий бороздитель морей должны держаться на короткой ноге. Собственно, парень явно не против, а вот Сонька как-то не определилась. Потому — не миндальничаю.
        — А не ты ли этим куттером командовал?  — меня, как всегда, волнуют детали.
        — Только на этом переходе,  — улыбнулся Ричард.  — Вообще-то его в Гарвич сдали, лейтенант Уэсли привёл. А оттуда уже сюда направили. Я хорошо знаю и Оруэлл, и русло Гиппинга, а судно больше в списках флота не значится, вот и напросился, чтобы домой заглянуть. Ну, сама помнишь, как мы на парусной лодке по этим местам рассекали. Тут то же самое, просто корабль немного крупнее. А смола на ладонях потому, что людей лейтенант мне оставил всего два десятка — пришлось и самому за шкоты хвататься.
        — Так ты куттер прямо сюда подогнал? Не до Ипсвича?
        — Сюда. В речке у берега стоит. Вода-то высокая.
        — Тогда посылай матросов в дом. Пусть поживут у нас, пока ты будешь гостить у предков. Есть здесь и нары, и пища. И чарочку парням нальём на сон грядущий.
        Зачем мне нужна куча мужиков? В качестве физической силы, конечно. Нам предстоит целый корабль переделывать, причём далеко не крошечный. На таком одна мачта ого-го какая большая. Причём, явно из одного дерева — композитные-то только начинают входить в обиход на больших судах, а не на "тюлькином флоте".
        Софочка, между тем, сидит тихо и ни во что не вмешивается. Наверно, от радости в зобу дыханье спёрло. Как же — первый собственный корабль! А тем временем в кузнице свернули начатые работы — юные работнички всегда рады новенькому. Оставили горн без поддува, чтобы остывал, доковали нагретое, а остальное вернули на исходные позиции, убрали инструменты и потянулись на выход, смотреть обновку.

* * *

        Длиной где-то метров в двадцать и шириной в шесть с лишним, куттер напоминал крейсерскую яхту моего времени[14 - Примерный вид куттера до модернизации:http://www.picshare.ru/view/8908571/http://www.picshare.ru/view/8908572/http://www.picshare.ru/view/8908573/http://www.picshare.ru/view/8908574/http://www.picshare.ru/view/8908575/http://www.picshare.ru/view/8908576/]. Нестарый и ухоженный, он производил приятное впечатление. А вот обводы несколько разочаровали — такой же традиционно-пузатенький и суживающийся к корме. Ну вот чего флотским кораблестроителям стоило присмотреться к поделкам местных рыбаков и сделать так же?
        Команде я приказал собирать манатки и отправляться в дом, где устроиться и отобедать, что подтвердил неотступно следовавший за нами Ричард. А мы всем детским садом за верёвочку да по бережку отвели приобретение в заводь к башне, с которой бросали груз, тянущий за леску модели корабельных корпусов.
        Пока то да сё, от главной усадьбы подтянулась телега с канатом — нам требовался более толстый взамен ранее использовавшегося. Размотали с лебёдки старый, заправили новый, перекинув через блок вверху, и принялись откреплять мачту. То есть, сначала поснимали с неё всё — стеньгу, гик с гафелем, зацепили канатом сверху, накренили куттер и вытянули тяжёлое дерево сквозь проём в палубе. Тут без матросов не обошлось — как раз парни перекусили и отдохнули, вот я за ними и послал. Моряки хорошо соображают, как управляться с разными тяжестями. Да и на разгрузке балласта они очень полезны. И на его перекладке с борта на борт, чтобы правильный крен образовать. А там и корпус кораблика на берег вытянули, подкладывая катки и подставляя опоры. Кормовая часть фальшкиля, самая глубокосидящая, оказалась изрядно поцарапанной. Некоторые задиры были совсем свежие — видать, Ричард малость подзабыл родную речку.
        Настала пора проводить обмеры, чертить чертежи и строить планы, пока матросы размечают днище под чистку. Оно, хоть и не в тёплых морях мокло, всё равно покрылось водорослями и ракушками. Под вечер накрыли куттер его же парусами, да и двинулись ужинать — прикидки по установке мотора и общей модернизации у меня уже сложились. Единственной загвоздкой оставались мачты, которых после изменений выходило две. Вернее, опоры под них, именуемые степсами. Под них и шпангоуты подводят парой, и бимсы ставят с обеих сторон, а здесь это было приготовлено для единственной мачты в центре, а не для двух, разнесённых продольно.
        Дело в том, что это судёнышко оказалось очень подходящим для моих целей. Пространство под палубой позволяло свободно ходить. При водоизмещении сотни в две метрических тонн была возможность перевезти тонн тридцать не слишком объёмного груза. Два лаза под палубу, прикрытых будочками, находились один на корме — из него было удобно управлять румпелем — и в носу, для работы с якорем. Участок позади кормового лаза без тесноты вмещал мотор.
        План доделок и переделок сложился быстро и уже поутру был доведён до личного состава.
        Начну с носа. Переделывать его надо полностью, как на флейте — текущее пузатое недоразумение меня не устраивает категорически. Софью, кстати, тоже — она распробовала конструкторского угара и хочет ещё, всё же с "Агатой" приходилось сдерживаться. Ну и обвес соответствующий: правильные якоря, клюзы под них, унитазные цепи и лебёдки. Гальюн в имеющиеся вертикальные размеры не вписывался категорически, к сожалению.
        Степсы двух мачт, для которых внутри следовало собрать на болтах дополнительный шпангоут и сверху установить бимс. Для этого взрослых моряков немедленно поставили строгать доски — нам, слабосилкам, эта работа — чистое мучение. Брусочек выровнять или дощечку окромить — это легко. А вот ободрать и выгладить пласть полноценной доски — тут уже тяжко становится.
        Сборные из этих досок мачты, стянутые железными полосами, останутся пустотелыми. Через них будут протянуты многие снасти, для которых предусмотрим блоки наверху и лебёдки внизу. Люки-ревизии, места для опор — мачты станут серьёзными инженерными сооружениями. Поворотные реи для прямых парусов тоже пустотелые, стянутые полосами. Трассы для прокладки брасов — верёвок, которыми реи тянут за концы, чтобы повернуть. Они от соседней мачты приходят. Один нужно тянуть, а второй в это время отпускать — как раз на барабан одной лебёдки так и хочется намотать во встречном направлении. Та же история и с гик-талями. Да, хочу иметь оба вида парусного вооружения. И косое, и прямое. А общего у них только кливер.
        Ну и корму под двигатель тоже придётся серьёзно покромсать. В нынешнюю винт просто некуда вставить. Дыра в ахтерштевне минимум фут длиной, в ней железная труба, внутри которой бронзовая ось. Заливка баббитом. Внутри корпуса съёмная шестерня, снаружи съёмный винт-пропеллер. Пока будем ставить деревянный, двухлопастной. Нам их предстоит менять, подбирая шаг.
        Парни как-то быстро выбрали участки, которыми принялись руководить — все же тянут на мастеров, и всяк для этого старается. Но и другому пособить не прочь, потому что и самому со всем в одиночку не совладать. Мне оставалось осуществлять руководящую и направляющую функции, да присматривать, чтобы не накосячили. Ну и морячков вовремя мобилизовывать. Так-то они очистили днище, подождали, пока просохнет, да и пропитали подогретым машинным маслом. Вообще-то оно было просмолено, но смола по большей части отошла, а где не отошла — отмылась конденсатом от перегонки дров. Тем самым, который пахнет ацетоном.
        Ученики наши любят такие всхлипы в работе — это ещё с первой унитазно-якорной цепи началось. Потом был аврал с игрушечной пушкой. А последний — с револьверной мануфактурой. Нравится ребятам навалиться толпой и превозмочь. Но сейчас изготовление цепи — рутинная работа для первоклашек. Новый нос? Пройденный этап, но всё равно много интересных задачек.
        А тут куча вкусных проблем с механизацией постановки и уборки парусов. Причём, хочется выполнять все действия из-под палубы, получая команды по переговорным трубам из кормового кокпита. Трубы жестяные. Лужёные и паяные, протянуты под подволоком, который — нижняя сторона верхней палубы. Он, гадость такая, обязательно будет протекать и, как с этим справиться, пока никто не придумал.
        Куда я так тороплюсь? Нужно успеть до возвращения отца из плавания в тёплые моря. Опыт показывает, что его прибытие всегда вносит коррективы в наши планы. Мы ещё Аптекаря и дядю Эдика поджидали из Кембриджа, но они отписались, что такого понятия, как летние каникулы, сейчас не существует. А у них нужные лекции и важные работы спланированы как раз на этот период.
        По итогам трудового аврала наше судёнышко изрядно подросло. Вместо семидесяти футов по верхней палубе и шестидесяти по килю стало двадцать два метра понизу и двадцать шесть — по верху. Такую разницу дали переконструированная корма — а новый ахтерштевень потянул за собой многое; и клиперный наклон княвдигеда. Ну не нравятся мне прямые углы в оконечностях!
        Благодаря новому носу и дифферент на корму стал меньше, чем был — всё хорошо в меру.
        А вот бушприт остался старый, но смотрелся он теперь куда гармоничнее — всё же раньше торчащее параллельно воде бревно длиной в половину корпуса судно совершенно не красило.

* * *

        В нашем муравьином копошении не принимал участия только Леонардо, который окончательно довинтился на почве пушек и снарядов. Творческий запой у парня длился, считай, с конца лета. С той поры, как с флейта сняли игрушечную пушку. Парнишка много считал, вырезал из липы макеты снарядов, что-то отливал из чугуна, а потом мы раскочегарили на полную катушку большой горн и отлили новый ствол из очищенной бронзы в которую добавили малую толику очищенной же меди, потому что по замерам плотности выходило — олова в ней многовато. Наш пушкарь уменьшил калибр и сделал стенки тоньше, копируя толщину стенок французских орудий, одно из которых, самое маленькое, отец оставил нам. Вроде как для примера. За счёт произведённых пожертвований в поперечных размерах из того же количества материала, получился уже довольно длинный ствол. Не канонические двадцать два калибра, но до двадцати он дотянул. То есть, автор идеи не сильно смотрел на вес ядра, а тупо посчитал на три дюйма диаметра жерла и вытянул пушку на полтора метра. То есть — такой длины был канал после сверловки и затыкания пробкой изнутри. Три калибра в
стволе занимал удлинённый хвостатый снаряд, и ещё один оставался для пороха. Шестнадцать калибров оставшейся длины позволяли вполне успешно разгонять снаряд до четырёх сотен метров в секунду, что мы достаточно точно измерили по снижению траектории на стометровке — да, короткая дистанция позволяет пренебречь влиянием сопротивления воздуха.
        Эта чугунная болванка уверенно дырявила даже трёхдюймовой толщины дубовые борта. Казалось бы, всё хорошо. К тому же отдача милостивая — противооткатная система укоротилась и новая пушка отлично встала на старый станок, вытарчивая вперёд меньше чем на метр. Я уже думал предложить её отцу прямо в таком виде. Но после обнаружения опасной взрывучести пороховой пыли наш Леонардо снова ушёл в эксперименты. Это уже после револьверного безумства.
        Насчёт просушивания без нагревания, помню, спрашивал. А что? Насосы поршневые не только нагнетать способны, но и откачивать. Как раз в те поры мы и манометр сделали. Тупой, но разницу в четверть атмосферы улавливающий. Так наш артиллерийский зануда мудрил с этим, пока не добился желаемого. Как-то он, создавая разрежение, высушил порох, затолканный мокрым во внутренний, довольно узкий канал продолговатого, похожего на мяч для регби, чугунного снаряда. Который потом взорвал. То есть порох не профырчал через запальное отверстие, а разнёс бомбу на осколки. Бомбу, пробивающую толстый корабельный борт.
        Я просто не мешал, а стал называть парнишку господином бомбардиром. И когда он вдруг принялся озадачивать товарищей требованием соорудить впереди кокпит, всячески ему споспешествовал. Мы пару шпангоутов обнажили, устроив настил внизу и нашив стенки. Выигрыш был в том, что установленная на баке пушка точно вперёд стрелять не может — снесёт штаг или зацепит бушприт. Секторов обстрела вышло два начиная с двадцати градусов от "вперёд" и до тридцати градусов от "на траверсе" в сторону кормы. Два раза по сто градусов. Может, кто-то и покритикует, но по сравнению с артиллерией, стреляющей через узкие порты в толстых бортах, это офигительно круто и вполне способно заменить разом те четыре пушки, что стояли здесь раньше.

* * *

        Я не сразу понял, почему взрослые матросы так охотно подчиняются малолеткам, обряженным в костюмчики из простецкой парусины, а не в перья и кружева, как офицеры флота. Дело было в манере разговора.
        — Мастер Арчи! Не позволите ли мне пригласить для протяжки тросов через блоки помогающих вам господ матросов?
        — Разумеется, мастер Генри. Буду рад, если вы займёте этих бездельников полезной деятельностью.
        И что подумает матрос, услышав подобный диалог? Между двумя недорослями двенадцати и тринадцати лет? Да просто не будет качать права, потому что "мастер" — название одной из флотских должностей. Или звание. Я в нынешней здешней табели о рангах как-то путаюсь до сих пор. Штурманов относят к… не понял, как это по-русски. То есть они специалисты, но без распорядительных прав. В то время, как на "Агате" работу штурмана исполняет сам капитан. Или навигатора? Не вижу ни разницы, ни логики. Теряюсь. Надо, надо, а то упущенное обязательно извернется и укусит, но наличие под боком любопытной и отзывчивой Софьи, а также собственное бестелесое существование расхолаживают. До очередного несоответствия окружающей действительности моим представлениям о ней.
        Между тем Ричард Клейтон, прогостив отпуск у родни, уехал, забрав с собой и матросов. На прощание парни помогли нам столкать куттер на воду и загрузить балластом. Как-то им у нас понравилось вдали от флотских строгостей да на обильных харчах. А у нас начались хлопоты с подбором режима двигателя и шага винта. Всё-таки цилиндр шестидюймового диаметра и с шестидюймовым ходом поршня, это два целых и семьдесят шесть сотых литра. При степени сжатия около пяти. Мне кажется, что на полную мощность мы его так и не разогнали — не позволял винт создать достаточную нагрузку даже с максимальным шагом, какой я себе позволил. Как-то оно у меня некорректно заиграло, хотя семь узлов относительно воды куттер набирал после полутора минут разгона и напряжённой работы моториста по включению сцепления и добавления топливно-воздушно-водяной смеси.
        Запуск же мотора теперь проходил относительно просто — десять минут прогрева всего цилиндра пламенем горящего внутри внешнего кожуха топлива и пуск сжатого воздуха в паровой цилиндр. Золотая заклепка оказалась бесполезным прибамбасом и более не применялась. Вместо системы охлаждения, мы наоборот прикрыли мотор экраном, предотвращая рассеяние тепла, потому что лишнее уносил пар. Мы его сбрасывали за корму довольно горячим и ещё с приличным давлением, отчего инженерная жаба во мне ворочалась и покряхтывала. Увы — полное совершенство недостижимо, турбину мятого пара мы сейчас не потянем. Да и незачем пока, на самом-то деле. Дополнительно крутить ею вал винта — это кошмарное усложнение редуктора, овчинка совершенно не стоит выделки; вращать электрогенератор — в принципе, самое то, вот только к электродинамике мы даже не приближались.
        Едва закончили работы с мотором и временно запечатали машинное отделение, нас навестил сэр Энтони, обеспокоенный тем, что добытый его хлопотами куттер долго не появляется на Оруэлле и не заглядывает в Гарвич.
        — Я ведь сам убедился, что он в полном порядке,  — удивлённо развёл руками этот в высшей степени уважаемый человек.
        — Мы его немного переделали, потому что с тем огромным гафельным гротом просто сил никаких не хватает, чтобы управиться,  — ответила Софочка и кукольно захлопала глазками.  — Ну и обводы. Вы же видели наши опыты. Вот он теперь какой,  — показала гостю приткнувшуюся к мосткам гафельную шхуну с пустующими реями для прямых парусов.  — Не желаете прокатиться?
        Разумеется, свеженазначенный генеральный сюрваер королевского флота желал — он всегда ждал сюрпризов от этой выросшей у него на глазах девчушки. И не ошибся. Отдав швартовы, Софи пригласила его на корму, где вращением рукоятки перекинула гик грота. Ветерок потянул судёнышко кормой вперёд, оттаскивая на середину реки. Хозяюшка крутнула штурвал, перекладывая перо руля на левый борт, и вернула гик грота обратно. Подхватив ветер, шхуна заскользила вниз по течению, мягко набирая скорость. Вообще-то Гиппинг — река не шибко широкая, но русло её ниже нашего поместья свободно пропускает судно с осадкой в три-четыре метра.
        — Поставить летучий кливер,  — скомандовала Софочка в переговорную трубу, и впереди поднялось треугольное полотнище. Ход немного возрос.
        — Но ведь нет никого,  — удивился сэр Энтони, оглядывая палубу.
        — Джек сидит внизу у фок-мачты, а Мэри у грот-мачты. Они меня слышат. Если спуститесь по этому трапу, сможете сами их увидеть.
        Сняв треуголку и парик, мужчина забрался внутрь и довольно долго не показывался. Не иначе — расспрашивал, что будет, если покрутить какую из ручек, торчащих из тела мачты.
        — А мы отлично бежим,  — заметил он, вернувшись и поглядывая на берег.
        — Да, вот тут Гиппинг делится на два русла, огибая остров. Эта протока называется Оруэлл.
        Уже через полчаса остров остался позади и русла соединились.
        — А теперь, после слияния, река окончательно стала Оруэллом,  — улыбнулась Софи.  — Гиппинг закончился на том мысу, что остался позади. А вот и Ипсвич. Вы не против, если выйдем в эстуарий? Там шире и ветер будет продольный.
        — Конечно, мисс Корн. Продолжайте демонстрацию, мне очень любопытно.
        После того, как слева остался знаменитый мокрый док, русло стало широким — Сонька распорядилась ставить марсели, расположенные выше креплений гафелей. Гость с удивлением наблюдал, как от нижних реев отделились горизонтальные бруски и стали подниматься, утягиваемые вверх тросами. На эти брусья прямо в обхват были нашиты верхние кромки парусов, вытягиваемых из толщи нижнего рея. Вот они дошли до места — бруски попали в канавку верхнего рея — и прикрепленные к ним полотнища оказались довольно сильно натянутыми — поток воздуха вспузырил их вперёд совсем немного.
        — Косой грот долой,  — распорядилась Софи, и гафель задней мачты пополз вниз. Появившийся из-под палубы Джек отстёгивал от сегарсов карабины, держащие переднюю кромку полотнища, которое уезжало в толщу гика.
        — Там имеется вроде скалки, на которую парус наматывается,  — объяснила Софи.  — Джек её крутит отдельной ручкой,  — в это время сверху подъехал гафель и накрыл гик, совпав с ним по размеру и форме. Раньше торчал концом вверх наклонной гипотенузой, а теперь "опал" и прислонился к катету. Софочка привела в действие гик-тали, вытянув гик продольно, а Джек за рычаг повернул непонятный ящик, укреплённый на возвышении, прикрывающем задний лаз спереди, отчего длинный горизонтальный брус оказался в гнезде.  — Чтобы не телепался,  — мурлыкнула Софочка.  — Косой фок долой,  — процедура повторилась с передним парусом, нок гика которого закрепили за грот мачту.
        Единственное действующее наверху лицо скрылось под палубой, а прямые фок и грот словно сами встали на места, размотавшись с упрятанных в нижние реи скалок.
        — Углы нижних парусов обычно закрепляют шкотами за разные предметы на уровне палубы. Они от этого вздуваются пузырями и плохо себя ведут при острых углах атаки. Хлопают, вырываются, людей бьют. Поэтому мы для них предусмотрели собственные реи в шести футах от палубы,  — объяснила Софочка, и вращением рукоятки лебёдки принялась брасопить паруса, перекладывая их круче к ветру. Превратившийся в бриг куттер побежал резвее. Выполнив несколько эволюций, Софи недовольно поморщилась.  — Рысклив и висит на руле,  — объяснила она зрителю. Мистер Дин, и сам опытный судоводитель и куттеровладелец, взялся за штурвал и немного порулил.
        — Да, мисс! Вы правы. Распорядитесь убрать прямой грот и вернуть на место косой. Вот только я не понимаю вашей страсти к этим колёсам,  — показал он на штурвал.  — Ладно ещё на больших судах, он куда удобней колдерштока, но здесь — чем вам не угодил румпель? Но, в любом случае, пытаться соревноваться с вашим творением на своей "Анне" я бы не стал. Мало шансов.  — Софья натурально зарделась. Такая похвала из уст лучшего кораблестроителя мира дорогого стоит.
        — У меня компас всегда перед глазами,  — ответила она, показывая на укреплённый перед штурвалом нактоуз.  — А если мечешься с румпелем от борта к борту, трудно уследить за картушкой.
        — Что ж, Софи, если мне поручат строить очередную королевскую яхту, я знаю, кому передать разработку её обводов. Но вот её оснащение, уж простите, я вам не доверю. Слишком много нового и неиспробованного. Новаторство хорошо в меру, уж поверьте опытному человеку. Да и вашу страсть к лаконичным интерьерам поймут далеко не все.
        — А вы много яхт построили?
        — Достаточно. Но давно, еще в Портсмуте — и сейчас, когда наш весёлый король скончался, неизвестно, что будет.
        Теперь по Оруэллу шла бригантина и отлично управлялась. Она уверенно вернулась в Гиппинг и пристала на старое место.
        — Сэр Энтони! Сколько я должна вам за куттер?  — прямолинейно спросила Софочка по дороге к дому.
        — Помилуйте, сударыня! То, что вы сегодня продемонстрировали, окупило бы любые траты. Однако, лично я никаких расходов не понёс. А казна избавилась от непригодной к службе лодки-переростка. То есть даже сэкономила. Всего-то и было трудов — написать обоснованную бумагу и дождаться, когда она пройдёт положенный путь. И вообще, официально это судно еще три месяца назад пущено на дрова, а рангоут с такелажем сгнили и списаны. Считайте это моим прощальным подарком — обязанности новой должности вряд ли отпустят меня из Вулвича. К счастью, существует Королевская почта.

* * *

        Распрощавшись с любезным гостем, Сонька всерьёз занялась установкой на куттер пушки. Влезало орудие с трудом — всё-таки кораблик у нас маловат. Даже подумывали отпилить полфута от дула — заряжать-то нужно спереди. Но Леонардо спас своё детище от обрезания, поместив картуз с порохом между стабилизаторами. Он, пока никто не видит, раскатал из олова фольгу, которая мигом и решила проблему крепления, и исключила вопрос с пробаниванием ствола после каждого выстрела. Теперь у нас были унитарные снаряды, стрелять которыми можно хоть десять раз в минуту. Правда, после этого они перестают лезть в ствол из-за того же нагара. И всё равно приходится банить… канатным гибким банником. Зато заряжать удобно — не нужно всыпать порох длинным совком, для работы которым впереди не хватает места.
        Как всегда, объём доводочных работ превысил количество трудов, посвящённых основным переделкам. Постоянные выходы в залив обязательно заканчивались визгом талей, стуком молотка и очередной переделкой судёнышка и силовой установки. Так, по результатам первого же полноценного парусного выхода реи с грот-мачты сняли, и куттер окончательно превратился в марсельную гафельную шхуну. Насколько я смог за эти годы вспомнить — весьма распространённый тип малого парусника в более поздние времена, вплоть до послевоенных, а здесь и сейчас — уникальный.
        Да и потом переделывать пришлось многое, в основном рангоут и такелаж — прямые паруса, например, пришлось перевернуть. Теперь они раскручивались со скалки, как с лёгкой Софьиной руки обозвали это рангоутную деревяху, вниз. Потому что в первоначальном варианте они залезали в предназначенные им пазы раз из двух. А в другой раз — намертво клинили. Зато теперь рифы брать можно прямо снизу. К сожалению, от полного управления из-под палубы пришлось отказаться из-за неудобства, и брасы с гитовыми заняли своё традиционное место.
        Несмотря на высокие темпы, нам не хватило конца апреля и всего мая. А в первых числах июня вернулся из плавания отцовский флейт.
        — Стрелой летит,  — похвалил своё остроносое судно его капитан.  — Мы через океан на две недели быстрее прошли, даже один из последних ураганов догнали, не рассчитав. А на обратном пути хватило времени заглянуть на Гудзон за бобрами. Очень хорошо заработали.
        Гудзон, насколько я помню, это Нью-Йорк. Не близкий свет от Ямайки. Оценить, на сколько тысяч миль заложила крюк ставшая быстроходной "Агата", я затруднялся. В очередной раз ткнулся носом в свою ограниченность — ну вот как-то не интересовали меня точные прокладки трансокеанских вояжей Корна-старшего.

        Глава 25. К дедушке

        — Джонатан! Я очень соскучилась по маме,  — такими словами встретила папеньку после очередного визита к соседям супруга его и наша заботливая мать. Поминал ведь уже, что она стала очень беспокойна после воцарения нынешней зимой короля-католика. Как раз в эти поры стали появляться отряды, патрулирующие дороги, чего раньше не бывало. Да и разговоры пошли, что новый монарх не ладит с парламентом и собирает армию.
        Похоже, родительница наша выросла в краях, где обстановка была не слишком стабильной, отчего выучилась не только рукоделию и музыке, но и шпагой махать, и стрелять. Жаль только, что она, хоть и делится результатами такого воспитания, ни разу не помянула о причинах. Насколько я узнал, на Ямайке последние лет тридцать было очень жарко — и это не про погоду.
        — Ты права,  — кивнул отец.  — Родители твои каждый раз спрашивают, когда, наконец, увидят внучек?
        — Разве я родилась не на Ямайке?  — удивилась моя реципиентка.
        — Нет,  — улыбнулся отец.  — Ты появилась на свет в океане во время крепкого шторма. Каравелла скрипела, словно вот-вот развалится и протекала, как старый плащ. Но тут на свет появилась наша маленькая Софи и своими требовательными воплями разогнала непогоду. Экипаж так обрадовался, что чуть не передрался, споря, протестанткой ты вырастешь или католичкой. А ты выросла морячкой.
        — Тот же самый экипаж, или другой?  — мгновенно заинтересовалась Софочка.
        — В основном те же парни, да ещё с полдюжины добавилось,  — улыбнулась маменька.  — Все просились к тебе в крёстные отцы. Но я сказала, что девочке нужнее крёстная, чтобы никого не обидеть,  — и посмотрела на мистера Корна.
        — Когда выезжаем?  — спросил тот. Вот ведь! Пары недель не прошло, как из морей-океанов вернулся, а даже не скривился.
        — Надеюсь, у меня и девочек будет время собраться?
        — До самого вечера,  — ухмыльнулся отец.  — Ты же не простишь мне, если я пропущу прилив.
        "Упс — в одну мысль подумали мы с Софочкой.  — А куттер?"
        — Мисс Софи,  — потупив глазки подступилась к нам Мэри, выражая вселенское смирение.  — Надеюсь, вы доверите мне выполнение обязанностей вашего первого лейтенанта и второго штурмана?
        — Какого лейтенанта? Какого штурмана?  — взвился мистер Корн.  — Только "Агата"! Никаких лодок!
        — Наша дочка завела себе свой собственный корабль,  — мило покраснела маменька.  — И будет водить его туда, куда пожелает,  — в мурлыкающем голосе миссис Корн отчётливо проступили стальные нотки.
        — Мы обсудим это во всех деталях,  — папенька повлёк маменьку наверх с непреклонностью урагана. Родители всегда выступали согласованно, поэтому поторопились приступить к обсуждению проблемы без лишних глаз. Собственно, в исходе обсуждения мы ни секунды не сомневались — папа с мамой постоянно демонстрировали единодушие. Продемонстрируют и в этот раз, когда всё обсудят пару раз. А нам требуется экипаж для нашего плавсредства.
        При модернизации подарка сэра Энтони мы полагали, что с судёнышком легко управятся три не взрослых человека. В принципе, в недолгом демонстрационном плавании так и стало. Но в процессе устранения недодумок и следствий применения материалов, менее совершенных, чем те, к которым я привык, некоторые узлы оказались не настолько безупречны, как хотелось бы. С другой стороны, достаточное количество лебёдок и блоков по-прежнему позволяло не прикладывать чересчур больших усилий при работе с парусами или якорем. Вшестером вполне можно управляться сколь угодно долго. Первый из недостающих четверых, несомненно, Джек. Парень решительно ничем не выделялся до тех пор, пока не начались работы над рангоутом и такелажем. Начиная с этого момента он был вездесущ. Кажется, в подростке пропадает боцман.
        По конструкции корпуса вне конкуренции Питер Смит — второй сын кузнеца и старший брат химика Гарри. Этот придумает, как любую пробоину залатать, да и вообще строгать и пилить любит сильнее, чем ковать. Готовый судовой плотник.
        Моториста лучше, чем Арчи, нам не сыскать. Жаль только, работы по профилю ему предстоит немного — топлива у нас миль на триста.
        Осталось найти любителя вкусно готовить. Вот незадача! Это же Консуэллка! Ей, правда, всего девять, но она успела нахвататься поварских премудростей от нашей Бетти. Не шеф-повар из ресторана высшей категории, но жратву всегда делает съедобную, причем в любых условиях — проверено. К тому же, долговязенькая, как и Софочка, что делает её на вид несколько старше.
        — Бетти! А кто останется в доме старшим, если мама уедет?  — прежде всего спохватилась моя хозяюшка.
        — Мы с мистером Коллинзом,  — ответила служанка.  — Я экономка, а он дворецкий. Так что всё в порядке,  — покосилась на Мэри и добавила: — Ты там на этой Ямайке не спеши замуж выходить.
        — Не выйду,  — уверенно откликнулась наша подружка и крёстная сестра.  — Пошли к народу. Нужно уведомить и задачи нарезать. Тут ведь и без нас ребята не станут скучать, правда, мам?
        — Дойную корову со двора не гонят,  — согласилась Бетти.  — Да и сама она от кормушки не убегает.

* * *

        Естественно, насчет выхода с первым же приливом папа пошутил, но вот сборы действительно начались тут же и прошли в уже знакомом режиме дружного всхлипа, который личный состав школы провёл стремительно и вдохновенно.
        Единственным никуда не торопящимся человеком была Консуэлла, сосредоточенно обжаривающая на всех доступных сковородах недавно привезённую зелёную гречку. Вещички ей мама соберёт, а вот о том, чем прокормить экипаж два месяца, кроме неё, подумать некому. Прямо со сковородок горячую крупу она засыпала в прогретые над раскалёнными камнями стеклянные четырёхпинтовые банки и надёжно закрыла отлично сохранившимися от прошлых употреблений стеклянными крышками с новенькими резиновыми прокладками. Тушёнки у нас и раньше было заготовлено много, а ещё к консервам прибавился "Завтрак туриста" — каши перловая, пшённая и овсяная. Все с мясом. И консервированный точно таким же образом плов с бараниной.
        Кроме каш имелась и мука, точно так же закрытая в прокаленных стеклянных банках. Но это было только началом эксперимента, завершить который предстояло уже в поездке. Воду мы запасли в пропаренных новых дубовых бочках. Торфяную, дважды кипячёную с отстоем в промежутке, чтобы накипь осела. И с добавкой спирта-ректификата, выгнанного частично из рома, частично из местного нефильтрованного пива, частично из привозного сидра. Если эту воду вскипятить, спирт совсем улетучится, хотя моряки предпочитают не кипятить.
        На камбузе у нас есть и керосиновая плитка, и дровяная чугунная печка, и железная духовка — о рационе экипажа Консуэллка стала задумываться давненько. Солонина ей не нравилась катастрофически, впрочем, как и любому, кто нюхал "дохлого француза" после пары недель в море; сухари с червяками тоже энтузиазма не вызывали, а долго хранить сыр она не полагала возможным — пока на континенте воюют, пармезана у нас на островах не купить, а местные сорта плесневеют моментально. Не надо забывать, что в деревянных кораблях всегда сыро от сочащейся через борта влаги. Или конденсирующейся — всяко бывает.
        Так вот — о выходе в море. Экипаж нашего судна пополнился четырьмя взрослыми моряками, один из которых — второй лейтенант Джонатан Корн. Да, папа перешёл к нам с ещё тремя крепкими парнями, один из которых — знакомый нам по прогулкам среди лондонских доков Джон. Да и с другими Сонька знакома — всех помнит по именам. С ними картина доклада о проделанных работах первому лейтенанту Мэри смотрелась преуморительно, но повторялась ежедневно на полном серьёзе.
        Девочки разместились в капитанской, то есть Сонькиной каюте — выгородке два на два метра у штирборта под ютом. Напротив, через коридор, имеется ещё одна каюта таких же размеров и выгородка со столом для работы штурмана. Мальчики спят в подвесных койках в носу между двух водонепроницаемых переборок, вот это — точно кубрик. Перед ним — камбуз. За ним — трюм.

* * *

        Дорога вниз по Оруэллу хорошо нами изучена — и отец больше поглядывал на флейт, чем обращал внимание на деятельность дочери. Всё-таки во тьме ночной идём через узость. Но двигались мы медленно, то и дело бросая лот. Флейту в этих условиях куда труднее — у него осадка больше на полтора этажа. И это без груза.
        По правому борту появились далёкие огоньки Гарвича, скрылись за мысом, а перед нами распахнуло свой простор Северное море. Уже за спиной стал виден огонь маяка, указывающего путь затемнавшим мореплавателям. Софи уверенно взяла на него пеленг, прикинула расстояние и объявила новый курс — мы направлялись прямиком в середину Па-де-Кале. Первым портом захода у нас планируется Плимут, так что совсем уж далеко забирать к французскому берегу мы не стали.
        Ветер дул с материка, разгоняя умеренную, бала два, волну. Огни флейта наблюдались надёжно примерно в миле от нас и правее. Мы прибавили парусов, поставив прямой фок и вывесив все оставшиеся незадействованными косые паруса на мачтах. Как раз отзвучала пятая склянка. За ней шестая. Небо на востоке стало светлеть, и мы поставили марсель и брамсель, добавив спереди ещё один кливер, расположенный выше. Софи заметно расслабилась, но концентрации не потеряла.
        — Мели Гудвина обходишь?  — спросил папа.
        — Флейт за нами следует,  — ответила Софи.
        И только в этот момент я понял, какого монстра воспитал. Ребёнку всего двенадцать, а он вместо того, чтобы играть в куклы, командует кораблём, намереваясь пересечь Атлантику. Почему я назвал бывший куттер таким "большим" словом? Да потому, что по нынешним меркам при длине двадцать шесть метров и водоизмещении в двести тонн он не уступает вместимостью большинству торговых судов, занятых перевозками между Новым и Старым Светом. Папин флейт скорее исключение в этой флотилии разного рода посудин, несущих в своих конструкциях отпечатки самых разных эпох. Следование традициям чрезвычайно сильно среди моряков и судостроителей, потому как неизбежные "детские болезни" разнообразных новшеств чреваты гибелью для одних и потерей репутации для других. И "Агата", имея сейчас, после модернизации носа, полную длину в сорок пять метров, считается весьма крупным судном.
        После постановки всех основных парусов по схеме "Бригантина", наше судёнышко стало уходить от флейта, где тоже прибавили парусов и не отстали.
        — Джеффри три новых винта перед самым отходом принёс,  — сообщил поднявшийся наверх Арчи.  — Они на тридцать сантиметров больше в диаметре. Говорил, что, по его прикидкам, должны прибавить тяги на малом ходу, скорости на полном, и экономичности на среднем.
        — Если дейдвуд не разнесут,  — хмыкнула Софочка.
        — Что за сантиметры?  — не понял отец.
        — Сотая часть метра, сэр. Который на десять процентов длиннее ярда и одна двадцатимиллионная меридиана. В метрах и его долях удобнее проводить механические расчёты. Результаты получаются наглядными. Но, если вам привычней, то диаметр винта увеличен с двух футов до трёх. И ещё, капитан, мэм,  — парнишка повернулся к Софочке,  — Джеффри поклялся, что все три винта идеально сбалансированы.
        Придирчиво осмотрев в подзорную трубу паруса рыбацких посудин по правому борту, капитан-мэм подправила курс еще на один румб левее, перевернула малые песочные часы, большие, и отбила восемь склянок. Снизу показалась Мэри:
        — Вторая вахта позавтракала и готова заступать,  — доложила она.
        — Да, заступайте,  — Сонька уступила место у штурвала подружке-лейтенанту,  — курс двести пятьдесят, ветер восточный, слабый; текущая скорость восемь узлов,  — добавила, взглянув на манометр.  — Позавтракаем?  — обратилась она к отцу.  — Видимость миллион на миллион,  — добавил я.
        Мы спустились под палубу и прошли в кубрик, где на подвешенном к потолку столе нас ждало ароматное рагу. Качка была слабой.
        — Так что это за лаг такой у вас кругленький?  — не удержался от вопроса папа.
        — За борт опущена трубочка открытым концом вперёд. Чем быстрее бежим, тем сильнее вода напирает,  — ответила Консуэллка.  — А давление измеряет простенький манометр. Том предлагал поступающую из приемника встречного давления воду в ёмкость собирать и измерять пройденное расстояние в галлонах, но мы просто не успели.
        — Врёт этот прибор,  — вмешался я.  — В зависимости от осадки меняется высота водяного столба между приёмником и показометром. Так что придётся по старинке, с мотком бечевки бегать. Пап! А зачем мы в Плимут идём?
        — Нужно найти фрахт до Ямайки. Не бежать же через океан полупустыми! А обычно товары для Америки собираются или в Плимуте, или в Бристоле. Но Плимут ближе. Раньше-то я закупался товаром в Стоунмаркете да добирал в Лондоне порох и ядра, но нынче соваться в столицу опасаюсь. Права мама — неспокойно стало.

* * *

        Переход обошёлся без неожиданностей. Один только раз на зюйде показала паруса средиземноморская шебекка. Вполне возможно — алжирские или тунисские пираты, которых в Англии называют обобщающим словом "турки". Или французский патруль, тут не разберёшь издали. Но попыток сблизиться они не предприняли, скрывшись где-то западнее. А в Плимуте происходили сильные волнения — народ на улицах, отдельные выстрелы, портовые чиновники, так и не прибывшие получать причитающиеся короне и их карману сборы и пошлины. Мы поскорее ушли, посмотрев на это издалека. Двинулись на Бристоль, где узнали о высадке где-то на юге герцога Монмута — претендента на престол и мятежника.
        Здесь же всё было тихо. И груз нашёлся. Неоднородный, конечно. Модные платья, клавесин, ткани, металл… всего не перечислишь. Чиновник средней руки, следующий с семейством к месту назначения. Цепи, ядра, порох, французские вина в бутылках. И флейт и шхуну загрузили по самую грузовую марку, которой пока больше ни у кого нет, да и пошли своей дорогой.
        Оба наших судёнышка оказались неплохими ходоками при любом направлении ветра — лишь бы он был. Правда, выяснилось, что круто к ветру мы ходим лучше, а вот при прямых курсах и волнении от умеренного и больше, маленькое судно отстаёт от большого. Так называемое волновое сопротивление сказывается. Это как раз тот случай, когда длина бежит.
        Бискайский залив мы обошли по широкой дуге, но в этот раз он совсем не оправдал своей грозной репутации могилы моряков — ветер дул ровный, лишь слегка меняющий направление, но не сказать, чтоб уж совсем свежий.
        Испания, Португалия, снова Испания — все они остались по левому борту в паре сотен миль, и ближе к Канарским островам мы вошли в северную часть пассата и сменили курс.
        Теперь мы держали курс почти прямиком на запад. Я с интересом наблюдал за тем, как показания компаса расходятся с направлением на Полярную звезду — ведь магнитный полюс находится не точно там, где географический. Если бы удалось достаточно точно измерить угол отклонения и вдобавок знать местное склонение — был бы шанс прикинуть нашу долготу. Впрочем, не уверен, что этот метод был бы надёжен и в моём старом времени — уж больно точность нужна высокая, а исходные данные измеряются с превеликими погрешностями. Не, спутники лучше. Или, на худой конец, секстан. Что-то я не видел его, кстати, даже у отца, а он на оснащение денег не жалеет. Вот не мог раньше подумать! Пока же мы находили долготу по счислению, учитывая пройденное расстояние и иногда, в очень тихую погоду, по диску Луны.
        Отец вскоре вернулся на флейт, поняв, что малолетняя дочурка вполне справляется с принятыми на себя обязанностями. И потянулись монотонные будни из вахт и отдыха. Делать на паруснике, идущем фордевинд в зоне устойчивого ветра решительно нечего. Мы от скуки придумывали флажковый семафор. Это, когда человек принимает разные позы, каждая из которых — буква. Потом и световой телеграф изобретали, чтобы перемаргиваться в темноте. Ещё я про сигнальные флаги вспомнил — придумали и их. Ну откуда мне было знать, что до единого свода этой элементарщины всё ещё никто не додумался.
        А потом ветер стих. Флейт спустил шлюпку — родители прибыли с ревизией и новой сменой взрослых матросов. Им просто было интересно, как тут обстоят дела. А мы с Сонькой и Машкой поменяли винт. Дело в том, что хотя плавание в качестве спорта в эти годы непопулярно, дочери Агаты Корн и её крестница чувствуют себя в воде, как рыбы. А нырнуть за корму, придерживаясь за спущенную туда лесенку, и полчасика погреметь ключами, для них не в тягость. Скорее наоборот — необходимость замены была отличным поводом хорошенько поплескаться.
        Ответный визит нанесли ближе к вечеру, когда солнце перестало жарить совсем уж немилосердно. Матросы, наслушавшиеся баек от наших сменившихся членов экипажа, улыбались до ушей, но приветствовали капитана и его первого лейтенанта по всем правилам. Надо было видеть глаза дочек папиного пассажира! Софья ответно улыбалась, не путалась в именах, и активно допрашивала всех подвернувшихся под руку о тонкостях поведения флейта при разных парусах. Собирала отзывы о модернизации, а заодно и аргументы для отца в пользу новых мачт. Больше ничего интересного не было, разве что заскучавшая под боком у родителей Катька напросилась к нам на борт юнгой на остаток маршрута.
        Винт мы при купании поставили "тяговитый" — с малым шагом. Возвращаясь на шхуну, заодно завезли с флейта конец, который закрепили на грот-мачте, раскочегарили мотор и потянули за собой тяжело гружёное судно со скоростью пешехода. Три узла выдали.
        Насущной потребности в буксировке не было, так что тягали мы "Агату" не долго — две полных вахты, только в исследовательских целях. Потом с флейта крикнули, чтобы мы отцепились и показали свою максимальную скорость на моторе, пока штиль, и ничего не мешает. Сменили винт на скоростной и выдали двенадцать узлов. Это по нынешним временам вообще полный улёт. Но данный режим не так уж интересен, потому что в сумме на максимальной мощности мотора мы сожгли две бочки сырой нефти и аналогичного объёма железную цистерну конденсата от перегонки дров. С остатком в семь бочек ни для чего более не годного соляра мы не слишком-то много наплаваем, а заправочных станций в этом мире пока нет. Да и, похоже, на максимале сопротивление резко возрастает, так что насиловать мотор, дабы выдавить из него еще узел-другой, нет смысла. Поэтому опять переставили винт, предпочтя "экономичный". Заодно и шестерни в редукторе заменили парой, чтобы снизить передаточное соотношение. При этом двигатель "кушал" на своих любимых оборотах втрое меньше, а бежал куттер лишь на треть медленнее — восемь узлов. Без груза он и девять
осилит. Для маневрирования во всяких узостях — в самый раз. Пока возились, и ветер подоспел.
        Мы вновь закрепили наш двухлопастный винт вертикально, чтобы он спрятался в тени ахтерштевня и не создавал сопротивления движению, а сами пошли под парусами. Папенька, справившись через семафор о количестве и состоянии провизии и пресной воды, поворотил к югу-юго-западу, целя куда-то в сторону Наветренных островов — видать, счел штиль знаком, что из пассата мы выскочили.

* * *

        Скука и жара на этом участке перехода навалились с новой силой, а у меня наконец-то достало времени отвлечься от сиюминутного и поразмыслить о существенном. Заигрался, старый, на игрушки отвлёкся, а думать кто будет? Софья? Так она и думает за двоих — но в пределах своих знаний. Даже подготовиться к походу толком не сумел. Ладно хронометр — не с нашими знаниями, но кто мешал о секстане вспомнить пораньше? Не пришлось бы Софье с этой палкой дурацкой, которую в одиночку и не удержишь, корячится каждый день.
        Компас сделать нормальный — ведь школьные знания, зато картушка бы не дёргалась от каждого чиха и на волне показывала бы курс, а не день рождения бабушки. Нашей компании эта задачка — на два раза в затылке почесать, всё ж есть у ребят и соображалка, и знания, и опыт.
        Анероид банальный — и не глядели бы с подозрением на каждую тучку на горизонте. Регулярных прогнозов погоды по радио пока не завезли, а сейчас, между прочим, сезон ураганов — мы из-за всех этих пертурбаций вышли задолго до обычного срока.
        Вода уже тухнет — хоть и говорят матросы, что много позже, чем должна бы, но ведь и об этом недотумкал. Старался, да — но в рамках местных приёмов. А сделать в куттере железный оцинкованый танк мозгов не хватило. Да, сложно и дорого, но реально же. Хотя, цинка я на рынке металлов не встречал. Видимо, весь изводят на латунь.
        А со стратегическим планированием вообще провал полный. Его просто нет как класса — плывём по течению. Ведь о Вильгельме Оранском в той жизни даже такой профан, как я, слышал. А это имя на континенте уже гремит. Уже понятно, что король — истовый католик, не уживётся в одной стране с её протестантским населением. Не ясно, когда — но что рванёт, это несомненно.
        Вот только революций без большой крови не бывает, и наша с Софьей семья — в самой группе риска. Мать — официально католичка, и брать у нас есть что, не нищие. После прихода к власти нового короля маятник просто обязан качнутся в другую сторону, и в стране начнется реакция, а нас под этим соусом попробуют раскулачить, тут к гадалке не ходи. К этому моменту надо иметь проработанный план действий, а лучше — вообще готовый запасной аэродром. И Ямайка в таком качестве совсем не подходит — сюда тоже руки из Лондона дотянутся, просто на год-два позже. Максимум — норка на пересидеть.
        Наполеоновские планы зудели в кончиках пальцев, прося перенести их на бумагу, но Софья на пару со своей заместительницей увлеклась шитьём, так что отвлекать их не хотелось. Оставалось накрепко всё запомнить и в очередной раз дать себе крепкое-прекрепкое слово почаще поднимать голову и оглядываться по сторонам.

* * *

        А пока мы пережили короткий шквал и даже относительно небольшой шторм, и ещё через неделю увидели впереди сушу. Судя по широте — Монтсеррат. Учитывая, что добрались мы до пиратских вод, устроили большое артиллерийское учение с боевой стрельбой по буйку. Взрослый матрос, поставленный наводчиком, был давно знаком с нашей старой игрушечной пушкой — здесь для него не оказалось ничего нового. Кроме настильности траектории снаряда и того, что он взорвался под водой. Второй бомбой он потопил и сам буёк из старой бочки. С двух кабельтовых, между прочим. На флейте подняли флажный сигнал "Выражаю удовольствие".

* * *

        Оставшуюся до Ямайки тысячу миль мы покрыли за четыре дня — великолепный результат, как ни погляди. Лишь сумерки помешали сходу зайти в бухту — подходы там очень сложные. Джонатан даже перекинул к нам Хокинса в качестве лоцмана. Тот бывал здесь много раз, и даже дважды самостоятельно проводил "Агату" в порт. Правда, на вопрос, где в этот момент был капитан Корн, предпочел ответить уклончиво. Хотя и так понятно — контрабанду выгружал. Можно подумать, такой криминал! Да половина наших арендаторов так или иначе с этим связаны, а уж те из соседей, кто совсем на побережье обитает — так и вовсе с неё живут.

* * *

        — Капитан Корн?  — поднял недоверчивый взгляд портовый чиновник, окидывая взором мою реципиентку, одетую в лёгкий, по погоде, костюм из шёлковых юбки-брюк и кофточки-разлетаечки, прикрывающей руки от солнечных ожогов. Взгляд мужчины остановился на перекинутой вперёд короткой косичке, выпущенной из-под соломенной шляпки с ленточкой под подбородком.
        А что? Детям незачем париться в сюртуках да камзолах, следуя убогой нынешней моде. Ну а покрой Сонька непринуждённо "срисовала" прямиком из моих мозгов. Времени на шитьё в пути было достаточно. Девчата и мальчишек снабдили шортами до колен, дополнив их гардероб свободными рубашками. Шляпки и шляпы сплёл один из матросов, распотрошив упаковку винных бутылок — вместо соломы в корзины напихали тряпья. Кстати, матросов мы тоже нарядили аналогично.
        — Куттер "Энтони" из Ипсвича,  — продолжил крутить свою шарманку чиновник.  — Документы на груз, пожалуйста.
        — Вот, капитан-мэм,  — Мэри подала подруге папку.
        — Спасибо, лейтенант Коллинз,  — с непередаваемо важным видом ответила Сонька, принимая бумаги и подавая их посетителю.  — Прошу вас, сэр.
        — Такие суда обычно называют женскими именами,  — в некоторой растерянности произнёс сборщик налогов, искоса поглядывая на ненавязчиво маячащего за нашими спинами Хокинса.
        — Этот куттер назван в честь генерального сюрвайера флота Его Величества в память о том, кто мне его подарил,  — не теряя важности, ответствовала Софочка.  — Сэр Энтони оказал мне честь своей дружбой и принимал самое деятельное участие в оценке трудов, приложенных скромной дочерью джентльмена на ниве познания таинств науки кораблестроения,  — это уже я завернул для солидности.
        — Эм-м,  — вернулся обратно в этот мир призадумавшийся было королевский таможенник.  — Да, конечно. С вас ровно два шиллинга,  — совсем засмущался он и, получив монеты, заторопился на берег.
        Тем временем на причале появился торговец бананами, потом подтянулись рассчитывающие на заработок при разгрузке местные босяки, а там и получатели груза нарисовались вместе с клерками из конторы капитана над портом. Оставив хлопоты со сдачей товаров и прочей официальщиной Мэри и Джеку, Сонька в сопровождении взрослого матроса Джона отправилась к приставшему неподалеку флейту. Семье предстояли визиты, и первым делом — к губернатору.
        Надеялся встретиться со знаменитым Генри Морганом, но нынче тут главным был Гендер Молзуорт, незамедлительно принявший сразу двух капитанов с сопровождающими лицами, и буквально набросившийся с вопросами о том, как обстоят дела в Англии, лишь только позволили приличия. Нынче ведь радио нет, почта через океан идёт месяцами, вот и приходится узнавать новости из уст приезжих. Конечно, Порт-Роял место очень оживлённое, но сейчас не сезон, и судов из Англии со свежими новостями пока мало. А уж из восточных графств, где основная замятня идёт, мы и вовсе единственные. Так что интерес королевского представителя был неподдельным и многословным, тем более что он и о смене короля в метрополии узнал меньше месяца назад. Ведь лейтенант-генерал не настоящий губернатор, а лишь исполняющий обязанности — и вопрос о том, куда будет мести новая метла, для него жизненный. Тут основную партию вела мама — то ли как более осведомлённая, то ли просто более склонная к жонглированию словами и смыслами. Не знаю, как Софья, сосредоточенно поглощавшая местные деликатесы, а я с удивлением узнал много нового об обстановке
вокруг поместья Корнов и вообще в целом в Англии. Всё же надо больше вокруг поглядывать — который раз себе это твержу и как настоящий бледнолицый раз за разом на одни и те же грабли наступаю.
        Обустроились в городе мы с некоторой претензией — в гостинице "Король Ричард", с видом на губернаторский особняк и старейшую в городе и вторую во всём Новом Свете церковь. Пять звёздочек по местным меркам — ну да положение обязывает, и отдохнуть с комфортом после корабельной тесноты очень заманчиво.
        Хотя со знаменитым пиратом увидеться не удалось, посмотрели на прогулке издали на его дворец. Помпезная и вычурная махина, буквально доминирует над окружением, губернаторский сильно поскромнее будет. Неудивительно, что с местной властью сэр Генри так сильно не поладил, что вынужден был на свои плантации в долине Моргана переехать и, если верить слухам, бухать без просыпу. Зависть — сильное чувство.
        Позднее мы с мамой наведались к её старшей сестрице, едва отбившись от предложения поселиться на всё время пребывания — всё ж близкое соседство сразу двух тюрем как-то не вдохновляет, да и тесновато тут для пятерых лишних ртов. Так что мы совершили пешую прогулку по набережной от форта Руперта обратно к нашей стоянке у форта Джеймса через весь город. Красивые тут места, но как-то не цепляют. И кабаков многовато — на каждом шагу.
        А через пару дней, заполненных разнообразными деловыми хлопотами, мы в наёмной карете отправились навещать маминых родителей. Тут по хорошо накатанной дороге около часа пути всего до Спаниш-Тауна через мост на реке Рио-Кобре. Вот из-за него мне и не позволили гнать к дедушке на куттере — мачты бы тут не прошли. А жаль — не пришлось бы трястись. Ибо рессор в карете отродясь не было. Телега-телегой, только изукрашенная.
        Местность вокруг обжитая, то и дело встречаются хижины или повороты к усадьбам. Фазендам, если на моё понимание. Хотя называют их гасиендами. Дедушкина оказалась достаточно далеко и прямиком на речном берегу. Хотя, считается она папиной, но это просто формальность, чтобы мамины родители оставались здесь жить, притворяясь управляющими. Вот прямо словно дворецкий и экономка, как у нас в имении Бетти и Джон Коллинзы. Не владеют, но распоряжаются.
        Дед выглядел настоящим испанским грандом, а бабушка — благородной сеньорой. Они приняли нас старомодно одетыми и с торжественными выражениями на лицах. Выпили за встречу прекрасного вина. Я как-то на этом раньше не заострял внимания, но в этом мире дети хлещут спиртное безвозбранно. Пиво особенно. Хотя — чему удивляться? Здесь и сейчас присказка: "Губит людей не пиво…" — ни разу не ёрническая.
        Потом мы обходили владения, где участки, заросшие тропическим лесом чередовались с засеянными сахарным тростником делянками. Хижины рабов выглядели ничуть не убого, а сами рабы дрыхли в тени под навесами.
        Единственным работающим, кого мы увидели, был мальчишка, следящий за горением печурки перегонного куба, да и тот не особенно утруждал себя лишними движениями.
        Сонное царство беспробудно функционировало до тех пор, пока не утих дневной зной. Едва солнце начало клониться к горизонту, как зазвучали голоса, и под навесами начались работы — крошили стебли тростника, давили их под прессами и собирали сок в огромные чаны. Даже когда угасли короткие тропические сумерки, деятельность не прекратилась — в котлах упаривали сладкий сок, который на вкус оказался довольно противным. Но из него шумовками вылавливали комки уже настоящего сахара. Не слишком белого, но по-настоящему сладкого. А оставшееся сливали уже в другие чаны для брожения.
        Любопытные девчонки с интересом проследили весь техпроцесс, остановившийся ещё до полуночи — всех погнали спать. Не девчонок — работников. Чтобы снова поднять ещё затемно — с утра, пока жара не стала одуряющей, те же мужчины рубили тростник, который свозили под навесы дожидаться вечернего всплеска активности.
        Надсмотрщиков с бичами я здесь не увидел — всем распоряжался дедуля, одетый много проще, чем в официальной обстановке. Признаков социальной напряжённости тоже заметно не было. Зато за сутки непрерывной работы перегонного куба набежала бочка тростникового самогона, который станет ромом, когда с годик постоит в дубовой ёмкости. Всё очень просто.

        Глава 26. Совещание в Филях

        Отзвучали последние аккорды, и мама с дедушкой передали гитары Соньке и Консуэллке. Девочки вместо красивой испанской баллады исполнили непритязательную английскую песню про пасущихся овец. До мастерства старших им, конечно, было далеко, но инструментом они владели уверенно.
        Изображающая прилежную служанку Мэри разнесла на подносе бокалы с лёгким вином — она всячески старалась не выглядеть госпожой, хотя положение маминой крестницы позволяло ей носить одежду высших слоёв общества и вести себя непринуждённо. Она с удовольствием примеряла на себя разные роли. Сейчас — низшей среди благородных.
        У нас тут идут очередные вечерние посиделки, уже третьи по счёту. Стороны в ходе неспешного трёпа обо всём и ни о чем усиленно знакомятся или заново притираются друг к другу. В первый вечер пришлось срочно вспоминать полузабытые мамины уроки испанского и мучительно подбирать слова. Сейчас уже полегче.
        — Итак, обстановка в Англии вызывает беспокойство,  — рассудительно проговорил дедушка, начиная давно назревший серьёзный разговор.  — Я полагаю разумным довериться твоему чутью, Агата. Как и тогда, когда англичане пришли выгонять нас отсюда.
        — А почему не прогнали?  — вскинулась наша младшенькая, Кэти. Ей уже идёт восьмой год, и она тоже школьница. Считает, куёт ножики и отливает из олова колечки. То есть, первый класс закончила успешно.
        — На самом деле бабушку и дедушку прогнал мистер Корн,  — улыбнулась маменька.  — А меня принудил к замужеству.
        — Хочется услышать детали,  — прорвался я к речевому аппарату, воспользовавшись Сонькиным замешательством.
        — Это было через год после того, как Испания окончательно признала Ямайку английской и вскоре после того, как Генри Морган вернулся из столь дерзко разграбленной Панамы. Раньше-то до полуразрушенного Сантьяго-де-ла-Вега и его опустошённых окрестностей никому никакого дела не было — испанцы ведь поотпускали всех рабов, когда проиграли нам, англичанам, в пятьдесят пятом. А без рабочей силы эти земли потеряли ценность. Конечно, город считался столицей острова и там даже сидел губернатор — но на эту должность тогда фактически ссылали неугодных, так что и сил в их руках было немного. Даже ближайшие окрестности, хоть и были хорошенько пограблены при захвате, но в большинстве своём так и оставались в руках прежних владельцев. Но спустя пятнадцать лет те, кто тут ещё оставался, потихоньку и город отстроили, и хозяйство наладили. А в Порт-Рояле тогда собралось достаточно решительных парней, не слишком довольных долей, которую выделил им Морган,  — пустился в воспоминания отец.  — Как раз сезон дождей начался. Подобравшись к этому поместью, мы встретили сотню рубщиков тростника с ярдовой длины тесаками. А
сохранить порох сухим здесь — целое искусство. Поэтому наша банда отступила и отправила меня на переговоры. И вот вхожу я в этот самый дом и падаю, сражённый наповал неземной красотой вашей мамы. Через полчаса рабы вынесли мокнущим под дождём моим товарищам десяток зажаренных поросят и бочонок рома. А ещё через пару часов мы с вашим дедушкой вернулись из столицы с бумагами о добровольном дарении всех этих земель мне. Он легко согласился с доводами о том, что его отсюда всё равно выдавят, и стал изображать управляющего. А вот сеньорита Агата долго мучила меня…
        — Помучаешь тебя, такого убедительного,  — воскликнула маменька.  — Пообещал, что я так и останусь в родительском доме, для посторонних считаясь супругой английского джентльмена. Но сообщение о гибели вашего дяди всё перевернуло с ног на голову. Не могла же я не узнать, как в Англии живут жёны владельцев тамошних поместий!
        Ну что тут скажешь? Разумность свойственна всем предкам Софочки, с кем мне довелось познакомиться. Хотя, конечно, в этой истории наверняка многое опущено. Официальная версия для детей, так сказать. Чего стоит оговорка отца о более чем близком знакомстве с Генри Морганом или "забытые" подробности того, чем и как он компенсировал "товарищам" отсутствие добычи. А ведь ему тогда хорошо если двадцать стукнуло!
        — Насколько я уловил, нынче и некоторым супругам джентльменов в Англии стало неуютно,  — вернул разговор в первоначальное русло дедушка.
        — В стране, где действует далеко не ручной парламент, королю следует быть осмотрительным,  — объяснила Софочка.
        — Не стоять демонстративно мессы и не сажать на все посты одних только католиков,  — добавила правоверная протестантка Мэри.
        — Невольно возникает предчувствие грядущих перемен,  — продолжила мысль маменька.  — И перемен для нас неблагоприятных.
        — Вильгельм Оранский,  — вслух Сонькиными устами вспомнил я.
        — Он женат на наследнице престола,  — добавила маменька.  — И он ярый протестант и неплохой полководец.
        — Он континентальный протестант, которые после Вальпургиевой ночи очень не любят католиков,  — поторопился с высказыванием я.
        — Валькириевой?  — неуверенно поправила малышка Кэти.
        — Варфоломеевской,  — внёс окончательную ясность отец.  — Однако, потомки гугенотов, сбежавших из Франции, спасаясь от резни, живут и в Англии. И, дай им власть, доберутся и сюда. А испанцы не католиками не бывают — это общепризнанно. Где же вас спрятать?  — обвёл он глазами супругу и её родителей.
        — Испания не вариант,  — тут же отозвалась бабушка.  — Супруге английского джентльмена там будет еще неуютнее, чем дома. Да и нас с мужем там никто не ждёт. И в остальной Европе тоже — что англичане, что испанцы ухитрились побить горшки буквально со всеми.
        Дальше наш разговор о том, куда прятать маму и бабушку с дедушкой, пробежал по басурманским странам, но как-то за них не зацепился, признав магометан чересчур агрессивными. Китай и Индия далеки и географически, и мировоззренчески — хотя в последней европейские приватиры очень востребованы у Моголов. Во всех Америках делами заправляют или католики, или протестанты. Причём для католиков англичанин и пуританин — одно слово. Даже церковь называется англиканской.
        — Есть одна страна, нуждающаяся в мореходах,  — припомнила Мэри.  — Из неё в океан можно выбраться только в летние месяцы. Но собственных кораблей нет. И моряков тоже. Как в Индиях, только ближе.
        — Московское царство? Там совсем другая вера,  — сообщил отец.
        — Может быть, это как раз и хорошо?  — риторически вопросил я.  — К чужакам из-за веры не цепляются потому, что они сразу не такие, как все остальные. Тот парень из России, Иван. До него ведь никому нет дела. В смысле, известно, что он не мусульманин и не язычник, но дальше уточнять никому и в голову не приходит.
        — Мы с ним ходили в храм,  — доложила Мэри.  — Он вёл себя, как остальные, только крестился по-другому. А потом сказал, что у них в церквях всё не так. Красивее. И запах иной.
        — Это довольно холодная земля с длинной зимой,  — очертил проблему отец.
        — Очень вытянутая с севера на юг,  — возразила Мэри.  — Туда наших Англий вместе с Ямайками можно целый мешок напихать.
        — Без разведки туда соваться не стоит,  — с мудрым видом заявила Софочка.  — Давайте, я сгоняю по-быстрому на своей шхуне.
        — Не успеешь вернуться в этом году,  — осадила подругу Мэри.  — Северное лето коротко. Море, через которое туда идти, замерзает уже к осени,  — вот ведь подруженька! Успела Ивана обо всём выспросить, да ещё и с подробностями. Хотя, эта скромница — вполне квалифицированный штурман, знающий устройство судна и умеющий им управлять.  — А Ивана в проводники возьмём и там из рабства выкупим.
        Меня так и подмывало поведать о искренней симпатии будущего царя Петра Алексеича к иноземцам, о столичном районе Кукуй, где приезжие из-за бугра вполне комфортабельно жили, соблюдая европейские обычаи, но это было бы совсем палевно, с чем Сонька легко согласилась. С тем, что палевно. А вот информацию заглотила и принялась поддерживать пророссийскую позицию Мэри:
        — Страна там вроде бы не бедная, и сейчас проходит модернизацию и активно вербует на службу иностранцев. Чаще, конечно, голландцев, но не только. А значит — есть опыт по созданию им благоприятных условий, чтоб со службы не бежали. С верой тоже должны были как-то решить — дело-то серьёзное.
        — Днище флейта совершенно не обросло,  — вдруг ни с того, ни с сего заявил отец.  — И течи в корпусе минимальны,  — посмотрел на свою старшую дочь и продолжил: — Откуда-то ты узнаёшь о том, чего знать не можешь?
        — Внутренний голос подсказывает,  — честно призналась дочурка, выдавая меня с потрохами.
        — И часто он это проделывает?  — попытался уточнить дедушка.
        — Когда я о чём-то напряжённо думаю.
        — Интуиция,  — "объяснила" бабушка.  — Редкий дар. Но не из тех, о которых следует рассказывать чужим, а то прослывёшь ведьмой.
        — Ведь ясновидцев, впрочем, как и очевидцев, во все века сжигали люди на кострах,  — внезапно вслух транслировала мою мысль Сонька и тут же огребла подзатыльника от Мэри. На что родители благосклонно кивнули. Они вообще мамину крестницу считают значительно более умной, чем дочку. В житейском плане.
        А вот отца, похоже, отговорка не убедила — видать, давно копилось, но развивать тему он не стал.
        Поняв, что мои тайные намерения получили предварительное одобрение на расширенном семейном совете, я почувствовал некоторую оторопь. Ведь прямо сейчас, когда царь молод… да что я блею — мал, рассчитывать на поддержку с его стороны было бы опрометчиво. С другого боку, Корны — зажиточная семья. Располагают они некоторыми средствами. То есть можно приступать к осторожной подготовке столь нужного запасного аэродрома. В конце зимы или начале весны отправимся в Англию, если вести оттуда не окажутся совсем уж отвратительными. Прибытие в Ипсвич как раз придётся на начало тамошнего лета. Не знаю я в точности, когда вскрывается ото льда Белое море, но пока мы до него добежим от берегов Туманного Альбиона, путь к Архангельску точно будет открыт. Останется начать обустройство. Сперва поставить просторные навесы, под которые уложить на просушку побольше делового леса — ну, должен же там быть хоть какой-то корабельный лес. И с купцами тамошними знакомство свести. Вроде как собираюсь возить их с ихними же товарами по всей Европе, куда пожелают. В принципе, можно в Голландию или Италию. Да и английские порты
доступны — нам Навигационный акт не помеха. Если брать плату только за проезд и перевозку груза, а не пытаться самим покупать-продавать, то купцы в нас конкурентов не увидят. Наоборот, станут приветливы и дружелюбны. Спервоначалу это выгодней любых прибылей, а там поглядим.
        Мои производимые Софочкиными устами разглагольствования прервал Корн-старший:
        — Следует учитывать то обстоятельство, что Лондонская Московская компания имеет монопольное право на посещение Архангельска и торговлю с Россией.
        — А Ваня говорил, будто русские эту монополию отменили. Что даже голландцы туда наведываются.
        — Так то голландцы, которым английские установления побоку. А Его Величество Яков II эту монополию не отменял. За визит в Архангельск любой наш соотечественник может угодить под суд и остаться без судна, а то и в тюрьму сесть, и это если компанейским не хватит сил разобраться с ним на месте,  — объяснил папенька.  — Впрочем, это не причина отказываться от интересного плана. Тут главное не попадаться. Отложим пока на подумать…
        В прошлом году я совсем каучука не привёз, зато в этом доставил целых двадцать фунтов. Лавочники запомнили, чем я интересуюсь, и собрали помаленьку,  — в очередной раз неожиданно сменил тему отец.  — Это много или мало?
        — Только на прокладки и хватает — аппетиты-то растут. Да и ассортимент продуктов длительного хранения расширяется,  — вместо меня ответила Консуэллка.  — Перловку, пшённую кашу и гречку матросы одобрили, а плов и овсянку забраковали. Совсем разбаловались, давно лабкаусом или потажем не лакомились. С мукой я сама ошиблась — нужно было зерно брать после обжарки, а перед употреблением молоть. Я вот думаю, а не закрывать ли нам в стеклянную тару и воду, что для питья и приготовления пищи? Все-таки портится она в деревянных бочках, как ни готовь её в дорогу.
        — Вода и в бутылях сохранится, если пробку обмазать сверху этим вашим битумом,  — возразил отец.  — Но про остальные продукты ты права. С ними куда как спокойней, если уверен, что не протухнут. А тот свежий хлеб, которым ты угощала нас во время штиля, не показался мне плохим. Даже на берегу он бы не затерялся, а уж после сухарей…
        — Тесто плохо поднималось,  — вздохнула Консуэллка.
        — Может, закваска подвела?  — предположила бабушка.
        — Может, и закваска,  — пожала плечами сестрица.  — Но без каучука очень трудно хоть что-то надолго сохранить. То есть без резины, которая из него делается.
        — Насколько я понимаю, покупать его нам предстоит у местных жителей,  — взял в свои руки нить разговора я.  — А они — дети природы, мало в чём нуждаются, кроме как в том, чтобы их оставили в покое. Может быть, рыболовные крючки, бусы, лёгкие ткани, зеркальца, ножики.
        — Чур, я делаю зеркальца,  — воскликнула малышка Кэти.  — Я знаю как. Только ещё ни разу не пробовала. Вы хоть что-нибудь из нормальных инструментов на куттере с собой привезли? Или мне на козлотокарном станке придётся валки обдирать?  — обратила она пылающий взор на старших сестричек.
        — Арчи кое-что прихватил. Покопаешься в его инструментальном ящике,  — поспешила ответить Софочка.
        — Бутылкой на стекле раскатаешь,  — вступила в полемику Консуэллка.  — А оконное стекло должно продаваться в Спаниш-Тауне. На крайняк в Порт-Роял сгонять недолго.
        Слушая эту перепалку, я удивлялся тому, что школа, оказывается, приехала сюда, пусть и в урезанном составе. А родители и дедушка с бабушкой сидели и слушали. Похоже, серьёзный разговор закончен.
        — Девочки,  — наконец нашёл, куда вставить слово дедушка.  — Вы ведь покажете нам всё, о чем сейчас толковали?
        — Легко,  — улыбнулась Кэти.  — Как только найдём фунт свинца и оконное стекло.
        — Можно расколотое,  — добавила ясности Мэри.
        Стекло с трещиной извлекли из оконной рамы — всё равно менять. Получили от деда горсть мушкетных пуль, и разбежались по комнатам, чтобы вернуться в парусиновых штанишках и блузках. Консуэлла принесла пару железных ёмкостей вроде ковшей, кажется, с кухни. В кулачке у Кэти был зажат кусочек серебришка из сундучка, который показал ей дед, и пустая винная бутылка. Мэри притаранила охапку нарубленного хвороста, а Софочка принесла пару настоящих каменных окатышей, что не так уж часто встречаются в этих краях, где повсюду сплошные известняки.
        Вот как раз этими камнями замотавшиеся в платки девчата добили стекло, перед этим тщательно протёртое мокрой тряпкой, сложили в один из ковшей, добавили растолченный мел и поставили на огонь в имеющемся прямо в комнате камине. Не знаю, зачем на Ямайке отопление, но это оказалась не бутафория — дым в дымоход уходил, поскольку вооружившаяся веером Мэри поначалу загоняла его туда. Хотя, в основном, она раздувала пламя. Дальше — как по писанному. На расплавленный во втором ковшике свинец налили ставшего жидким стекла, вынесли из огня и, надёжно установив, дали остыть. Извлекли ровнёхонькое стёклышко и вернули ковш в пламя. А на самом стекле принялись бутылкой раскатывать отрезанный от самородка платины кусочек, который перед этим расплющили всё теми же камнями. Металл этот очень пластичен и, если не спешить, можно раскатать его в фольгу. К моменту, когда отлилось и затвердело второе стёклышко, кусочек фольги размером с детскую ладошку был готов. Да, давили на бутылку самые сильные — Мэри и Софи. Но справились. Хотя фольга вышла не чересчур тонкой.
        Консуэллка попросила у мамы перстенёк, камушком которого придала второму стеклу прямоугольную форму, процарапав и отломив лишнее. Вот к нему, после обшаркивания теми же камнями острых кромок, и приклеили фольгу на обычную воду.
        — Его ещё нужно будет в деревянную рамку вставить,  — объяснила Кэти, подавая изделие деду.  — И на культурных валках, а не бутылкой, даже у меня бы хватило сил фольгу раскатать.
        — Ты это видела, Агата?  — воскликнула бабушка, показывая зеркало дочери.  — Лучше, чем привезённые из Европы. Ни капли не искажают изображения.
        — Ох, мам! Я и не такое за последние годы видела. Надо вам наши корабли показать — вот где размах,  — горделиво улыбнулась маменька.  — А вы, мелкие, марш спать! Завтра докуёте.
        — А можно послать человека в Порт-Роял? На "Энтони" к мастеру Арчи. Пусть спросит валки. А то я всего три раза на шкафу подтягиваюсь, хотя в мои годы должна семь,  — заканючила Кэти.
        — Утром вместе съездим. Верхом. И не отпирайся — знаю, что мальчишки уже научили тебя скакать на лошадке. А теперь идите спать, я сказала, нам тут еще посекретничать требуется.

        Глава 27. Жара

        Утром в город отправилась все дамы, кроме Консуэллы. У капитана-мэм Корн и лейтенанта-мэм Коллинз были обязанности — некоторые работы, проводимые на куттере, требовали их присутствия. Дело было в обрастании днища водорослями и ракушками. Пропитка древесины машинным маслом спасала от этой напасти на какое-то время, но сейчас это благостное время истекло — вода постепенно вымыла пропитку, отчего выделяющееся масло перестало служить отравой для стремящихся закрепиться на днище растений и корабельных червей, которые вообще-то моллюски — даже раковина есть, хоть и странная.
        Остававшиеся на судне плотник, боцман и механик уже приготовили из толстых брёвен подходящие для нашего корпуса подпорки и осмотрели катки слипа, имевшегося в порту. Нанять работников для перемещения тяжестей было нетрудно, потому что другие суда из Европы пока не появлялись, люд портовый бездельничал и жаждал заработка — два десятка тонн камней балласта они повытаскивали на берег за два дня.
        В максимум прилива ночью без лишних глаз обеими якорными лебёдками провели операцию по извлечению куттера на сушу и немедленно сняли винт — незачем посторонним знать о нём. Экипаж папиного флейта подстраховывал малолеток, перемещающих стотонную махину, даже просился покрутить ручки лебёдок, которые положено называть брашпилями, удивляясь лёгкости, с которой неторопливо тянулось вверх по наклонной плоскости тело судна.
        Потом было много работы. Не только на обшивке — железные детали наших лебёдок начали ржаветь, несмотря на то, что мы их регулярно смазывали. Не в одних лишь узлах трения, а вообще для защиты. Причём машинным маслом с растворённым в нём парафином, чтобы образовывал плёнку. Помогало, конечно, но вездесущая влага добиралась до самых неожиданных мест. И до ожиданных тоже.
        Дорогущей масляной краской далеко не всё покроешь, да и солёная морская вода успела местами её полностью смыть. А местами не полностью. Хорошо хоть набор нигде не расшатало — так мы в серьёзную трёпку и не попадали ещё. Пока мы, изнывая от жары и с завистью вспоминая о режиме, в котором трудятся дедушкины рабы, приводили судно в порядок, "Агата" поправляла такелаж, чинила рангоут и вообще — чистила пёрышки. А мы заново натянули внутренние ванты мачт, немного ослабшие в дороге.
        На воду экс-куттер спустили аж через две недели. От дедушки вернулась Консуэллка с новыми банками консервов и целым обозом, доставившим нам в качестве жидкого топлива бочки тростниковой самогонки. Мы снова были готовы уходить в рейс. Наутро наведаемся с реципиенткой в ближайшие кабаки, поищем фрахт. Она просто рвётся в море, но выходить без определённой цели считает "не по-взрослому". Дитя ещё, хоть и капитан.

* * *

        Обходя окрестные злачные заведения, мы с удивлением обнаружили, что группы матросов с "Агаты" тоже проводят время в этих же местах. Оказывается, они соскучились по местному пиву, которое ужасная гадость, да ещё и тростниковым привкусом отдаёт. Наверное, поэтому они его и не пьют, а только поглядывают по сторонам, следя за тем, чтобы дочку капитана и её подружку никто не обидел.
        — Ищете, куда бы отвезти груз?  — уточнил папенька, появившийся буквально через три часа после того, как мы с Мэри начали наши бесплодные поиски.  — Торговцы сами ищут перевозчиков, или пассажиры — судно. Но везти с Ямайки, кроме рома и сахара, нечего. Разве что какао. Да ещё кофе начинают возделывать. Остальные продукты испортятся по пути, а кроме них тут ничего не производят. Бакаут перестали рубить еще при испанцах — невыгодно. Если только привезти, перед этим у кого-нибудь отобрав.
        Кофе пока не слишком популярен, разве что туркам его продавать, если уверен, что ноги унесёшь. А какао ценят в Испании и Франции. Испанцам его можно толкнуть через португальских контрабандистов, а соваться под нашим флагом во французские порты можно, только хорошо зная политическую обстановку, которая меняется непредсказуемо. Или имея хороших знакомых в прибрежных деревушках. Так что себе мешочек-другой прикупим, дома пить — и всё.
        Значительно интересней доставить сюда металлические изделия и что-то из галантереи. Или рабов из Африки. Но за этим надо снова пересекать океан, причём против пассата.
        — А сейчас в Порт-Рояле найти местный груз можно только случайно,  — как бы подвёл черту отец.

* * *

        — Мне сказали, что здесь я могу отыскать капитана Корна,  — прямо от двери заявил вошедший незнакомец с бочонком подмышкой.
        — Даже двоих капитанов Корнов,  — улыбнулся папенька.  — Присаживайся, Зурита. Хочешь нас чем-то угостить?
        — Соком одного дерева,  — ухмыльнулся вошедший и устроился на лавке за нашим столом.
        — Берёзовым?  — вылез я Софочкиным языком. Зурита противно демонстративно заржал, давая понять, что принял шутку.
        — Ты ведь про каучук выспрашивал. Так вот это то, из чего он получается, когда высохнет. Но есть у меня и высохший,  — на столе появился изрядный комок столь нужного нам вещества.  — Как раз из такого бочонка столько и вышло.
        — Хозяин! Весы есть?  — обратилась Мэри к мужчине за прилавком и извлекла из сумочки мерную ленточку, лист бумаги и карандаш. Девочки сразу принялись обмерять бочонок.
        — Нет у меня весов,  — пробурчал хозяин заведения.
        — Нет, так нет,  — ответил я и ударами кулака смял комок на столе в нечто, похожее на кубик. Который девчата тут же обмерили.
        — Где-то фунт из двух галлонов получается,  — в уме прикинула Софья. Плотность сырого каучука она помнила, как и многое другое, что в моей голове долго не держится.
        — Мне тоже так кажется,  — озадаченно произнёс Зурита.
        Отец взял кубик, придал ему шарообразную форму, посмотрел и объявил:
        — Двенадцать шиллингов.
        — У меня две бочки по тридцать шесть галлонов каждая,  — добавил торговец.
        — Беру,  — приговорил папенька.  — Доставишь на мою гасиенду и передашь управляющему мистеру Родригесу.
        Зурита снова "понимающе" заржал:
        — Мистеру, так мистеру,  — подтвердил он.  — Хотя все Родригесы отродясь сеньорами были. Но деньги вперёд.
        "А ведь он побаивается папеньку",  — сообразил я.
        "Здесь побаивается",  — откликнулась Софи.
        Отец отсчитал двенадцать шиллингов и придвинул их продавцу жидкого каучука:
        — Ты бы не выкаблучивался,  — добавил он, глядя на то, как мы с Мэри размазываем пальчиками по столу каплю "молочка", извлечённую из бочонка.
        — Доверие — непременное условие длительного плодотворного сотрудничества,  — добавил я улучив момент, когда Сонька принялась обнюхивать кляксу на столешнице.  — А товар твой на качество проверит сеньорита Кэти Корн.
        — А за этот бочонок можно расплатиться,  — вернулась к реальности моя хозяйка. Отец забрал со стола восемь шиллингов и добавил фунт. И он, и продавец следили за тем, как медленно темнеет тонкий слой жидкости, как, лохматясь, стирается девичьими пальчиками, превращаясь в чешуйки. Липкие и чуть заметно пружинящие.
        Поездка на Амазонку потеряла смысл.
        Едва Зурита ушёл, оставив нам бочонок, Мэри набрала в грудь воздуха, который потом незаметно выдохнула.
        — Нет уж, говори, раз собралась,  — приободрил нашу подружку папа.
        — Там, на севере, где живут бобры, тоже ведь есть человеческие поселения. Откуда они железо берут? Сюда, на Ямайку, его привозят через океан. А туда?
        — В той деревушке, в устье Потомака, где мы останавливались по дороге, Хокинс приволок на борт пару железных скоб,  — припомнил папенька.  — Помянул, что купил недорого. Похоже, тамошнее железо. Или привезли из недалёкого места. Хоть любое производство и запрещено, но любая колония старается выкрутиться. Знаешь, сколько прибрежных островков имеют полное название "Корабль Его Величества Такой-то, стоящий на якоре"? А всё потому, что корабль — не колония. Здесь такой товар сбыть несложно, и по ценам, что нашим домашним кузнецам и не снились. Двумя кораблями пойдем? Или проверим "Энтони" в одиночном плавании?
        Видно было, что отец колеблется, но в море его, определённо, тянет.
        — Хокинс присмотрит за флейтом,  — продолжил вслух рассуждать отец.  — Оставлю с ним семерых, а остальных возьмём с собой, чтобы они тут вконец не спились от безделья. С другой стороны, из Ипсвича мне не удалось забрать всех — очень уж быстро мы собрались, а люди разъехались кто куда. Мэни вообще кабак купил и решил остаться на берегу. А нам пара десятков крепких мужчин на борту не помешает — это тут, в Порт-Рояле, тихо и благостно, потому как главная пиратская гавань, а в других местах могут и напасть. Воды-то здесь беспокойные. Вторым лейтенантом пойду,  — добавил он в ответ на огорченный Софочкин взгляд.  — Боцман тоже твой. Мой всё равно в ваших рукоятках не разбирается.
        — Тогда я пошлю за юнгой на гасиенду,  — спохватилась Софи.  — Съест ведь меня без соли, если я её забуду у дедушки и бабушки.
        — Лучше сама заедь за ней, маму уговори, деда с бабушкой проведай — а то не успели познакомиться толком, как ты ускакала. Какие будут распоряжения, лейтенант-мэм?  — перевёл он взгляд на Мэри.
        — У нас всего шесть запасных подвесных коек,  — уверенно сообщила подружка.  — Пусть захватят с флейта. Ещё нужно четыре бочки для воды и шлюпку шестивесельную. А то наша недостаточно вместительна.
        — А войдёт она на палубу?  — забеспокоилась Софи.
        — Наискосок под фока-гик положим, им же и спускать будем.

* * *

        Ветер неустойчивый, волна высокая, погода рваная — в облаках, местами похожих на тучи, то и дело образуются прорехи, через которые на море обрушиваются потоки яркого солнечного света. Нас натурально валяет, а пенные гребни частенько переваливают через невысокий борт, окатывая палубу. Если в затянутом брезентом переднем артиллерийском кокпите от этого ничего неприятного не происходит, то в заднем вода стоит по колено — шпигаты системы самоотлива не успевают выпустить за борт то, что докатилось до места, где устроен рулевой. Сюда сама просится будка со стёклами, надо только придумать, как её с гиком совместить.
        — Течи нет,  — доносится из переговорной трубы голос Питера Смита.  — Сочится через палубу и из-под двери заднего трапа. Посмотрите, там через шпигаты вода к вам не заливается?
        — Заливается иногда до щиколоток,  — отвечает Софи.  — Но быстро уходит. А вот та, что через палубу захлёстывает, до пояса иногда достаёт. Хотя, тоже потом сливается.
        — На шпигаты кокпита нужно клапана ставить, чтобы только на выпуск работали,  — доносится тоже из трубы голос Арчи.  — В дейдвуде течи нет.
        — Справа по курсу угловой пятнадцать крупный корабль,  — поступает по тем же трубам из носового копита доклад юнги.
        — На румб правее носа галеон,  — подтверждает сообщение голос взрослого матроса.
        Нам с кормы сквозь мачты его не видно. Сонька, сместившись вправо, направляет на встречного подзорную трубу. То же самое проделывает отец, сместившись влево.
        — Испанец,  — говорит он, оторвавшись от окуляра,  — к Гаване ломится правым галсом.
        — Принимаю вправо,  — с согласными интонациями в голосе отвечает Сонька. Она уже поняла, что нас, малолеток, продолжают плотно пасти.  — Разминёмся на расстоянии около мили. Два румба вправо,  — говорит она рулевому — наша картушка размечена не только в градусах, а у штурвала — взрослый. Сама же принимается вращать рукоятки лебёдок гик-талей, чётче подстраивая паруса под ветер.  — Машинное! Растапливайте. У фок-мачты! Кливер-шкот трави помалу. Стоп.
        Волшебная лёгкость, с которой управляется куттер в варианте шхуны, просто обворожительна. Все сидят в сухости — мокнут только рулевой и вахтенный начальник. Даже сигнальщики укрыты брезентом, из-под которого торчат одни головы.
        Некоторое время следуют доклады о смещении галеона влево, о сокращении дистанции до него, но потом ситуация резко меняется — оказавшись у нас над ветром пузатый корабль четко разворачивается и быстро идёт на сближение.
        — Арчи, заводи шарманку! Паруса долой! Джек, Питер, Мэри, к орудию. Кэти — в машинное. Остальным приготовиться к досмотру приза.
        — А мне что делать?  — доносится из трубы растерянный голос Консуэллы.
        — Рагу,  — ответствует Софочка, глядя на то, как быстро исчезают наши паруса. И тут в воду плюхается ядро. Виден клуб дыма на носу галеона, и слышен звук выстрела.
        — Шесть румбов влево,  — командует Софи,  — поднять красный сигнал,  — она выходит из-под прицела ещё не выстрелившей второй погонной кулеврины испанца и показывает, что готова к открытию огня — этот флаг моряки многих стран уже понимают однозначно.
        Галеон сейчас идёт в фордевинд, а мы в левентик. Но делаем, как и он, семь узлов.
        — Книппелями по готовности беглый огонь,  — наша капитан-мэм приказала снести агрессору паруса и снасти, как только расстояние позволит. Вот, довернула влево, вводя неприятеля в сектор обстрела трехдюймовки, которая буквально через секунду выплюнула снаряд, сложенный из семи железных прутков, скреплённых кольцами. Полутораметровые семисекционные нунчаки угодили левее знака "крести" на фоке галеона, попутно разорвав блинд. Второй выстрел попал в марсель, наполовину отделив его от рея. Сонька приказала ворочать влево, чтобы не угодить под бортовой залп. Нового прохода перед носом хватило ещё на два продольных выстрела по такелажу. Дистанция сократилась с трёх кабельтовых до менее чем одного, и мы отвернули — было отчётливо видно, как из борта вылезло дуло смотрящей в нашу сторону кулеврины. Туда и пошёл пятый снаряд, выбив несколько щепок из толстых досок обшивки. Тем не менее, испанец выпалил — тяжёлое ядро разбило нашу шлюпку и вылетело за борт, попутно смахнув релинги ограждения.
        Мы продолжили разворот и теперь убегали от потерявшего ход галеона. Но, через пять кабельтовых развернулись и снова пошли на сближение. На этот раз начали обстрел издалека, посылая книппели по навесной траектории. Попадали через раз. Дважды воду вспенили ядра носовых кулеврин жертвы, а мы буквально избивали противника, паруса которого уже висели лохмотьями. Обездвиженный неуправляемый пузатый галеон, сносимый ветром к отчётливо видимому берегу, беспомощно покачивался на нестрашной для него умеренной волне. Софи снова развернулась, чтобы отойти и начать новый заход с пальбой на сближении с носа — бортового залпа она старательно избегала, потому что нам хватит и одного случайного, по закону больших чисел, попадания. Даже из не самых крупнокалиберных пушек, порты которых на галеоне остались закрытыми — они слишком близко к воде, а волнение достаточно значительное, чтобы захлестнуть нижнюю палубу.
        — Шлюпку за борт вывалили,  — доложил сигнальщик.  — Машут какой-то пальмой в горшке, орудия втягивают и порты закрывают.
        Софи прильнула к подзорной трубе, хотя на такой дистанции и без неё всё прекрасно видно. Ну да, пальмовая ветвь — символ мира. И ещё с борта белым машут, поскольку спустить флаг не могут — он снесён. Прав оказался наш профессор-бомбардир — дюймового диаметра железные палочки не ломаются и при их значительной скорости буквально сбривают всё, с чем встречаются. Такелаж после десятка попаданий годится только на швабры. Даже ванты грот-мачты перерублены на правом борту у самого марса и теперь свисают до воды на манер невода.

* * *

        Мы под всеми парусами натужно буксируем захваченный галеон, на котором папины матросы с трудом поставили блинд и из обрывков собрали грот. Но всё равно скорость и до четырех узлов не дотягивает. Поредевший в результате обстрела экипаж покинул свой корабль на гребных судах у восточной оконечности Кубы. В три захода перевезлись — народу тут было напихано, как сельдей в бочке.
        Мы ведь своих людей к ним на борт послать не могли, пока не высадили всех испанцев, потому что их там многие сотни против пары десятков наших. Чуть не вышло, как в детском рассказе Толстого:
        — Я медведя поймал.
        — Так тащи его сюда.
        — Он меня не пускает.
        Подслушав эту мою мысль, Сонька прошла вдоль борта галеона, всадив чугунную гранату прямиком в закрытый пушечный порт нижнего ряда. Пробитие с внутренним взрывом убедили упрямцев, что есть у нас на них управа. Буксирный конец подали. И на берег съехали не кочевряжась — волнение в месте, куда мы их затащили, было слабым. Только после этого досмотровая партия прибыла на покинутое судно, обнаружив там полтора десятка брошенных раненых. Ими занялись наши юнга и кок, владеющие испанским и знающие правила оказания первой помощи — щедро полился спирт, заработали извлекающие щепки пинцеты, запахло дёгтем, пропитывающим повязки. Ни осколочных, ни пулевых проникающих ранений не было. Повреждения от обломков рангоута. Ещё нам оставили полдюжины трупов — некоторым прилетело в голову. Или конечность отшибло — кровью истекли. Над покойными правоверная Мэри прочитала молитву, после чего их опустили в море с ядром, привязанным к ногам.
        Занимавшиеся врачеванием девочки вскоре позвали на консилиум старых опытных матросов, которые мигом вынесли вердикт — скорбут. Ведь галеон только что пересёк Атлантику, так что с питанием на нём обстановка была далеко не безоблачной. Юнга пулей слетала за бутылкой хвойного отвара, запечатанной ещё горячей — я на всякий случай приготовил, вспомнив, что это помогает от цинги. Точной технологии никто не знал, так что для верности мы и спиртового настоя сделали. Как раз отличный случай испытать на тех, кого не очень жалко. Эту гадостную горечь страждущие вкусили с истинно христианским смирением — семеро один вариант и семеро второй. Пятнадцатый же стал упрямиться и его оставили в качестве контрольного экземпляра. Уж если ставишь опыт, то нужно проводить его корректно.
        Четырнадцать раненых вскоре пошли на поправку, а пятнадцатый помер. Может, и не прямо от цинги, а вследствие общей слабости организма, но наш хвойный озверин доказал свою эффективность, потому что признаки заболевания достаточно быстро исчезли.
        Сонька с восторгом изучала свой первый личный трофей. Её поразила роскошь убранства капитанской каюты, где находилось множество красивых вещиц: сундук с роскошной одеждой, расшитой златом и серебром, богато инкрустированное оружие, посуда из подлинного китайского фарфора и богемского стекла, шкатулка с музыкой и книги в солидных переплётах. Всё очень вычурно и дорого выглядит. А вот навигационные инструменты в каморке по соседству видали виды — квадрант вполне мог помнить Колумба или Магеллана; астролябия погнута, песочные часы разнокалиберные и совсем не факт, что отмеряют нужное время. Как ещё не заблудился с таким подходом?
        Орудийные палубы удивили разнобоем стоящих на них орудий. На миддлдеке мирно уживались на одном борту тяжелые кулеврины и вполне современные двадцатичетрёхфунтовки; гондек, подсвеченный солнцем из разбитого порта, порадовал полудюжиной чугунных тридцатидвухфунтовок и дюжиной бронзовых карронад того же калибра.
        После этого невыносимая вонь, стоящая в матросском кубрике палубой ниже, вернула мою хозяюшку на землю и отправила осматривать крюйт-камеру.
        Разумеется, судовую кассу и личные сбережения экипаж галеона на корабле не оставил, но одних только пушек, по большей части из отличной испанской бронзы нам досталось более, чем достаточно. Порох и ядра тоже пригодятся, а остальное можно продавать. Ведь мы даже шкурку столь объёмистого приза, считай, не попортили. Рангоут тоже на месте остался слегка помятый, но весь на местах.
        И вот теперь мы волочём за собой эту махину в сторону бухты Гонав, чтобы остановиться на Гаити в удобной естественной гавани, принадлежащей французам, а то у англичан с испанцами нынче как бы мир, и может получиться неудобно, если в английский порт прибудет отбитый у Испании корабль. Тут с галеона пишут флажковым семафором, что в трюме приза есть груз. Этого монстра не так-то быстро весь осмотришь, уж больно он громаден. Ага! Пишут: Оружие. Амуниция. Ткани.
        Сонька теперь не просто богата, а богата до неприличия. Ведь треть добычи достанется ей — хозяйке судна, да ещё и четыре капитанские доли.
        А с французами у нашего нынешнего короля-католика тоже мир, дружба, жвачка…

        Глава 28. Торговать хлопотно

        Утром в город отправилась все дамы, кроме Консуэллы. У капитана-мэм Корн и лейтенанта-мэм Коллинз были обязанности — некоторые работы, проводимые на куттере, требовали их присутствия. Дело было в обрастании днища водорослями и ракушками. Пропитка древесины машинным маслом спасала от этой напасти на какое-то время, но сейчас это благостное время истекло — вода постепенно вымыла пропитку, отчего выделяющееся масло перестало служить отравой для стремящихся закрепиться на днище растений и корабельных червей, которые вообще-то моллюски — даже раковина есть, хоть и странная.
        Остававшиеся на судне плотник, боцман и механик уже приготовили из толстых брёвен подходящие для нашего корпуса подпорки и осмотрели катки слипа, имевшегося в порту. Нанять работников для перемещения тяжестей было нетрудно, потому что другие суда из Европы пока не появлялись, люд портовый бездельничал и жаждал заработка — два десятка тонн камней балласта они повытаскивали на берег за два дня.
        В максимум прилива ночью без лишних глаз обеими якорными лебёдками провели операцию по извлечению куттера на сушу и немедленно сняли винт — незачем посторонним знать о нём. Экипаж папиного флейта подстраховывал малолеток, перемещающих стотонную махину, даже просился покрутить ручки лебёдок, которые положено называть брашпилями, удивляясь лёгкости, с которой неторопливо тянулось вверх по наклонной плоскости тело судна.
        Потом было много работы. Не только на обшивке — железные детали наших лебёдок начали ржаветь, несмотря на то, что мы их регулярно смазывали. Не в одних лишь узлах трения, а вообще для защиты. Причём машинным маслом с растворённым в нём парафином, чтобы образовывал плёнку. Помогало, конечно, но вездесущая влага добиралась до самых неожиданных мест. И до ожиданных тоже.
        Дорогущей масляной краской далеко не всё покроешь, да и солёная морская вода успела местами её полностью смыть. А местами не полностью. Хорошо хоть набор нигде не расшатало — так мы в серьёзную трёпку и не попадали ещё. Пока мы, изнывая от жары и с завистью вспоминая о режиме, в котором трудятся дедушкины рабы, приводили судно в порядок, "Агата" поправляла такелаж, чинила рангоут и вообще — чистила пёрышки. А мы заново натянули внутренние ванты мачт, немного ослабшие в дороге.
        На воду экс-куттер спустили аж через две недели. От дедушки вернулась Консуэллка с новыми банками консервов и целым обозом, доставившим нам в качестве жидкого топлива бочки тростниковой самогонки. Мы снова были готовы уходить в рейс. Наутро наведаемся с реципиенткой в ближайшие кабаки, поищем фрахт. Она просто рвётся в море, но выходить без определённой цели считает "не по-взрослому". Дитя ещё, хоть и капитан.

* * *

        Обходя окрестные злачные заведения, мы с удивлением обнаружили, что группы матросов с "Агаты" тоже проводят время в этих же местах. Оказывается, они соскучились по местному пиву, которое ужасная гадость, да ещё и тростниковым привкусом отдаёт. Наверное, поэтому они его и не пьют, а только поглядывают по сторонам, следя за тем, чтобы дочку капитана и её подружку никто не обидел.
        — Ищете, куда бы отвезти груз?  — уточнил папенька, появившийся буквально через три часа после того, как мы с Мэри начали наши бесплодные поиски.  — Торговцы сами ищут перевозчиков, или пассажиры — судно. Но везти с Ямайки, кроме рома и сахара, нечего. Разве что какао. Да ещё кофе начинают возделывать. Остальные продукты испортятся по пути, а кроме них тут ничего не производят. Бакаут перестали рубить еще при испанцах — невыгодно. Если только привезти, перед этим у кого-нибудь отобрав.
        Кофе пока не слишком популярен, разве что туркам его продавать, если уверен, что ноги унесёшь. А какао ценят в Испании и Франции. Испанцам его можно толкнуть через португальских контрабандистов, а соваться под нашим флагом во французские порты можно, только хорошо зная политическую обстановку, которая меняется непредсказуемо. Или имея хороших знакомых в прибрежных деревушках. Так что себе мешочек-другой прикупим, дома пить — и всё.
        Значительно интересней доставить сюда металлические изделия и что-то из галантереи. Или рабов из Африки. Но за этим надо снова пересекать океан, причём против пассата.
        — А сейчас в Порт-Рояле найти местный груз можно только случайно,  — как бы подвёл черту отец.

* * *

        — Мне сказали, что здесь я могу отыскать капитана Корна,  — прямо от двери заявил вошедший незнакомец с бочонком подмышкой.
        — Даже двоих капитанов Корнов,  — улыбнулся папенька.  — Присаживайся, Зурита. Хочешь нас чем-то угостить?
        — Соком одного дерева,  — ухмыльнулся вошедший и устроился на лавке за нашим столом.
        — Берёзовым?  — вылез я Софочкиным языком. Зурита противно демонстративно заржал, давая понять, что принял шутку.
        — Ты ведь про каучук выспрашивал. Так вот это то, из чего он получается, когда высохнет. Но есть у меня и высохший,  — на столе появился изрядный комок столь нужного нам вещества.  — Как раз из такого бочонка столько и вышло.
        — Хозяин! Весы есть?  — обратилась Мэри к мужчине за прилавком и извлекла из сумочки мерную ленточку, лист бумаги и карандаш. Девочки сразу принялись обмерять бочонок.
        — Нет у меня весов,  — пробурчал хозяин заведения.
        — Нет, так нет,  — ответил я и ударами кулака смял комок на столе в нечто, похожее на кубик. Который девчата тут же обмерили.
        — Где-то фунт из двух галлонов получается,  — в уме прикинула Софья. Плотность сырого каучука она помнила, как и многое другое, что в моей голове долго не держится.
        — Мне тоже так кажется,  — озадаченно произнёс Зурита.
        Отец взял кубик, придал ему шарообразную форму, посмотрел и объявил:
        — Двенадцать шиллингов.
        — У меня две бочки по тридцать шесть галлонов каждая,  — добавил торговец.
        — Беру,  — приговорил папенька.  — Доставишь на мою гасиенду и передашь управляющему мистеру Родригесу.
        Зурита снова "понимающе" заржал:
        — Мистеру, так мистеру,  — подтвердил он.  — Хотя все Родригесы отродясь сеньорами были. Но деньги вперёд.
        "А ведь он побаивается папеньку",  — сообразил я.
        "Здесь побаивается",  — откликнулась Софи.
        Отец отсчитал двенадцать шиллингов и придвинул их продавцу жидкого каучука:
        — Ты бы не выкаблучивался,  — добавил он, глядя на то, как мы с Мэри размазываем пальчиками по столу каплю "молочка", извлечённую из бочонка.
        — Доверие — непременное условие длительного плодотворного сотрудничества,  — добавил я улучив момент, когда Сонька принялась обнюхивать кляксу на столешнице.  — А товар твой на качество проверит сеньорита Кэти Корн.
        — А за этот бочонок можно расплатиться,  — вернулась к реальности моя хозяйка. Отец забрал со стола восемь шиллингов и добавил фунт. И он, и продавец следили за тем, как медленно темнеет тонкий слой жидкости, как, лохматясь, стирается девичьими пальчиками, превращаясь в чешуйки. Липкие и чуть заметно пружинящие.
        Поездка на Амазонку потеряла смысл.
        Едва Зурита ушёл, оставив нам бочонок, Мэри набрала в грудь воздуха, который потом незаметно выдохнула.
        — Нет уж, говори, раз собралась,  — приободрил нашу подружку папа.
        — Там, на севере, где живут бобры, тоже ведь есть человеческие поселения. Откуда они железо берут? Сюда, на Ямайку, его привозят через океан. А туда?
        — В той деревушке, в устье Потомака, где мы останавливались по дороге, Хокинс приволок на борт пару железных скоб,  — припомнил папенька.  — Помянул, что купил недорого. Похоже, тамошнее железо. Или привезли из недалёкого места. Хоть любое производство и запрещено, но любая колония старается выкрутиться. Знаешь, сколько прибрежных островков имеют полное название "Корабль Его Величества Такой-то, стоящий на якоре"? А всё потому, что корабль — не колония. Здесь такой товар сбыть несложно, и по ценам, что нашим домашним кузнецам и не снились. Двумя кораблями пойдем? Или проверим "Энтони" в одиночном плавании?
        Видно было, что отец колеблется, но в море его, определённо, тянет.
        — Хокинс присмотрит за флейтом,  — продолжил вслух рассуждать отец.  — Оставлю с ним семерых, а остальных возьмём с собой, чтобы они тут вконец не спились от безделья. С другой стороны, из Ипсвича мне не удалось забрать всех — очень уж быстро мы собрались, а люди разъехались кто куда. Мэни вообще кабак купил и решил остаться на берегу. А нам пара десятков крепких мужчин на борту не помешает — это тут, в Порт-Рояле, тихо и благостно, потому как главная пиратская гавань, а в других местах могут и напасть. Воды-то здесь беспокойные. Вторым лейтенантом пойду,  — добавил он в ответ на огорченный Софочкин взгляд.  — Боцман тоже твой. Мой всё равно в ваших рукоятках не разбирается.
        — Тогда я пошлю за юнгой на гасиенду,  — спохватилась Софи.  — Съест ведь меня без соли, если я её забуду у дедушки и бабушки.
        — Лучше сама заедь за ней, маму уговори, деда с бабушкой проведай — а то не успели познакомиться толком, как ты ускакала. Какие будут распоряжения, лейтенант-мэм?  — перевёл он взгляд на Мэри.
        — У нас всего шесть запасных подвесных коек,  — уверенно сообщила подружка.  — Пусть захватят с флейта. Ещё нужно четыре бочки для воды и шлюпку шестивесельную. А то наша недостаточно вместительна.
        — А войдёт она на палубу?  — забеспокоилась Софи.
        — Наискосок под фока-гик положим, им же и спускать будем.

* * *

        Ветер неустойчивый, волна высокая, погода рваная — в облаках, местами похожих на тучи, то и дело образуются прорехи, через которые на море обрушиваются потоки яркого солнечного света. Нас натурально валяет, а пенные гребни частенько переваливают через невысокий борт, окатывая палубу. Если в затянутом брезентом переднем артиллерийском кокпите от этого ничего неприятного не происходит, то в заднем вода стоит по колено — шпигаты системы самоотлива не успевают выпустить за борт то, что докатилось до места, где устроен рулевой. Сюда сама просится будка со стёклами, надо только придумать, как её с гиком совместить.
        — Течи нет,  — доносится из переговорной трубы голос Питера Смита.  — Сочится через палубу и из-под двери заднего трапа. Посмотрите, там через шпигаты вода к вам не заливается?
        — Заливается иногда до щиколоток,  — отвечает Софи.  — Но быстро уходит. А вот та, что через палубу захлёстывает, до пояса иногда достаёт. Хотя, тоже потом сливается.
        — На шпигаты кокпита нужно клапана ставить, чтобы только на выпуск работали,  — доносится тоже из трубы голос Арчи.  — В дейдвуде течи нет.
        — Справа по курсу угловой пятнадцать крупный корабль,  — поступает по тем же трубам из носового копита доклад юнги.
        — На румб правее носа галеон,  — подтверждает сообщение голос взрослого матроса.
        Нам с кормы сквозь мачты его не видно. Сонька, сместившись вправо, направляет на встречного подзорную трубу. То же самое проделывает отец, сместившись влево.
        — Испанец,  — говорит он, оторвавшись от окуляра,  — к Гаване ломится правым галсом.
        — Принимаю вправо,  — с согласными интонациями в голосе отвечает Сонька. Она уже поняла, что нас, малолеток, продолжают плотно пасти.  — Разминёмся на расстоянии около мили. Два румба вправо,  — говорит она рулевому — наша картушка размечена не только в градусах, а у штурвала — взрослый. Сама же принимается вращать рукоятки лебёдок гик-талей, чётче подстраивая паруса под ветер.  — Машинное! Растапливайте. У фок-мачты! Кливер-шкот трави помалу. Стоп.
        Волшебная лёгкость, с которой управляется куттер в варианте шхуны, просто обворожительна. Все сидят в сухости — мокнут только рулевой и вахтенный начальник. Даже сигнальщики укрыты брезентом, из-под которого торчат одни головы.
        Некоторое время следуют доклады о смещении галеона влево, о сокращении дистанции до него, но потом ситуация резко меняется — оказавшись у нас над ветром пузатый корабль четко разворачивается и быстро идёт на сближение.
        — Арчи, заводи шарманку! Паруса долой! Джек, Питер, Мэри, к орудию. Кэти — в машинное. Остальным приготовиться к досмотру приза.
        — А мне что делать?  — доносится из трубы растерянный голос Консуэллы.
        — Рагу,  — ответствует Софочка, глядя на то, как быстро исчезают наши паруса. И тут в воду плюхается ядро. Виден клуб дыма на носу галеона, и слышен звук выстрела.
        — Шесть румбов влево,  — командует Софи,  — поднять красный сигнал,  — она выходит из-под прицела ещё не выстрелившей второй погонной кулеврины испанца и показывает, что готова к открытию огня — этот флаг моряки многих стран уже понимают однозначно.
        Галеон сейчас идёт в фордевинд, а мы в левентик. Но делаем, как и он, семь узлов.
        — Книппелями по готовности беглый огонь,  — наша капитан-мэм приказала снести агрессору паруса и снасти, как только расстояние позволит. Вот, довернула влево, вводя неприятеля в сектор обстрела трехдюймовки, которая буквально через секунду выплюнула снаряд, сложенный из семи железных прутков, скреплённых кольцами. Полутораметровые семисекционные нунчаки угодили левее знака "крести" на фоке галеона, попутно разорвав блинд. Второй выстрел попал в марсель, наполовину отделив его от рея. Сонька приказала ворочать влево, чтобы не угодить под бортовой залп. Нового прохода перед носом хватило ещё на два продольных выстрела по такелажу. Дистанция сократилась с трёх кабельтовых до менее чем одного, и мы отвернули — было отчётливо видно, как из борта вылезло дуло смотрящей в нашу сторону кулеврины. Туда и пошёл пятый снаряд, выбив несколько щепок из толстых досок обшивки. Тем не менее, испанец выпалил — тяжёлое ядро разбило нашу шлюпку и вылетело за борт, попутно смахнув релинги ограждения.
        Мы продолжили разворот и теперь убегали от потерявшего ход галеона. Но, через пять кабельтовых развернулись и снова пошли на сближение. На этот раз начали обстрел издалека, посылая книппели по навесной траектории. Попадали через раз. Дважды воду вспенили ядра носовых кулеврин жертвы, а мы буквально избивали противника, паруса которого уже висели лохмотьями. Обездвиженный неуправляемый пузатый галеон, сносимый ветром к отчётливо видимому берегу, беспомощно покачивался на нестрашной для него умеренной волне. Софи снова развернулась, чтобы отойти и начать новый заход с пальбой на сближении с носа — бортового залпа она старательно избегала, потому что нам хватит и одного случайного, по закону больших чисел, попадания. Даже из не самых крупнокалиберных пушек, порты которых на галеоне остались закрытыми — они слишком близко к воде, а волнение достаточно значительное, чтобы захлестнуть нижнюю палубу.
        — Шлюпку за борт вывалили,  — доложил сигнальщик.  — Машут какой-то пальмой в горшке, орудия втягивают и порты закрывают.
        Софи прильнула к подзорной трубе, хотя на такой дистанции и без неё всё прекрасно видно. Ну да, пальмовая ветвь — символ мира. И ещё с борта белым машут, поскольку спустить флаг не могут — он снесён. Прав оказался наш профессор-бомбардир — дюймового диаметра железные палочки не ломаются и при их значительной скорости буквально сбривают всё, с чем встречаются. Такелаж после десятка попаданий годится только на швабры. Даже ванты грот-мачты перерублены на правом борту у самого марса и теперь свисают до воды на манер невода.

* * *

        Мы под всеми парусами натужно буксируем захваченный галеон, на котором папины матросы с трудом поставили блинд и из обрывков собрали грот. Но всё равно скорость и до четырех узлов не дотягивает. Поредевший в результате обстрела экипаж покинул свой корабль на гребных судах у восточной оконечности Кубы. В три захода перевезлись — народу тут было напихано, как сельдей в бочке.
        Мы ведь своих людей к ним на борт послать не могли, пока не высадили всех испанцев, потому что их там многие сотни против пары десятков наших. Чуть не вышло, как в детском рассказе Толстого:
        — Я медведя поймал.
        — Так тащи его сюда.
        — Он меня не пускает.
        Подслушав эту мою мысль, Сонька прошла вдоль борта галеона, всадив чугунную гранату прямиком в закрытый пушечный порт нижнего ряда. Пробитие с внутренним взрывом убедили упрямцев, что есть у нас на них управа. Буксирный конец подали. И на берег съехали не кочевряжась — волнение в месте, куда мы их затащили, было слабым. Только после этого досмотровая партия прибыла на покинутое судно, обнаружив там полтора десятка брошенных раненых. Ими занялись наши юнга и кок, владеющие испанским и знающие правила оказания первой помощи — щедро полился спирт, заработали извлекающие щепки пинцеты, запахло дёгтем, пропитывающим повязки. Ни осколочных, ни пулевых проникающих ранений не было. Повреждения от обломков рангоута. Ещё нам оставили полдюжины трупов — некоторым прилетело в голову. Или конечность отшибло — кровью истекли. Над покойными правоверная Мэри прочитала молитву, после чего их опустили в море с ядром, привязанным к ногам.
        Занимавшиеся врачеванием девочки вскоре позвали на консилиум старых опытных матросов, которые мигом вынесли вердикт — скорбут. Ведь галеон только что пересёк Атлантику, так что с питанием на нём обстановка была далеко не безоблачной. Юнга пулей слетала за бутылкой хвойного отвара, запечатанной ещё горячей — я на всякий случай приготовил, вспомнив, что это помогает от цинги. Точной технологии никто не знал, так что для верности мы и спиртового настоя сделали. Как раз отличный случай испытать на тех, кого не очень жалко. Эту гадостную горечь страждущие вкусили с истинно христианским смирением — семеро один вариант и семеро второй. Пятнадцатый же стал упрямиться и его оставили в качестве контрольного экземпляра. Уж если ставишь опыт, то нужно проводить его корректно.
        Четырнадцать раненых вскоре пошли на поправку, а пятнадцатый помер. Может, и не прямо от цинги, а вследствие общей слабости организма, но наш хвойный озверин доказал свою эффективность, потому что признаки заболевания достаточно быстро исчезли.
        Сонька с восторгом изучала свой первый личный трофей. Её поразила роскошь убранства капитанской каюты, где находилось множество красивых вещиц: сундук с роскошной одеждой, расшитой златом и серебром, богато инкрустированное оружие, посуда из подлинного китайского фарфора и богемского стекла, шкатулка с музыкой и книги в солидных переплётах. Всё очень вычурно и дорого выглядит. А вот навигационные инструменты в каморке по соседству видали виды — квадрант вполне мог помнить Колумба или Магеллана; астролябия погнута, песочные часы разнокалиберные и совсем не факт, что отмеряют нужное время. Как ещё не заблудился с таким подходом?
        Орудийные палубы удивили разнобоем стоящих на них орудий. На миддлдеке мирно уживались на одном борту тяжелые кулеврины и вполне современные двадцатичетрёхфунтовки; гондек, подсвеченный солнцем из разбитого порта, порадовал полудюжиной чугунных тридцатидвухфунтовок и дюжиной бронзовых карронад того же калибра.
        После этого невыносимая вонь, стоящая в матросском кубрике палубой ниже, вернула мою хозяюшку на землю и отправила осматривать крюйт-камеру.
        Разумеется, судовую кассу и личные сбережения экипаж галеона на корабле не оставил, но одних только пушек, по большей части из отличной испанской бронзы нам досталось более, чем достаточно. Порох и ядра тоже пригодятся, а остальное можно продавать. Ведь мы даже шкурку столь объёмистого приза, считай, не попортили. Рангоут тоже на месте остался слегка помятый, но весь на местах.
        И вот теперь мы волочём за собой эту махину в сторону бухты Гонав, чтобы остановиться на Гаити в удобной естественной гавани, принадлежащей французам, а то у англичан с испанцами нынче как бы мир, и может получиться неудобно, если в английский порт прибудет отбитый у Испании корабль. Тут с галеона пишут флажковым семафором, что в трюме приза есть груз. Этого монстра не так-то быстро весь осмотришь, уж больно он громаден. Ага! Пишут: Оружие. Амуниция. Ткани.
        Сонька теперь не просто богата, а богата до неприличия. Ведь треть добычи достанется ей — хозяйке судна, да ещё и четыре капитанские доли.
        А с французами у нашего нынешнего короля-католика тоже мир, дружба, жвачка…

        Глава 29. Джинн вырвался

        Конечно, добравшись до берегов Англии, мы сразу завернули в Плимут — попутный порт с просторной гаванью. А то вода уже начала портиться, да свежие продукты после более чем месяца консервов насущно требуются организмам. Где вы, портовые кабаки?! Раньше я не понимал, почему моряков так притягивают к себе эти вместилища пьянства и разврата, где герои фильмов постоянно ввязываются в потасовки. А теперь мы с удовольствием уминаем отварную брюкву с бараньими рёбрышками — пищу невзыскательную, но приготовленную из свежих продуктов.
        — Юная леди позволит мне присоединиться к ней?  — средних лет мужчина одетый прилично ищет свободного места. А повсюду занято, только вокруг Соньки и Машки осталось некоторое свободное пространство.
        — Окажите нам честь,  — кивает моя реципиентка.
        — Вы ведь только что с Ямайки,  — завязывает застольную беседу незнакомец.  — Возможно, ваше судно доставило ром или сахар? Я Теренс Гарфилд, негоциант. Интересуюсь ценой и количеством товара.
        — Софи Корн, капитан шхуны "Энтони". А это Мэри Коллинз — мой лейтенант. Мы давненько не были в доброй старой Англии, а когда покидали её минувшим летом, тут стало как-то неспокойно. Начинался мятеж.
        — Да, произошли серьёзные волнения. Мятежников до сих пор отлавливают и сурово карают, но в целом обстановка беспокойства не вызывает, хотя корабли, набитые каторжниками, то и дело уходят в заокеанские владения. Да и в торговле наблюдается некоторый спад из-за того, что людям страшно заключать серьёзные сделки. Честные купцы вынуждены скрывать свои средства и не готовы подтвердить намерения сколь-нибудь убедительными гарантиями.
        Всё ясно. Торговец опасается говорить прямо. Он не может поведать нам о том, как начала мести новая метла, занимаясь сбором средств на содержание армии за счёт поборов с тех, у кого водятся денежки. Классический ход — обвинение в измене, суд, приговор с определением "Конфискация". Золото казне и новый раб на плантации. Где-то я об этом читал. Точно! У Сабатини в его книге про капитана Блада.
        Пока Мэри торговалась насчёт цены, я вспоминал и раздумывал, Сонька внимательно слушала мои мысли, и обоих нас обуревала паранойя. Судя по тому, как здесь, в портовом трактире, образовалось вокруг нас свободное пространство, слухи об удачливом пирате по фамилии Корн уже достигли берегов Туманного Альбиона. Возраст и половая принадлежность этого человека до смешного облегчают идентификацию. Все вокруг в курсе того, насколько мы богаты. Единственный момент, играющий нам на руку — скорость, с которой доставляет депеши Королевская Почта. Потому что королю нужны деньги. А повесить пирата, отобрав у него добычу, дело богоугодное.
        — Нет, мы лучше в Лондоне ром продадим,  — внезапно принявшая решение Сонька бросила на стол пару монет и поторопилась на выход. Обогащать корону она не собиралась. Прибыв на борт на нанятой лодке, распорядилась поднять флаг "Быть готовыми к отплытию" и устроилась изучать карты. Через три часа вахтенный доложил, что "Агата" спустила флаг "Вижу ясно" и подняла "Все на борту". Удобно. Для посторонних наблюдателей суда на рейде поднимают разноцветные тряпочки, а на самом деле мы переговариваемся. Наши, кто был на берегу, тоже этот сигнал увидели, и прибыли к месту службы. Ну, занесли кого-то. Главное — все с нами. Теперь сигнал "Следовать за мной", и курс на выход — благо, оформляться здесь не надо.
        Папенька доверяет дочурке — даже не стал наведываться с расспросами, куда это она вдруг засобиралась? Вот и сейчас его флейт поднял якорь и последовал за нашей шхуной, как всегда в узких местах, под одними косыми парусами.

* * *

        Ром и сахар мы продали в Глазго — шотландцы пока не вполне согласны быть британцами, отчего их верность Якову не столь стремительна. Да и расстояние до Лондона отсюда больше. Софи обстоятельно посовещалась с отцом и маменькой. С одной стороны нам очень хочется домой, с другой — гложет предчувствие надвигающейся опасности. И двести килограммов золота в капитанской каюте и матросских сундучках вызывают серьёзную обеспокоенность. Да что я блею? Какие двести? Не меньше трёхсот. Мы ведь ещё и товары с галеона удачно толкнули, и французский флейт пограбили, да и продажа двух грузовых судов товаров из колоний тоже принесла знатную выручку. Быть богатым — тревожное занятие. И куда нам теперь податься? В Архангельск? Так нынче, в самом начале марта, льды туда не пустят. Может быть, в Голландию?
        — Джонатан,  — ласково улыбнулась маменька,  — ты же обещал показать мне Амстердам,  — она что, тоже мои мысли читает?  — А ребятишек отправим в школу. Мне кажется, что они чересчур наплавались. Джонни составит им компанию в дороге и проследит, чтобы они не заблудились.
        — Пожалуй,  — кивает отец.  — Мои парни без особых трудов доведут шхуну до Европы. А молодёжь я доставлю к самому порогу дома. Только не к парадному крыльцу, а к заднему входу.
        Соньке ужасно хочется в Амстердам. Но у нас на исходе машинное масло для пропитки обшивки. А уже пора. Взять это масло в нынешние времена можно только в нашем имении, но появляться там стрёмно. Имеется в виду, появляться вместе с судном — в Ипсвиче его могут ждать. Это буквально вопит моя паранойя. Но если мы не засветимся в порту, то выиграем какое-то время и сможем удрать с парой бочек. Или сумеем побольше захватить хотя бы соляра — жечь в моторе самогонку, со временем превращающуюся в ром, нам как-то обидно. Имеются чисто хозяйственные вопросы, решить которые можно только на главной базе. Да и про дела школьные нужно разузнать — я же столько задач ребятам задал! Практических, имею в виду.

* * *

        Не так уж много той Англии — мы без приключений добрались до Оруэлла, обогнув остров почему-то снова с юга. Оставили флейт в открытом море, вошли на шхуне в эстуарий и двигались по нему, пока не стемнело. Отец, распоряжавшийся в этот раз, явно подгадывал время прибытия в определённое место именно к этому моменту. Судно встало на якорь в полукабельтове от берега, куда папенька и съехал на лодке, вскоре вернувшейся обратно и оставшейся покачиваться на воде. Через час с суши несколько раз моргнул фонарь, и вся наша детсадовская команда уселась во всё ту же лодку. С взрослыми матросами попрощались, уже занимая места на банках.
        — Это Джереми,  — представил папа ничем не примечательного дядьку.  — Он отвезёт вас в имение. Кстати, он заберёт груз, который вы приготовите. Садитесь в повозку и бывайте. Я вас проведаю, когда это потребуется.
        Повозка оказалась обычной телегой, где мы уместились все семеро — сёстры Корн, Мэри и три подростка ещё не ставшие юношами — Джёк, Питер и Арчи. Так в потёмках и доехали до имения. Тут Джек и Арчи сошли — им хотелось поскорее попасть под родительский кров, вот они и отправились сразу по домам. Ну а нас доставили прямиком к порогу усадьбы, откуда к себе домой чуть не вприпрыжку убежал Питер.

* * *

        Бетти радостно обняла своих дочурку и крестницу с сёстрами, которых не видела много месяцев. Консуэллка загремела знакомыми с детства котлами и сковородками, а маленькая Кэти спрашивала, скоро ли увидится с мамой. Как-то наша юнга раскисла от привычной домашней обстановки и натурально растерялась. Подтянулись ребята, те, что сегодня ночуют здесь, и принялись за расспросы. Разумеется, ничего внятного о здешних делах выяснить не удалось.
        Утром в кузнице привычно заработал гвоздильный заводик. Железные, медные, бронзовые изделия всех размеров ждали отправки в Гарвич, который эту продукцию буквально проглатывал. Хотя, если верить тому, что поговаривают в Глазго, корабли для флота сейчас строят не так энергично, как раньше. Тем не менее, наша продукция заметно выигрывает в цене, и качеством превосходит гвозди, делаемые вручную. В принципе, на этом можно озолотиться, но золотиться здесь, в Англии, неинтересно.
        Машинного масла нагнали, да ещё и сообразили, что применять его в составе антикоррозионной защиты железных поверхностей было неправильно. Нужно мазать парафином, растворённым в бензине. Бензин-то высохнет, а плёнка останется и не будет стекать. Но это мелочи по сравнению с тем, что Гарри Смит стал применять для перегонки нефти полноценную ректификационную колонну — сделал краники для выпуска готового продукта из каждого из поставленных друг на друга баков-конденсаторов, и теперь сливает продукты, начиная с бензина и кончая битумом, не прекращая процесса. Это довольно хитрые для нынешнего времени устройства, легко выполнимые в меди, из которой агрегат для выгонки спирта мы уже давненько сделали. А вот на чугуне пришлось выдумывать нечто оригинальное. Это я о том, что нефть требует более высоких температур, которые расплавляют пайку. Но вообще-то главная гордость нашего доморощенного химика оформлена в виде аккуратного белого шара — это полиэтилен. Своим появлением он обязан хорошо оборудованной алхимической лаборатории сэра Исаака Ньютона. Оборудованной появившимся в ней любителем точного
взвешивания и аккуратных расчётов Аптекарем.
        Тот, выполняя одну из задач, поставленных великим ученым, перегонял спирт с серной кислотой. Перегонял, отлично зная от меня химические формулы обоих компонентов и атомные веса почти всех входящих в них элементов. Я только серу не очень уверенно помню, но где-то около тридцати двух. Сначала наш зануда уснул, надышавшись продуктами реакции, а потом осерчал. И собрал этот продукт в колбочку поверх воды, пробулькав сквозь неё. На на сей раз продукт и пах иначе, и не усыплял.
        Последовала серия экспериментов, после которой Аптекарь обратился к Гарри с просьбой изготовить поршень с резиновыми прокладками, чтобы собирать эти продукты не вытесняя воду из перевёрнутого горлышком вниз в воду сосуда, а на сухую. В собственноручно изготовленном стеклянном стакане. Оказалось, что продуктов этих — два. Жидкий и газообразный — немного "водички" осело на дне. Проводивший в нашей школе опыт по прокаливанию известняка Аптекарь справедливо заподозрил это ставшее жидкостью вещество в растворимости. Отсюда и стремление к избавлению от пропускания газа через воду, ведь углекислый газ, с которым мы имели дело, растворяется в ней очень хорошо — юный исследователь это видел.
        Полученные летучая жидкость и настоящий газ пахли по-разному. Меняя концентрацию кислоты и температуру молодой естествоиспытатель искал условия, при которых получится только одно вещество и не забывал проверять, что остаётся в остатке. Проще всего оказалось с реакцией, при которой получался один только газ. Ну, почти один. В остатке оказались вода и серная кислота, которой, к тому же, не убавилось. Но раньше воды не было. Вернее, только та, от которой не удалось избавить спирт. А тут её стало много. Дальше последовали взвешивание и размышления над структурой спирта, которую я прекрасно помнил. И над формулой серной кислоты, хотя она вроде бы ни на что не потратилась. Прикинув по атомным весам и сопоставив убыль спирта и прибыль воды, Аптекарь вместе с Гарри пришли к выводу, что получили газ с формулой Це два Аш четыре. Горючий газ, как и полагается ему при таком составе. "А вдруг это этилен?"  — подумали они и попытались провести полимеризацию в давно скучающем без дела автоклаве, к которому, тем не менее добавился манометр.
        Юный Смит постоянно делал для начинающего химика разного рода приспособления — их давно сложившийся творческий тандем продолжал функционировать то по переписке, то благодаря резвости маминой лошади, достаточно быстро преодолевающей расстояние до не такого уж далёкого Кембриджа. На основании полученных знаний они не напрягаясь сделали термометры — ртутный и спиртовый, которые отградуировали этой зимой, едва смогли воспользоваться температурой тающего льда для простановки нуля.
        Мне заниматься термометрией не очень-то и хотелось, да и без стеклодува под рукой это не слишком-то получается. Теперь же стеклодувное дело освоил Аптекарь. Так о полимеризации. С ней тоже не сразу дело пошло. Парни предположили, что нужен какой-то инициатор или катализатор — ну на уроках я упоминал и о них. Тем более, что интересные газ и жидкость из спирта получились в присутствии серной кислоты, которая не потратилась. Пробовали платину, козьи катышки, серу, соду, селитру… с селитрой дело пошло. Правда, сама она от нагревания разложилась.
        Получившаяся масса плавилась при нагревании, проходя через стадию размягчения, то есть напоминала парафин. Но при обычной температуре была прочной и до точки кипения воды не переходила в жидкое состояние.
        Да блин же ж горелый! Я снова вырастил монстров. Полиэтилен в семнадцатом веке! Паршивенький, конечно, и в дело не особо пригодный — но полимер же. Хотя, слушая повествование, и косяков за собой не преминул заметить. Оказывается, лакмус в ходу с незапамятных времён. И термометры учёные давно делают. Правда, во многих из них расширяется воздух, или ещё большинство — незапаянные. Так что первооткрывательства тут за нами нет. Только лёгкие конструктивные улучшения. Да и ладно. Зато в наличии клёпаный баллон сжатого горючего газа. Точно такой же, какие мы применяем для хранения сжатого воздуха.
        Вообще-то этот Гарри много разных технологических штук сотворил. Например, заменил жжение угля, которым в интересах учебного процесса занимался его батюшка, сухой перегонкой дров, получая в результате такое же количество угля, и сжигая полученный конденсат в факелах, греющих наш горн. Тот, что для длительной выдержки расплавов при высокой температуре. В рабочем, где разогреваются поковки, применяется традиционное топливо. Напомню, что долго хранить конденсат неудобно — он очень летучий.
        Двигателисты сделали два новых размера моторов — четырёхдюймовый и трёхдюймовый. Такие же трёхцилиндровые, но компактней и слабосильней. Двухдюймовый у них не заиграл, и движение в сторону миниатюризации остановилось. Зато начались попытки создания механического вариатора — устройства, позволяющего менять обороты на выходе, при постоянной скорости вращения на входе.
        Вообще-то в моём мире эти устройства не прижились из-за громоздкости и ненадёжности. Как-то сложилась практика применения коробок переключения передач. Это потому, что двигатели с нормальным зажиганием могут менять обороты в достаточно широких пределах, в отличие от калильных. Нам бы тоже не помешала подобная коробка, но пока это из разряда фантастики, как и винт переменного шага. Так что пускай повозятся с вариаторами, а то что-то технический прогресс просто вскачь понёсся. Нужно притормозить.
        Команда "лодочников" разделилась на партии — тупоконечников и остроконечников. Одни ратовали за привычный со времён царя Гороха вариант остроносого судна, а другие увлеклись носом с наклонным передним бортом, как у парома. Это позволяло с удобством выползать на необорудованный берег и выкладывать достаточно широкий трап, что очень облегчало погрузку и выгрузку. А ещё было два направления в выборе движителя. Водомётный с центробежным насосом не имел заднего хода, не давал развивать приличной скорости и за счёт относительно больших оборотов разрушал подшипники ротора. Но колоссально выигрывал в проходимости на заросших травой мелководных протоках и ериках. А уж на заводях, в старицах и у топких берегов вообще не имел себе равных. Поэтому его не прекращали совершенствовать.
        Зато в колёсном направлении была достигнута вершина совершенства — поняв, что каждая плица при входе в воду пытается эту самую воду "зашлёпнуть" поглубже, а при выходе — подбросить повыше, ребята сделали колесо большим, погрузив в рабочую среду лишь небольшую его часть. Нечто подобное я видел на фотографии какого-то колёсного парохода на Миссисипи. Там эта громадина висела за кормой и производила на окружающих впечатление своими несусветными размерами. Здесь же колёс было два, расположенных позади на одной оси, проходящей через зауженный в этом месте до одного метра корпус. Дальние концы осей тоже имели крепление к горизонтальной балке, протянутой согласно внешнего габарита. Защитные барабаны, зашитые заподлицо с бортами торцы — всё такое культурное. И низенькие плицы, лишь немного выступающие ниже плоского днища. Простая и отлично бегающая штука, позволяющая и задний ход давать за счёт добавления шестерни в трансмиссию. Две штуки уже готовы — тупоносая и остроносая. Остроносая резвее.
        Я просто всё одобрил и попросил продолжать продумывать погрузочно-разгрузочные операции, обитаемость судёнышек и ещё добавить винтовой вариант для хождения по нормальным глубинам. Опять же меня интересовала простота изготовления будущих речных барж, их прочность и долговечность.
        Механикусы построили вполне приличную пилораму и получили задачу на создание рейсмусного станка. Это который строгает с двух сторон, выдавая гладкую доску заданной толщины.
        Поистине ошарашивающий результат выдали улучшатели чугуна. Они вспомнили моё упоминание о кислородно-конвертерном способе получения стали из чугуна и, поскольку накачивать воздух под высоким давлением мы умеем, продули стоящее в горне глиняное ведро расплавленного чугуна. Получив при этом сталь. Я-то ещё из школы помню, что азот воздуха как-то в стали что-то портит, поэтому и не рекомендовал этот подход. Но детям-то невдомёк — вот и получили они ведро стали. Наверное, какие-то недостатки у неё есть, но она однородна, прочна, куётся и в горне не плавится — разогрелась во время продувки, поэтому ребята успели выдернуть трубку из расплава, когда почуяли замедление разогрева.
        Второе ведро они даже успели опрокинуть в жёлоб, получив в результате полосу, работать с которой удобней, чем с болванкой. А саму болванку разогрели и проткнули пикой на отлитой под её размер бронзовой форме-подставке, получив стальной ствол для трёхдюймовки, весящий всего пятьдесят шесть килограммов.
        Возможно, полученная воздушно-конвертерным способом сталь чем-то и нехороша, но нас она устраивает, потому что имеет предсказуемые свойства, а ствол из неё выдерживает двойной заряд. И мне тревожно при взгляде на затуманенный взор мастера-бомбардира Леонардо, давно уже завинтившегося на почве пушек и боеприпасов. В его глазах читаются мысли о горячей штамповке тонкостенных стальных конических снарядов, в каждый из которых поместится значительно больше пороха. И творческие муки в поисках способа приделать к этим снарядам хвосты, чтобы те не кувыркались по дороге к цели.
        Добил меня Иван, бросивший учёбу у часовщика, все секреты которого уже вызнал. Поэтому и перебрался сюда с разрешения Бетти и по ходатайству Билла из Дальних Вязов. Он показал мне буссоль, которая наводится совмещением изображений двух разнесённых в пространстве объектов на одно зеркальце. А после совмещения можно посмотреть на получившийся угол между ними. Посмотреть с точностью до четверти минуты, потому что по зубчатой дуге ползёт шестерня, которую крутит другая шестерня. Её и вращает "наводчик", и на ней выгравированы числа, показывающиеся в окошке. Исключительно тонкая работа и очень точная.
        Я задумчиво повернул это изделие набок и измерил угол между вершиной ветряка и горизонтом. Это что, парень ненароком секстант сделал? Не то, чтобы я знал, как он устроен, но задачи решал, очень похожие на эту.
        Я тут поминал про творческие группы. Это не совсем точно — группы только кажутся группами, потому что многие парни лезут не в одно направление, а немногие во все — ребята пока больше универсалы, чем узкие специалисты. С разными склонностями, но всё-таки энциклопедисты. Страшновато, признаться, понимать, что воспитанный и обученный мною джинн вырвался из бутылки и начал разминаться по обозначившимся в поле зрения проблемам. Хорошо, что ребята умеют объединять усилия и разбивать работу на операции. Признаки не полностью солидарного поведения сохранили Аптекарь и Иван, попавшие в этот коллектив уже почти взрослыми, а остальные ведут себя командно, подсказывая коллегам и прощая им ошибки. Даже четыре девочки, поступившие к нам после суровой зимы с сибирскими морозами, хоть и не любят ковать, но каждая нашла своё место. Одна приохотилась чертить и рисовать — отпадные эскизы делает, проставляя размеры. Другая поначалу увлеклась лепкой из глины, а потом по результатам взвешивания изделий до обжига и после заинтересовалась рядом аспектов керамических технологий. Они с нашим Горшечником — сыном Гончара из
Клейтона нашли рецепты нескольких вариантов огнеупоров — ведро-то плавильное для стали не на дереве выросло.
        Третья девочка прижилась на кухне у Бетти. Пока ничего примечательного не совершила, но не уходит. Еще одна активно химичит под крылышком у Гарри, на фоне которого её успехи заметить невозможно. Но держится уверенно.
        — Кстати! Почему я не вижу новичков?
        — Так о прошлом годе, когда неспокойно стало, мамки ни сынов, ни дочек к нам не отпускали,  — отозвался Билл.
        — Не, не так,  — заспорил Генри,  — это в церкви на проповеди сказали, что миссис Корн католичка, потому что храма англиканского не посещает, а только пожертвования присылает, вроде как откупается. А мы, истинно верующие, должны сплотиться и поддержать таких же, как мы. Не иначе, на Монмута намекал. Пообещал ещё, что мировому судье на хозяйку донесёт.
        — Донёс?
        — Не. По дороге с ним какая-то неприятность случилась. Говорят, утонул. Но мамки ребят всё равно придержали. Нас тоже придерживали, но одумались, когда мы перестали денежки приносить. А новый-то пастор приходил сюда и с миссис Коллинз толковал. Миссис Смит как-то проговорилась, будто человек он осмотрительный, а она с миссис Коллинз ещё с детских лет дружит.
        Вот и лёг в картину моей паранойи ещё один кусочек мозаики. А пастора мог и Иван замочить, и Билл с Дальних Вязов. Оба они парни резкие.

* * *

        Это я далеко не всё рассказал и не всех упомянул, потому что Сонька встревожилась от моей озадаченности и поторопилась распределить задачи по подготовке к скорейшему отбытию в Амстердам. Сообразила, что собравшуюся под нашим крылышком Академию Околовсяческих наук необходимо незамедлительно извлекать из-под длани Якова II и забрасывать на Дальние Выселки. Да прознай кто о наших моторах! Знают, конечно, местные жители, но пока это до столицы не дошло. Или дошло, но не вызвало доверия. Паровики-то, откачивающие воду из шахт, вроде бы где-то должны уже быть. Если я ничего не путаю. А вызвать они способны только скепсис.

        Глава 30. Большой заплыв

        Как я и предполагал, ни в какую Голландию отец матушку нашу не увёз. Они заглянули к французам в Кале, где набили шхуну товарами, которые папенька, оставив маменьку наслаждаться красотами старинного города и уютного порта, доставил на точку выгрузки неподалеку от Ипсвича. Платить королевской таможне он не собирался. Да и зачем ему это, если имеется старый надёжный Джереми с целым обозом крестьянских телег, готовых доставить деликатный груз по назначению. По какому назначению? Это область компетенции вышеозначенного Джереми. То есть — вопрос щепетильный и обсуждению не подлежащий.
        Сразу после завершения выгрузки контрабанды, места на шхуне по штатному расписанию занял наш молодёжный экипаж. Раскочегарив и запустив шарманку, мы этой же ночью проскользнули на моторе неслышимой тенью мимо дремлющего городка и, поднявшись по наполненному талой водой Гиппингу, без приключений ошвартовались в двухстах метрах от дома — нам многое предстояло взять в дорогу. Спаянные из тонкого железного листа канистры с конденсатом от перегонки дров, которых успели сделать всего тридцать штук по десять литров каждая — соорудить на шхуне встроенный бак-танк мы даже не пытались — времени для этого гарантированно не хватало. А листы шириной в фут ребята и до этого катали. Из них сначала согнули, а потом и спаяли ёмкости по давно отработанной технологии.
        Топливо, новая пропитка для обшивки, наборы инструментов и особенно важные для обустройства на новом месте станки и перегонная установка. Огнеупорный кирпич и чугунные печки, плиты, котлы, части судового оборудования и много крепежа. Да не упомнишь всего. Взяли с собой Ивана, чтобы выкупить из рабства, и девочку-рисовальщицу, потому что очень просилась с нами. Есть для неё каютка, куда из нашей капитанской мы перевели Кэти.
        Конечно, решительно всё необходимое мы собрать не успели — у нас и времени-то было всего пара недель. Ну да головы и руки при себе — сообразим, когда чего-то не хватит.
        Вышли в море опять ночью и под парусами добежали до французского побережья, где неспешно "прохаживаясь" в нескольких милях от суши нас дожидалась "Агата". Высадив на неё всех взрослых, мы встали к ней в кильватер и погнали в Амстердам. На всех парусах неслись, кроме косых грота и фока. Двенадцать узлов для этой эпохи — просто метеор. В порту поскорее выяснили, как бы попасть в сухой док. Свободный нашелся в этот же день. Никаких переделок мы в этот раз производить не собирались, понимая, что на нечто серьёзное времени опять не хватит, и планы дальнейшего совершенствования следует пока сохранять на бумаге. Как ни странно, мы были одновременно и в цейтноте, и в цугцванге. По крайней мере по нашим с Софочкой ощущениям.
        Очистили днище, дали ему просохнуть и принялись наносить свежеизобретённый вариант пропитки, сделанный из традиционной древесной смолы, растворённой в солярке. Горячим этот состав хорошо впитывался и ложился ровнёхонько, сообщая древесине привычный чёрный цвет. Как-то в нашем маленьком экипаже сложилась практика больших работ, когда "танцуют все". Единственное исключение — любимый кок, которого к вахтам или работам привлекают крайне редко, потому что пусть лучше пищу готовит. На основной службе среднюю сестрицу уверенно подменяет младшенькая — Кэти, постепенно подрастающая и оформляющаяся в подлинную морскую волчицу. Хотя, набитые Консуэллкой в банку для пастеризации в воде куриные яйца как-то не очень ей удались. Так вот, даже новичок среди нас — Иван — спокойно работает квачиком. Как и капитан, и механик… да, как все. А Рисовальщица устроилась на брёвнышке в верхней точке ограждения бассейна, где мы пашем, и занимается изобразительным искусством. Сонька уже решила, что высадит её на берег, едва вернёмся в родные места. Ну, побываем же мы там, когда будем школу перевозить!
        И вот рядом с нашей особо одарённой появился прилично одетый голландец и вступил с ней в беседу на хорошем английском. Разговор завязался оживлённый с просмотром ранее сделанных рисунков и набросков. Зажестикулировали, водя пальцами по бумаге, после чего незнакомец отступил на шаг, удивлённо разводя руками.
        — Капитан, мэм!  — поспешила подойти к Софочке наша художница.  — Этот человек спрашивает вас. Но сначала он подумал на меня. Говорит, что бургомистр. То есть не он бургомистр, а приглашает к себе. Вот,  — заключила в конец запутавшаяся крестьянская дочь.
        — Господин Витсен отправил меня на поиски владельца судна со столь острым носом — объяснил также спустившийся на леса незнакомец.  — Он попросил меня пригласить хозяйку к себе на ужин, поскольку слышал о чём-то подобном от своего старого знакомого мистера Дина.
        — Имею честь быть знакомой с сэром Энтони,  — откликнулась мгновенно ставшая почтительной Софи. Вслед за этим последовало чопорное представление сторон и пояснение, что бургомистр Амстердама, коим сейчас работает господин Витсен, будет также рад видеть у себя и мисс Лизу вместе с её рисунками, поскольку очень интересуется затронутыми в них темами.
        Разумеется, категорически невозможно отказать бургомистру города, гостем которого являешься. Несмотря на занятость и спешку, мы прибыли в добротный дом господина Витсена точно к назначенному времени. Слуга проводил нас в кабинет, где никакого стола накрыто не было, а присутствовал обычный с виду мужчина в парике. Ну что тут скажешь! Бургомистр как бургомистр. Началось наше общение с рассматривания рисунков в принесённой нашей Рисовальщицей папке. Кораблики всех известных нам видов, причем основное внимание уделялось деталям парусного вооружения, изображённым с поистине чертёжными подробностями. Ничего удивительного — правила построения объемных проекций эта девчонка знает — два года в нашей школе отучилась. Немудрено, что на свободном пространстве по углам и полям разбросаны и уточняющие пояснения, и более подробные деталировки самых ответственных узлов. Но меня эта тема волновала мало, потому что все эти средневековые премудрости не соответствуют моим представлениям о правильном корабле. Зато карта, поверх которой разбросаны художества нашей художницы сильно смахивала на карту Сибири. Скомканную
и не до конца расправленную, поскольку искажения пропорций катастрофически коверкали привычные образы. Названия и взаимные расположения того, что этими названиями называлось — вот что помогло мне понять смысл картины. Правда, смущал заголовок — Тартария.
        — Господин Витсен!  — немедленно завладела Софочка вниманием хозяина.  — Ведь это карта земли, которую нам бы хотелось посетить? То есть, собираемся мы в Московию, а здесь план территорий, которыми она владеет. Не так ли?
        — Да. Я бывал в этой стране и сейчас пытаюсь собрать из разрозненных карт и общего описания нечто единое. Поверьте, это не так-то просто.
        — А позволите ли вы нашей подруге помочь вам в этом нелёгком труде? Ведь вы заметили, что рука её тверда, глазомер точен, а движения уверенны.
        — Признаться, это было бы весьма кстати,  — так мы и начали сотрудничество с человеком, который являлся для нас источником крайне полезной информации. Ему довелось побывать в будущей России, причём он делал подробные записи и собирал материалы относительно не только географии, но и о населении, роде занятий, обычаях и быте народов земли, нынче именуемой Московией. В общем, достаточно квалифицированно провёл экономический шпионаж, отчего сделался искренним сторонником сотрудничества с богатой и огромной страной. На следующий день Рисовальщица с самого утра прибыла в дом бургомистра с в пожарном темпе изготовленным нами почти чистым глобусом, на котором я провёл предварительную разметку, помня о том, что Москву и Петропавловск-Камчатский разделяют девять часовых поясов. Что расположенный восточней Енисея Норильск, так же, как и возникший у моста через Обь Новосибирск имеют разницу времени со столицей в четыре часа, а Пермь и Екатеринбург — два. Но расположены по разные стороны Уральского хребта. Нижнее Поволжье — один час. Это позволило существенно прояснить общую картину, хотя точность подобного
"рассредоточения" была очень приблизительной. Она лишь показывала масштабы, которые следовало подразумевать, и не теснить реки чересчур густо.
        Лиза растягивала добытые Витсеном карты локальных частей территории Московии по достаточно просторному глобусу, попутно срисовывая эти карты для нас, перешпионивая нашпионенное. Хотя, в отличие от нас с Софи, Николаас Витсен собирался всё, добытое его трудами опубликовать.
        Не знаю, когда он окончательно соберётся, но нам подобная информация требуется уже сейчас.
        Постепенно, по мере общения, отношения наши делались непринуждённей, а разговоры велись свободней. Речь заходила о торговле с краем, богатым пушниной, льном, пенькой, откуда можно ввозить и мёд, и даже поташ. И еще юфть — какую-то особенно хорошую кожу. Поругивали мы и Английскую Московскую компанию, готовую ради сохранения за собой исключительных прав на торговлю через Архангельск на весьма решительные действия, что вынуждает голландских торговцев приходить в этот порт группами кораблей… это было ключевое слово Нам нужно прибиться к такому каравану.
        Разумеется, отец тоже не сидел сложа руки, а общался непосредственно с капитанами, готовящимися обогнуть Скандинавский полуостров — конечно, его охотно примут в компанию, рассчитывая на дополнительные пушки в составе конвоя. Но буквально дырой зияла опасность, что торгаши из Московской компании наябедничают на нас и привлекут к суду. Как-то не слипалась картинка так, чтобы и рыбку съесть, и с хвостом остаться.
        — Пап! Переходи в голландское подданство и поднимай их флаг, а мы войдем в территориальные воды Московии под английским, потому что не планируем больше появляться дома. Открыто, я имею в виду,  — это Сонька транслировала мою мысль.  — Мне ведь стоит попытаться сразу осесть там. Нужно, чтобы подозрений в искренности моих намерений было поменьше.
        А там сразу примем местное подданство и будем считаться русскими,  — довела она мысль до логического завершения.
        — Заманчиво было бы выйти из-под длани Якоба II,  — улыбнулась маменька.  — Надо присмотреть где-нибудь в этих краях скромный домик с садиком, где я буду вас дожидаться,  — мудрая женщина мгновенно оценила разумность столь кардинального решения.

* * *

        Всё-таки искреннее участие столь влиятельного лица, как бургомистр важнейшего торгового порта — это очень хорошо. Проволочки с принятиями решений и подписаниями документов заняли минимум времени. Тем не менее к выходу трёх судов, собравшихся в путь к Архангельску, мы не успели. Хотя оба наши кораблика были уже подготовлены и покачивались на воде, загруженные товарами. Не нашими — нас просто зафрахтовали для выполнения рейса в один конец.
        Я очень удивился, поняв, что везём мы с десяток тонн металлов всех видов, но не изделиями, а чушками и полосами. Больше не взяли, потому что сами не пустые — у нас и собственного груза изрядно. Ну и галантереи чуть меньше тонны. Кружева, льняные и шерстяные ткани. Были и зеркала, и стеклянная посуда. То есть приличная подборка предметов роскоши. И сопровождающий этот сборный, словно по специальному заказу, груз, приказчик от владельца. Мы его засунули в кубрик, что в эти времена — обычное дело. Вообще-то наш кубрик вентилируется и освещается парафиновыми свечами в фонарях, то есть совсем не вонючий. Про вентиляцию как-нибудь в другой раз хотя связана она с пустотелостью мачт, поскольку высокой кормовой надстройки, через которую на папином флейте выведены наверх короба, мы лишены. Тот факт, что с потолка капает… да ведь не очень сильно — палуба по-прежнему слегка протекает.
        Так что, выйдя с опозданием, мы настигли попутчиков у берегов Северной Норвегии, вступили к ним в кильватер, убавили парусов и смиренно поползли с их черепашьей скоростью. Шли не в видимости берега, пользуясь тем, что ночи нынче светлые. Сигнальщики высматривали береговые ориентиры, которые крайне редко появлялись — мы сразу забирали мористее, уходя подальше от неприветливой каменистой суши. Школа пыталась работать в направлении совершенствования навыков студентов в непростом деле навигации. Но снять очертания береговой линии нам не удалось. Звёзды появлялись редко, а луна нашим наблюдениям не поддавалась, не позволяя оценить долготу — на неспокойном море с качающейся палубы за ней толком не понаблюдаешь. Ветер был свежим, переходящим в крепкий — мы все паруса заменили на штормовые, потому что брать рифы нам не нравится — три прочных небольших стакселя позволяют уверенно держать улиточью скорость конвоя, да и работать с ними можно из-под палубы.
        Льдов по дороге не видели, ни от чего, кроме качки, не страдали, дважды наблюдали китов и много раз — кружащих над морем птиц. Фрегаты это были или альбатросы — не знаю. Может и гагары какие-нибудь, или бакланы. Близко к нам они не приближались. После гирла Белого моря волнение стало слабее, ход заметно возрос, флагман наш уверенно пошёл в видимости берега, который часто появлялся слева и вскоре, после того, как мы обогнули выступающий с востока мыс, замаячил впереди.
        Порт Архангельск выглядел деревней, но деревней большой, растянувшейся по берегу реки, не чересчур широкой кстати. С мелями и островками. Чтобы провести нас мимо них, на борт прибыл лоцман, знающий английский. На руле стояла Кэти. Лоцман внимательно смерил её взглядом, уставился на вывесившуюся из-под треуголки косичку с шелковым розовым бантиком, сглотнул, перекрестился и даже зажмурился.
        — Эй, дядя! Командуй!  — вывела его из прострации наша юнга. В пути мы успели выучить несколько фраз по-русски. Иван был наставником, потому что современный язык несколько отличен от моего.
        — Истинно так, Сила Андреич,  — подтвердил Иван, признав старого знакомого.  — В церкви креститься будешь, а нынче путь указуй. Учти, осадка у нас четыре метра… прости, Господи, душу мою грешную, тринадцать аглицких футов и сверх того ещё вершок.
        Про то, что футы именно английские он упомянул неспроста — голландские немного меньше. Я на такие моменты всегда обращаю внимание.

* * *

        Места у причалов оказались заняты добравшимися сюда раньше нашими недавними соотечественниками — англичанами. Их суда уже разгружали. И в амбары, и в подошедшие прямо к борту относительно небольшие корабли. Не так, чтобы работа вовсю кипела, но деятельность была заметна.
        — Что, господин лоцман,  — неожиданно спросил нашего "дядю" выбравшийся на палубу "сопровождающий", который всю дорогу пьянствовал или страдал похмельем.  — Не слыхал ли ты о приказчике от Строгановых на торговом дворе?  — речь этого торгового работника была "деревянной" в произношении, что сразу выдавало чужеземца.
        — Как не слыхивать! Больших людей человек. Нынче он на торговом дворе бывает. Опять же, с воеводой в добрых отношениях состоит. Да и как ему не быть, если ярмарка у нас. Говаривали, и сам Григорий Дмитриевич сюда собирался.
        — Как бы мне с ним встретиться поскорее?  — с просительными интонациями протянул голландец, явно напрашиваясь на совет или предложение помощи от местного жителя.
        — Так садись в мою лодку,  — Андреич махнул рукой в сторону шлюпки, тянущейся за шхуной на буксире.  — А много ли товару привезли?
        — Шестьсот пудов.
        — Это обождать придётся, когда плоты с лесом приведут,  — размыслительно протянул Сила Андреич.  — У них карбасы большие. Могут и за один раз увезти. А те лодочники, что сейчас здесь, наверняка уже на перевозку английских товаров подрядились. Вот тут становитесь,  — это уже нашему боцману. И с удивлением проследил за тем, как Джек отпускает стопор лебёдки, Потом свесился через фальшборт и проводил взглядом якорь, уходящий под воду, погромыхивая цепью.
        Место в той же лодке нашлось и для Софи. На берегу голландец направился к торговому двору, а мы двинулись искать терем воеводы. Остальная команда занялась спуском на воду шлюпки и подготовкой к перевозке на берег товаров — надо поскорее избавляться от груза и заниматься своими делами.
        Поднялись туда, где расположены постройки, прошли немного и вот он — терем, как в сказках. Не то чтобы сильно вычурный, но скатанный из строганых брёвен и артистически связанный в углах способом, который известен мне под названием "В чашку". Торцы брёвен не спилены, как практиковалось в двадцатом веке, а затёсаны на тупой конус — я такое видел только в мультике про сестрицу Алёнушку и братца Иванушку.
        Дворовый или как их там, присутствующий в сенях, коими здесь нынче именуют вестибюли, немедленно провёл нас в комнату, которая то ли горница, то ли светлица, то ли ещё как на нынешний манер называется, хотя смахивает на зал для приёмов. Мужичок с чернильницей за столиком у окна, и одетый, словно на деловую встречу, определённо боярин, если судить по прикиду. Кафтан на нём выдержан в мягких неярких тонах, однако из богатой ткани. Сапоги на замшевые похожи, штаны с отливом, сорочка шелковая. И шапка на голове с меховой опушкой. Никаких кружев или бахромы, только шитьё узорчатое — убедительно смотрится.
        Здесь же несколько человек в европейском платье. Судя по присутствию папеньки — капитаны прибывших судов докладывают о приезде. Или владельцы, что нынче частое явление. Они же нередко и куплей-продажей товаров занимаются — в эти времена совмещение профессий бывает весьма причудливым.
        — Здрав будь, Кондратий Фомич!  — обратилась Софи к "деловому", поднося правую ладошку к треуголке.  — Софья Джонатановна Корн, владелица шхуны "Энтони", представлюсь по случаю прибытия,  — это она по-русски сказала моими стараниями.
        — И тебе не хворать, маленькая разбойница,  — недоверчиво прищурил глаз хозяин земель, протянувшихся с запада от Лапландии, как нынче называют Финляндию, и до самой Сибири. До Обской Губы, полагаю, на востоке.  — С чем приехала?
        — Малый груз в шестьсот пудов доставила для голландцев. Вот перечень,  — и с поклоном подала свёрнутую трубочкой бумагу, которую принял слуга и перенёс к столику, отдав дьяку.  — Так же прошу дозволения осесть на московских землях и грузы возить по морям и рекам,  — ничуть не смутившись от того, что и до этого края дошли слухи о её художествах, продолжила Сонька. И тут же по-детски обидчиво добавила: — А нечего было тому галеону нападать. Мы с ним без помех левыми бортами расходились, а он палить начал вот из таких пушек,  — показала она руками, обозначив калибр погонной кулеврины испанца.  — Спужалась я. И тоже стрелила,  — Софьюшка у нас, конечно, росленькая, да и лет ей уже тринадцать — не младенец. Но миловидное девичье личико выдаёт девочку-подростка, чем она и пользуется изредка, разыгрывая детскую непосредственность.
        — Надо же! Пужливая какая!  — ухмыльнулся воевода.  — Твоя дщерь?  — обратил он свой лик на отца. Слова его тут же перевёл толмач, выслушал ответ и уверенно перевёл обратно:
        — Да. Дочери господина Корна сызмальства склонны к мореплаванию. Старшая уже сама судно водит. Без нянек. А младшая вахты стоит,  — про среднюю, как я понял, отец не упомянул. Отвечал-то он по-голландски, в котором Софи не сильна.
        — В Архангельске садись,  — теперь уже обратившись к нам с Сонькой, распорядился воевода.  — Товар до Антверпена будет у тебя через пару седмиц. А вот про то, чтобы жительствовать тебе здесь, так на это надобно государево изволение,  — попытался подвести черту под разговор наш могущественный собеседник.
        — Дозволь двор корабельный завести. Чтобы шхуну зимой на берег вытащить и поправить,  — торопливо продолжила Сонька.
        — Двор?  — переспросил Кондратий Фомич.  — Так сразу и двор? И как это на зиму? Ты что, об этом годе воротиться собираешься?
        — И я, и батюшка мой в деле навигацком вельми сведущи,  — уже по Ивановым урокам ответила Софи.  — Но он об этой осени возвращаться не будет.
        — Ладно. Ставь двор,  — как от назойливой мухи отмахнулся воевода, которым здесь трудится двоюродный брат матушки подрастающего Петра I. То есть по определению — тот ещё волчара по фамилии Нарышкин. Да ещё и прекрасно информированный о происшествиях европейских. Как-то раньше мне представлялось, будто с прохождением информации по землям московским дела обстоят рыхленько. Да, видно, не для персон такого ранга. Вот и сейчас ему некогда тратить время на пустяки.
        Идёт время, сменяют друг друга века, а поведение "авторитетов" всё то же. Заметьте, я не говорил, что только криминальных.

* * *

        На торговом дворе и в его окрестностях было многолюдно. Тут важные люди ходили из амбара в амбар, осматривая товары, и розничная торговля проходила с прилавков, как временных, так и прилаженных внутри лабазов. С возов и даже с лодок, причаленных к берегу. Громкие голоса зазывал, солидные степенные иностранцы, горячий сбитень, яркие платки… ярмарка, в общем. Лапти, горшки и деревянные ковши, льняное полотно, домотканые половики. Сонька глиняную свистульку купила, а потом двинулась на поиски металла. Нашла. Дорогой и качества обычного. На девушку в штанах, треуголке и при шпаге, постукивающую по крицам, полосам и свинкам рукояткой маленького кинжала, обратил внимание продавец и принялся расхваливать шведскую сталь. Видали мы такую — она и вправду неплоха.
        Но девочка есть девочка, сколь бы ни была она капитаном — мы оказались среди мехов. Тут было всё, начиная от маленьких беличьих шкурок, заканчивая тяжеловесной "шубой" целого тюленя. Серебристо серой. Красивая, с плотным скользким мехом, она будто сама просилась, чтобы из неё сшили верхнюю одежду для рулевого, окатываемого морской водой в свежую погоду. Но Софи провела рукой по шерсти и уверенно определила, что от холода она не спасает. Зато отлично годится на сапоги. А вот белые шкурки, развешанные рядом, оказались тёплыми не только на вид, но и наощупь.
        — Белёк,  — пояснил продавец.  — Покупай, чужестранка. Недорого отдаю, да только ваши-то на соболей больно падкие. А на рыбью кожу смотрят свысока.
        Сонька посчитала в уме, вспоминая пронизывающий ветер и солёную воду от которой дубели наши овчинные кожушки, да и купила всё, договорившись о том, где заберёт товар — тащить-то его пока некуда.
        И тут навстречу Иван:
        — Профессор-мэм! Меня дядя Ждан без денег освободил. Он, как про сына узнал, и что мы напоследок крестиками поменялись, сказал, что не станет меня больше неволить.
        — Когда ты успел до Холмогор обернулся?  — удивилась моя хозяюшка.
        — Так нынче все здесь — ярмарка же. С Москвы гости, с Ярославля, с Вологды… да отовсюду,  — пожал плечами парень.  — А я ещё не позабыл старых знакомцев. Подсказали люди, где искать купца Зернова.
        Мы привычно оглядели гавань — как и остальные суда нашего каравана, флейт отца покачивался на якоре с сигналом "Все на борту". А вот на шхуне никаких сигналов вывешено не было, зато происходила выгрузка на речную барку — нашёл, выходит, голландец посланника от Строгановых. Вахтенный наше появление на берегу заметил и выслал шлюпку, едва Софи сделала подзывающий жест.

        Глава 31. Новое место

        К моменту нашего прибытия на борт выгрузка голландских товаров завершилась. Да их и не много было. Мэри сообщила, что условленную плату получила. Посему, произведя дотацию денежных средств, всю команду Софи отпустила на берег — ярмарка всё-таки. А народу хочется на твёрдую землю. Нам же нужно было перепланировать ранее задуманное, для чего провести внутреннее совещание — мы с хозяйкой не всегда легко сводим позиции, хотя и присутствуем в одной голове.
        Так-то я хотел сразу, как избавимся от постороннего груза, рвануть на моторе вверх по Северной Двине и начать срочно вить гнездо для школы в немноголюдном месте неподалеку от водных путей. Поставить там навесы для сушки корабельного леса, да и начинать осваивать голубые дороги России, постепенно налаживая удобные возможности для преодоления волоков — были у меня задумки.
        — Не пройдёт шхуна даже до Холмогор,  — вмешался в мои рассуждения Иван.  — Там глубины две сажени всего. То есть, метра три. А "Энтони" на четыре в воде сидит,  — оказывается, я подумал вслух.
        — И металл сюда придётся из-за моря возить,  — присовокупила Софочка.  — И чужестранцам дозволено по рекам плавать, только если есть на то царская воля. Так что, Иван, будешь тут ставить двор корабельный и нас встречать, когда по осени на зимовку вернёмся. А к тому времени под навесы нужно лес сложить на просушку — нам его много потребуется.
        — Ох ты ж Царица небесная!  — воскликнул парень.  — Шхунку-то нужно будет на берег вытягивать. Да, Софья Джонатановна, и задачку ты задала!
        — А этот Сила Андреич? Он же местный житель — знает тут всё. Рома возьми, тушёнки, да зайди поговорить душевно,  — направил я мысли юноши в позитивное русло.  — Сковороду подари. Прояви учтивость к человеку. Опять же в одиночку, без команды, тебе со всем не совладать. Присмотрись, да и начинай вербовку. Нам же не только навесы, но и слип нужно строить. Где-то ведь делают карбаса и кочи. Наверняка там берег удобный. И плотники умелые.
        — Эта! Я что! Вот так сразу и в приказчики?  — осовел Иван.
        — Здешний ты, и человек верный. Обмозгуй сам с какого боку приступать, да и начинай.

* * *

        Избу с сараем Иван отыскал в деревне Соломбаль, что от Архангельска за протокой. На пологом берегу местные жители строили свои судёнышки. Эти места мы и осматривали, прикидывая, как и что здесь расположить. Сонька в кои-то веки никуда не торопилась — прохаживалась по бережку вся из себя при шпаге и в высоких сапогах, да вокруг поглядывала. Меня она подальше задвинула, но мыслями была неспокойна. Задумчива и немного рассеяна. Ноги сами несли её… туда, где пахло стружкой и где на подпорках стояли строящиеся лодки.
        "Так вот ты какой, поморский карбас",  — подумал я глядя на добротную посудину, способную, если на глазок, увезти тонны три. Обводы спереди мне понравились, потому что острые. Обводы сзади опять же острые — это нынче на маломерных судах постоянно. Форштевень не понравился, потому что вертикальный. Ахтерштевень же очень понравился, именно потому что тоже вертикальный. Кто о чём, а я только об установке мотора и размышляю. Интересный крепёж здесь применён — шитьё вицей. То есть прутиками, если по-человечески. Ещё можно сказать — лозой. Но не виноградной, а вроде тех, из которых корзины плетут. Наверняка в этом деле полным полно местных секретов, которые мне сейчас без надобности. И еще понятно, что железо здесь редко и дорого, отчего кругом всё на деревянных скрепах. И конструкция карбаса в значительной мере определяется особенностями доступных технологий и материалов.
        Но симптомы дефицита металлов наглядны, что сильно, очень сильно тревожит, поскольку препятствует выполнению моих великих планов. Ведь есть же Урал — опорный край державы. И человек от Строгановых послан сюда для приёмки груза из далёкой Голландии. А где медь и железо, которых должно быть вдоволь при размахе-то этих известных промышленников и предпринимателей? Что-то не клеится. И да. Эти самые металлы мы вместе с предметами роскоши доставили сюда, на манер бешеной собаки сделав крюк вокруг всей Скандинавии.
        Занятый этими нелёгкими мыслями, я вдруг понял, что Софи тоже ушла в себя, оставив мне полный контроль над телом. Что стоящая рядом Мэри достала из сумочки мерную ленту и диктует размеры привлёкшей мой взор кормы карбаса Лизе, которая Рисовальщица. На бумагу уже нанесено изображение, в которое заглядывающий через плечо Арчи вносит изменения. А вокруг собрались бабы, падкие до всего необычного. И топчется бородатый мужик, почему-то перекладывающий из руки в руку долото. Пора возвращаться в этот мир, а то, похоже, я слишком подзадержался в сомнениях и тревогах.
        — Ты парень или девка?  — доносится голос из народа. И словно в ответ из-за спин собравшихся появляется Иван.
        — Капитан-мэм! Это промысловый карбас. Те, что для перевозки товаров в Холмогорах строят. Они по четыреста пудов поднимают и ещё сами с казёнкой.
        — Казёнкой?  — не понял я.
        — Ну, будкой на корме. Для кормщика.
        — Будто я не могу такой построить!  — возмущается дядька с долотом.  — Делаю, какие закажут. Здав будь, басурманин,  — произносит бородач, обратившись к Соньке — признал в ней главную.
        — Девица я, значится, басурманка, добрый человек,  — отвечаю. Мне почему-то весело и охота поприкалываться.
        — Здрав будь, добрая басурманка,  — послушно подхватывает озвученную сентенцию мужик.  — А почто ты моему карбасу зад разглядываешь?
        — Красивая работа. Глаз не отвести.
        Мужик озадаченно скребёт долотом в затылке и впивается взглядом в ахтерштевень, рядом с которым мы так и остаёмся.
        — А на иноземный манер ты его сделать можешь?  — киваю на лист в руках Рисовальщицы.
        — Могу,  — отвечает дядька, разглядев картинку и снова поскребя долотом в затылке.  — Но не этот — за ним хозяин нынче придёт, а я задаток взял.
        — Тогда и у меня задаток возьми, да и сделай,  — важно отвествут Софья.  — Только размером такой, как холмогорские. И с казёнкой. Да скажи, когда готовый забирать?
        — Дык две седьмицы погоди, а там и пора будет.
        — С финансовыми вопросами к лейтенанту-мэм Коллинз,  — продолжаю прикалываться я, кивая на Мэри. Вовремя я стрелки перевёл потому что появилось новое лицо — староста местный подтянулся, увидев шхуну в протоке и толпу на берегу.
        — Что за собрание, православные?  — начал он мирным тоном, поглядывая на иноземно одетых малолеток.
        Сонька протянула мужику грамотку, дождалась, когда тот её прочитает, и самым почтительным тоном произнесла:
        — По распоряжению воеводы направлены для устройства корабельного двора. Вот человек мой Ивашка,  — кивок в сторону Ивана,  — будет здесь сидеть да делами ведать. А ты, Акинфий Борисович, присоветуй нам место доброе, чтобы суда на берег имать для поправления, а построенные на воду сталкивать,  — вот ведь способная эта Софи! Уже и по-местному заговорила в стиле нынешней современности. А мне это как-то не даётся.
        — Так да, Софья Джонатановна. Годное здесь место для таких надобностей,  — почтительным тоном ответил староста.  — Милости прошу, располагайтесь.
        — А ты не откажись отобедать по случаю сердечного согласия и добрососедства,  — показала моя реципиентка на стол, накрываемый неподалёку прямо на открытом воздухе, что вполне удобно при нынешней тихой погоде. Как я понимаю, Консуэлла собиралась накормить нашу команду с претензией на удобство, но уж если сестрица приняла внезапное решение — накормит гостей. Вот и Джон с рукомойником уже наготове, и Кэти подаёт полотенца. В роли служанки выступает Мэри, надевшая передник прямиком поверх брюк — она быстро меняет образы. Блюда, приготовленные Консуэллой из свежих продуктов, как всегда на высоте, а дедушкин ром семилетней выдержки поднимает настроение.
        Угощаем мы и человека с долотом, и ещё плотников, подтянувшихся от других строящихся судёнышек. Бабы в эти поры с мужиками за одним столом не едят. А команда нашей шхуны изображает лакеев — ведь уроки хорошего тона, дававшиеся ребятам в ипсвичском поместье, рассматривали правила поведения не только для господ.
        Душевно посидели. Потом быстро и тёс нашелся для ремонта сарая, и грузчики, перетащившие в этот сарай наши богатства. Знакомство, проведённое по всем правилам — великое дело. А там пришло и время собираться в дорогу. Что-то уж очень круто взял нас в оборот воевода. Не иначе, хочет что-то срочно продать. И я уже догадываюсь что. Не очень тяжёлое, но дорогое — пушнина.

* * *

        На папин флейт грузят тюки с пенькой — товаром ходовым, но не заоблачно дорогим. Отец сразу задал условие, что берёт известное количество груза до Амстердама. Может и хозяина туда же доставить, или приказчика от него. Или нескольких хозяев нескольких партий товара.
        Его заявление вызвало многочисленные пересуды. Обычно англичане или голландцы всё, что им нужно, покупали здесь, и увозили из Архангельска уже как своё. Местное купечество справедливо подозревало иноземных мореходов в том, что те просто шантажируют русских, не имеющих собственного транспорта — завышают цену на свои товары, и занижают стоимость покупаемых. А тут откуда ни возьмись пришёл корапь, разгрузился и давай искать нанимателя до Европы.
        Но попытать удачи очень хочется, потому что цена на пеньку на рынках Голландии местным торговцам известна — куда выше, чем та, которую предлагают иноземные покупатели. С другой стороны страшновато, когда не по обычаю. Уж не знаю, один из них решился, или сговорились рискнуть в складчину, но нашелся отважный первооткрыватель и нанял флейт на рейс в один конец.
        А на "Энтони" затаскивают кожаные мешки с мягкой рухлядью. Мы нарочно подгадали так, чтобы отправиться в дорогу вместе отцом. У Соньки на душе не очень спокойно, потому что целых три английских судна на днях ушли, не загрузившись и без объяснения причин. В июле, а не в октябре, когда обычно покидают Архангельск гости заморские.
        — Мисс Корн!  — неожиданно подошёл к нам старый знакомый — Ричард Клейтон из Клейдона. Вот ведь, где свидеться довелось! Сонька от неожиданности рухнула куда-то в глубину сознания, предоставив право общения мне.
        — Нас тут три таких мисс Корн,  — буркнул я, делая недовольное лицо.  — Забыл, что ли — мы с тобой обращаемся друг к другу по именам. Ты джентльмен. Я дочь джентльмена. Знакомы с детства. Будь проще, Рич, и люди к тебе потянутся,  — взяв старого приятеля за локоть, я бесцеремонно стащила его с трапа, чтобы не мешал ходить грузчикам.  — Откуда ты здесь взялся?
        — Пришёл вон на той каравелле. Сдал экзамен на лейтенанта и нашел себе место на судне Московской компании.
        — Ты же военный моряк!  — удивился я.  — Чего это вдруг на торговца пошёл?
        — На достройку новых линкоров пока не хватает средств, а мне требуется практика.
        — Твоя каравелла тут до октября будет мариноваться, а мне бы третий лейтенант не помешал. Не хочешь смотаться до Антверпена и обратно?
        — Софи!  — Ричард пронзительно посмотрел в софочкины глаза.  — Между нашими поговаривают, будто для ваших флейта и шхуны обратная дорога станет очень трудной.
        — Спасибо, Рич,  — вдруг тёплым голосом ответила Сонька. И, ничего не добавив, снова пропала внутри нашего сознания. Прям, словно девчонка смущается.
        — Всё-таки пойдёшь?  — совсем ещё юный лейтенант определённо огорчился.  — Ладно, я с тобой,  — и помчался в сторону недавно прибывшего из Англии судна, стоящего под разгрузкой.
        "Уж не зазноба ли случилась сердцу капитанскому" — подумал я для реципиентки, получил по мозгам и ушел в отключку.

* * *

        Вышли мы в Белое море без затруднений и двинулись, лавируя, в направлении гирла — дуло с носовых курсов. Рич, бывая вахтенным начальником, не сразу сообразил, насколько круто к ветру способна идти наша шхуна, всё боялся увалиться, хотя сам в управлении парусным судном далеко не новичок. Но после пары смен галса почувствовал грань разумного и перестал волноваться больше необходимого.
        Сопровождал груз воеводы русский дворянин, чин которого — сын боярский. То есть и шишка не великая, но и не простой мужик. Вообще-то в этих средневековых табелях о рангах много мест, которые разумом сразу и не уловишь — тут или печёнкой нужно чуять, или сызмальства срастись с обстановкой. А то всякие постельничьи, доезжачьи или тиуны — это же целый клубок непонятных слов. Что здесь звание, что — должность, а что титул — тут без подробного разбирательства не поймёшь. Хуже морской терминологии.
        Носил этот человек одежду из богатой ткани и проживал в кубрике вместе со всей своей командой из шести очень крепких дяденек, из которых как минимум двое обязательно бодрствовали, стараясь уследить за всем, что случалось на судне и вокруг него. Но пару дней не происходило вообще ничего, кроме редких смен галса.
        И вот шедший впереди в пяти кабельтовых флейт поднял сигнал "Вижу неприятеля".
        "Энтони" ответил: "Приказываю вступить ко мне в кильватер" и принялся раскочегаривать мотор.
        — Консуэлла!  — распорядилась капитан-мэм в переговорную трубу.  — Подай обильный обед сопровождающим груз,  — Сонькины предположения сбылись, а предупреждение мистера Клейтона оказалось своевременным. Здесь в гирле Белого моря нас поджидают три английских вооружённых корабля. Хотя, в эти поры даже торговцы без пушек на борту в море не выходят. Так вот — сейчас их видит только матрос с марса "Агаты", поэтому мы торопимся избавиться от нежелательных свидетелей — доверенного лица воеводы и полудюжины его охраны. Могучих парней, способных есть за троих. Сегодня наш кок их обильно накормит и подаст рома, после чего парни непременно уснут не меньше, чем часа на четыре. Отец вряд ли станет церемониться со своим гостем-купцом, которого попросту запрут в каюте — он не дворянского звания. Дело в том, что этих собравшихся нас проучить подлых прислужников из Английской Московской компании нам категорически нельзя отпускать живыми. Поэтому мы не только не пытаемся избежать встречи с ними, а сами на неё нарываемся.
        Хотя внешне это незаметно. Мы ломимся в бейдевинд, залипнув в ветер, а бандитское трио свободно в маневре — нависает с наветренной стороны. Флейт потихоньку отстал от шхуны, а три крупных торговца согласованно становятся бортом прямиком к нам в нос.
        Наши паруса исчезают с мачт в считанные минуты, вскипает бурун за кормой, и до того, как дистанция сократилась до расстояния прицельного выстрела из пушки, шхуна уверенно двинулась за корму последнего корабля этой относительно короткой линии. Выстрел, и наш книппель сорвал бизань с замыкающего. Ещё выстрел — порван грот-марсель.
        — Стоп!  — приказ в машинное. Разворот при движении по инерции и наша пушка окончательно "раздевает" замыкающего. Пара "бомбических" выстрелов по корме на случай, если тамошние канониры заряжают ретирадные орудия — а то они нас с борта ждали.
        — Ход!  — новая команда в машину, и мы отходим вправо, чтобы не угодить под бортовой залп — противник потерял подвижность, но не боеспособность.
        Оставшаяся "нецелованной" парочка успела отбежать почти на милю, привелась к ветру и теперь брасопит паруса на другой галс. Подойти бы к ним прямиком, пока экипажи заняты работами на мачтах, но простреливаемая с "подранка" область не пускает. Обходим по широкой дуге, видим клубы дыма, скачущие по воде ядра — велико расстояние, к тому же качка мешает прицеливанию, да ещё и верхняя кромка пушечных портов не позволяет поднять жерла орудий достаточно высоко.
        Выбрав подходящий момент наш пушкарь отправляет снаряд по крутой навесной траектории с расстояния, превышающего милю. Отличный выстрел, жалко, что мимо цели — развернувшийся в полёте книппель грозно вспенил воду, не преодолев и половины пути. Но как он завывал!
        Второй выстрел получился продольным для переднего супостата. Бомбой, которая зацепила что-то в рангоуте, но взорвалась уже за кормой. И мы снова приняли вправо, чтобы обогнуть короткую кильватерную колонну. Тем временем, пока Софи моталась вокруг двух оставшихся с ходом противников, флейт зашел с кормы к неподвижному подранку и принялся методично избивать его из двух двенадцатифунтовок. Калибр, конечно, не самый крупный, но снаряды-то бомбические. А противнику и ответить нечем, и увернуться невозможно. Конечно, качка и папиным комендорам мешает, однако их сильно выручает малая задержка выстрела — на отцовских орудиях порох поджигают тем же раскалённым стержнем, втыкающимся в запальное отверстие, если дёрнуть за верёвочку. Вскоре наш недоброжелатель начал оседать кормой.
        А мы, наконец, сблизились с другим, ещё неповреждённым замыкающим с четверти оборота и удачно влепили книппель, искромсавший сразу два паруса и перерубивший кучу снастей между мачтами, на которых эти полотнища находились. Кстати, всякое подобие строя оба охотника на нас уже потеряли и даже мешали друг другу маневрировать. Зато после недолётного книппеля наш комендор "прочувствовал дистанцию" и удачно попал с четырёх кабельтовых. Конечно, этот снаряд на излёте уже не бреет, но какую путаницу он устроил в такелаже последнего из ещё не "поцелованных"!
        Воспользовавшись заминкой, Софи подвела "Энтони" с кормы потерявшего маневренность большого пинасса, и пушкарь технично завершил его стриптиз. Почему она выбрала самого маленького? Да он упорней остальных не давался на цугундер. Другой-то потяжелее, не такой вёрткий.
        Третий напоминал галеон, но не чересчур огромный. Напоминал своей неповоротливостью и бестолковой пальбой. Подойти к нему с кормы никак не получалось, из-за активно работающих с неё орудий. Издалека они, конечно, мазали, но проверять опытным путём какова дистанция уверенного попадания совсем не хотелось. Из полудюжины пущенных издалека книппелей мы попали дважды, зашли с носа, распугав прислугу погонных орудий своими маленькими бомбочками. Доработали книппелями ванты, не добившись, однако падения мачт. И принялись лупить по очистившейся от людей палубе зажигательными. Что-то там подожгли — всё-таки теперь в заряде не один стакан напалма, а целых два.
        Пока мы канителились, отец разрушил корму пинасса и сменил нашу маленькую шхуну у галеоноподобного толстяка — он очень тонко маневрировал, удерживая и дистанцию и направление, так же, как и мы избегая попадать под раздачу с борта. Когда цель малоподвижна и неуправляема, это возможно, хотя и требует приложения нешуточных трудов. Дело в том, что парусники могут даже задом наперёд двигаться. Потихоньку и недалеко.
        Канониры с флейта не стали долго канителиться, а влепили несколько бомб в район ватерлинии прямиком правее форштевня. Три ушли внутрь и там взорвались, а одна, видимо угодила в шпангоут и рванула на обшивке, вырвав кусок около полуметра в поперечнике. Вражеский корабль стал заметно оседать носом, ведь водонепроницаемых переборок сейчас ни у кого нет.
        Придирчиво осмотрев окрестности и убедившись, что среди обломков не видно ни одной шлюпки, Софи вернула рупор Ричарду.
        — Мистер Клейтон,  — произнесла она,  — продолжайте следовать тем же курсом, что и ранее. Дробь! Арчи, гаси шарманку,  — добавила она в переговорную трубу. Так уж вышло, что наши жестяные звукопроводы транслируют речь говорящего повсюду, где проходят. Получилась громкая связь.
        Рич внимательно посмотрел на завихрение воды в месте, где только что пропала из виду корма галеона, и зябко пожал плечами. А сбившиеся в кучку между фок- и грот-мачтами сопровождающие вовсе не выглядели сонными — вовсю глазели на развернувшуюся перед их взорами трагедию и только истово крестились, пугливо втягивая головы в плечи. А с виду — сурьёзные мужики!

* * *

        На баке крепили по-походному и зачехляли орудие. Пропала вибрация, сопровождавшая работу двигателя. Арчи подкачал сжатого воздуха в ресивер и перекрыл подачу топлива. Инерция коленвала и массивных шестерён выгнала из цилиндров остатки продуктов сгорания, и бульканье от стравливаемого за корму пара прекратилось. На подветренном борту Машка подвесила к бегин-рею рукомойник и теперь отмывала лицо от пороховой гари — она всегда работает вторым наводчиком. Непосредственно наводит Джек, а заряжали сегодня Питер и Рисовальщица. Рулила Кэти.
        У нас очень маленький экипаж. В нём пять девочек и четыре мальчика. Поэтому косой фок сейчас поднимает Консуэллка, работая рукояткой лебёдки в кубрике. А грот тоже из-под палубы ставит выбравшийся из машинного Арчи. Остальные заняты наверху — орудие после столь интенсивной пальбы требует к себе исключительно заботливого отношения. Да ещё и планшир себе мы маленько раскалёнными пороховыми газами подпалили, когда пуляли бомбами по корпусу галеона — их приходилась посылать низковато, вот и опустили ствол сильнее, чем следовало.

        Глава 32. Туда-сюда

        Дальше приключений не было. Ветер свежий, море неспокойное — как раз те условия, при которых наша шхуна заметно отстаёт от папиного флейта, которому пришлось убавить парусов — не хотел отец выпускать из виду кораблик, на котором собрались все его дочки. Нас здорово качало. Сопровождающие лежали с зелёными лицами и ничего не просили. Даже компот из ананасов им не пошёл.
        Дежурившие пары стражников выбирались время от времени на палубу, где немного приходили в себя, освобождая желудки за борт… непонятно, от чего они их освобождали, потому что к еде не притрагивались. Случалось, не угадывали с бортом и получали исторгнутое обратно, если оказывались лицом к ветру. Обычно попадало на бороды. То есть "смотрящие" как-то долг свой исполняли, неся постоянные вахты, однако склонности к общению не проявляли. Особенно это окрепло после сшибки в гирле Белого моря — нас сочли душегубами, что недалеко от истины.
        Команда же не страдала — или потому, что молодые все, или привыкли. У самой малоопытной — Рисовальщицы — похоже, очень совершенный вестибулярный аппарат. Её как раз подтягивали по тригонометрии, до которой она в школе не добралась. А ещё мы шили себе из белька куртки с капюшонами. Длинные — до середины бёдер, чтобы попу прикрывали, но ногам не мешали. Опыт скорняжных работ сохранился с той памятной зимы, когда вся Англия страдала от морозов. Да и мы не модели на выставку готовили, а защитную амуницию.
        Интуиция подсказывала, что лучше бы была одежда из бобровых шкурок, однако их мы с Софи на ярмарке не встретили. Да и не искали специально. Но и этот мех вполне успешно отталкивал воду и неплохо удерживал тепло. Тем более, что наверху вахтенные находились под защитой стен рубки. Почему не крыши? Так её бы грота-гиком снесло. Она ведь не пригнётся, как голова рулевого. А низко делать нельзя — через фальшборт не видно.
        После поспешной переделки нашей шхуны в Порт-Рояле девочки не переставали оплакивать передний артиллерийский кокпит, где и умывальник висел над шпигатом одного борта. А рядом с шпигатом другого борта стояло ведро воды, чтобы смыть после себя. Хотя борт для интимного общения с окружающей средой выбирался в зависимости от направления ветра. И воду сюда не захлёстывало благодаря брезенту, который укрывал пушку.
        У нас при полной загрузке расстояние от глади моря до палубы чуть более полутора метров, поэтому задача удаления нечистот нетривиальна. В общем, приходится по-старинке выносить ночные вазы. Как-то оно в качку… ну, вы меня поняли. Я вообще сторонник нахождения всех членов экипажа во внутренних помещениях, потому что наверху слишком много опасностей.
        Несмотря на волну, добежали мы до пункта назначения быстро — за три недели. Отец уже в Северном море отвернул вправо, подняв сигнал "Следую своим курсом". Ему в Амстердам. А мы двинулись дальше на юг и прибыли в Антверпен. Лоцман, широкий эстуарий реки Шельды, который называется Базепют. То есть в точности как у нас — река и промытый ею залив называются всяк по-своему. Качка закончилась, и наши сопровождающие вернулись к жизни.
        — Не пойду с вами обратно,  — заявил старший группы обеспечения.  — Сушей вернусь. Все кишки из меня выболтала ваша проклятая шхуна.
        Так он мне на обратном пути и даром не нужен. Мы вообще в один конец договаривались.
        Что удивительно — нас здесь уже ждали. То есть мешки перенесли в подготовленный склад, а плату за перевоз отмусолили сполна, как и было заранее условлено. Искать фрахта мы даже не собирались — по-быстрому закупились товарами по приготовленному отцом списку и помчались прямиком в Ипсвич. До него отсюда где-то сутки хода всего. Но потратить их пришлось на выход в открытое море под руководством того же лоцмана. Мужика неторопливого и обстоятельного, высокой скорости при движении по фарватеру не одобряющего. Южную оконечность Северного моря мы пересекли под всеми парусами при средней скорости двенадцать узлов. Дожидаясь ночи медленно проползли вверх по Оруэллу до знакомого места — точки, где "работает" Джереми. Его дом отсюда неподалеку на окраине нашего городка. Поскольку мы лично знакомы, единственной задержкой стало ожидание, пока контрабандист запряжёт лошадь в повозку. А номенклатура доставленных по папиному перечню товаров его более, чем устроила.
        В этой ситуации нас интересовала не выручка от противозаконной операции, а добрые отношения с человеком, способным быстро и негласно подогнать целый обоз. В конце лета Гиппинг обмелел — при нашей осадке туда соваться рискованно, поэтому до дома добрались посуху. А на шхуне остались только Рисовальщица, которой почему-то не очень хотелось домой, и Кэти с Консуэллой, матушка которых нынче не в поместье, а в городе Амстердаме.
        Скажете слабая команда? Сёстры Корн, между прочим, дважды не в качестве пассажиров пересекли Атлантику и принимали участие в трёх морских сражениях. А Рисовальщица просто широка в кости — крепкая девушка. Только физического труда не любит, как и грязной работы. Не так, чтобы уходила в отказ, но уклоняется по-возможности. Да и задача у девочек несложная — спуститься по Оруэллу до места, где в него впадает эстуарий соседней реки Стор. И в этом самом Сторе встать на якорь у северного берега. Да и подождать весточки. Места там немноголюдные, а мимо Гарвича они пройдут ещё в темноте. Младшенькая-то вполне нормальный штурман, хоть и малявка. А Консуэллка не только с котлами и поварёшками ладит — за матроса действует уверенно.

* * *

        Школа продолжала работать — нынче мамки здешние ребятишек сами привели, потому что новый пастор воды не мутил и лишними глупостями головы прихожан не забивал. Так что, может быть, моя паранойя и могла бы, наконец, приутихнуть.
        "Лишняя предосторожность не помешает" — в ответ на эту мысль подумала Софи, и присела за заднюю парту в классе, где вёл урок Гарри Смит. Да, уже наступил сентябрь, и занятия начались.
        Сначала новички запоминали буквы, из которых складывается слово "Том". Потом на арифметике прошли первые цифры, а на природоведении опытным путём убедились в том, что при нагревании тела расширяются — всё шло по разработанному мной и проверенному в течение многих лет учебному плану. Мы заторопились к затону с вышкой — там сейчас самое важное для нас — лодки.
        Две штуки оказались полностью готовыми — двенадцатиметровой длины плоскодонки с гребными колёсами сзади. Остроносая и тупоносая. При ширине корпуса в семь футов, то есть два метра и десять сантиметров, они до смешного мелко сидели в воде, чуточку приопустив корму. Такое впечатление, будто мои Эдисоны перебдели в вопросе лёгкости конструкции.
        Третья лодка, на которой испытывали водомёт, тоже приведена во вполне приличное состояние — устав бороться с разрушением прохода вала через борт из сухого пространства в воду, парни поступили грубо и не по-европейски. Вал, приводящий в действие крыльчатки обоих центробежных насосов закрепили в "мокром" пространстве, а вращение на него передали через шестерню сверху. То есть ведущая шестерня оказалась на две трети над водой вместе со своей осью. Нагородили, в общем.
        Ума не приложу, долго ли такое сооружение прослужит, но пока оно бегает, не протекает и не ломается. Довели до ума мотор с трёхдюймовым поршнем — он получился компактным и неожиданно мощным, потому, наверное, что "полюбил" более высокие обороты, чем его шестидюймовый предок. Хотя объём — всего триста пятьдесят кубиков. С вариатором, как я и думал, ничего путёвого не вышло, но попытки продолжаются.
        Химики не порадовали меня успехами с полиэтиленом — он по-прежнему рыхлый. Зато показали прорезиненную верёвку. Она не намокает, но стала плохо завязываться. А развязываться совсем не желает. Вообще-то я не особенно вникал в здешние дела — время поджимало. Нам ведь нужно в Архангельск — зима не за горами.
        — Гарри, Билл,  — обратился я к самым авторитетным ребятам.  — Пришло время перебираться в места, где наши умения будут востребованы настолько, что, потрудившись, мы окажемся состоятельными людьми с устойчивым положением в обществе.
        — Туда, где по улицам ходят медведи?  — улыбнулся Билл.
        — Уже не ходят,  — ответил я.  — При батюшке ныне здравствующего царя это запретили. Так же, как всякое другое увеселение. Менестрелей тамошних и трубадуров бродячих прогнали отовсюду, а музыкальные инструменты поломали или сожгли,  — при этих словах я почувствовал, как внутри нашего сознания вздрогнула Софочка. Она не то, чтобы страстная меломанка, но струны гитары иногда пощипывает и под нос мурлычет.
        — То есть медведи в Московии для потехи?  — потребовал уточнения Билл.
        — В города их приводили тамошние актёры — скоморохи. Не диких, конечно, а обученных танцам. Но сейчас этого ничего больше нет. Так что бояться медведей не стоит — они не дурные, чтобы соваться к людям, где их непременно убьют. На медведей, между прочим, охотятся.
        — А что, сразу всем нужно уезжать?  — поинтересовался младший Смит.
        — Нет, поэтапно переберёмся. Вам с Биллом школу беречь и учебный процесс обеспечивать. Брату твоему старшему тоже здесь быть при отце и за гвоздильным производством присматривать. А средний уже, считай, вылетел из родительского гнезда. Аптекаря я бы тоже пока тут оставил — где он ещё найдёт такую лабораторию и доступ к книгам, если не под крылышком у сэра Исаака? А вот Майкла Коллинза очень хочу пригласить в Архангельск прямо сейчас, первым же рейсом.
        Мы поочерёдно перебрали по именам наших старших, тех что от основания школы за партой или наковальней — ещё двух парней решили позвать. И двоих не самых старших. Вообще-то не так уж много кадров успел я наковать. До уровня мастера околовсяческих наук человек пятнадцать доросло, но у многих здесь начаты работы, бросать которые, не окончив — как-то не по-нашему, не по-бразильски. А эти юноши свои замыслы уже осуществили — фонарь Ратьера для ночных перемаргиваний морзянкой, компас масляный, прожектор керосиновый с отражателем — не только разработаны и изготовлены в образцах, но и наделаны в некотором количестве для практического применения. Даже с применением нашлифованных дядей Эдиком линз собраны новые экземпляры артиллерийского дальномера, где снова реализован принцип совмещения изображений посредством зеркал. И угломер использован конструкции Ивана… не его одного, потому что элементы коллективного творчества в среде школяров расцвели махровым цветом. Оно обычно, если кучей навалиться, куда быстрее получается, да и веселее… пока не взыграли в ком-нибудь амбиции.
        Отвлёкся. Так вот, в этой немудрёной оптике имеются перекрестья из тонких чёрточек, как в оптическом прицеле — по ним точнее выходит совмещение изображений. Сам-то я не додумался бы до такого — ребята без моих подсказок сообразили. Впереди теодолит и нивелир, но это уже не здесь, а на новом месте. Ну и анероид сделали со стрелкой, да откалибровали по ртутному барометру. Сам-то ртутный барометр у нас давно. Аптекарь его сделал почти сразу, как научился выдувать стеклянные трубки. Вещь тривиальная, вот и не упоминал о нём — не к слову было.

* * *

        — Профессор!  — отозвал меня Гарри в химический сарай и подвёл к наковаленке. Добыл из кармана бумажный пакетик и осторожно высыпал из него буквально несколько крупинок.  — Только не пугайся,  — предупредил он, и стукнул молотком. Ох и грохнуло!
        — Аптекарь нахимичил?  — спросил я почти не сомневаясь в ответе.
        — Не так, чтобы совсем уж сам. То есть сэр Исаак продолжает испытывать разные способы получения золота из всякого там разного, давая нашему товарищу поручения провести тот или иной опыт. Аптекарь не говорит ему, что это невозможно, а просто проводит эксперименты и потом изучает результаты. Все формулы, какие ты подсказала, он уже проверил и реакции провёл. Но тут же всё время что-то новое. А алхимики всерьёз подозревают, что золото должно получаться или из ртути, из-за её блеска, или из свинца из-за его плотности.
        Ртуть удалось растворить в азотной кислоте. А то, что получилось, Аптекарь перегонял вместе со спиртом. И вот у него такое выделилось.
        — А на удар он всё "такое" проверяет?  — удивился я.
        — Ты же сама предупреждала, что может получиться нитроглицерин, от которого добра не жди. Поэтому всё твёрдое или жидкое обязательно проходит через наковальню. Крошечка, или капелька. Но нитроглицерина не получилось. Ну и, конечно, трезвонить о таком веществе мы не стали.
        — Вы просто молодцы,  — с полным удовольствием заключил я. Дело в том, что способ получения гремучей ртути мне никогда не был известен, но то, что синтезировал Аптекарь — несомненно она. И для чего её используют мне прекрасно известно. У нас будут капсюли. Это великолепно — электроподжиг в револьверах нередко даёт осечки. Хорошо, что в боевой обстановке мы их применили всего один раз, да и то из двадцати четырёх выстрелов удачно прошли только девятнадцать. Примерно такой же результат фиксируется и при ежемесячном "отстреле" — мы регулярно проверяем оружие, чистим его и перезаряжаем.
        — Мастеру-бомбардиру докладывали?  — спросил я на всякий случай.
        — Побоялись без тебя,  — ничуть не смутился Гарри.  — Да он и занят был. Французскую двенадцатифунтовку прошлифовывал и казённую часть ей обтачивал. Что-то у него опять в голове шевелится. Он то нарисовать пытается, то на пальцах изобразить. Пойдем, я тебе макет покажу. А то у него в металле понятней выходит, чем на бумаге или словами передать.
        Посмотрели мы на макет — не очень понятно, что из этого получится, потому что в роли поршня откатника используется сам ствол, но масло он вталкивает сам в себя. То есть, в собственный канал, по которому вперёд проталкивается дно зарядной каморы. А кто после этого будет накатывать ствол вперёд? Чересчур мудрёно. И Леонардо наш задумчив. Ладно. Тут главное не спугнуть. Да, ребята у нас очень разные и тараканы в каждой голове свои.
        Зато теперь окончательно понятно, что делать.

* * *

        Выбранные нами для переезда в Россию в этом году парни с родителями договорились без особых проблем. И без того уже много лет в школе пропадают целыми днями, а порой и неделями. Да и возраст у них по нынешним временам вполне подходящий для начала самостоятельной жизни — в семнадцатом веке дети простолюдинов взрослеют быстро. Сами же ребята привыкли доверять Софочке. Груз для Архангельска был отчасти собран заранее, отчасти мы добавили кое-что и уже стали грузить в лодки — а входило в них двадцать семь тонн — как в поместье прибыли папа с мамой. Верхом прискакали с "точки", которую "держит" всё тот же Джереми. Им нужно было срочно пошептаться с Бетти, нашей домоправительницей.
        К разговору призвали и Софочку с Мэри. Поначалу был заслушан финансовый отчёт по записям в толстой книге, которую для неграмотных отца — дворецкого Джона — и матери — домоправительницы Бетти — вёл их старший сын Ник. Оказалось, что доходы с поместья устойчивы, а выручка от продажи гвоздей с лихвой перекрывает расходы на содержание школы. Образуются некоторые накопления. Ничего нового в этом не было. Не овёс же для кобылы интересовал родителей! Дальше разговор зашёл о том, когда передать права на дом и земли следующему в очереди на наследство папиному брату дяде Эдуарду.
        — Рановато решать,  — рассудила Софочка.  — Сейчас как-то поутихли страсти вокруг его католического величества, то есть обстоятельства нас не торопят. С другой стороны, непонятно как будут обстоять дела на Ямайке. Ведь гасиенду могут посчитать приданым католички. Как на это посмотрят — ума не приложу. Она теперь весьма ценное имущество, потому что дела на ней хорошо налажены и приносят устойчивый доход. От Спаниш-Тауна рукой подать — обязательно кому-нибудь приглянется. Формально, она принадлежит протестанту, но до Ямайки от Лондона очень далеко, а право сильного всё ещё никто не отменял.
        — Не знаю, сработает ли это во второй раз,  — развёл руками отец.  — Дело в том, что дедушкины рабы не совсем рабы. То есть совсем не рабы, а наоборот. Они получили свободу ещё при захвате Ямайки нами, англичанами. И ушли в леса — там ведь не так-то трудно прокормиться. Но некоторых устраивает лёгкий труд на свежем воздухе вместо того, чтобы прятаться от солдат, которых посылают для их поимки и возвращения на плантации. Кое-кто из дедушкиных отпущенников вернулся на насиженное место к покинутым хижинам и огородам.
        Чтобы хозяйство не простаивало, сеньор Родригес стал нанимать некоторых и, поскольку брошенное хозяйство новых хозяев земли не интересовало, так и остался жить на старом месте. Бумаги, подтверждающие его права на гасиенду он сохранил, да и в архивах, частично уцелевших в разграбленной столице, остались нужные записи. Документацию тогда вели спустя рукава, вот и усидел он без особых трудностей. Продолжалось это лет пятнадцать. Бывшие рабы понемногу сходились под его крыло. Те, кому хотелось спокойной жизни. Новые рождались. И все в случае чего, если солдаты хватали их, подозревая, что они беглые, утверждали, что принадлежат твоему дедушке. Естественно, их возвращали хозяину, то есть приводили домой. Бывало, и накостылять успевали, но портить чужое имущество опасались, поэтому обходилось без членовредительства. А в это время основная масса отпущенных жила в необжитых местах и сопротивлялась англичанам. Да, давали колонизаторам вооружённый отпор. Даже название для таких придумали отдельное — маруны. Их до сих пор много на острове. Так вот дедушкины работники иногда уходят к этим самым марунам. А
иногда и возвращаются.
        Для тех, кто прижился, гасиенда — дом родной. Вот поэтому они и взялись за мачете, когда я со своим отрядом пришёл отбирать имущество у испанца.
        — А эти маруны. Их много?  — потребовала уточнения Софи.
        — Кто же считал? В разы больше, чем белых.
        — Но ведь среди рабов и белые встречаются,  — припомнила Мэри.
        — После огораживания, когда пахарей здесь, в Англии, согнали с земли, многие продавались целыми семьями. Лишь бы добраться до мест, где есть работа и пища. Кого-то в северные колонии привезли, кого-то на острова Карибского моря. Одни освободились со временем, а другие так и остались в рабстве. Да и каторжники на плантации попадали.
        — А эти… страшненькие?..  — продолжила любопытствовать Мэри.
        — Дети негров и индейцев. Их очень мало, потому что с индейцами ещё испанцы расправились.
        — Раритет,  — добрался я до речевого аппарата призадумавшейся реципиентки.  — На лицо ужасные, добрые внутри.
        — Марунов много. Они сопротивляются англичанам. Осталось их организовать и вооружить. И добиться перехода под их контроль окрестностей Спаниш-Тауна. Столица сейчас всё равно в Порт-Рояле.
        Отец с матерью переглянулись и ничего не ответили. Видимо, были не готовы к подобному повороту.

* * *

        Флейт, конечно, вернулся в открытое море, откуда придёт завтра. Однако больше груза взять не может, потому что купчина, привёзший пеньку, и товар свой успел продать, и нового закупить опять полный трюм. Зато большое судно примет на палубу обе наших двенадцатиметровых колёсных моторки. А маленькую водомётную мы и на шхуне перевезём. До этого я думал разобрать большие лодки для перевозки через море, а тут можно обойтись без лишней канители.
        Наверняка не скажу, но сильно подозреваю, что отец нарочно так подстроил, чтобы кровиночек своих подстраховать, ведь намерения наши он знал, да и Софи ему из Антверпена отписывала. И, разумеется, мама тоже ознакомилась с содержанием письма от дочурки.
        Дальше всё было не просто, а очень просто — негромко ворча моторами, но отчётливо баламутя воду колёсами, две длинных лодки и одна не очень длинная выбрались в Оруэлл. В густых сумерках обменялись морзянкой с идущим навстречу флейтом, на который папа с мамой и поднялись. А лодки бодро направились мимо засыпающего Гарвича в Стор, где по ответу на наше моргание, легко отыскали шхуну. А потом мы перекладывали почти тридцать тонн груза с лодок в трюм. Это в четырнадцать пар рук из которых пять — девичьи. Короче, ручку лебедки накрутились до одури и вообще упахались в хлам. Зато рассвет встретили уже в море, следуя за "Агатой", с которой без труда уравняли скорости.

* * *

        Во второй раз дорогу до Архангельска мы преодолели снова без приключений — волнение в этих водах нас уже не удивляло. Да и было оно достаточно слабым. Облачно, ветер меняет направление, однако не штормит. Пару раз случился дождь, однажды перешедший в колючий снег. Интересней проходила внутренняя жизнь заметно возросшего экипажа — в кубрике у мальчишек всегда что-нибудь мастерили. Обычное дело — один работает, а семеро смотрят и советы дают. И это не смешно, это давно сложившийся стиль, потому что и делом помогают — заготовку удержать или инструмент подать. Оно хоть и по-детски, но интересно же!
        Вижу я деревянное колесико, вместо железного обода стянутое нитяным бандажом, которое на деревянной оси укрепляют между пары деревянных подшипников.
        — А не сотрётся?  — спрашиваю.
        — Не. Эти деревяшки жуть какие крепкие, да ещё и сами себя смазывают.
        — Откуда они у вас,  — интересуюсь.
        — Из мешка, что по весне с Ямайки притаранили. Там какие-то палки были, вот мы их и попытали всяко. Пахнут приятно, но жёсткие, будто из железа скованы. Однако под хорошим лезвием поддаются. Только, лучше их всё-таки обтачивать.
        — Твёрдые и сами смазываются?  — не понял я.  — А ну покажите.
        Главный производитель работ крутнул колёсико — ох и долго оно потом не останавливалось!
        — Всё-таки бьёт,  — заметил один из зрителей то, что я на глаз не уловил.
        — Да, согласился второй.  — У помеченной синим спицы нужно с обода сточить самую малость.
        — Лучше я спицу чутка ошкурю,  — сообщил исполнитель основной роли.
        — А для чего вы его так тщательно балансируете?  — полюбопытствовал я.
        — Маятник для часов делаем. Чтобы на земную гравитацию не реагировал.
        — То есть на основе постоянства упругости пружины? А как полагаете справиться с изменением этой упругости от температуры?
        — Термостатированием,  — объяснил парень справа.
        — А гироскопическое заламывание уберём помещением в нактоуз, который другим гироскопом стабилизируем.
        Итак, парни пошли напролом. Выходит, Иван им чётко изложил главные проблемы сохранения точного времени. Они выслушали, и взялись за создание обходов и объездов мест, справиться с которыми не в силах, тупо исключая причины затруднений. Создают что-то вроде установки хранения времени.
        — А чем вы всю эту машинерию приведёте в действие?
        — Сжатым воздухом,  — пожал плечами Майкл Коллинз — этого я точно помню по имени.
        "Как думаешь? Справятся?"  — буквально затаив дух мысленно спросила Софи.
        "Ума не приложу. Не слыхал я о подобных попытках. И коллективного мозга столь целенаправленно действующего не видал. Сонь, ну я же не всё знаю. И не всё помню. Вот про те же деревянные подшипники ведь слышал когда-то что-то краем уха, но чтобы их делали из того, что заваривают для питья, даже предположить не мог."
        "Я тоже,  — призналась Софи.  — Но ведь для моторов эти подшипники не подойдут? Там же горячо!"
        "Наше дело новых палок с Ямайки привезти. А куда пойдут подшипники из них, в этом теперь другие разберутся. Нам даже с двумя умами в одной голове не справиться решительно со всем клубком вопросов. Заметила, небось, сколь обширен и разнообразен мир вокруг."
        "Эт точно",  — ответила моя реципиентка в стиле товарища Сухова.

        Глава 33. Хозяйство

        В октябре кораблей в гавани Архангельска было уже не так много, как в июле — флейт сразу встал к причалу, а Софи съехала на берег в шлюпке. Разгружаться здесь она не намеревалась — проще подогнать шхуну прямиком к месту, где основывается корабельный двор. Капитанам же следовало представиться воеводе не мешкая.
        — О том я уже ведаю,  — пробормотал Кондратий Фомич, пробежав глазами поданную Софьюшкой грамотку от сына боярского.  — Из Москвы мне отписывали. И ещё требуют, чтобы ты сама явилась к государю сразу же, как прибудешь.
        А ты, Джонатан, уж не зимовать ли здесь собрался?  — Обратился воевода к папеньке. В этот раз толмач перетолмачивал на английский, поэтому мы отлично понимали, о чём шёл разговор.
        — Хочу проситься под руку государя московского,  — просто ответил отец.  — Если будет на то его дозволение.
        — Вот и ладно,  — прихлопнул рукой воевода.  — Как санный путь установится, дам вам грамотку подорожную, да и езжайте с богом.
        У Соньки сразу огорчение на всю голову, потому что она уже размечталась, пока река свободна ото льда, проехать на моторке до Вологды, откуда куда как ближе до Москвы. А мне спокойнее — помню, что нам тут большое хозяйство закладывать, потому что теперь с нас не слезут, пока не вынудят наладить морское хождение своих купцов на своих же судах хотя бы до Европы. Нет, сам я кораблестроение затевать не рвусь, но те же флейты или пинасы можно и в заграницах купить или заказать, если на средства заинтересованной стороны, а уж капитанов для них мы подготовим потихоньку. Та же Кэти… Хотя, ей ещё второй класс обычной школы нужно закончить, а то образование у сестрёнки чересчур однобокое.

* * *

        Навесы для сушки леса Иван уже возвёл. Не своими руками, конечно, нанял плотницкую артель. Теперь мужики по склону от протоки затягивали туда бревна, сортируя по размеру и виду древесины:
        — Опять ситовое,  — закручинился рослый парень, пристукнув обухом топора по хлысту, который собирались обвязывать канатом.  — Не бери больше плотов у Векши,  — это он уже к Ивану повернулся.
        — Дуб куда сложили?  — сразу ввинтилась Сонька.
        — Дуб в плотах не гоняют, краса-девица,  — широко улыбнулся парень.  — А меня Степаном кличут.
        — Соня,  — представилась Софочка и мышкой юркнула в глубины нашего сознания. Какая-то она в последнее время стеснительная. То есть, снова мне отдуваться.
        — Поведайте мне, милый юноша, о здешних сортах древесины и пригодности к деланию из них судов морских и речных,  — сразу взял я преподавательский тон, ненароком употребив в обращении множественное число. Это во времена-то когда даже царю тыкают!
        — Из сосны делают, милая. Из кондовой сосны. Той, что выросла на высоких сухих местах. А пригоняют сюда плотами ещё ель и пихту. Да зимами их же окрест рубят и лошадьми привозят. Ель тоже на корабли годится, но в работе не каждый раз хороша. Плотник помирал, говорил: "Всем прощаю, но елевому сучку — никогда". Пихту же больше на бочки переводят или для красоты, если нужно что-то фигуристое вырезать. А сосна, если с умом её расколоть, и в наборе и в обшивке многие годы служит.
        — Что значит "С умом"?  — не поняла Сонька. Я притих — растёт ребёнок. И вопросы задаёт дельные.
        — Сама погляди,  — Степан подошёл к комлю здоровенного хлыста и принялся точными ударами топора обрабатывать торец, как бы делая срез. Вскоре стало отчётливо видно — в центральной части бревна древесина выглядит иначе, чем у боковой поверхности.  — Вот есть ядрень, и есть заболонь, и каждая на своем месте хороша.
        Где-то там, в глубине нашего сознания затосковала Софочка. Куттер-то ей достался для флота построенный из леса приготовленного по флотским стандартам. То есть правильно выдержанного и просушенного, а при переделке носа и кормы мы брали пиломатериалы со старейшей в Британии Ипсвичской верфи — то есть гарантированно качественные. А тут и древесина не та, и с хитростями. И привычного дуба нет совсем.
        "Спокойно, Соня,  — подумал я прямо в разум реципиентки.  — Плавают здешние мореходы по морю студеному и на из сосны построенных посудинах. А мы вообще-то по рекам ходить собираемся. Достанет нам прочности, а от гнили и червяков мы древесину тем же маслом машинным пропитывать будем," — голосом же снова обратился к Степану: — Так какое такое отличие между заболонью и ядренью?
        — Ядрень жук не точит.
        — А бревна шкурить за вас папа римский будет?  — прикрикнул я строго Софочкиным голосом.  — А то умные какие! Вань. Ситовую-то древесину прожаривал уже?
        — А как жа. Что имеем, то и жарим. Вместо летучего конденсата из неё скипидар получается. В моторе он горит, и в бочках хранится, не улетучивается,  — ответил наш начинающий приказчик.  — А ещё под лесопилку сруб готов, и печь в избе переложили.
        Печь, это хорошо. Потому что раньше она топилась по-черному, то есть с выпуском дыма прямиком в помещение. А теперь над крышей торчит труба. И ещё слип подготовлен. Пожалуй на него не одну шхуну получится вытащить, но и флейт тоже поместится. Про место для него Сонька Ивана не предупреждала, потому что решение зимовать здесь отец принял явно после общения с маменькой. У неё с отцом намерения частенько переменяются после выявления дополнительных обстоятельств. Явно ведь, прознав про предстоящую встречу старшей дочери с государем московским, родители подумали и мама решила быть рядом со старшенькой при столь ответственном разговоре.
        Я стоял посреди обширного подворья и с интересом крутил нашей одной на двоих головой — жизнь вокруг била ключом. Возводились новые срубы, иные уже перекрывались, а на одном завершали кровлю. Ватага бурлаков от берега возила на тачках мешки в амбар, разгружая причаленную барку. Питер придирчиво осматривал брёвна, по которым мы будем вытаскивать на берег суда. Только рядом с небольшой постройкой из не слишком толстых древесных стволов было несуетно. Туда я и направился.
        Забавно. Это перегонная. Посередине в паре метров от любой стены расположилась знакомая цельнометаллическая конструкция. Внизу чугунная печка, на ней чугунный же котёл с плоским дном, поверх которого установлен бак-конденсатор почему-то со снятой крышкой. Рядом подросток из местных следит за показаниями термометра. Простенького, биметаллического, показывающего температуру немного больше ста градусов. Это на нижнем баке, который, если на глаз, имеет объем около четверти кубометра.
        — Это что это такое сейчас происходит?  — спрашиваю заинтересованно.
        — Досушиваю,  — отвечает парнишка.  — Ужо целое деление крышка в баке не звякала,  — и показывает на часы, прибитые к стене. Целое деление на них это пятнадцать минут, потому что стрелка на циферблате единственная. Точнее по ней не угадаешь. Нашей школы продукция — узнаю стиль. Иван показал как, а парни, разложив работу на операции, быстренько сделали для всех и ещё про запас. Наверняка шестерни из листа штамповали. Или вырубали как зубья на пилах. Они быстро делают оснастку для повторяющихся операций.
        Парнишка гнутой железякой лезет в бак и, судя по звуку, приподнимает тарелку, препятствующую обратному ходу конденсата. Вверх устремляется пар, который быстро втягивается в раструб, привешенный сверху. Молодец Иван, наладил вентиляцию, использовав поток горячего воздуха из топки для поддержания вытяжки — чувствуется комплексный подход. Так вот — пар достаточно быстро весь вышел, звякнула о дно вернувшаяся на место тарелка, а поверх распахнутого кверху зева бака-конденсатора встал другой бак, вроде тазика. Паренек поелозил его кромкой, явно притирая поверхности, что-то почувствовав наощупь, потом ковшом начерпал воды из кадки и залил её в "тазик". Приоткрыл поддувало и уставился на термометр — стрелка, приделанная к биметаллической пластинке отчётливо поползла по шкале, указывая на рост температуры.
        Мы с Сонькой этот процесс во всех подробностях наблюдали впервые, поэтому следили с интересом. Паренёк подбрасывал в топку древесный уголь, изредка подкачивал понемногу ручным мехом, приободряя горение, и довёл температуру бака где-то градусов до четырёхсот, но сильнее нагревать не стал. Слышно было, как позвякивает тарелка-клапан, выпуская пары из нижнего бака в верхний.
        Подождав, пока это брякание прекратится, паренёк закрыл поддувало и железным совком на рукоятке, вроде как от лопаты, перенёс жар из топки в глиняную корчагу, которую накрыл керамической же крышкой.
        — А всё. Дальше кина не будет,  — сказал он глядя на Софочку.  — Пока не охолонёт, скипидар сливать нельзя — полыхнёт,  — и аккуратно закрыл топку. Долил в верхний тазик пару ковшиков воды и с интересом взглянул на мою реципиентку.  — Так я всё правильно сделал? По фэншую?
        Понятно, что словечек моих он нахватался от Ивана. Но тот-то когда успел? Думаю, парни его просветили — год ведь "воспитывали" в школьных традициях. Похоже, провели интенсивный курс.
        В разговорах с учениками я невольно вякаю лишнего. Скажем, чугун нынче называют свиным железом. Или бросовым. Или сырым. А я его упоминал, как помнил из своего времени по-русски — чугуном, а иногда чугунием. В результате воздушно-конверторную сталь теперь называют "ведёрным чугуном", поскольку выплавляют в керамическом ведре. А другой тип сильно углеродистой хрупкой стали, который получается после длительной выдержи расплавленного чугуна в глиняном тазу, называют "тазиковым чугуном".
        Изучение русского языка приехавшими вторым заходом школярами началось с уроков, которые ещё в пути вела Мэри — как-то она уж очень сильно в этом продвинулась. А здесь в Соломбали началось погружение в языковую среду — парни в общении с местными жителями достаточно успешно совершенствовались. Попутно налаживая кузницу в привычном нам понимании этого слова, монтируя лесопилку, которая со знакомыми мне пилорамами имела не много общего. Вникать в хозяйственные или технические вопросы не позволяла мама, занятая подготовкой гардероба для визита к государю. Или его нынче замещающей царевне Софье? Тут ведь сразу и не скажешь, кому нас представят. И для визита к высочайшим особам шились наряды, проводились примерки и обсуждались фасоны.
        Уделять внимание действительно серьёзным вопросам приходилось урывками, выхватывая только самые важные моменты — технический прогресс не должен замирать даже если у его инициатора совершенно другие заботы. Есть уже, кому его подвигать.
        Первым откровением для меня стало заметно обросшее днище шхуны — традиционная древесная смола, которой мы столь ровненько покрыли его в Амстердаме, превосходно сохранилась. Но она не выделяла в воду отравы для водорослей и моллюсков, которые к ней и прицепились. Хорошо хоть, что в относительно небольшом количестве, потому что плавали мы не в самых тропических водах. Пришлось отмывать, тратя на это летучий конденсат от перегонки сорного леса, привезённый из поместья, и пропитывать машинным маслом наружные поверхности.
        Изготовление капсюлей и переделка под них револьверов потребовала нешуточных усилий. Сначала прокатали латунную жесть, потом навыдавливали колпачков, а уже под них наточили пробок-затычек для стволов. Капсюль у нас не вставлялся в донце, а надевался на патрубок, чтобы упростить перезарядку. Ударно-спусковой механизм потребовался совершенно другой, и освободившиеся кристаллы горного хрусталя были извлечены и сложены в шкатулку. В условиях, когда вокруг проходит стройка, когда парни ломают головы над устройством корабельного сортира и обеспечением герметичности палубы, работы продвигались медленно.
        Невольно стали всё чаще привлекать к серьёзным производственным делам мужиков и парней из местных, посвящая их в тонкости многих операций. То есть, в нормальном формате школа пока не заработала, но её фабрично-заводская компонента уже начала дышать. Тут понемногу выяснилось, что письмо и счёт многим поморам известны. Не Эйлеры, конечно, но складывать и вычитать умеют. То есть азам обучены. Не все подряд, но нередко. А ведь нам и здесь потребуются квалифицированные кадры. Жаль, что заняться этим как следует пока некогда, потому что поспешно строятся сани-кибитка из установленного на полозья каретного кузова, выбираются лошади в упряжку, укладывается санный же возок с припасами. В ноябре Северная Двина замёрзла, снег укрыл землю и наступила зима.
        Настало время отправляться в столицу и хлопотать о виде на жительство.

        Глава 34. Зимняя дорога

        Старинная загадка про то, то за штука такая — если встанет, до неба достанет — это про дорогу. Как-то мне припоминается, что от Архангельска до Москвы порядка тысячи километров, что по укатанному зимнику и на санях займёт не меньше десяти дней, хотя как-то не верится, что лошадь способна за сутки преодолеть дистанцию в сотню вёрст.
        Выяснилось, что не может — по подорожной грамотке, выданной воеводой нам их меняли на постоялых дворах, каждый раз меняя и возниц — у нас кроме саней для пассажиров ещё и возок с собой — две упряжки. Нынешняя трасса Москва- Архангельск это ведь нынче путь от столицы до единственного морского порта, а не просёлок какой-нибудь районного значения. Встречные обозы попадались каждый день, да и обгонять попутные вереницы саней иногда приходилось. Трафик здесь, конечно, не самый напряжённый, но движение, определённо, наблюдается. А вокруг одни сплошные леса, прорезанные речками и речушками — через большинство из них мы переезжали по уже окрепшему льду.
        Меня, как нетрудно догадаться, интересовало наличие мостов. Так через совсем малюсенькие ручьи бревенчатые настилы встречаются, а, скажем, через серьёзную реку Онегу — нет. Видимо, летом тут действует перевоз. Скользили сани хорошо, лошадки трусили бодро, а мои прикидки покрытого расстояния давали оптимистические прогнозы.
        Укутанные в снежные шубы деревья, белизна, хорошо. Даже какие-то песенки стали намурлыкиваться из тех, которыми услаждало наши уши Всесоюзное Радио и Центральное телевидение. Только вот из-за краткости зимнего дня, усугублённого высокими широтами, большая часть пути проходила в сумерках или даже в потёмках.
        Как-то невольно возникало опасение, не нападут ли на нас волки, или люди лихие. Про лихих людей возница велел не беспокоиться — сказал, что здесь не озоруют. А про волков… так кто же их знает? Перегоны между постоялыми дворами длинные, человеческого жилья почти не встречается, а лесное зверьё зимами завсегда голодное. Ну и услышали мы вой неподалёку как раз когда от одного обжитого места изрядно отъехали, а до другого было ещё неблизко.
        — Стой!  — распорядилась Софи, высунувшись из дверцы.  — Нужно развернуть сани, чтобы лошади оказались рядом друг с другом — так проще будет их защитить.
        Возница, собравшийся было подхлестнуть упряжку, послушался. Сошёл на дорогу и взяв лошадей под уздцы, развернул наш экипаж. Отец и мама уже выбрались наружу, каждый держа в правой руке обнажённую шпагу, а в левой — револьвер. Консуэлла и Мэри, как и зачем-то взятая "ко двору" Рисовальщица поступили аналогично, заняв позиции вокруг наших драгоценных упряжных. Лошадки стали беспокойны, отчего возницам приходилось их удерживать и прикрикивать. Малышку Кэти грозными обещаниями неминуемой расправы загнали в возок под защиту его стенок. А на дороге нарисовались вытянувшиеся в беге силуэты лесных хищников — где-то с десяток серых голодающих. Мчатся, не ведая страха, ведомые не вовремя разыгравшимся аппетитом.
        Когда до ближнего оставалось метров пятьдесят, отчётливо тренькнула спущенная тетива — вожак сразу покатился кубарем. Но волков это не остановило, как и повторный выстрел из арбалета, сваливший того, кто вырвался вперёд. Третьего, а он уже добежал до нас, принял на шпагу отец, четвёртому раскроила череп мама. Остальные зверюги как-то притормозили, видя, что никто из намеченных к съедению жертв не бросился наутёк. Наоборот — их ждут и убивают. Стая заметно поредела. Снова тренькнула тетива — остановившийся в нерешительности волчара рухнул, где стоял. Потом ещё выстрел буквально через десяток секунд, и ещё один уже вслед убегающему зверю. Последний треньк уложил и последнего из волков — из прорезанной ножиком крыши поставленной на полозья кареты, как из люка танковой башни, по пояс торчала малышка Кэти с арбалетом в руках.
        — Ты как всегда права, мамочка,  — обратилась она к мамуле.  — Отличную позицию подсказала.
        — Эм, Кэти!  — папа вытянул клинок из поверженного им зверя.  — Я думал, что это просто забавная механическая игрушка,  — он явно имел в виду самострел.
        — Против порохового ружья, арбалету, конечно, не тягаться,  — согласилась наша самая маленькая.  — Но его быстрее заряжать. Да и зачем нужно что-то более сильное, если дальше шестидесяти метров я всё равно не попадаю?
        — Двести футов,  — пояснила Рисовальщица. Только тут я увидел, что и до неё добежал один из серых разбойников — Лиза нанизала его на шпагу через распахнутую пасть, вонзив клинок так, что зубы сомкнулись на чашке. Зверь ещё не сдох, но уже явно отдавал концы. Эта девушка крупнее, чем даже довольно долговязая Софи. И рука у неё, действительно, твёрдая. А нам с Мэри в дело вступить не пришлось, как и готовой к схватке Консуэлле. Дети капитана Корна поступили по-самурайски — сделали шаг навстречу опасности и собрались дать бой.
        — Вы это, господа немцы! Вот истинно немцы — всё-то у вас не по-нашему. Прикажете шкуры снять, пока не окоченели?  — вышел из состояния ожидания неприятностей один из возниц, запихивая за спину приготовленный для встречи с нападающими топор.
        — Поступайте, как считаете нужным,  — без сомнений в голосе ответила Софочка.  — Мы местных обычаев не знаем. По своим же, немецким, пожалуем каждого за прилежание чаркой для успокоения души,  — рому у нас с собой достаточно, так что не жалко плеснуть мужикам по паре глотков.
        Вечером уже за трапезой на постоялом дворе Сонька и сама не отказала себе в паре глотков, после чего заметно раскисла, потребовала гитару, и выдала:
        У леса на опушке жила Зима в избушке.
        Она снежки солила в березовой кадушке,
        Она сучила пряжу, она ткала холсты
        Ковала ледяные да над реками мосты.

        Потолок ледяной, дверь скрипучая,
        За шершавой стеной тьма колючая.
        Как шагнешь за порог — всюду иней,
        А из окон парок синий-синий.

        Ходила на охоту, ковала серебро,
        Сажала тонкий месяц в хрустальное ведро.
        Деревьям шубы шила, торила санный путь,
        А после в лес спешила, чтоб в избушке отдохнуть,  — к гадалке не ходи — из моих мурлыканий уловила.
        "Эта, внутренний голос,  — обратилась она ко мне мысленно.  — Не серчай, что я тут вдруг вот так на людях…" — и отключилась. Меня, признаться, хмель тоже пробрал, потому что физиология-то у нас одна на двоих. Так что стойкости к выпивке супротив Сонькиной во мне лишь самая капелька. Встав я добрёл до лестницы, ведущей на полати, где спали все без разбору вперемешку. И устроил нашу обмякающую тушку на отдых.

* * *

        По пути всё чаще попадались деревушки. Мы явно достигли пределов земель слегка уже населённых. Равнодушно встретила нас деревянная, в основном, Вологда с её каменным кремлём и роскошным собором — город показался просто мегаполисом по нынешним временам. Каменные постройки тут были, в основном, религиозного назначения. Мы проехали её, остановившись только для смены упряжек. Следующим по пути случился Ярославль, где каменных построек было значительно больше, чем в Вологде. В обоих этих городах проживало множество торговцев, с которыми было бы очень полезно свести знакомство. Одна беда — пока мы никто и звать нас никак. Нам даже предложить-то нечего. Я о планируемых транспортных услугах.
        Пересекли по льду Волгу, а дальше кончились для меня знакомые названия, кроме разве что Троице-Сергиевой лавры, неподалеку от которой мы переночевали. Из всей нашей компании одна только Мэри и посетила храм, несмотря на поздний час. Именно она и самая верующая, и лучше остальных постигла русскую речь. Мамина крестница ещё в Архангельске заглядывала с Иваном в тамошнюю церковь, но впечатлениями не поделилась. Мы с Сонькой к ней насчёт религии не вяжемся, отдавая себе отчёт в том, что имеем дело с образованнейшей женщиной эпохи. Которой всего тринадцать лет.

* * *

        В Москве мы прямо от заставы направились на Кукуй, где и поселились в гостинице, устроенной на знакомый нам по Амстердаму манер. Наутро отыскали Владимирский приказ и подали челобитные. Почему именно во Владимирский. Ну, искали-то мы "Челобитный", но нас надоумили, что приказы эти недавно свели в один и название за ним — "Владимирский". Одна челобитная от капитана Джонатана Корна, вторая от капитана Софи Корн. Так вот, дьячок которого мы поймали за рукав, объяснил, что обратились мы не по адресу, потому что здесь рассматривают обращения служилых людей, а мы просто приезжие. И сами бумаги подаём неправильно — должны обратиться к государыне, когда та выйдет к народу. Ну а, приняв в благодарность за ответ пару золотых монет чисто по-человечески посоветовал обратиться в мастерскую палату царицы Натальи Кирилловны. Даже подсказал, как пройти.
        До этой палаты мы добрались быстро, но наши челобитные здесь не приняли. Вот, если бы мы ткань богатую принесли, украшение знатное или диковину заморскую… И вообще мы должны явиться в Иноземский приказ.
        Явились. Тут наши прошения даже прочитал один из дьяков, а потом заявил, что, если мы не на службу просимся, значит пришли не туда. Потому что не служащие попадают в податное сословие — нас запишут куда положено прямо на том месте, где осядем. И обложат всем положенным тяглом. Хороший нам человек попался, разговорчивый. Даже присоветовал обратиться в пушкарский приказ, если собираемся не службой зарабатывать на жизнь, а трудами.
        Делать пушки я не собирался, да и Софочка тоже, но заинтересовать пушкарей у нас было чем. Хотя не очень-то хотелось подаваться в оружейники. Поэтому мы не стали продолжать хождений по инстанциям, а вернулись в гостиницу, рассуждая о том, что папеньке ведь никто не станет препятствовать возить грузы в сопровождении их владельцев из Архангельска и в Архангельск. Потому что вопрос этот находится в сфере компетенции воеводы тамошнего, который и изволение изволил изволить, и грамотку о строении корабельного двора выписать приказал. Так что испрашивать на это высочайшего позволения особого смысла нет. Что же касается разрешения беспрепятственно ходить по рекам всей страны — вот в этом месте ясности не прибавилось. А мы уже успели утомиться от общения с российской бюрократией. Я то знавал её лет на триста позднее, но разницу с нынешней обнаружил только в антураже.
        Вернувшись в гостиницу, мы приказали подать обед, за которым и поведали о своих хождениях. Признаться, я серьёзно рассчитывал на подключение коллективного разума. Однако, мама сообщила, что здесь, на Кукуе, уже работает мануфактура. И, поскольку её хозяин не находится на службе, так не стоит ли нам свести с ним знакомство и посоветоваться? Имя этого человека Альберт Паульсен.
        Еще сам отец вспомнил, что плавает под голландским флагом и вполне обоснованно может представиться в посольстве "своей" державы. Однако, на дружественный приём там не рассчитывает — его намерение возить русских купцов в Европу не вполне соответствует политике страны, корабли которой обслуживают интересы собственных торговцев.
        Я сообразил, что должен же быть кто-то, занимающийся администрированием прямо здесь, в Немецкой Слободе. А то мы сразу бросились исполнять предписание Архангельского воеводы — прибыть на Москву и подать челобитную. Это ему, местному уроженцу и человеку со статусом, понятно, куда идти. Тем более, что он на службе, а для таких созданы наилучшие условия.
        И тут в дверь тактично, по-европейски, постучали. Слуга гостиничный доложил, что рынды царские требуют капитанов Корнов к самодержице Софье Алексеевне. Я несколько озадачился, потому что попасть непосредственно к правящей царевне никак не рассчитывал. По собранным мною данным архангельский воевода — двоюродный брат вдовствующей царицы Натальи Кирилловны — матери Петра Первого. Она родом из Нарышкиных, в то время как ныне правящая страной Софья дочь первой, давненько уже покойной, жены царя Алексея Михайловича, которую поддерживает род Милославских. По-родственному воевода мог информировать о нас с отцом именно матушку Петра. Но по долгу службы был обязан доложить действующей правительнице. Кажется, он проделал и то, и другое.
        А интерес к нам объясняется результатами боя в гирле Белого Моря. Ведь свидетелями его были наши сопровождающие. Другой причины высочайшего внимания к двум капитанам просто не могу себе представить.

* * *

        Устеленные коврами санки, меховая полость, лихая езда в сопровождении богато одетых конных — нас мигом домчали до Кремля и провели в помещение, угадать назначение которого сразу не получилось. Точно не тронный зал и не приёмная. Но и не жилая комната. Дорога сюда проходила через множество смежных помещений, имеющих более одного входа — то есть система не коридорная, а проходная. Невольно вспомнился наш дом под Ипсвичем, где всё так удобно устроено.

        Глава 35. Царевна и царёнок

        Мы под присмотром двух дюжих молодцев, державших в руках топорики на длинных прямых топорищах стояли с отцом в комнате со сводчатым потолком и рассматривали её убранство. Собственно, молодцы и были главным украшением интерьера, вернее, их роскошные отороченные мехами парчовые одеяния. То есть — это рынды. Царские телохранители и исполнители высочайших пожеланий — силовая структура оперативного назначения. Не уверен, кого в эту службу набирают, но если кого взашей вытолкать нужно, или головы снести — всегда под рукой. Софи и её папенька одеты в брюки и относительно короткие камзолы. Шубы и шапки они оставили ещё в сенях, простым движением сбросив с плеч за спину и не заботясь о том, успеют ли их подхватить слуги. Мы у монархини, как-никак! Должны вести себя так, словно уверены в безупречности местного сервиса.
        И отец и дочь в высоких сапогах, но без шпаг. То есть, как бы безоружные. Однако у каждого по две кобуры на поясе. Прямоугольные кожаные футляры не выдают формы содержимого, потому что кроме компактного по нынешним временам револьвера должны вместить в себя припас для ещё одной перезарядки. К тому же левая кобура у каждого из нас пуста — просто висит на ремне для симметрии. А в правой кобуре мирно покоится заряженный револьвер капсюльного типа — их всего два и успели изготовить до отъезда в столицу, зато испытали от всей души.
        Отец приоткрыл клапан на левом боку, достал свёрнутую трубочкой челобитную, писанную от своего имени, прочитал и вернул обратно в "сумочку". Софи повторила этот ход, только свою челобитную прятать не стала, а, опустив клапан кобуры, зажала в руке. Оба только что ненавязчиво продемонстрировали полную безоружность, имея под правой рукой по шесть заряженных стволов. Волнуются, в общем. Ну и подчеркнули действием, что сумочки у них носят бытовой характер. Не станут же гостей царевны обыскивать с перетряхиванием!
        А я в ожидании встречи с самой могущественной особой этого места в нынешнем времени принялся вспоминать — что же из истории знаю о Софье? Властная. Не хотела отдавать Петру государственное кормило. Стрельцы были на её стороне. Кажется, она их ещё и на бунт подзуживала. Да, гадюшник тут имел место ещё тот! Так что нужно как-то поаккуратней с этой особой.
        И вот вошла царевна. Не сказать, чтобы писанная красавица, но лицо правильных черт. Годами примерно как наша мамуля, ростом ниже и в теле не чувствуется гибкости, хотя это может быть из-за не слишком удачного покроя одежды. Русская мода тяготеет к основательности и тяжеловесности даже в дамских туалетах.
        Сонька с отцом выполнили поклон, манером приближенный к поясному, и представились, каждый назвав себя по имени.
        — И как это вы двумя кораблями сумели потопить сразу три?  — не стала мучить нас немой сценой Софья Алексеевна. Зато спросила на латыни. Полагаю, проверяет на образованность.
        — У нас пушки лучше,  — на том же языке и в том же телеграфном стиле ответствовала Софочка. А отец одобрительно кивнул.
        — Откуда они у вас?
        — В Англии сделаны малоизвестным мастером,  — чётко продолжила наметившуюся партию Софи.
        — Сможешь привезти этого мастера сюда?  — не стала ходить вокруг да около царевна.
        — Не знаю, самодержица. Я ещё не пробовала,  — ясно обозначила свою позицию Сонька.
        — Люди видели сколь часто и точно вы палили,  — окончательно прояснила ситуацию царевна.  — Говори, чего потребно для того, чтобы доставить мне этого мастера?
        Сонька с поклоном подала челобитную. Она филигранно разыграла безупречный гамбит, основываясь на первом же ходе собеседницы.
        — По рекам ходить желаешь?  — приподняла брови Софья Алексеевна.  — Зачем тебе это? Или морей-океанов уже мало?
        — Люблю плавать, но на море волны страшные, и до берега далеко,  — Сонька состроила испуганную мордашку.  — А так хочется на мир посмотреть. Доплыть до Китая, на Тихий океан полюбоваться с бережка,  — да она же просто подтролливает царевну! Кажется, до той начало доходить, что начинается своего рода торг насчёт: "Ты мне разреши свободно перемещаться по всей подвластной тебе территории, а я о мастере похлопочу."
        — А ты, Джонатан, чего просишь?  — перевела царевна взгляд на отца.
        — Ничего не прошу. Ты звала — я явился,  — папенька чётко подхватил тональность Софочки и ответил на вполне уверенной латыни.  — На Москву вместе с дочерью приехал потому что ей воевода велел. Присмотреть, чтобы не накуролесила тут по малолетству. А то она у меня бедовая.
        — У тебя ведь на корабле тоже пушки хороши. От того же мастера?
        — От того же. Они с Софи с детства знакомство водят с великой обоюдной приятностью, вот он и мне артиллерию поправил на свой лад ради добрых отношений с доченькой. Да и я его в доме своём привечал. Оттого и был сей мастер столь любезен,  — папаня чётко усугубил дочкин "наезд", давая понять, что существуют обстоятельства, которые превыше монарших хотелок.
        — Ступайте,  — вдруг сделала отвергающий жест царевна. Похоже, беседа с нами не пришлась ей по душе.

* * *

        "Так в чём дело, внутренний голос?  — пытала меня Софочка по дороге на выход из кремлёвских палат.  — Что это такое произошло с Софьей Алексеевной? Отчего она так поступила? Почему прогнала нас столь внезапно?"
        "Думаю, дело в том, что мы выпали из привычных ей схем. На службу не просились, жалования не требовали, а предложили то, что ей самой надобно. Согласись — морская торговля России нужна. И внутренняя транспортная связь тоже. Уж кто-кто, а правительница это понимает лучше всех. Хорошо, что отец не стал свою челобитную подавать, а то окончательно свернул бы бедной женщине мозг. Ведь наверняка сама репу морщит, как бы товары русские подороже сбывать прямиком там, где они в хорошей цене. Если бы увидала ходатайство о дозволении вывозить их морем вместе с купцами-хозяевами, заподозрила бы подвох. Она ведь большая умница эта царевна. Жалко, что верующая."
        "А причём здесь вера?"
        "Так попы местные много власти забрали. Над умами людскими и над помыслами властительскими. Даже вон раскол у себя учинили. Не знаю я в чём там закавыка. Припоминаю, спорили они про то, сколькими пальцами креститься следует."
        "Ты-то тремя перекрестился на икону",  — напомнила мне реципиентка. Надо же, а я и не обратил внимания на собственную выходку, потому что это уже стало для меня рефлексом. То есть, поступать, как все окружающие — увидел образа, сделал одухотворённую мосю и осенил себя крестным знамением. Сонька, кстати, не противится. Поняла, что это для местных словно сигнал "Я свой". Она в вопросах мимикрии всегда следует за подругой своей — Мэри.

* * *

        Соньке тринадцать. Петр Алексеевич, насколько я высчитал, парой лет старше. То есть ему или пятнадцать, или четырнадцать.
        Откуда такая неуверенность? Загвоздка в различиях в летоисчислениях. На Руси нынче время отсчитывают от сотворения мира, то есть сейчас здесь идёт семь тысяч какой-то год. А в Европах считают от Рождества Христова. Кроме того, что имеется различие в Юлианском и Григорианском календарях в то ли двенадцать, то ли тринадцать дней, так ещё и год в каждой стране начинают по-разному. Кто с марта, а кто и с сентября. Так что запутаться проще простого, если не сесть с бумажкой и не провести подробные выкладки.
        Так вот, начинать вычисления мне нынче недосуг, потому что в нашей гостиничной гостиной сидят на диванчике бедро к бедру юный долговязый царь Пётр Алексеевич и Лиза-рисовальщица, склонив головы над распахнутой папкой с эскизами, набросками и прочей графикой, и водят пальцами по листам.
        — Здрав будь, герр Питер,  — брякнул я машинально, припомнив, как этот человек велел к себе обращаться… во много более зрелом возрасте, причём в кинофильме.
        Подросток поднял голову и ответил по-немецки. Ни я ни Софи ничего не поняли, потому что ни про "Гитлер капут", ни про "хенде хох" сказано не было.
        — Ихь шпрехе дойче нихт,  — откликнулся я рефлекторно.  — Или можно на латыни общаться, но давай перейдём на русский.
        — Изрядно горазда дщерь твоя, Агата Кристобальевна!  — послышался голос из-за стола, где матушка потчевала вином представительного мужчину, одетого, как на мой взгляд, в стиле польской шляхты. То есть в богато отделанный кафтан из драгоценной ткани. Говорил он на латыни, но имя произнёс по-русски.
        — Приятно слышать, Борис Алексеевич!  — с улыбкой ответила маменька, после чего познакомила меня и папу с гостем — князем Голицыным — воспитателем подрастающего будущего императора. Пока шёл обмен любезностями, я судорожно вспоминал — кто этот человек. Вот не помню я о таком… конкретно. Хотя, этих Голицыных всегда хватало — хоть сколько-то, но было на слуху в любой исторический период. Теперешний фаворит царевны тоже Голицын — это у меня уже свежая информация из нынешних времён. Так тот, ещё один Голицын, который Василий Васильевич, чуть ли не правителем считается, потому что в разумность женщин современники моей реципиентки категорически не верят, а в то, что её ближайший сподвижник куда мудрее уже потому, что носит штаны, верят.
        Пётр же, про которого, естественно, никто не забыл, поднялся с дивана и обратился к Софи:
        — Ты настоящий корабль по морям водишь?
        — Да, государь,  — ответила на этот раз Софочка.
        — Покажешь,  — это был не вопрос, а повеление.
        Сонька исполнила книксен, что в высоких сапогах и брюках выглядело чересчур прогрессивно.
        Я принялся вспоминать всё, что помню о юношеских и подростковых годах будущего Петра Великого — не так уж много. Потешные полки, ботик, пальба из пушки и штурм игрушечной крепости. Всё это без привязки к датам и без имён участников событий. Позднее, повзрослев, этот человек интересовался множеством профессий, напряжённо учился, энергично добиваясь исполнения задуманного. Даже окно в Европу прорубил, перелив церковные колокола в пушки. Значит, с металлом в стране было напряжённо. И это лет через пятнадцать, если отсчитывать от сегодняшнего времени. Отсюда вопрос: Чем занимаются Строгановы? Которые настолько богаты, что могут позволить себе заказывать предметы роскоши прямиком из Голландии. Там ведь, кажется, даже оконное стекло было в грузе. Хотя я точно помню — Урал, на который эти Строгановы опирались, был для России источником и меди, и железа.
        А пока у меня есть только одна возможность — сетовать на то, что историю этого периода знаю слишком поверхностно. Так я в эти времена и не собирался попадать. Как и в другие, впрочем. И вообще попадать.
        Пока я копался в воспоминаниях, будущий царь, который пока только заготовка монарха, наслаждался обществом не слишком скованных девочек. Его расспрашивали о ремёслах, которые тот осваивал. Делая при этом достаточно содержательные замечания и интересуясь деталями проведения отдельных операций.
        — Ах!  — хлопнула ресничками малышка Кэти.  — Строгать рубанком широкие доски — это очень тяжело. Железка всё время норовит "отпустить" стружку и проскользнуть вперёд. Мальчишки смеются надо мной, говорят, что нужно больше кушать. А я кушаю, но не толстею и не делаюсь сильной и тяжёлой. Но на шкафу уже семь раз подтягиваюсь. И отжимаюсь восемь. Но работать на токарном станке по дереву мне не позволяют.
        — Ну да, держать резец нужно сильно,  — поддержал нашу манюню Пётр, и перевёл внимание на рассмотрение Лизиных рисунков.  — Так для чего эта палка?
        — По ней скользит передняя кромка паруса, когда его поднимают,  — пояснила Консуэлла.  — А ещё какими ремёслами ты занимался?
        Идет обычная процедура знакомства школяров с новичком. Парнишку расспрашивают о интересах, о навыках — прицениваются к предстоящему сотрудничеству. Так уж сложилось в нашей школе за многие годы, потому что после грызения науки за партой с этим человеком, возможно, придётся один сортир чистить. Или держать оправку, по которой он ударит молотом.
        Но в данный момент меня интересует не венценосный недоросль, а его спутник. Который теперь общается с нашими родителями на вполне разборчивом английском. Оказывается, этот человек не только служит дядькой при подрастающем государе, а ещё и возглавляет иноземский приказ. Тот факт, что он привел Петра на Кукуй наводит на мысль — воевода Архангельский известил о нас не только прямое начальство — царевну, но и родню — вдовствующую царицу. Остаётся понять, идём мы по разряду диковинок, или кому-то что-то из-под нас нужно?
        — Мы сегодня, когда папа с Софи ходили подавать челобитную, засекли прохождение солнца через меридиан и отметили по деревянным часам истинное местное время,  — сообщила Кэти.  — А сейчас луна показалась, причём стоит довольно высоко. Пойдёмте измерять долготу.
        Подхватив под локотки нашего юного гостя девочки повлекли его на двор.
        — Профессор,  — попросила от двери Лиза,  — засеки, пожалуйста время, когда снежок ударится в стекло.
        — А почему нельзя взять часы с собой?  — не понял Петр.  — В них же нет маятника. Они с хода не собьются.
        Да, у мальчика живой ум, и энергии ему не занимать. Лёгок он на подъём, но серьёзной физико-математической подготовки не имеет. Упс! Я это вслух сказал? А то наш гость как-то странно посмотрел в мою сторону.
        Князь Голицын продолжал разговаривать с родителями, перескакивая с темы на тему. О погоде, о последних новостях отовсюду. Ничего примечательного упомянуто не было. Вернувшийся со двора Пётр норовил отколупать что-то от секстанта,  — хотел узнать, что там у него внутри. Кэти чуть в драку не полезла, защищая свою любимую приблуду. Лиза взяла новый лист бумаги и быстро набросала эскиз, пояснениями к которому и занялась компания, демонстрируя отдельные возможности инструмента так, чтобы это обошлось без процедуры вскрытия. Мэри смиренно присутствовала, подавая вино и ничем себя не проявляя — прикидывалась служанкой. А Софи попыталась вникнуть в смысл разговора взрослых, в чём не преуспела в связи с отсутствием такового. Хотя, мысленно переводила для меня с латыни содержание отдельных фраз, которые то и дело вставлялись в беседу.
        До меня постепенно дошло, что папа с мамой, рассказывая о чудесном крае, именуемом Ямайкой, создали ощущение непринуждённости и перевели тему на воспоминания о том, как в тёплых солнечных землях, подрастала общительная девочка Агата, которую ласковые, но строгие родители учили не только играть и носиться с детворой, но и языкам, истории, музыке. Наш гость, с удовольствием вкусивший прекрасных вин и сделавшийся разговорчивым, поведал о младенческих и детских годах всё ещё юного царя, которого тоже учили понемногу чему-нибудь и как-нибудь, не углубляясь особенно в занудливые тонкости, дабы у мальца оставалось достаточно времени на проявление склонности к подвижности и любознательности — взрослые болтали о детях с обычным для них умилением.
        Помянули и царевну Софью, которая в учёбе была заметно прилежней и настойчивей — постигала многая премудрости у человека учёного и авторитетного, назначенного к ней в учителя. Борис Алексеевич старше нынешней самодержицы считанными годами — её отрочество совпало с его юностью и началом придворной карьеры. Гость очень выпукло нарисовал образ заметно отличающейся от своих многочисленных вялых и болезненных братьев и сестёр живой и любознательной девочки, которая стремилась выучиться и помогать папеньке-царю Алексею Михайловичу в делах государственных. Ведь отец её, хоть и был прозван Тишайшим, и в военные походы армии водил небезуспешно, и преобразования внутри государства начинал. Что уж там во благо было, что во вред, теперь и не поймёшь — помер государь, дел до конца не доведя. А правивший вслед за отцом брат Софьи Фёдор к проведению изменений в стране рьяности не проявил. Да и кому охота лаяться с боярами, которые и есть опора трону? И их имеющееся положение вещей устраивает.
        Папенька с маменькой проявляли всяческую заинтересованность, поскольку имели дело с важнейшим источником информации — человеком из верхних эшелонов власти, увлёкшимся отличными винами. Мы напряженно усваивали информацию, мало отвлекаясь на общение младших сестёр и Рисовальщицы с будущим Петром Великим. И только, когда среди подростков пошла речь о том, как Софи порвала задницу недобросовестному французскому покупателю, родители вспомнили, что детям пора спать. А то как-то они чересчур разошлись, перестав проявлять пристойную встрече на столь высоком уровне сдержанность.

        Глава 36. Большие дяди и маленькая девочка

        Мы оказались в несколько неопределённом положении. С одной стороны, после бесплодного хождения по инстанциям, именуемым нынче "приказами", удалось выяснить, что подавать челобитную нужно царевне при её выходе к народу. С другой — так дело повернулось, что это самое прошение удалось вручить прямо в руки, да ещё и убедиться — главное лицо государства с его содержанием ознакомилось. Даже вопросы уточняющие задало это лицо. Это, между прочим, просто запредельно высокая честь для каких-то никому неведомых приезжих.
        С третьей стороны стало окончательно ясно — воевода архангельский направил нас сюда в качестве диковинок, чтобы потешить и собственное прямое руководство — царевну, и свою высокопоставленную родственницу — двоюродную сестру и вдовствующую царицу в одном лице. Поверх этого накладывается интерес к нашей пушечке, посредством которой столь успешно были лишены парусов неприятельские корабли.
        Словом, ситуация непрозрачна. А мы остаёмся в подвешенном положении под колпаком у сильных мира сего, которым наши надежды и чаяния глубоко по барабану.
        К такому выводу пришёл семейный совет Корнов, проведённый в несколько расширенном составе. Заодно и план действий наметили, пока не выяснится, примут в отношении нас какое-либо решение, или забудут из-за более важных дел. Второе наиболее вероятно, но требует некоторого времени — нам же не доложат, что уже позабыли! И его, это самое время, следует провести с максимальной полезностью — собрать сведения, имеющие для нас стратегическое значение — тут, всё-таки столица, где много людей, немало знающих.
        Основные направления — знакомство с соседями по Кукую и болтовня с ними обо всём на свете. Этим займутся старшие. Ну и хождения по торговым местам — нужно, наконец, прояснить, откуда здесь берутся металлы? Потому что без них нам тут будет кисло, ведь созданное длительными трудами техническое превосходство без них реализовать не удастся. Машиностроение — металлоёмкая отрасль.
        Здесь уже потрудятся младшие.

* * *

        Немецкая слобода или Кукуй — это загородная деревенька почти сплошь застроенная деревянными домами, хотя и каменные постройки встречаются не так уж редко. Большинство её обитателей — люди военные, отправляющиеся по утрам к местам службы. На санях, верхом или пешим порядком — путь на Москву отсюда недалёк. И башни кремлёвские видны, и колокольни. Стайка девочек, одетых снегурочками, ничего особо примечательного из себя не представляет. Ну в приталенных шубках, ну в отделанных мехом шапочках. Так подобным образом одеваются сейчас в холодную снежную пору многие девицы из зажиточных семей.
        Выпорскнули из саней и рассыпались по торжищу. По лавкам ходят, прицениваются, расспрашивают о происхождении товара. Что без мужского сопровождения? Да кто ж их, этих немцев поймёт? Может, они в меховых муфточках кистени носят? Вон, когда крицу разглядывали, засапожником её поцарапали. С другой стороны тут практически под стенами кремля не особо-то озоруют — стража ходит и за порядком присматривает. Опять же, пока эти малявки не заговорят, признать в них чужестранок не получается. А вязаться к местным девчатам не каждый отважится — заступиться за своих может любой. И кто в этой толкучке кому кем приходится — разве угадаешь!

* * *

        Вечером обе разведгруппы обменялись полученными сведениями. Более всего озадачило нас положение иностранцев в России. Их и желают здесь видеть, и побаиваются слишком много им доверять — чужие они, иноверцы к тому же. Не православные, одним словом.
        — Я покрещусь по православному обряду,  — вдруг заявила Мэри.  — Не прямо сейчас, но уже скоро,  — с девицей всё понятно — за Ивана замуж собирается.
        "Сонь! Давай и ты крестись в православие. Тебе же по барабану как в бога верить." — подумал я для Софочки и получил по мозгам. Кажется, для неё в этой сфере имеются и дополнительные обстоятельства, с которыми меня не ознакомили.
        — Дома иностранцев не так давно были разбросаны по всей Москве,  — доложил отец.  — Но тридцать пять лет тому назад их все разобрали и перенесли сюда. Полагаю, чтобы удобнее было за нами присматривать. Но забором не обнесли и стражу не приставили. Однако иноземцам не рекомендуют без разрешения ездить куда попало. Не для того их в одну кучу сгоняли, чтобы разбредались во все стороны.
        Люди здесь в Немецкой слободе собрались по большей части в чём-то неудачливые, не добившиеся успеха на родине. Преимущественно военные-наёмники. Не одни они, конечно. Кто-то пиво варит, или ремеслом своим занимается. Сюда после религиозных передряг в Европе немало народу перебралось, чтобы избежать преследований на почве веры. И, конечно, здесь есть ловкачи, ищущие как бы обогатиться не самым честным путём.
        Таких, кого пригласили ради их мастерства, совсем мало. За этих людей заступаются покровители и обычно забирают умельцев в другие места, где требуются их навыки.
        — То есть, мы угодили в посёлок неудачников!  — удивилась Софи.
        — Здесь они перестали быть неудачниками, потому что освобождены от повинностей и, кажется, налогов,  — улыбнулся папенька.  — Я в этом пока не до конца разобрался в связи с тем, что недавно в системе поборов произошло какое-то изменение, и пока не всё ещё окончательно устаканилось. Поговаривают, будто бояре недовольны царевной. Мол, книги при её старшем брате велели пожечь, в которых их рода по древности перечислены. А сама она посадских людишек от многих выплат избавила. Дума боярская об отмене внутренних таможен волнуется — многие ведь всё ещё по-старинке обкладывают проезжих купцов сборами мостовыми. Пусть и по малой денежке с воза, но в длинном пути не одну реку приходится пересекать, отчего купцам лишние расходы, которые потом покрываются взвинчиванием цены. Так что Софья Алексеевна явно пытается хоть что-то изменить к лучшему, но у неё уже намечаются проблемы с поддержкой среди ближнего окружения.
        — Не поняла!  — вылез я с вопросом через Софочкины уста.  — Николаас Витсен столько материала о стране собрал! Такие карты у него подробные и пространные! А сколько сведений о народах, населяющих пределы этой огромной страны! Как же мог он сделать это сидя здесь, на Кукуе?
        — Не стоит путать официальное лицо иного государства с отщепенцами и неудачниками. Ну и с искателями приключений. Такие, как они, да и мы заодно, проходим по ведомству Иноземского приказа. А Витсена обслуживал Посольский,  — продолжил разъяснять диспозицию отец.  — Но, полагаю, что в поездках человек присматривающий от того же самого приказа, при Николаасе обязательно состоял. Проводник ли, толмач или какой-то сопровождающий чин вроде стряпчего. Кстати, так сейчас здесь называется дворянин из числа младших служащих. Дальше идёт стольник, потом окольничий и, наконец, боярин. Каждый из них может ещё дополнительным словом характеризоваться, но эти детали местным обитателям известны без особых подробностей. Стольник, например, бывает комнатным, а боярин думным.
        — Получается, что без сопровождения мне по рекам ходить не позволят,  — сделал я заключение вслух.  — А назначать сопровождающего из числа служащих — слишком великая честь. Значит, придётся немного корректировать планы. Потому что, в принципе, металлы здесь выплавляют.
        — Медь из-за Камня везут. То есть, с Урала,  — как бы продолжая мою мысль и теми же устами сменила тему Софи.  — Железо тоже с Урала с казённых заводов. И ещё из Тулы. Причём, из Тулы приходит чугун. В Архангельске я его не встречала, потому что доставлять нужно издалека, и непонятно, кому и зачем он там нужен. А тутошние цены вполне приемлемы. Откуда поступает олово, выяснить не удалось. Оно, как и свинец, на Москве довольно дороги. Я сравниваю с Англией.
        — Полагаю, будет полезно завести здесь домик,  — вступила в разговор мама, меняя направленность беседы.  — Нас тут налогами не обкладывают, за веру не преследуют, к суду не привлекают. Можно тихо сидеть и никого не трогать. Присмотрю, пожалуй что-нибудь скромное, чтобы не выделяться на фоне соседей. В крайнем случае, можно будет перевезти сюда с Ямайки папу с мамой, чтобы смогли достойно встретить старость, порадоваться за внучек и дождаться правнуков,  — как-то миссис Корн ушла в философское расположение духа. Или напомнила, исходя из каких соображений мы принимали решение о создании в России запасного аэродрома. Так вот — найти убежище здесь на Кукуе оказалось просто. А дочкины хлопоты о завоевании мира — просто милое дополнение к уже достигнутому. Не стоит, право, особо озадачиваться о таких пустяках, как нехватка металлов или ограниченность в свободе перемещения.
        Да, во время совета в Филях, как с моего несдержанного замечания стали называть дедушкину гасиенду, именно об этом и шла речь.
        — Тук-тук,  — постучали в дверь.  — От князя Голицына посланец с посланием,  — доложил гостиничный служка и подал конверт. Соньке подал.
        Не трубочку бумажную, в которые частенько скатывают бумаги, а именно конверт, запечатанный восковой печатью. Хотя и не современного мне вида, а лист, сложенный так, чтобы два края сошлись посередине сплошной части. Тут как раз и место, на котором оттиснут мудрёной формы вензель, скрепляющий письмо.
        — Это другой Голицын, не вчерашний,  — объявила моя хозяйка.  — Просит к себе пожаловать. Пап! Проводишь?
        — А кто же ещё?  — улыбнулся отец.  — Собираемся.
        — Экипаж ждёт у крыльца,  — внёс окончательную ясность гостиничный служитель. Он ни на секунду не усомнился в том, что приглашение самого могущественного мужчины страны не останется неуслышанным. Дело в том, что позвал нас Василий Васильевич, который сейчас хранитель царской печати. Аналог канцлера или премьер-министра, если привести понятие к современным мне категориям.

* * *

        Несмотря на уже наступившую темноту, дом, куда нас доставили, был отлично виден — как-то его умудрились осветить снаружи несмотря на отсутствие электричества. Большой, многоэтажный, с блестящей крышей. Слуг целое сонмище, и одеты они по единой форме на европейский манер. Просвещённость и западность просто лезут в глаза, каждой деталью подчёркивая изысканный вкус хозяина и его состоятельность.
        Разумеется, князь не ждал нас на парадном крыльце с хлебом-солью — слуги провели двух капитанов через анфиладу комнат и оставили в библиотеке, попросив подождать. Софи, пройдя по проходам между книжными шкафами с, вы подумайте! застеклёнными дверцами, выбрала себе томик и возложила его на пюпитр для чтения, начав перелистывать.
        — Мисс знает немецкий!  — прозвучал мужской голос.
        — Цифры нынче на всех языках пишутся одинаково,  — ответила моя хозяюшка.  — А чертежи наглядно поясняют то, к чему они предназначены. Это про геометрию. Знаете, князь, этот труд было бы полезно перевести на русский и издать в качестве учебника. Более толкового изложения идей Эвклида мне не встречалось, да и развитию их уделено немало внимания. Меня зовут Софи. А это мой батюшка Джонатан.
        — А я тебе говорил, Вася, что смутить эту девицу не так-то просто,  — с уже появившимся рядом с нами Василием Васильевичем из прохода показался знакомый со вчерашнего вечера Борис Алексеевич, который тоже Голицын.
        То есть, мы — диковинка, которую демонстрируют узкому кругу лиц. Девица столь юная годами, проявляющая образованность и разумность, в эти поры, несомненно, редкость. Хотя, по политесу, подчёркивать это не принято. Особенно в стране, где правит женщина.
        — Чем могу быть полезна?  — вслушавшись в мои размышления, посуровела Софи.
        — Как раз этот вопрос и волнует меня, милая Софи,  — как ребёнку улыбнулся князь Василий.  — Этот ваш корабельный двор в Архангельске, сможет ли он строить корабли для хождения вокруг Скандинавии?
        — Если это кому-нибудь будет нужно,  — всё так же сурово ответствовала моя реципиентка.  — Те же поморские кочи, которых в тех краях строят немало, способны к походам подобного рода. Но до Европы не добегают. Следовательно, это и не требуется.
        Князья переглянулись.
        — Право, в таком разрезе я и не мыслил. Разве эти кочи достаточно велики для столь длительного плавания?
        — Они до Мангазеи хаживали морями, где и летом встречаются льды. А уж по чистой-то воде отчего бы им не обогнуть полуостров, берега которого поморам отлично известны?  — пожала плечами Софи.
        — Так отчего же?  — продолжил расспросы князь Василий.
        — А не к тебе ли должен адресоваться подобный вопрос?  — откровенно разозлилась моя хозяюшка.  — Я тут без году неделя, а ты здесь вырос.
        — Да, ты бы поаккуратней с этой девицей, Вася,  — насмешливо проговорил Борис Алексеевич, который явно был навеселе.  — Не все вопросы дамам задавать прилично.
        — Интересно, а какие же ещё вопросы ты хотела бы мне адресовать?  — насупился главный боярин государства российского.
        — Зачем царевне Софье пушки?  — не утерпел я.
        — Затем, что по условиям международного договора, закрепившего за нами Киев и Смоленск, мы должны начать войну против Крыма.
        — Планово провальный поход?  — продолжил наезжать я, поскольку отлично помнил — этот полуостров завоюют примерно сотней лет позднее при Екатерине Великой. Следовательно, нынче просто утрутся.
        — Почему это обязательно провальный?  — явно начал закипать князь Василий.  — Тебе что? Открыты тайны грядущего?
        — Мне открыты географические карты,  — попытался напустить туману я, чтобы избежать перехода разговора на скользкую дорожку. Дело в том, что об этом походе я ничегошеньки не помню. То есть, совсем. Даже о самом факте, что таковой состоялся, услышал впервые. Сболтнул лишнего и теперь вынужден выкручиваться. А вот что я помню отлично, так это пустынный пейзаж за окном поезда, везущего меня в Крым. Кажется, это называется "сухая степь".
        — Ты ступай, Софьюшка,  — ласково обратился ко мне князь Борис.  — А Васе нужно выпить успокоительного. Токайское отлично поможет против гневливости.

        Глава 37. Начало славных дел

        Домик на Кукуе мы купили деревянный, заметно "поношенный", но не развалюху. На подворье конюшня и сараи — каретный и дровяной. До берега Яузы, с которой носят воду, рукой подать.
        Других дел на Москве у нас больше не оставалось — все сильные мира сего уже взглянули на заморскую капитан-девицу. Присматривать же за столичным жильём оставили Лизу. Как-то я стал замечать, что эта девушка пользуется расположением и сочувствием маменьки. Может быть из-за неурядиц в семье нашей Рисовальщицы? Или из-за спокойного покладистого характера и склонности к тихим занятиям? Не вникал. Но сообразил, что как раз ради этого и взяли мы её с собой в столицу — миссис Корн умеет планировать. Возок, в котором якобы везли припасы, тоже остался на Кукуе — его затащили в каретный сарай. А в нём утварь домашняя и всякое-разное для хозяйства. То есть, это было своеобразное приданое — не голой и босой девицу оставили, а при всех нужных вещах. Что же до остального — так она, между прочим, не кисейная барышня, а дочь крестьянская. Уж разберётся как-нибудь с немудрёным домашним хозяйством.
        Подорожную до Архангельска нам выписали в Иноземском приказе сразу, едва Сонька предъявила грамотку о дозволении воеводы тамошнего строить корабельный двор. Новый Год мы встретили в обратной дороге — только вот этот лучший из зимних праздников нынче не отмечают. И мы тоже не отметили. Доехали опять быстро, да и занялись делами насущными.
        На папин флейт смонтировали шестидюймовый калильный двигатель и установили тяговитый винт. Это тот, который с малым шагом. И больше ничего серьёзного, кроме гика и гафеля бизань-мачты не переделывали. Наша передовая конструкция прошла достаточную обкатку на шхуне и была признана годной в тираж. Зато саму шхунку опять крепко переделали. Подняли грота-гик, чтобы устроить над рубкой крышу. Приподняли основание пушки, чтобы от пороховых газов при стрельбе не коробился планшир. Сделали два туалета со смывом — такие бы и на подводной лодке заработали. По этим временам — настоящее чудо техники. Хайтек, так сказать. Латуни на это извели страсть как много. Хорошо, хоть не из золота унитазы отлили.
        Перестелили нижнюю палубу — доски положили не вдоль, а наискосок в два слоя перпендикулярно друг другу, проклеив резиновым клеем, которого после получения бочки каучукового молочка изготовили несколько вёдер. А вот на верхнюю палубу нам этого добра не хватило — снова она будет подтекать. Зато на середине высоты чуть ниже ватерлинии образовалась пластина толстослойной "фанеры", придающая корпусу изрядную меру жесткости. С грот-мачты убрали реи прямых парусов, вместо которых между гафелем и оставшимся свободным участком высоты коробчатого дерева растянули треугольное полотнище.
        Признаться, мне и самому хотелось бы выйти в море на этом чудесном судёнышке. Что тут говорить про Соньку, которая чуть не выла от тоски, понимая — теперь ей придётся остаться на суше, чтобы заложить основы собственной империи. Да, планов по захвату власти над миром она не оставила. И на пути их осуществления требовался серьёзный прорыв — необходимо было до начала навигации на реках подготовить из местных жителей группу шарманщиков, как нынче именовали мотористов. Нашим-то проверенным в деле парням-школярам придётся сидеть тут, рядом с корабельным двором. Конечно, дел им хватит, но отправлять колёсные шарманкоходы за тысячи вёрст от базы хотелось бы с проверенными механиками, понимающими, с чем они имеют дело.
        Одним словом, работать с группой пришлось мне самому. На производстве уже было задействовано два мотора. Один на вращении валков, второй на лесопилке. Имелись и не собранные ещё двигатели, и даже некомплектные, детали которых находились в стадии изготовления. Тут ведь приходилось и через руки доносить информацию, и через уши. А физико-математическая подготовка у курсантов отсутствует напрочь.

* * *

        — Так это, Софья Джонатановна!  — толковал вернувшийся зимним путём Сила Андреич.  — Есть ход, про который мне Иван втолковывал. А он говорил, что от тебя получил… эту… инструкшн. Как оно по-русски?
        — Пусть и будет инструкцией,  — кивнула Софи.
        — Так показал мне охотник, где на берестянке можно пробраться до речки, ведущей в Волгу. Ещё по низкой воде, до начала осенних дождей. Потом полторы версты лодку нужно нести, а уж затем снова мелкой водой по узким ручьям до самого Солигалича путь имеется и ни в какую сушь не пересыхает. Но барку там не протащить. Глубины с аршин, а ширины иной раз и двух саженей нет.
        — Ты чего так долго не ворочался? Просеку, что-ли делал?
        — Просеку, да, прорубили, стволы на брёвна распилили по этой вашей мерке, которая десять футов или три мерта мерических, а уже как реки встали, прошли с пилами вдоль русел, по которым твои лодки пойдут, и деревья, в воду попадавшие, спилили.
        — Отлично, дядя Сила. Денег-то хватило расплатиться с рабочими?
        — Денег? Так не платил я, и не нанимал. Сам всё с сынами сделал, чтобы, значится, деньги все нам достались.
        — А вот за это тебе мой категорический хозяйский "ай-яй-яй",  — Софочка погрозила мужику пальчиком.  — Ты на работу лоцманом принят, а не лесорубом. Мне твои знания надобны и опыт, а не стремление к превозмоганию. Я чай, если бы ты, вместо того, чтобы жадничать, нанял ватагу из местных, быстрее управился бы. А мне тебя сейчас что, рвать на пять кусочков прикажешь? Ведь столько дел впереди!
        Место это голландцы назвали "Котлас",  — Софи разложила на столе карту.
        — Бывал я там. Как раз у впадения в нашу Двину реки Вычегды. Крещёные зыряне в том месте живут.
        — Вот и хорошо, что живут. Но тебе ещё нужно провести две баржи от Архангельска до Вологды, как только начнётся навигация, и показать ту дорогу, которую разведал. Ведь без проводника её не отыщут.
        — Не отыщут. Места там кромешные — сплошные болота кругом. Так барки твои до Вологды доведут сыны мои. Дорогу к просеке меж речками дочка укажет, а я поеду к зырянам. Зачем, говоришь, ехать-то туда?
        — Нужно ещё один двор ставить, не морские корабли ремонтировать, а речные суда строить. Но сначала поставить навесы и сложить в них лес на просушку. Много навесов и много леса на многие годы. Так что поручаю тебе договориться с местными властями и сделать всё без обману. Взятку там дать, или подкупить кого, то есть по честному, без вранья. Ты же здешний человек — с тобой церемониться особо не станут, а все сразу обскажут без обману.
        — Так мне что, приказчиком в те места садиться?
        — Сама не знаю,  — вздохнула Софи.  — У меня наметился жутчайший кадровый голод на руководящих позициях,  — постарался внести ясность я.  — Нужны люди надёжные и распорядительные. Да чтобы оборотистые и цель понимающие. А вон даже ты, уж на что толковый муж, а и то из-за жадности ценное время упустил.
        Сила Андреич досадливо крякнул и запустил ладонь в бороду.
        — Прогонишь?  — спросил он опасливо.
        — Даже не надейся! Мне-то, как оказалось, из Архангельска, кроме как в море, никуда ходу нет. А столько дел нужно наладить по разным местам! Придётся тебе крутиться. Ивана бы я послала, но он здесь на своём месте,  — продолжил наезжать я.

* * *

        Оставшееся до начала навигации время утекало словно песок между пальцами, а отец внезапно увлёкся стрельбой из арбалетов. Их, как выяснилось, из огромного многообразия придуманных за годы вариантов конструкции и после бессчётного количества проверок школяры отобрали и растиражировали три образца. Классический, тетиву которого натягивали двумя руками, наступив ногой в стремя впереди. Сложно-механический, который натягивали движением руки от себя вниз, после чего доводили, возвращая этот рычаг снизу к себе. Таким пользовалась Кэти, хотя сделан он был группой старших товарищей. И ещё полиспастный с роликами на рогах, натягивавшийся одной рукой длинным движением с почти постоянным усилием. Боевые качества у всех у них были похожими, болты — одинаковыми, а скорость "снаряда" лишь немногим больше сотни метров в секунду. Тем не менее, после некоторой тренировки попадать из них можно было на дистанции около ста метров. Отдельные искусники умудрялись. А в среднем метров с пятидесяти почти никто не промахивался. Собственно, не самая большая мастерица стрельбы наша младшенькая именно это и продемонстрировала
на зимней дороге по волкам. А теперь папенька сделал большой заказ на эти детские игрушки. Пришлось раскладывать процесс на операции и срочно включать поточное производство. Задержка оказалась за материалом для плеч луков, но и этот вопрос решили, насушив заготовок в песке на печи, которую специально для этого построили — она немудрёная и небольшая.
        Некоторый дефицит с металлами закрыли, достав из балласта флейта и шхуны уложенные туда пушки и ядра. Заменили их местными камнями.
        Потом открылся конкурс среди здешних купцов на наполнение трюмов двух судов товарами для Европы. На этот раз грузом была не пенька, а юфть тюками, мёд бочками, воск в берестяных туесах и поташ в мешках. Не меха, конечно, но субстанции, требующие большей деликатности. Почему-то их хотели доставить в Копенгаген. Всё это пошло на "Агату", а "Энтони" загрузился льном до Антверпена. На оба кораблика приняли из числа поморов по полдюжины ребят в матросы.
        У нас подошли к концу абразивные круги, поскольку и Горшечник, и Горшечница остались в Англии, а с местными глинами без них мы не разобрались. Да и не много накопаешь из-под снега. И, наконец, "скозлил" водомётный движитель на меньшей из лодок. Пришлось срочно переделывать корму под колёсный привод. А река уже вздувалась, лёд трещал, мои недоучки запороли двигатель лесопилки — всё-таки преподавание на скорую руку сильно отличается он систематического усвоения знаний. Тем не менее подготовка к публичному дебюту продолжалась.
        Завершился бурный период ледолома, прошедший с заторами, треском и изменениями уровня воды, и в середине апреля река очистилась. На море же, начавшем терять целостность ледового покрова, плавучих льдин всё еще оставалось много. Поморы, ходившие на промысел рассказывали — от Архангельска этого не разглядеть.
        В один из ясных дней с утра пораньше из Соломбальской протоки вышли в Двину три колёсных судёнышка и шустро пройдя перед очами всего города, двинулись вверх. Тяжело груженые они низко сидели в воде, но передвигались бодро, энергично взбаламучивая воду. Две двенадцатитонки, остроносая и тупоносая, и семиметровая трёхтонка. Операция по захвату мира наконец-то началась.
        Возглавлял экспедицию Иван, хлопоты которого здесь, на корабельном дворе, легли теперь на плечи Софи. Увы, таковы здешние законы, не позволяющие иностранцам без разрешения разъезжать где им вздумается. Но реципиентка моя всё та же непоседа, что и семь лет тому назад в день нашего знакомства. Она просто не может остаться в стороне от ответственнейшей операции, заложенной в основу большинства наших величественных планов. Поэтому на четвёртом моторизованном судне — том самом карбасе, что был заказан ещё в день осмотра места под строительство — отправилась прямиком в Белое Море якобы на разведку ледовой обстановки. Днём. А ночью тихонько проскочила обратно вверх по реке, пользуясь узкими протоками между островами. Сейчас, во время высокой воды и сильного течения они стали проходимы.
        Заметили этот "прорыв" или не заметили — станет ясно позднее. Саму судоводительницу вряд ли могли опознать, потому что одета она по-местному в мужском стиле, а разглядеть с берега лицо, да ещё и в темноте! Вряд ли такое возможно. Опять же сидела она в будочке-казёнке никому не видимая.
        Карбас этот нам тоже пришлось "поправлять" — еловые корешки, которыми он был сшит, не держали доски в условиях вибрации двигателя — корпус потёк. Свойства лиственничной древесины, из которой было изготовлено судёнышко, тоже оказались незнакомыми. Поэтому наложение металлических скрепов не с первой попытки дало нужный эффект. Словом, этой большой лодке пришлось основательно переделать корму. Зато теперь мы с реципиенткой меняемся, по очереди погружаясь в сон. Действия румпелем почти не требуют усилий, шестидюймовый движок уверенно тянет на менее, чем десяти процентах мощности, а судно наше уверенно и довольно быстро продвигается навстречу течению. За счет чередования сознаний в одном теле мы способны двигаться круглосуточно.
        Почему с нами нет ни одного помощника? Ради сохранения тайны. Для всех Софи не вернётся из разведки. После ухода в Европу "Агаты" и "Энтони" будет пущен слух, будто одно из этих судов подобрало мою хозяйку в море и увезло с собой. Ну а о том, как правдоподобно обставить возвращение — подумаем позднее. Есть несколько вариантов.

* * *

        Караван из трёх барж мы нагнали через четыре дня не доходя Великого Устюга, то есть ещё в Двине. Заняли место в хвосте и долго мучились уравнивая скорость — специфические свойства наших моторов превращают решение задач подобного рода в настоящую головоломку. Грубо это проделывается сменой пар шестерёнок в редукторе и сменой винта, а тонко — выбором соотношения воды и горючего в воздушно-топливной смеси. Смена вида самого горючего тоже влияет на обороты. Так что мотористы сейчас по уровню знаний и понимания процессов должны быть на высоте.
        Четыреста километров вверх по Сухоне — реке, слияние которой с рекой Юг и даёт начало Северной Двине, и мы сворачиваем налево в скромный приток под названием Ихалица, пришедший с юга. Череда поворотов, сужающиеся берега, часто топкие, указывают на то, что мы пробираемся между болот. Движение, как и прежде, идёт безостановочно круглые сутки. В среднем, если считать относительно берегов, каждый час мы преодолеваем по шесть километров — встречное течение в эту пору — пору половодья — заметно нас тормозит.
        Вьётся русло, названия речушек, в которые сворачиваем, мне неизвестны — мы продолжаем плестись в хвосте ни с кем из спутников не общаясь. И, наконец, пристаём к берегу. С больших барж выгружают брусья сечением семь на семь сантиметров. Плотники укладывают в редкую дорожку трёхметровые брёвна, сложенные рубщиками по краю просеки — это шпалы. Поверх них — рельсы из брусьев. Чтобы не разъезжались в стороны, под них прорубаются пазы.
        Тянем сразу две нитки с колеёй в шестьдесят сантиметров и промежутком между колеями сто двадцать. Тележки на эту дорогу поставили сразу от места выгрузки. Они четырёхколёсные. Колеса с металлическим ободом, снабжённым двумя ребордами, имеют диаметр в тридцать сантиметров. Бывшие бурлаки сейчас вооружены лопатами — где-то подсыпают, где-то подкапывают, равняя полотно. Иногда приходится корчевать пень, или спиливать его под корешок. Но в целом дело продвигается в темпе вальса. Да и преодолеть нужно всего тысячу шестьсот метров. Самая большая канитель со скреплением концов "рельсов" — это нужно организовать обязательно поверх достаточно широкой "шпалы", к которой брус прибивается секретным гвоздём без шляпки. Сам стержень утапливается в мясо, после чего отверстие затыкается деревянной пробкой, которая стёсывается заподлицо. Это такая маскировка против случайных расхитителей железа, которое нынче дорого.
        Обе большие двенадцатитонные баржи мы отпустили, как только закончили разгрузку. Им нужно идти в Вологду искать груз до Архангельска. А оставшимися силами завершили постройку короткой ветки, по которой на четырёх тележках, поставленных сразу на обе колеи, перекатили плоскодонку-трёхтонку через отлично оборудованный волок. На ней нам предстоит немедленно прорываться к главной транспортной артерии страны — реке Волге. Чтобы в один проход и глубину русла оценить, загрузили в трюм камня до погружения корпуса по грузовую марку.

* * *

        Да, это был "всхлип" — запойный труд ради ясно видимой цели. Но работали не увлечённые подростки, а крепкие сурьёзные мужики. Причём трудились они основательно и неторопливо. Тем не менее — всё сделали быстро и даже раскритиковали ряд недальновидных технических решений, которые Софи мгновенно взяла на карандаш — менять эти решения прямо сейчас было невозможно. Слишком много сил ушло на подготовку подобной неудержимой стремительности. Однако, надеюсь, это не последний волок в нашей практике.
        — Ты это, Джонатановна! Мы тут обчеством, стало быть, подумали и просимся к тебе на службу. Вот,  — завершил речь мнущий шапку мужик из плотников.
        Софи быстро "провалилась", оставив меня отдуваться.
        — Понимаешь, Микула, я с кадрами работать групповым методом не умею. Мне сейчас в этом месте один работник надобен, чтобы за дорогой приглядывал. А для него на обоих концах волока следует по сторожке срубить. Сараи для тележек поставить, конюшню. Вот и выберите такого обстоятельного человека и обустройте его как следует. Как закончите — садитесь в карбас и езжайте на вёслах до самого Архангельска. Кланяйтесь от меня Агате Кристобальевне и грамотку ей передайте,  — быстренько нарезал задачи я.  — Коли есть у неё для вас дела, так она вас к ним и пристроит. По пути загляните в Котлас, отыщите Силу Андреича. Обскажите ему, что мы тут изладили. Да смотрите у меня, чтобы с чужими об этом — ни-ни. Болтуны у Корнов долго не задерживаются. Матрёну и Фёклу я с собой забираю — станем дальше этот ход осваивать.
        — А почто ты девок в попутчицы берёшь? Есть же крепкие мужики!
        — В том и беда, что крепкие. Отбиваться замучаешься,  — отшутился я. Хотя, вопрос тут более пикантного характера — на семиметровой трёхтонной плоскодонке нет гальюна.
        Чтобы было понятно — Иван ушел с баржами на Вологду. Как-никак сколько-то лет состоял при купце — знает как с этой братией насчёт перевозки груза договариваться. Оставшаяся малая плоскодонка отправится вниз по течению этой мелкой речки к Солигаличу, где попадёт в Кострому — приток Волги. А Софочка сейчас идёт на прорыв, довольно рискованно обходя устоявшиеся порядки. Её вера в возможность коллективного сохранения секретов даже мне представляется наивной. Но у этой девочки отменный нюх на неприятности — может быть нас и пронесёт мимо них!
        Да, ребёнок окончательно потерял терпение, потому что вместо давно запланированных и подготовленных многолетними трудами действий приходится изворачиваться, контрабандными методами с риском прогневить власти прокрадываясь в глубь страны.

        Глава 38. Нефть или чугун?

        Более-менее качественно на территории России нами были сделаны всего два определения географических координат. В Архангельске и в Москве на Кукуе. Дело это требует сначала ясного полдня, когда часы выставляются на местное время. И после выставления часов нужна не менее ясная ночь с высоко поднявшейся луной на небосводе, по положению которой относительно звёзд можно определить долготу. Если луны долго не видно, то часы могут "уйти" неизвестно на сколько и в какую сторону. А потом необходимо провести достаточно объёмные вычисления, справляясь по таблицам. Изрядно громоздкая для этого времени задача, решить которую возможно, только находясь на твёрдой земле. С воды это можно проделать только в тихую ясную погоду и с заметно большей погрешностью.
        Третьей точкой с надёжно установленными координатами был оборудованный нами волок между бассейнами Северной Двины и Волги. Четвёртой стало селение Солигалич, стоящее уже на реке Костроме. Мы не так-то быстро до него добрались, хотя и шли вниз по течению да на моторе. По дороге несколько раз встретили упавшие в воду деревья, перегородившие путь. В двух случаях к ним течение прибило разный плавучий мусор, среди которого встречались и подмытые паводком деревья. Хорошо, когда удавалось перепилить их с суши и стянуть с дороги. Но ведь и в воду приходилось лезть. Сонька-то не сплоховала — у неё купальник оказался при себе. Бриджи суконные и жилет из того же материала. Фёкла с Марфой этот "туалет" вскорости переняли. Ну а что касается работы — так все три девицы оказались крепкими. Не сынки у маменьки в помещичьем дому выросли. Хотя именно Софи как раз в таком дому, однако всё одно получилась жилистая и неслабая.
        Девушек Софи выбрала себе в спутницы не с бухты-барахты. Фёкла — дочка Силы Андреича была нашей проводницей к найденному им месту, а потом оставалась там, принимая участие в работах. Она и раньше хаживала с отцом и братьями по речным путям, проводя барки или перевозя грузы. Марфа же этой зимой проходила курсы вкусной и здоровой пищи под руководством профессора Консуэллы Корн. Конечно, основное внимание уделялось вопросам консервирования и иным способам сохранения продуктов, но понимание влияния маленьких невидимых зверьков на порчу пропитания и нанесение вреда здоровью питающихся девушка получила твёрдое. А готовила она и раньше превосходно. При нашем стройотряде трудилась стряпухой. Вообще-то команду для этой вылазки подбирал Иван — он же тутошний.
        Обе девицы умели носить штаны, если нужно было пробираться через чащобу, а больше о них нам с Софи ничего известно не было. Ну, ещё, что обе незлые. Подражая им Софи нарядилась в сарафан, а голову повязала платком. Вот в таком виде девчата и неслись вниз по реке Костроме с космической скоростью в четырнадцать километров в час — десять своих и ещё четыре прибавляло течение. Короткие ночи конца весны позволяли не останавливаться на ночёвку. Одна из нас обычно отсыпалась в форпике, а две бодрствовали, сменяя друг друга у руля.
        Править этой большой лодкой обе помощницы научились мигом. Крути баранку и не зевай на бесконечных поворотах. Ещё они умели перекрывать топливный краник, чтобы погасить шарманку при экстренной надобности. Раскочегаривание, запуск, включение сцепления и настройка двигателя на режим были для них китайской грамотой. Но это не создавало проблем — машина постоянно ровно тянула, а мы непрерывно перемещались по бесконечной ленте реки, которая тем временем, выписывала петли и делала загогулины, удлиняя расстояние в два или в три раза. Порой она откровенно вела нас в направлении, противоположном желаемому. Населённые пункты на её берегах встречались редко и выглядели убого.
        Софи, как могла, отмечала путь на листе бумаги, на глазок прикидывая расстояния. Мы долго двигались среди узкого водного пространства стиснутого заросшими лесом берегами, которое, следуя законам природы, постепенно становилось шире.
        Чем дальше, тем встревоженней делалась Софи. Она осознала, что не просто нарушила установленные властями правила, но продолжает усугублять собственную вину, упорно удаляясь от места, назначенного ей для проживания. Да тут ещё два десятка поверхностно знакомых дяденек, у которых бог весть что на уме. Ведь каждый может выдать её в пьяном трёпе или расхваставшись. Даже, если не желает ей зла.
        Попутчицы почувствовали неладное, расспросили, посочувствовали и стали звать Соней. Сказали, чтобы привыкнуть обращаться, как одной из обычных девчат — так меньше шансов выдать её неосторожным словом. Однако, когда впереди показались колокольни костромских церквей, Софи развернула лодку и погнала обратно. Скипидару оставалось только на обратную дорогу, причем неуверенно, потому что до волока нужно было долго идти против течения.
        Я немного посоображал, посчитал, а потом мы поставили в редуктор пару шестерней, дающих прибавку к скорости. Так уж у меня вышло, что против течения экономичней двигаться, если плывёшь быстрее, даже, если расход топлива от этого больше за то же время. Особенно это чувствовалось в низовьях, где течение сильнее. Потом уже в районе Солигалича, где посреди ровной местности и в окружении низин движение воды стало еле заметным, снова вернулись на экономичный ход. Весеннее половодье заканчивалось, река мелела, но наша плоскодонка и не собиралась задевать дно.
        У волока выгрузили балласт — все три тонны камней, что имитировали груз, перевезли обратно в бассейн Сухоны-Северной Двины, снова загрузились и заторопились домой — за делами и на переходах прошли два месяца и уже приближался июль. Зачем мы таскали с собой такую тяжесть? Проверяли глубины на фарватере. Ведь не будешь же постоянно бросать лот! А о мелком месте доложит чиркнувшее по нему днище. Или увязшее.
        Я сразу прикидывал на глубины в один аршин, который нынче семьдесят сантиметров и всем местным понятен. У них же дорогу придётся спрашивать. И именно до такой осадки лодку и загрузили. Только вот насчёт того, что поместилось в неё именно три тонны уверенности у нас не было — кто же их взвешивал те камни? А возить их полтора километра, причем полдороги на подъём, пришлось тоже нам с помощью одного только оставленного здесь сторожа. Да и втаскивание лодки на те же тележки, пусть и по наклонным направляющим, и лебёдкой, было трудоёмко. Тут ещё непаханное поле для усовершенствований.
        По речушками севернее волока прошли быстро, хотя попутное течение и было ничтожным, но путь здесь значительно короче, всего-то вёрст шестьдесят. Ну а выйдя в Сухону мы просто избавились от груза, чтобы идти скорее — впереди глубокие русла, которые незачем промерять. Лодка наша понеслась, как угорелая. Прикинули остатки топлива и опять переставили в редукторе пары шестерён ради увеличения хода — время поджимало. Сплавяляющиеся по течению барки с грузами, которые подгоняли веслами перевозчики, мы обгоняли, как стоячие. Манометрический лаг показывал ход в двадцать пять километров в час. Врёт! Потому что в сочетании с течением выходит под тридцатник. А это скорость не нынешнего века.
        Не врёт. Устюг Великий мы миновали тем же днём, покрыв около четырёхсот вёрст часов за пятнадцать, если верить в точность хода деревянных часов в условиях вибрации.
        Уже на Двине догнали одну из наших барж — остроносую — что шла с товарами из Вологды. Я ещё удивился радостной встрече Феклы со скромным экипажем этой крупной плоскодонки. Моторист и помощник моториста оказались её младшими братьями — моими недавними курсантами. А лоцман, который тут вообще капитан — старшим братом. А кроме них на борту были только сопровождающие груз.
        — Третью ходку делают,  — отчитались девчата о результатах встречи, потому что мы с Софи сидели в сторонке, замотав голову платком, и хранили инкогнито.  — Вторую с верховьев, да одну встречно. Игнатка в смятении — говорит, что таких деньжищ, какие ему за перевозку платят, он и представить себе не мог.
        "Сейф для судовой кассы,  — сделал я отметку в Софочкиной памяти.  — И личное оружие экипажу. Только смотри ж, чтобы не слишком холодное".
        Конечно, я обратил внимание на грузовую марку — с перегрузом идут. Вместо семисот пятидесяти пудов, составляющих двенадцать тонн, тут не меньше тысячи — шестнадцать метрических тонн. Нельзя же так жадничать! Или купчина обманул? Закидал больше, чем пообещал. Второй раз встаёт проблема взвешивания. Хотя всё же видно по осадке! Блин, да что же делать с необразованностью местных!
        Через сутки уже у Холмогор обогнали и вторую нашу баржу — тупоносую. Тоже шла с перегрузом да ещё и без мотора. Не иначе, запороли шарманку неопытные шарманщики. Мои бы ипсвичские такого не допустили.

* * *

        Архангельск мы обошли обмелевшей протокой, скребя днищем по песку и швыряя за корму песок и вырванные плицами растения. Тихонько, на самом малом, помогая себе шестами, протолкались под удивлённым взглядом пасущейся на берегу одичавшей козы, вышли в море и свернули налево — тут ненаселённые острова, куда Фёкла нас с Марфушей и высадила. Генеральный план — дождаться возвращения флейта или шхуны — и вернуться с ними, как будто из Копенгагена или Антверпена.
        Угнавшая лодку в Архангельск Фёкла, наконец-то справилась и со включением сцепления, и с подданием газу при этом. Уже на обратной дороге эти операции стали у неё получаться, потому что мы с Софи не слезали с попутчиц, втолковывая им тонкости обращения с шарманкой. А что делать, если кроме как на здешних тутошних русских, рассчитывать больше не на кого. Марфа, успехи которой в освоении техники скромнее, осталась со мной. Ну, то есть с Соней, которая, как всегда в условиях вынужденного безделья затосковала. Смотрела на море в зрительную трубочку, словно Ассоль, поджидающая алые паруса, вспоминала свой первый поход вокруг берегов Шотландии. Они ещё тогда с Мэри готовились вступить в стихотворную перепалку с синими людьми Минча. И вот сейчас хозяюшка моя начала слагать вирши, причём по-русски. Упрямые такие с не вполне понятным мне ритмом про то, что она не станет плакать, потому что за спиной мерно дышит седой океан, а впереди вьются мокрые ленты дорог.
        Между тем англичане и голландцы начали проходить мимо нас в устье Северной Двины. А вскоре показался и "Энтони". Сонька мигом подала сигнал дымом, а потом знаками семафорного телеграфа передала своё имя.
        Шхуна подняла сигнал "Вижу ясно", приняла немного к западу и спустила на воду шлюпку.

* * *

        Капитан Коллинз товаров в Архангельск не доставила — она привезла нефти, металлов и почти всю школу. В ипсвичском имении остались только старший и младший братья Смиты. Один обеспечивал работу гвоздильного заводика, а второй продолжал занятия с младшими классами. Существенной новостью стало то, что дядя Эдуард теперь является формальным хозяином поместья, поскольку сведения о том, что его старший брат Джонатан перековался в голландцы, достигла берегов туманного Альбиона. Сами земли, на три четверти заросшие сорным лесом, особо никого не интересовали, поскольку никаких выгод без вложения серьёзных средств не сулили. Ну а супруг тётушки Аннабель проследил за тем, чтобы бумаги были оформлены правильно. Он ведь по судебной части служит.
        Потом прибыл и отец, доставивший много самого дешёвого чугуна и некоторое количество груза, закупленного местными купцами — в них, как обычно, полный разнобой, но объёмы, выраженные в единицах веса, относительно невелики. Если пересчитывать на массу, то Архангельск работает, преимущественно, на вывоз. Вот поэтому-то оба наших судна быстро загрузились и двинулись обратно. Причём папа увёз маму и третьего лейтенанта Кэти Корн, которая ради этого перешла на "Агату" с "Энтони". Надо же хоть одну внучку показать бабушке и дедушке! Да, они собираются на Ямайку и не появятся здесь целый год.
        А за время нашего с Софи отсутствия завершили постройку буксира, в принципе, повторяющего "трёхтонку" — стало понятно, что придётся таскать местные барки. Достроили тупоносую двенадцатитонную баржу. И сделали плоскодонку с винтом. Пока, ради обкатки непроверенных решений выполнили её в уменьшенном варианте. Дело в том, что сам винт поместили в тоннель, чтобы на мелких местах не чиркнуть об дно. А поскольку этот тоннель протянулся вперёд до самого носа, то вышел катамаран, волокущий брюхо по поверхности воды. Знатный уродец получился, но по дну винтом, действительно, не чиркает. И носится, как угорелый.
        Нет, если в варианте разъездного катера — штука роскошная. Только вот где и кому на нём разъезжать? Особенно, учитывая дефицит выездных мотористов и низкую их выучку.
        Парни, занимавшиеся водомётом, не сдались и сделали сразу два новых образца. Один для чистой воды, а второй для грязи болотной. Первый давал на выходе высокое давление и большой расход. А второй проталкивал сквозь себя даже болотную жижу с ряской, корешками и листиками и отбрасывал эту, по сути, пульпу метра на полтора-два, если направить сопло под углом в сорок пять градусов к горизонту. Собственно, по дальности отбрасывания и судили о скорости вылета реактивной струи, умножая её потом на площадь сечения.
        Мы с Софи долго чесали наш один на двоих затылок, прежде чем продолжить попустительствовать этой затее. Но, если хозяюшка лишь сожалела о растрачиваемых понапрасну усилиях, то я пытался ухватить за хвост некие смутные воспоминания.
        Вообще-то период этот выдался напряжённым, потому что Иван ушёл мотористом на первой тупоносой двенадцатитонке, той, где запороли шарманку, которую уже поправили, а мама на целый год уехала на Ямайку. Нужно было хлопотать по хозяйству, тем более, что как раз подвезли товары из Европы, которые купившие их наши купцы желали увезти вглубь страны. А у нас целая баржа подоспела со спуском на воду и ходовыми испытаниями.
        — Фёкла! Пойдёшь капитаном на Кострому — Нижний Новгород. Мотористом возьми одного из своих младших братьев, из тех, что на остроносой барже ходили. И еще мужчину в экипаж найди такого, с которым разговаривать будут уважительно.
        — Хорошо, Соня. Когда уходить?
        — По готовности. И вот тебе деньги. В обратный путь чужого груза не бери, а купи пшеницы по грузовую марку. Не больше, а то до волока не доберёшься.
        — Да, Соня,  — вот до чего же спокойная девица! Её только что почти за одни красивые глаза назначили капитаном современнейшего скоростного грузовоза, а она: "Да, Соня", "Хорошо, Соня". Нет, нас, русских, никому не победить!

        Глава 39. Мокрый волок

        Раньше ни я, ни Софи просто не имели возможности познать всей хлопотности организационной работы. В родном имении массу вопросов разруливала Бетти. В период командования кораблём под рукой всегда находилась основательная и хозяйственная Мэри. Кучу школьных проблем закрывал Билл с Дальних Вязов. Он тоже сейчас здесь, но, во-первых, пока не в курсе многого, а во-вторых по-русски еле лепечет.
        Крутили мы двумя сознаниями в одной голове без передышки, потому что нормально просушенного леса нет, а собранные отовсюду по паре-тройке брёвна, лежавшие в сараях или под навесами нам нужного количества досок не дали. Просушиваем после распиловки на той печурке, где выдерживали плечи арбалетов, да отбрасываем покоробленные. Хорошо, что нам почти не нужен длинномер — борта и днища плоскодонок собирают на короткие винтовые гвозди, укладывая доски накрест и проклеивая смесью битума, древесной смолы, воска и чего-то извлечённого из животного жира. Собирают таким манером, чтобы шляпки оказывались внутри корпуса после сборки. Тоже фанера получается. Двухслойная толщиной сорок миллиметров. И каждый её лист точно становится на своё место в барже.
        Длинномер для стрингеров нам из лиственницы делает карбасный мастер из своего материала. Причём, чисто по-соседски обдирает нас, как липку. А тут вовсю идёт монтаж привезённого из старой школы оборудования, обустройство химлаборатории для птенцов из гнезда младшего Смита, обжиговые печки, нагнетатели, насосы, рихтовка станины под самый лучший в мире токарный станок по металлу, который умеет даже резьбу нарезать.
        И вот посреди этого фейерверка, где месят известковый раствор и вкапывают столбы, появляется с иголочки одетый мужчина и, ни на секунду не затруднившись, представляется: "Строганов, Григорий Дмитриевич",  — тот самый, который вместо того, чтобы, как полагается, плавить чугун и лить пушки, промышляет солеварением. Это в стране-то где имеются два затвердевших озера чистейшей натрий-хлор! Руби, толки и сыпь прямо на горбушку.
        Короче, навели мы о нём справки. Богатый он, а чем богатый?.. Ну не солью же!
        — Софи Корн,  — отвествует Софочка и передаёт кувалдометр ассистенту.  — Польщена знакомством.
        — Боюсь, оторвал тебя от важного дела,  — учтиво замечает гость, глядя на то, как пара дюжих мужиков подхватывает тигель с расплавленной бронзой и выливает его содержимое в форму.
        — Вот теперь правильно шипит,  — кивает Софи на звук, издаваемый кокилем.  — Так что у тебя за дело ко мне, Григорий Дмитриевич?
        — Обычное дело — перевоз. Нужно товар доставить в Соликамск, а потом другую партию обратно привезти.
        — Семьсот пятьдесят пудов могу взять в одну ходку,  — поспешно вношу ясность я.
        — Да известно уже всем по скольку вы берёте груза. А вот про то, сколько денег возьмёшь за перевоз, поговорить было бы кстати.
        — Сам-то ты сколько обычно платишь? Путь ведь неблизкий. Опять же, какой дорогой идти?  — Софи пытается понять, почему великий Строганов сам пришёл, а не приказчика послал.
        — Неблизкий,  — кивает Григорий Дмитриевич.  — Старая с ордынских ещё времён дорога вверх по Вычегде, а потом волок из Кельтмы реки снова в Кельтму, но уже впадающую в Каму.
        Что же, о теперешних здешних волоках у нас сведений собрано немало. И такое, чтобы две реки, текущие в разные стороны, назывались одинаково — случается. Например есть два Шингаря, вытекающих, если верить слухам из одного болота. Собственно, из-за этого болота мы и не стали устраивать в том месте перехода в Волгу — не хотелось работать по пояс в жиже.
        Есть ещё два "накатанных" пути, оба из реки Юг, которая, сливаясь с Сухоной около Устюга Великого, даёт начало Северной Двине. Один ведёт в Ветлугу — приток Волги. Второй — в Вятку — приток Камы. Той самой Камы на берегу которой стоит Соликамск. Впрочем, попасть в Каму можно и из Ветлуги через ту же Волгу. У каждой из этих дорог есть какие-то достоинства или недостатки. Не обязательно длина. Где-то удобный берег, позволяющий бурлакам без помех тянуть лямку. Где-то мост на сваях, под которым не каждое судно пройдёт — много обстоятельств делают предпочтительными те или иные пути. На популярных волоках можно и на местную таможенку нарваться, где право местного боярина на получение мзды подтвердят его организованные и вооружённые люди. А уж если путь проходит через монастырские земли… Много всякого-разного в эти времена позволяют себе служители культа, и никакой управы на них не найти.
        Софи провела дорогого гостя в рисовальческую, куда велела подать ямайского рому и кофию, а сама отлучилась переодеться — в парусиновом рабочем прикиде она, конечно смотрится отпадно, но традиционные ритуалы надобно блюсти.
        — Какая отменная карта!  — обратил на нас взор Григорий Дмитриевич, едва Софи вернулась в наряде боярышни. Ну да, у нас изготовлена четвертинка глобуса от полюса до экватора и от Гринвича до линии смены дат — как раз вся территория России на ней умещается. Разумеется, наиболее правильно здесь показана европейская часть.
        — Прикажу изготовить для тебя копию,  — ослепительно улыбнулась моя реципиентка. Она последнее время хорошеет не по дням, а по часам.  — Так показывай путь, по которому собираешься меня послать,  — это я вернул разговор из светского русла в деловое.
        Разумеется, сколь-нибудь подробно нарисовать карту дороги в Каму наш гость не смог, да и на нашем недоглобусе не нашёл, но указал важные ориентиры и обещал дать проводника. Мы же со своей стороны пожаловались на несвободу в передвижениях, отчего судно-то у нас есть, а вот шарманщика доброго для него нет. А те, что хоть как-то справляются — все в разгоне. Потому что сполна обученные шарманной премудрости парни все сплошь иноземцы, которым покидать Архангельск не рекомендовано.
        Так и расстались, оформив устный договор о намерениях, ничего конкретно друг другу не пообещав. Мы уловили главное — где-то придётся протаскивать судно сквозь болото, причём на протяжении примерно вёрст двадцати. Мне сразу вспомнились землечерпалки, драги, земснаряды и добыча торфа, который размывали водяной пушкой. Не то, чтобы у нас тут было что-то готовое, но водомётчики создали некоторые предпосылки для дальнейшего творчества в отношении прохода через болота за счёт применения технических средств.
        Начать проработку вопроса нам пришлось с ревизии всего хозяйства. Прежде всего — сколько накоплено скипидара? Оказалось — изрядно. Три перегонных установки, работающие круглосуточно обеспечивали устойчиво сочащийся родничок. Пихтовые бочки местного производства стояли рядами и колоннами. Их уже кто-то из наших ипсвичских Кулибиных стандартизировал. Все они по тридцать шесть литров объёмом, то есть подъёмны для одного дяденьки или двух тётенек. Вообще-то это объём английского сухого бушеля, то есть неизвестный мне умник даже размеры не пересчитывал, а скопировал откуда-то.
        Питался родничок преимущественно ситовой сосной, которую в подгоняемые с верховьев плоты то и дело вставляли недобросовестные лесозаготовители. Она даже в печи идёт только за неимением иного топлива, вот её нам и толкали по цене низкокачественных дров окрестные потребители древесины.
        Вторым был вопрос собственно с судном — завершалась постройка четвёртой двенадцатитонки — второй, заложенной здесь в Архангельске. Стандартная ширина в семь футов — два десять, если по-человечески. Длина двенадцать метров. Борта и транец плоские вертикальные. Передняя стенка наклонная наружу под углом… ребята его постоянно увеличивают и здесь добрались до шестидесяти градусов от вертикали на стыке с днищем, но верхние передние тридцать сантиметров выполнили строго перпендикулярно поверхности воды — своего рода принудительная грузовая марка, оставляющая фут надводного борта при погружении корпуса до образования наглядно видимого упора в воду. Пара гребных колёс на корме, остающихся в пределах ширины корпуса. Здесь их сделали относительно небольшими — метрового диаметра, отчего они не выставляются над палубой даже своей верхней кромкой. Зато плицы их торчат вниз из плоскости днища. Ребята явно намудрили в этом месте чего-то с направлением движения воды, организовав тоннель прямоугольного сечения, выставляющийся вниз на добрые двадцать сантиметров.
        Что же — будем пробовать. Даст это повышение коэффициента полезного действия, или не даст — увидим на практике. А теперь вопрос! Как к носу этого сооружения пристроить земснаряд? Для чего по старой ипсвичской традиции собирается великий народный хурал. А что делать, если нужно всем скопом навалиться? Да ещё и требуется единодушное понимание решаемой нестандартной проблемы.
        Народ я согнал в класс, чтобы можно было рисовать на доске, и начал постановку задачи. С удивлением понял, что изъясняюсь на смеси русского и английского, которую свободно воспринимают и ипсвичские ребята, и местные — как-то незаметно у нас тут образовался свой суржик. Общую задачу сделать болотопроходный корапь аудитория ухватила быстро, после чего на кафедру взошёл самый упертый Водомётчик и поведал о последних достижениях в области водомётостроения. Спустя полчаса народ начал генерировать идеи, пошли вбросы информации о достижениях энтузиастов паровых машин, о идеях сторонников пневматических устройств, о трудностях с изготовлением трубопроводов.
        План опытно-конструкторских работ принялся распухать до беспредельного размера, отчего мне пришлось решительно резать по живому, впихивая невпихуемое в реальные объёмы. Потом все задумчиво разошлись, потому что наступило время ужинать и спать. А утром стало понятно, что на нашем корабельном дворе начался первый на Архангельской земле всхлип творческого энтузиазма. Билл с Дальних Вязов разложил работу на операции и нарезал чёткие куски. Пусть мы не гвозди шлёпаем, а создаём сложное техническое сооружение, но количество доступных двигателей на ближайшее будущее уже известно, сколько и чего можно отлить или выточить — понятно, а время просушки и обжига форм непререкаемо, как физическая константа.
        О том, что чистую воду для водяной пушки можно взять с кормы и прогнать её вперёд можно только по деревянным трубам прямоугольного сечения, мы договорились ещё при первом обсуждении, а то обстоятельство, что пульпу следует отбросить в сторону как можно дальше, уловили все. Вопрос был за реализацией.

* * *

        Август в этом году выдался ласковым. Софи "подбила бабки" и с удивлением поняла, что за счёт перевозок по маршруту Вологда-Архангельск мы уверенно поддерживаем штаны, при этом не захватив и пятой части рынка грузоперевозок. Да нам больше и не требуется, потому что неплодотворно было бы создавать массовую безработицу среди бурлаков, гребцов и работников действующих волоков. Неблагодарное это дело — нужно ведь дать и другим дышать, чтобы не поднялась дубина крестьянской войны против иноземных захватчиков источников постоянного заработка. А у нас тут уже прикормились две артели — бурлацкая и плотницкая. Да и дядя Сила доложил о том, что столько же народу приставил к делу у себя в Котласе. Хорошо он устроился — все его дети регулярно проходят мимо и заглядывают в гости. А он уже и старуху свою на новое место перевёз.
        Мне же приходится постоянно проводить курсы повышения квалификации мотористов. И Софи каждый раз, как приходит баржа, инструктирует капитанов, которые считают себя лоцманами. В этом присутствует конфликт понятий, связанный с особенностями восприятия меры ответственности и объёма обязанностей. Конфликт этот преодолевается со скрипом и скрежетом. Видимо, потому что наши капитаны все поголовно родом из потомственной лоцманской семьи.

* * *

        — Вот тебе, Софья Джонатановна, дозволение ходить безвозбранно по всем землям государства нашего,  — с такими словами пришёл к нам Григорий Дмитриевич Строганов и протянул грамоту с царской печатью. Видать, крепко ему нужен путь от Архангельска до Соликамска, если он за две недели обернулся до Москвы и обратно, да ещё и документ такой выправил. Не иначе — как и ходили слухи — дверь в палаты царские ногой отворяет. И это не зимой по санному пути, а через броды и перевозы.
        Нет, не мог он сам с такой скоростью ехать. На подобное только конная эстафета способна. Ну да не моё дело разбираться в природе подобного чуда. Главное здесь — великая заинтересованность нанимателя.
        — Спасибо огромное, Григорий Дмитриевич!  — Софи просто подпрыгнула и в восторге захлопала в ладоши. Или это я аплодировал?  — Есть у меня судно для рейса на Соликамск. А ради такого случая, я его сама поведу. Только вот груза взять получится лишь шестьсот пудов. К какому причалу становиться под погрузку?

* * *

        Вот ведь и не удержать её… первопроходчицу истовую с вечным шилом в основании туловища! Так что — поехали. В команду взяли пару не сдавших зачёты шараманщиков. Тех, кого я на самостоятельную работу пока не выпустил. Оба — парни из старших, то есть физически крепкие. Приняли груз — ящики в основном. То есть это какие-то изделия. Погрузили их на поддонах, подавая козловым краном, опоры которого идут по бортам. То есть, берём с тупого носа, везём и ставим. Ящики тяжелые, становятся компактно, только ручку лебёдки крути. Ну да для этого с берега приглашены работники — им ведь тоже нужно зарабатывать. А у судовой команды задача правильно груз разместить и укрыть от непогоды.
        Пришёл проводник, который здесь в ранге лоцмана, да на этом мы и отчалили, потому что он же и груз сопровождает. Первые семьсот километров до впадения в Двину реки Вычегды прошли за четверо суток безостановочного хода — это около восьми километров в час относительно берега и двенадцать по воде. Я на такие моменты всегда обращаю внимание, как и на расход горючего. Лоцман через каждый час крестился, поглядывая то на показания лага, то на часы — невиданные диковины. К тому же, находясь в рубке со стеклянными окнами. Но освоился и даже сам взялся за баранку. Рычажок, которым останавливается мотор мы ему показали.
        Если кто-то не понял, то эту посудину мы завершали всем лесом, отчего в неё упихано всё самое передовое, до чего дошла конструкторская мысль.
        По пути, проходя мимо Котласа, заглянули к дяде Силе. Навесы у него просторные, лес под ними сохнет качественный, казармы срублены и при всём этом великолепии — виноватый взгляд. Или умоляющий. Ну чисто кот из мультика про Шрека.
        — Кайся, грешник. Чего опять насвоеволил от жадности великой?  — немедленно взял я инициативу в наши с Софочкой одни на двоих уста.
        — Артель плотницкую послал на волок давеший. Чтобы, значится, анбар поставили. А дочке наказал пашеничку из Поволжья в тот анбар везти, пока деньги все не истратит. И ещё ей из своих дал денег, и из твоих, и с зырян местных пособирал и тоже ей отдал. Ну, на пашеничку, стало быть. Так тем зырянам я всё хлебушком-то и возвернул за половину, считай, здешней цены. А твои деньги верну ужо когда отвезу хлебушко-то в Архангельск-город. Он там завсегда в большой цене.
        — Ты, Андреич, прекрати виниться, потому что урок тебе назначенный, исполнил. Навесы поставил и лес под них сложил. Деньги сэкономленные — премия от меня тебе. Ничего ты мне не должен. Но про коммерцию свою доложи мне без утайки, потому как, если ты мой человек, то и риски твои на мне.
        — Дык, Софья Джонатановна, пашеничка-то в энтих краях не родит. Одна только рожь, да и та не каждый год. Вот. А тут я с хорошей скидкой зерно-то и продам.
        — Дядя Сила! Кончай меня исинуировать. Мне хлопоты со сбытом купленного не надобны. Я собираюсь не с товарами дело иметь, а с грузами. То есть с пудами и вёрстами. Взял, доставил, сдал, всё.
        Улавливаешь идею?
        — Улавливаю. Но тут же деньга просто сама в карман просится!
        — Вот и оставь себе эту деньгу, а мне доложи, на чём ты от волока досюда зерно перевозил? И на каком таком скипидаре Фёкла носится? Где ты собираешься оставить зимовать Фёклину баржу? И о другом, о чём я тебя спросить забыла.
        — Зерно от волока возил на карбасе. Тутошние, верховские-то, ещё больше, чем даже холмогорские. Туды вёслами или под парусом, а то, кто из сынов к своему шарманкоходу прицепит и доволочёт. Оно пустую-то лодку тащить не так трудно. А назад вниз по течению вся дорога. Ну, по Ихалице, где вода еле шевелится, там и на вёслах пройти не так тяжко.
        А скипидару Фёкла мало пожгла, потому как в Нижнем Новгороде земляное масло берёт, да его шарманке и скармливает. Баржу же твою, что дочка гоняет, думаю прямо на волоке оставить зимовать на той, Костромской стороне. Пущай вмерзает. Там вода, когда таять начнёт, ничего ей не сделает. Течение же, как кот чихнул.
        — Плотников на волок пошли, чтобы слип изладили,  — принялась командовать Софи.  — На него пускай баржу вытаскивают. Ей нужно будет днище осмотреть и просмолить, если ободралось. Сынам, когда в другой раз мимо тебя вниз пойдут, накажи, чтобы скипидару сюда доставили, а уж как он на наш волок попадёт — об этом сам похлопочи. А здесь дров берёзовых запаси много. Мне из них уголь понадобится, потому что у нас там его не хватает для кузниц, а сосновый — плохой. Только сам не жги. Я под зиму человека к тебе пришлю с аппаратом, он кроме угля ещё и дёгтя навыгоняет. Ну и жижи горючей, которую сам и спалит. Имей в запасе для него место в казарме.
        — А коммерция твоя мне неинтересна,  — уже я продолжил накручивать хвост не в меру разошедшемуся жадине.  — Мне на роду написано жить с извоза, поэтому за него, на извоз этот, каким ты со своей торговлей попользовался, за то и выложи полновесную плату. Сам посчитаешь, сколь средств моих на свои хлеботорговые операции потратил. И принимать на себя коммерческие риски от купли-продажи я не стану. Моё дело получить груз, доставить его и сдать получателю.
        — Прогонишь?  — неуверенно спросил дядя Сила.
        — Не дождёшься,  — припечатал я. Дело в том, что самовольства этого человека прямо на наших глазах наглядно иллюстрировали многие стороны здешнего бытия, которые были мне неведомы. Он словно распахивал для нас виды на сокрытые от глаза непосвящённого человека обстоятельства. Да и поручения исполнял отменно.

* * *

        Меньше, чем через два часа после ухода из Котласа, который такая же деревня, как и все нынешние города, справа появилась на виду каменная церковь, построенная с выдумкой и тщанием.
        — Сольвычегодск,  — сообщил проводник.  — Тут у Строгановых и дел всех начало, и главная вотчина.
        — А много у них вотчин?  — полюбопытствовала Софи.
        — Ой, много. По Каме-реке особенно, и по речкам, что в неё втекают. Да и здесь имеются. Даже Устюг Великий на их земле стоит.
        — А Котлас?
        — Просил он у царя и Котлас, но не дали ему. А почему не дали, не знаю. Может, потому, что староста там не губской, не земский, а выборный. Зыряне, они ведь инородцы, хоть и крещёные. Может из-за этого.
        — А в чём отличие между этими старостами?  — сразу потребовала ясности Софи.
        — Выборных свои посадские людишки выбирают, губских присылают откуда-то. Они все боярского звания. А земские они земские и есть.
        Опять для меня непонятка. Я-то уже знаю, что дворяне нынешние идут по служебной лестнице стряпчий-стольник-окольничий-боярин. Вон, даже воевода Архангельский всего только стольник — то есть до боярина ещё не дослужился. А староста всяко ниже воеводы. Как же, будут на место главы какого-то Мухозасиженска целого боярина ставить! Хотя, припоминаю, Пётр в своё время создал специальный табель о рангах. Видать его тоже забодала путаница в чинах и званиях. Кстати, спрашивать про то, кто такие земские, я не стану. Похоже, постичь это мне не дано. Да и неохота.

* * *

        Течение в Вычегде было поначалу примерно таким же, как в Двине — хорошо бежалось. Но вскоре начали попадаться перекаты, не страшные, равнинные — мы их легко проходили, чуть замедляясь из-за локального ускорения течения. И выходили в широкие плёсы. Много петляли или огибали острова. Уже через четыре дня нам пришлось делать остановки на ночь — наступала темнота, которую наш керосиновый прожектор рассеивал не более, чем на полтора десятка метров. До поворота вправо в Северную Кельтму шли десять дней. Ну а потом почти сразу пошли низменные заросшие берега, болота то справа, то слева, немыслимые загогулины, которые выписывало русло, направляя наше движение куда-то не туда. Зато течение стало слабым. Речка мелела, иногда на поворотах мы задевали берега, поднимая плицами грунт со дна, и в один прекрасный день оторвали со днища тоннель-пришлёпку. На скорости это не сказалось. Мы шли, шли, временами ощущая вибрации от соприкосновения колёс с грунтом, который оказывался достаточно податливым, чтобы быть отброшенным назад клубами мути. Потом эта грязная от примеси ила и ряски вода начала подниматься за
кормой постоянно, что продолжалось часа три подряд, но потом стало глубже, и вдруг заметили, что течение-то тащит нас в противоположном направлении.
        — Это где же мы дали кругаля?  — обратилась Софи к проводнику.
        — Не крутнулись мы, а волок прошли. Я не виноват, что у барки этой осадка столь малая, а шарманка её прёт, как с цепи сорвалась. Через старый заиленный канал пролетели и не заметили.
        — Это тот прямой участок, что ли? Который до проплешины на левом берегу?
        — Да. Вёсла в нём вязнут, шесты проваливаются, а по берегу с лямкой по пояс в воде брести приходится. Иной раз бечеву вперёд на берестянке завозят и уж потом по ней барку подтягивают. Но то по высокой воде, а сейчас низкая. В эти поры здеся совсем не ходют.
        Вот так и вышло, что вся наша техническая подготовка не понадобилась. До Камы мы добрались без приключений. Соликамск от места впадения в неё Южной Кельтмы оказался недалеко, а там выгрузка-погрузка и обратный путь. Некогда нам красотами города любоваться — сентябрь в самом разгаре, а только на дорогу в один конец ушёл целый месяц. И круглосуточно идти уже не получается — продвигаться придётся с перерывами на пересидеть темноту.

* * *

        На обратном пути мы у этого заиленного старого канала технику свою всё-таки испытали. От отдельного мотора — трёхдюймового — запустили на корме водомёты, которые по деревянным коробчатым трубам погнали воду вперёд. Их направляли тоже деревянными же коробчатыми отрезками труб на места, которые хотели размыть. Понятно, что голыми руками с этим не справиться — эти направляющие были укреплены в поворотных турелях и удерживались рычагом.
        От второго мотора запустили гряземёт, выталкивающий мутную воду вправо по наклонной деревянной же коробчатой трубе. На этот раз заданную дистанцию проходили на два часа дольше, а насчёт того, прочистили мы фарватер, или только взбаламутили, уверенно не скажу. Не наглядный получился результат. Весь в мутной водичке.

        Глава 40. Гадалка гадала

        В Архангельск мы пришли только в октябре. Как раз последние суда отправлялись в свои европейские палестины. Строганова здесь уже не было, а приказчик от него быстро принял груз и сполна рассчитался за перевозку. Шхуну уже разоружали в протоке, готовя к подъёму на берег. Через пару дней после нас пришли и обе баржи ещё ипсвичской постройки — доставили купленное Силой Андреичем зерно. На этом мы навигацию закончили и начали занятия в школе.
        Дядя Сила пришёл рассчитываться за свои транспортные комбинации и неслабо так денег принёс:
        — Права ты, Джонатановна,  — вздохнул он, когда Софи пересчитывала монеты.  — Если возить на дармовщинку, то хороший барыш получается, а если платить по ценам, какие у нас заведены, то прибытку остаётся одни слёзы.
        — Те деньги, что ты из моих сэкономил и в оборот пустил, тоже здесь?  — строго посмотрела на мужика моя реципиентка.
        — Здесь.
        — Отсчитай их себе. Они — твоя премия.
        — Ну, тогда прибыток побольше,  — обрадовался наш жадина.  — Хотя нет — такой же. То есть выгода для меня не от коммерции, а от служения тебе,  — вдруг сообразил Сила и призадумался.
        — Ты дров берёзовых заготовил,  — напомнила Софочка.  — А с работниками как расплатился?
        — Из своего жалования.
        Вот и пойми после этого непостижимую русскую душу!

* * *

        По финансовым итогам навигации мы оказались в хорошем плюсе, потому что против действующих расценок скидку делали небольшую — полный захват этого рынка нам неинтересен, и проводить демпинг никакого смысла нет. Конечно, первоначальных вложений мы и на десятую часть не окупили, зато у нас подготовлены надёжные экипажи на пять моторизованных плавсредств — дал я путёвку в жизнь помощничкам своим из последней ходки на Соликамск. Заслужили.
        Перспектива на ближайшее будущее тоже просматривается отчётливая — приказчик от Строгановых подбивает нас на новый рейс до Соликамска и обратно сразу же с грузом. Не прямо сейчас, а когда откроется новая навигация. Причём груза обещает сразу на три баржи. И интересуется, обернёмся ли дважды за одно лето. Похоже, этот маршрут стратегически важен для Григория Дмитриевича. Я не сильно интересовался содержанием перевезённого груза, но от мешков уловимо попахивало чаем. Значит, есть какой-то путь до Китая. И один из этапов перевозки товаров из Поднебесной в Англию, обеспечивает Строганов. Почему в Англию? Так последний корабль, ушедший из Архангельска, был английский. И в путь он отправился после нашего возвращения из Соликамска.
        Ещё один купчина наведывался, который специализируется на поставках хлеба. Спрашивал, сколько мы возьмём за перевоз с Волги и досюда. А для обеспечения такой комбинации нужно одну баржу гонять по ту сторону нашего волока, а вторую по эту. Плюс мы для поддержания репутации обязаны обеспечить регулярные рейсы до Вологды не меньше, чем парой судов. Опять нам не хватает людей в команды, да и барж тоже мало.
        Тем временем наша группа учёных, собравшаяся, наконец, в почти полном составе, занялась серьёзными исследованиями древесины местных пород. К счастью, их действия пока носят чисто познавательный характер, но ребята обязательно перейдут к практике. А пока достраивается уже пятая баржа по вполне оправдавшей себя тупоносой прямоугольной схеме, продолжаются мучения со строгальным станком — до создания рейсмусного наши технологии всё ещё не доросли. Проводятся опыты с паровыми машинами и винтами для моторизации карбасов. Доставленная из старой школы чёрная бронза, в которую превратились верхние обрубки отстоявшихся грязных английских бронзы и меди, подвергаются лабораторным проверкам… да много разного происходит. Разве за всем уследишь!

* * *

        — Царевна требует к себе капитан-девицу Софью,  — с этими словами к нам на корабельный двор явился сам воевода. С сопровождающими лицами, естественно. Такие люди без свиты не ходят.
        "И чего это вдруг ей так приспичило, что сам воевода пожаловал весть передать?"  — призадумалась моя хозяюшка.
        "Баба, она и есть баба,  — подколол я её,  — вечно они забывают про самое главное, а потом спохватываются, словно укушенные",  — получил по мозгам и ушел в отключку.
        Дело в том, что хозяйка моя в последнее время начала отчётливо вздыхать по Ричарду Клейтону из Клейдона, ходившему на "Энтони" теперь уже первым лейтенантом. Пока он был в положении "с глаз долой" — как-то это вздыхание не сильно мешало думать, а тут просто полное разжижение мозгов и сумбур в мыслях. Поскольку мозги и мысли наши как-то между собой связаны, я на такие преступления против разума недовольно бурчал. И добурчался.
        В себя пришёл уже в поставленной на полозья кибитке, несущейся по укатанной обозами зимней дороге.
        "Ты, это, внутренний голос! Как полагаешь, зачем я ей вдруг понадобилась?"  — с примирительными интонациями в мыслях подумала прямиком для меня моя реципиентка.
        "Ты одна что ли едешь?"
        "Куда там одна! С конвоем. Не пойму только, стерегут меня или оберегают. Четыре здоровенных лба при пищалях и пистолях."
        "Тогда совсем ничего не понимаю."
        "Ой, только не начинай, пожалуйста, рассуждений про бабскую психику и её непредсказуемые выверты. В принципе, я с твоими заключениями согласна, но обидно же!"
        "Чувствуешь, что меняешься?"
        "Ещё как!"
        "Ладно, не трусь — прорвёмся"
        На постоялом дворе лошадь нам сменили мгновенно, чуть не приплясывая от усердия. Провожатые же ехали двое на козлах, и двое на запятках. Они успели принести нам горячего питья с мёдом. Возможно, это сбитень. Ещё я успел приметить, что кроме огнестрела, ребята вооружены саблями, а не шпагами — то есть не в европейском ключе обмундированы и оснащены, а с претензией на традиционность в одежде. Постоянно пытаюсь читать знаки, но потом, прочитав, не знаю, какие выводы из них делать.
        Пробовал оценить скорость езды, но ни часов при себе нет, ни столбов верстовых. На очередной "станции" вместе с лошадкой сменились и охранники. Тот факт, что наступила ночь, ни на что не повлиял — мы продолжали мчаться. Если предположить, что лошадка пробегает двадцать километров в час, то при непрерывном движении есть шанс домчаться в два дня. Это что? Такая конная эстафета организована? Как-то ещё непонятней мне сделалось.
        Доставили Соньку на Кукуй прямиком в домик, где мы оставили Лизу. Встреча получилась радостной. Домохозяюшка наша сидела за, ни за что не догадаетесь, рисованием. Завершала карандашный портрет незнакомца в парике. Новостей у неё особых не было, разве что про Петрушу, который изредка её проведывает. Но царевич тут вздумал устроить попойку с дружками, так она его строго отчитала и прогнала. Вот он теперь и вовсе на глаза не показывается.
        Софи, конечно, расхвасталась, что добралась аж до Урала, и что на следующее лето подумывает пройти вверх по Чусовой и осмотреть места для устройства волока в реку Исеть, по которой хочет проникнуть в речную систему Оби и Иртыша.
        Пока разговаривали — стемнело. К воротам подъехали сани, откуда вышла дама, постучавшаяся в ворота. Тут и козе понятно, что пожаловала царевна, причём с заявкой на то, чтобы быть не узнанной посторонними. Типа такие нынче на Москве тайны Бургундского двора. Лиза её встретила и проводила в дом. Учтиво так, но без излишнего поклонения. Может быть они и незнакомы.
        — Здрава будь, Софья Алексеевна,  — приветствовала посетительницу моя реципиентка.
        — И ты будь здрава,  — вернула вежливость царевна.  — Не говори другим, что я здесь была,  — а сама с сомнением взглянула на Рисовальщицу, которая поспешно понимающе кивнула. Гостья же уселась на стул и сообщила прямым текстом:
        — Василий Голицын помянул ненароком, будто ты ему неудачу в давешнем походе на Крым по картам предсказала.
        В это мгновение я всеми душевными силами удержал Софьюшку от возражений и объяснений насчет того, что имеет место недоразумение. Принудил соорудить смиренное выражение на лице. Бывают у нас такие внутренние междусобойчики по скоростному обмену сведениями, когда оба разума сливаются в один, а в управлении телом мы начинаем чередоваться, работая совместно.
        — Не вели казнить, самодержица,  — постарался я придать нашей позе вид испуганный и виноватый.
        — Не велю, если мне будущее предскажешь.
        Пока я судорожно размышлял над тем, как воспользоваться суеверием этой высокоучёной, но всё равно бабы, Софи сделала решительный ход. Она гордо выпрямилась, подняла подбородок и глядя прямо в глаза царевне, ответила:
        — Казни.
        А я помню её и в лобовой атаке на погонные кулеврины испанского галеона, и в нырке под корму французского флейта. Девочка-подросток, превращающаяся сейчас в девушку, взяла в горсть чувства, распутала сумбур моих ассоциаций и нанесла безжалостный удар куда-то в самое чувствительное место трепетной женской души нашей высокопоставленной посетительницы. Умеют бабы больно куснуть.
        Софья Алексеевна оторопела, прямо на глазах сдулась, закрыла ладонями лицо и всхлипнула.
        — Неужели всё настолько безнадёжно,  — воскликнула она пытаясь сдержать слёзы.
        — Эм. Ну, это смотря какой глаз прищурить,  — вкрадчиво произнёс я Сонькиным голоском. Плачущая женщина сразу сделала меня беспомощным, и я ей от всей души посочувствовал.
        — Но лучше смотреть в оба,  — тут же заспорила со мной моя реципиентка.  — А то, ишь, с братом родным она поладить не может, а он, между прочим, войско готовит, чтобы тебя, глупую, от бояр оборонить. И науку воинскую постигает на страх смутьянам. Ну и крымским разным-всяким Гиреям. Это ведь ты войском командовать послала дипломата! А почему бы не заставить хлебопёка сапоги тачать? Нет, принцесса, пока не одумаешься, не смиришь гордыню, блин тебе горелый, а не доброе предсказание.
        Да уж, насумбурила Сонька так, что даже меня запутала. Но, кажется, до чего-то там в душевных терзаниях нашей гостьи достучалась. Вроде как взяла на понт, стихийно разобравшись в тонких эфемерных материях, и наступила на самую звонкую струну.
        Лиза-Рисовальщица глядя на это поначалу испугалась, но быстро взяла себя в руки, набулькала в три деревянных стаканчика по паре глотков ямайского рома и поднесла на деревянном же подносике.
        — Не пьянства ради, а здоровья для,  — провозгласил я тост.  — Хлебни, Софья Алексеевна успокоительного из далёкой заокеанской земли.
        — Дальше говори,  — потребовала царевна, приняв из стаканчика и закусив пряником, поданным всё той же расторопной Лизой.
        — Слух идёт, будто ты не хочешь брата своего на трон пускать, а сама короноваться собираешься,  — доложила Лизавета.
        — Дураков много,  — подхватил тональность я.  — Вот они и верят этой чуши. А иные и брату твоему, Петру Алексеичу, нашёптывают. Вот когда бы все видели, что ты подрастающего царя к делам великим готовишь, совет с ним держишь, оказывая уважение его будущим нелёгким трудам, об устроении государства беседуешь, ценя его познания и излагая свои размышления, когда с мнением его несогласна, тут бы и конец глупым пересудам.
        — Ведь ты отлично понимаешь, что бояре, случись меж вами открытая распря, на его сторону встанут, потому что ты им не люба, а он молод. Есть надежда дела его к своей, боярской пользе повернуть,  — подхватила эту мысль Софи.
        — А я?  — вдруг вскинулась царевна.  — Я же лучше него могу управлять.
        — Не дадут,  — отрезал я.  — Потому что ты баба. Бумаги, куклы, тряпки, шпильки — вот твой удел в понимании окружающих. А Пётр в делах ратных упражняется, готовя себя к сражениям и походам. Чуть подрастёт, и его начнут бояться, как и дОлжны все бояре быть покорны государю. Ты же не Орлеанская Дева, чтобы впереди войска в сверкающей броне скакать на боевом коне.
        — Но ты же управляешь кораблём! Даже в бою им командуешь!  — отчаянно вцепилась в последний аргумент Софья Алексеевна.
        — Было дело,  — притворно развела руки в стороны Софочка.  — По младости да от горячности. Сейчас тем судном другая девица распоряжается, пока замуж не выйдет. А уж потом и юноша мой знакомый опыта в кораблевождении наберётся до нужного уровня. Всего хорошо в меру. И нужно вовремя уступить мужчине, пока он не перешёл к применению силы.
        — Он-то сейчас матушки своей слушается, как и пристало отроку, оставшемуся без отца,  — добавила новую деталь Лиза.  — А тебя чурается, подозревая в недобрых намерениях.
        — Пацаны вообще склонны дерзить и не слушаться,  — пояснил я.  — Зато куда их не зовут — сами лезут. Что? Князь Василий снова собирается на Крым?
        — К ближайшему лету ему сил нужных не собрать,  — вслух подумала Софья Алексеевна.  — Стало быть, ещё через год снова двинет войско на юг.
        — Вот про этот будущий поход мы и раскинем картишки,  — плотоядно улыбнулась Софочка.  — Лиз! Найдется у тебя карта северного причерноморья?
        — Генуэзская. Я сама её срисовывала.

        Глава 41. Бедная Лиза

        — Здрав будь, герр Питер!  — обратилась Софи к одетому в военный мундир будущему императору.  — Ждала я тебя нынешним летом, дабы исполнить волю твою, в Архангельске-городе. Увы, видно не было на то божьей воли — дела не отпустили тебя, государь, из Москвы.
        Мы находимся в Преображенском дворце, где проживает вдовствующая царица Наталья и сын её. Есть и дочь годом младше. Царевна Софья послала нас протаптывать тропку доверия к сердцу венценосного юнца.
        — Помню тебя, Софья Джонатановна. И обещания твоего не забыл,  — юноша старается выглядеть солидно и говорить весомо. Он сейчас в окружении ближников, из числа которых я надёжно помню только про Александра Меншикова, но узнать кто из этих молодых людей он, не могу. Никто не похож на артиста Жарова. Тем временем Пётр отправляет товарищей к полку — все они тоже в мундирах — а сам усаживает меня на застеленную ковром лавку — это, типа, аудиенция.
        — Писала мне сестра Софья, просила принять свою фрейлину для разговора о погоде. Так что там у тебя насчёт снегопада?  — и смотрит с ухмылкой.
        — Царевна не всё может сообщать тебе открыто, но и таить от венчанного на царство государя истинного положения дел не должна. Вот отчёт о последних поступлениях средств в казну и предложение об их израсходовании. Если ты эти намётки одобришь, царевне будет спокойнее, и она с уверенностью сможет втолковывать думе уже не полную отсебятину, а волю истинного царя.
        — Царя?  — вскинулся Пётр.  — Да она меня мальчишкой считает. Куклой послушной, слова её повторяющей.
        — Пока ты рос и помогал ей, повторяя её речи, она, как могла, оберегала тебя от чрезмерных забот. Теперь это беззаботное время миновало — ты стал не мальчиком, но мужем. Настал и твой черёд приступать к делам великим. Шаг за шагом от простого к сложному. Вот как только почувствуешь, что овладел искусством государственного управления, так она сразу и передаст тебе власть. Шаг за шагом, не обрушивая единым махом на тебя непомерного груза забот державных.
        — Тогда почему Софья мою матушку не слушается?
        — Софья — дочь царя. Отец, твой и её, видя слабость здоровья сынов своих Фёдора и Ивана, постарался хотя бы дочери — девице пытливой и любопытствующей — дать знания, нужные для того, чтобы та смогла начинания его продолжить. Она лишь послушна воле батюшки своего. И твоего. Свято выполняет волю родительскую. А твоя матушка, как и полагается любой заботливой матери, боится за судьбу чад своих. Тебя и Натальюшки. Как орлица над своими орлятами хлопочет и от всех тревог старается уберечь. Материнский инстинкт он всехный. И у нас, млекопитающих, и у птиц, и у реп… гадов ползучих или пресмыкающихся. Даже у рыб холоднокровных.
        А для матушки твоей, Натальи Кирилловны, Софья — падчерица. Слыхивал, наверно, сказку про Золушку?
        — Нет. Расскажи.
        Пришлось рассказывать.

* * *

        — Ты когда в другой раз придёшь?  — спросил Пётр на прощание.
        — До лета не свидимся,  — ответила Софи.  — Да и летом встретимся только если ты захочешь на корабле по морю пройти и приедешь в Архангельск. Проведывать тебя станет фрейлина Уокер. Ты её знаешь, это та самая Лиза, которая сердита на тебя.
        — А если я прикажу чтобы приезжала ты?
        — Бабами бабы командуют, а ты, поскольку мужчина, парнями распоряжайся,  — резко высказалась Софи. Признаться, царевич её несколько раздражал. Детскость его была не такая, как во взращённых нашими трудами английских школярах. Чересчур царственной.  — Через седмицу или около того мне приказано исполнить волю госпожи моей в месте дальнем и хладном.
        — Какую волю? Где? В Архангельске?
        — Софья Алексеевна не поручала мне рассказывать тебе об этом. Не могу же я самовольничать! Но ты же царь! Можешь сам спросить её об этом письмом. Или лично. Да хоть бы приказать ей сюда явиться и доложить.
        — Эй! Чернил и бумаги!  — крикнул в пространство будущий император. Вскоре затребованное было доставлено и юноша собственноручно написал записку.
        "Софья! Повелеваю тибе явитца ко мне. Пётр."
        — Дозволь, государь, я перебелю. А то бумага тебе попалась неровная, буквы показывает неправильно.
        — Да, перепиши,  — и через несколько минут: — Почему так долго? А ну, дай прочту!  — Пётр схватил бумагу не дав чернилам просохнуть.
        — "Любезная сестрица моя Софьюшка! Мы столь давно не встречались, что я стал беспокоен, здорова ли ты? Не откажи, порадуй брата твоего встревоженного столь долгой неизвестностью, навести меня в селе Преображенском, а то я так занят изучением премудростей военных, что времени приехать к тебе не имею." Хм,  — Пётр глянул на меня слегка ошалевшим взглядом.  — Неладно выходит. А раньше ещё более неладно было. Коня!  — Крикнул он снова в пустое пространство.
        — Бюджет посмотришь, когда вернёшься?  — ехидно напомнила Софи.
        — Ладно,  — вдруг остановил свой порыв наш венценосный собеседник.  — Показывай, чего там. И объясняй.
        — Я, Ваше Величество, государственным делам не обучена,  — с ехидством в мыслях отбрила Софи.  — Это сестрице твоей батюшка ваш Алексей Михайлович, царство ему небесное, мог что-то растолковывать, а мои родители простые дворяне.
        Пётр смотрел на Софи злым взглядом и о чём-то напряжённо размышлял. Не привык он, видимо, к тому, чтобы ему перечили. К тому же девка перед ним. Пусть и одетая в мужское платье и при шпаге, но с косичкой, перекинутой на грудь через плечо. Дерзкая и самоуверенная.
        — Ладно, ступай,  — справился с гневом будущий император.

* * *

        — Фрейлины мои Софья и Лиза,  — представила нас с Рисовальщицей царевна.  — Не пристало самодержице российской не иметь при себе того, что при других дворах заведено.
        А теперь, бояре, подумаем о делах Крымских. В этом году трудами Леонтия Романовича Неплюева были сожжены татарские крепостицы по Днепру и разгромлены орды, их защищавшие. В то время, когда главное наше войско оттягивало на себя основные силы неприятеля на подступах к Перекопу, турецкие войска, опасаясь нас, остались под Стамбулом и не пошли ни на Австрию, ни на Польшу.
        Таким образом, получение на вечные времена Смоленска и Киева мы перед союзниками отработали и вдобавок к этому приобрели Очаков. А нынче намерены строить линию укреплений по реке Самаре…
        Я слушал выступление царевны, явно подготовленное канцлером Голицыным, и с удивлением понимал — не хочет Василий Васильевич брать этот полуостров. Засушливый по большей части, населённый чуждыми по духу и вере людьми, привыкшими жить с добычи. Уязвимый с воды. Это при полном отсутствии у России флота. Да такой "довесок" сейчас и с приплатой не надобен. Его нынче не завоёвывать нужно, а отсечь, как слепой отросток, отгородившись от татарских набегов.
        Однако, долг перед союзниками по антитурецкой коалиции — Австрией и Польшей — вынуждает имитировать нападение, пугать турок и отвлекать их от экспансии на север.
        Вообще-то ввязываться в большую политику ни я, ни Софи не собираемся. Так что, спасибо за политинформацию. А уже завтра при царевне останется лишь одна фрейлина. Потому что вторая теперь имеет официальное положение в обществе и располагает значительными полномочиями. Фрейлина Корн "и людишки ея" исполняют волю самодержицы. И "препятствий им не чинить". Что же касается Лизы, так теперь её судьба в её руках. Девица она неглупая и невредная. Да и образование какое-никакое успела получить. И, мне кажется, сама о себе полагает, что она по-прежнему остаётся в нашей команде. Ведь ещё там, под Ипсвичем, не уходила из школы. То есть ей было комфортно в нашей несколько шебутной компании.
        Сейчас же она имеет задачу намекнуть Петру, что его "потешные" вооружены настоящими ружьями и вполне могут уже через годик, пока основное войско будет отвлекать внимание турок и татар, нависая над Перекопом, взять изгоном Азов. Если нагрянут внезапно. Только маме об этом рассказывать не надо — не пустит.
        А у меня новая забота — чугун. Царевна желает пушки. Придётся поторопиться, чтобы к началу навигации быть свободной. Благо, этот самый чугун выплавляют в Туле.

* * *

        Зимники — великое благо для России. Несколько тонн чугуна из Тулы доставили прямиком в Котлас. Туда же из Архангельска на санях привезли огнеупорный кирпич, из которого сложили горн. Топили его конденсатом от берёзовых дров, подавая через форсунки. И воздух подавали. Сначала только в пламя, а уже потом и сквозь расплав прокачивали, чтобы получить воздушно-конверторную сталь.
        Дальше — по накатанной. Ударом бронзовой пики вытягивали ствол черырёхфунтовки стандартного веса в пятьдесят шесть килограммов. Наглухо заделывали казённик, сверлили запальное отверстие и горячей посадкой ставили обруч с цапфами. Наши опытные мастера теперь "выездные" а решаемая задача для них тривиальна. А тот факт, что главного пушкаря отец забрал с собой на Ямайку не значит, что без него некому провести давно отработанные операции. Процесс привычно разложили на этапы, основное оборудование привезено из Англии. Бери и делай.
        Показали готовые орудия мастеру, прибывшему для приёмки из Пушкарского приказа, или с Пушкарского двора — по мне — одна контора. Дали пострелять хоть ядрами, хоть картечью. Всё прошло гладко — система привычная, калибр стандартный — восемьдесят четыре миллиметра. Единственное отличие — ствол заметно легче и может заржаветь, если его не беречь от воды. Так это не великий недостаток — сняли с лафета и уложили в добротный ящик, который прилагается. Лафет тоже. И тележка для огненного припаса, выполненная в стиле артиллерийского передка, возимого одной лошадкой. Да, компактная мобильная артсистема, развернуть и свернуть которую может даже один канонир.
        Так что фирма веников не вяжет.
        На основном направлении дела у нас тоже наладились — закончилась нехватка мотористов. Поэтому нашлось предназначение даже разъездному катеру катамаранного типа. Его оборудовали как передвижную астрономическую обсерваторию. Нужны точные координаты хотя бы самых важных городов, стоящих по рекам. А то у нас одни карты не бьются с другими. Вся география расползается. Всего пять точек достоверно определены. Пятая — Котлас.
        Почему именно он? Отсюда в четыре стороны ведут длинные реки, и леса вокруг много. Именно он на долгие века будет главным материалом для постройки судов.

* * *

        — Дык… эта… Джонатановна! Кто теперь здеся главный? Я, или этот твой Дальновязов?
        — Ты, Сила Андреич. Билл при тебе начальником производства будет. Ты ж погляди, как он уверенно мастерами командует!
        — То-то и оно, что командует, меня не спросясь.
        — Радовался бы, что помощник у тебя распорядительный. Но, если не люб он тебе, заберу его в Архангельск. Мне он там самой до зареза нужен, да ради твоего удобства я его оттуда скрепя сердце отпустила.
        — Погоди забирать. Я энто… тоже сердце скреплю. А можно мне дёготь продать? Новые-то шпалы для волока уже им пропитали. Бочки в сарай не умещаются, а энтот, Тимоха, всё гонит его и гонит.
        — Продавай,  — дело в том, что мои Кулибины здесь в Котласе склепали вакуумную камеру. Фиговенькую, если честно, но разрежение до пятой части атмосферы выдерживающую. Заталкивают туда трёхметровые бруски, час откачивают, а потом через трубку запускают туда дёготь, который обезгаженные и обезвоженные древесные поры всасывают, как губка. Даже с причмокиванием. Вообще-то технология разрабатывалась для скоростной просушки корабельного леса, но повреждения структуры волокон, происходящие при быстрой откачке воздуха, ухудшали прочность пиломатериалов. Зато для шпал этот вариант показался мне приемлемым. Их ведь в двадцатом веке тоже чем-то похожим пропитывали. Каким-то креозотом, пахнущим сходно.
        А шпалы у нас в той прочности, какая требовалась для дорог, пропускающих тысячетонные составы, не нуждаются. Двух дюймов толщины при ширине в четыре вполне достаточно. Пятьдесят на сто миллиметров, если в дюймах неудобно. Потому что на четырёхколёсную тележку предполагается нагрузка всего в пятьсот килограммов. А протаскивать по этому волоку баржи мы больше не собираемся — перегоним через болотный кельтминский канал мимо Соликамска. Пусть и вкругаля, но не испытывая лишний раз прочность наших облегченных сверх всякой меры корпусов.
        — Звала, Соня?
        — Да, Фёкла Силовна. Новое назначение для тебя. Братца своего младшего забирай с собой шарманщиком и поезжай в Архангельск. Вместо баржи примешь под команду малый катер. Вот такой флаг поднимешь — будешь водить гидрографическое судно Его Величества царя Петра Алексеевича "Пескарь". Третьей в экипаж примешь девицу Люси. Она горазда на звёзды глядючи широту места находить и по солнцу полдень определять, а по Луне и географическую долготу высчитывать. В Каму-реку в караване пройдёте, а уж дальше будете останавливаться в важных городах и дожидаться погоды для наблюдений. В Соликамске, Перми, Нижнем Новгороде, а потом вверх по Оке положите на карту Рязань, Коломну, Калугу и ищите дальше дорогу по воде на Тулу. А потом нужен волок на Дон. Как они на наш манер устраиваются, ты видела. Так что сообразишь. Так ты что? Писать умеешь?  — удивилась Сонька, увидев что Фёкла добыла из сумки тетрадь, в которой делает пометки.
        — Обучена,  — да уж, среди поморов и девицу грамотную можно встретить.
        Кто такая эта Люси? А это та тихоня, что обычно на кухне при Бетти старалась обучение отрабатывать. Она, между прочим, курс астрономии слушала ещё когда Софочкин папа его преподавал. Считает вполне хорошо. Придётся, конечно, проверить и подтянуть, если что-то подзабыла, но основа у неё есть.
        Какой-такой флаг? Ещё тот, что приняли, когда строили первый русский корабль "Орёл". Сам этот корабль то ли сгорел, то ли сгнил в Астрахани во время восстания под руководством Степана Разина. Но царевна Софья его видела. И корабль, и флаг на нём поднятый. Она по одной из Лизиных картинок даже тип его опознала — это был пинас.

        Глава 42. Мелочная и проходная

        Полагая, что следующую навигацию проведёт плавая по рекам, Софи решительно занялась хозяйственными вопросами, намереваясь решить их до того, как Северная Двина освободится ото льда. И вопросов этих оказалось не так уж много. Как-то основные процессы постепенно наладились. В обеих школах, Архангельской и Котласской, преподавание письма и чтения вели местные специалисты из числа служителей культа. Дьячки. Арифметику в первых двух классах преподавали уже наши, ипсвичские, из тех, кто прослушал полный курс и научился уверенно разговаривать по-русски. Аналогично было и с природоведением. Астрономии обучала Мэри. Но это только в Архангельске.
        Достроили шестую и седьмую баржи — тупоносые. На все их установили моторы и подготовили мотористов. Выяснилось, что одежда для моряков на период перехода по морю студёному теперь шьётся из нерпы, потому что наши наряды из белька очень быстро износились. Оставалось позаниматься с капитанами речных судов. Проверить, в каком состоянии они содержат табельное оружие — капсюльные револьверы. Выучили ли свод сигналов? Умеют ли пользоваться семафорной азбукой? А световой? Разбираются ли в сигналах, вывешиваемых на судах во время хода и стоянки? Всё это было в разное время сообщено им бессистемно, урывками, от случая к случаю, поэтому требовало вмешательства и коррекции. И капитанов у нас уже не семь, потому что в ходу два семитонных верховских карбаса и один пятитонный холмогорского типа. Все винтовые. Ну и два разъездных катера, снабжённых всем необходимым для проведения астрономической обсервации. Иван, наладив хозяйство корабельного двора, приступил к созданию теодолита. А вот хронометры наши не слишком точны — за сутки часы с деревянным дисковым маятником могут и на минуту уйти, и на полторы. С
установкой хранения времени пока ничего не получается, как и с вариатором.
        Немного усовершенствовали земснаряд на четвёртой барже — теперь направление размывающей грунт струи не нужно корректировать руками — прицеливание осуществляется корпусом всего судна. А на время работы в таком режиме ход обеспечивается педальным приводом на колёса, потому что тут торопиться не следует. Ребята попробовали пробиваться через сплошной берег, а не сквозь болотную жижу, и это оказалось не так уж безнадёжно. Через песчаные косы и намытые рекой острова проходить получается, если не мешают коряги или камни. Для разборок с ними на носу поставили небольшой поворотный подъёмный кран со стрелой, поднятой на постоянный угол.
        Кроме лота и часов в каждой рубке установили остекление, барометр-анероид, и компас, объединённый с дальномером, чтобы упростить и ориентирование по картам, и снятие местности на план. Моторы пока унифицировать не стали — у нас в ходу и шестидюймовые, и трёхдюймовые — не знаем, какие лучше. Причём усовершенствования продолжаются.
        Химики ждут с Ямайки каучука и рома, а конструктора — бакаута — железного дерева. Горшечники исследуют местные глины и подбирают режимы сушки-обжига.

* * *

        — Жил отважный капитан, он объездил много стран, и не раз он бороздил океан,  — мурлыкаю я про себя песенку Паганеля из старого чёрно-белого фильма про детей капитана Гранта. А Софи притаилась и запоминает. Нравится ей исподтишка перенимать мотивы или тексты. А иногда и то, и другое. Особенно она насторожилась при словах: "И влюбился как простой мальчуган". Ну а когда я домурлыкал, то получил по мозгам и ушёл в отключку. Воспринимать действительность я начал во время разговора моей реципиентки и Рича. Не о любви или судьбах мира они толковали, а о метелях и снегопадах, что не так уж редки тут в эту пору.
        Мистер Клейтон, оказывается, слушает курс астрономии, преподаваемый его капитаном, и со скрипом зубовным штудирует тексты на латыни, касающиеся ориентирования по небесным светилам. Проклинает себя за то, что в детстве был неусидчив и, вместо того, чтобы прилежно работать, тупо бакланил на уроках.
        Софочке удалось прекратить смущаться и вернуться к нормальному общению с предметом своих воздыханий. Кажется, обоим от этого стало легче.

* * *

        Старая гвардия поэтапно перебирается в село Котлас, где немного теплее в силу того, что он километров на пятьсот южнее. Место это в меру тихое, и в меру оживлённое. В полутора десятках километров вверх по Вычегде находится Сольвычегодск с обстоятельной каменной церковью, построенной Строгановыми. В сорока километрах вверх по Северной Двине у слияния Сухоны и Юга расположен Великий Устюг — оживлённый город, где ведётся торговля, и мимо которого перевозятся грузы, со всех направлений стекающиеся в Архангельск. Отсюда зимой на санях не так уж далеко до центральных районов России. Постройка же речных судов пока сосредоточена в Архангельске — немало местных жителей трудоустроилось при корабельном дворе и отчасти переняло наши приёмы. Да и как тут не перенять винтовые гвозди, прижимающие доски к набору своими планшайбами, и держащие их так, что не отдерёшь. Или болты, которые прочнее широко распространённых в этих местах деревянных нагелей. И, если расшатались, то и подтянуть можно.
        Мы не слишком скрытничаем, потому что остро нуждаемся в кадрах. Пусть и не всесторонне образованных, но понимающих, как это всё у нас устроено, и как работает. Да и моим толстознаям невредно познакомиться с накопленным поморами опытом. Например, под руководством тутошнего мастера на нашем стапеле был выполнен коч. Этакая полубочка, чуточку заострённая к окончаниям. Парни просекли и конструкцию, и принципы скрепления набора и обшивки, ну и кое-что сделали на свой манер. Вместо вицы — еловых корешков — прошили корпус катанкой из мягкого железа. А нагели заменили болтами. Ещё дядя Фёдор — наш консультант и будущий владелец строящегося судна — очень хлопотал о постановке кораблика на колёсный ход, для облегчения перемещения коча по суше. Тут сразу начались расчёты, прикидки способа перевозки шасси морем во время перехода. Удобства его постановки на тележку и прочие хитрости, превращающие неуклюжее медлительное корытце в прототип амфибии.
        Конечно, Сонька не могла не заинтересоваться этакой особенностью.
        — Ты, дядя Фёдор, что? Собираешься коч свой на берег имать для зимовки?  — мужик замялся, явно не желая говорить.  — Если обскажешь толком, так парни куда как способней к делу твоему это судно приспособят. А то вижу, что ты и сам не поймёшь, как лучше сделать.
        — Так, это. Софья Джонатановна. Не бывал я там. Только от деда слыхивал о пути до города Мангазеи. Знаю, что ход тот запретили ещё задолго до моего рождения. Ну, думаю, отчего бы не попытаться? Старики поговаривают — очень богатое место. Сокровища там несметные.
        Слыхивал и я кое-что о Мангазее. Она, где-то чуть ли не в устье Енисея находилась, как припоминается. Но почему этот путь на восток не получил развития, не знаю. Однако, дело интересное.[15 - Автору известно, что Мангазея располагалась вовсе не на Енисее. Но Внутренний Голос не раскапывал этот вопрос — он не собирался попадать в данную эпоху.]
        — А давай-ка, дядя Федор, ряд с тобой заключим. Я тебе помогу со снаряжением и человека в помощь выделю, чтобы крутил тебе шарманку. Так что станешь ты купцом, товары везущим из далёкого края. Цены и прибыли с торга меня не интересуют. А только для перевозки станешь мои суда нанимать.
        — Шарманку на коч? А ведь это ладно. Только я уже и не знаю, чем с тобой расплатиться за железное шитьё и за болты. А тут ещё и шарманщика с шарманкой сулишь. Где мне столько средств взять?
        — Так говорю тебе — расплатишься потом. Жизнью ведь ты рискуешь, а я только железными изделиями. Ну, ещё нужно будет кого-то из недоучек моих уговорить в рискованный поход пойти.
        — Недоучку из твоих я сам уговорю,  — поправил меня дядя Фёдор.  — Мне с ним путь делить, мой и выбор.
        Разумеется, я отдаю себе отчёт, что этот хитрила выберет собственного сына, отходившего прошлую навигацию мотористом на тупоносой ипсвичской барже. Полагает, что таким образом всё приобретённое в планируемом путешествии достанется его семье. Наивный. Да без того же машинного масла мотор работать откажется. Нет, этот мужик просто не всё ещё понял. Надеюсь, сын ему объяснит всю глубину подобного заблуждения, поскольку и сам не сразу поверил, что воду в бачок нужно заливать дистиллированную, а то накипь забьёт все коммуникации, после чего двигатель уйдёт на переплавку. А пока — счастливой дороги.

* * *

        План новой навигации у нас уже сложился. Две баржи курсируют между Вологдой и Архангельском, выполняя регулярные грузовые рейсы. Одна бегает между Поволжьем и нашим волоком, доставляя зерно. Четвёртая эту пшеницу отвозит в Архангельск. Здесь идет работа практически на одного купца.
        Ещё две баржи с полным грузом и одна недогруженная, земснарядная, везут в Соликамск товары Строгановых, а потом возвращаются опять гружёные. Скорее всего им тоже придётся курсировать по этому же маршруту. Весь двенадцатитонный флот загружен. Оставшиеся три моторных карбаса будут выполнять мелкие перевозки, содержания которых заранее не предугадать. Фёкла займётся картографированием Камы и Оки, разыскивая дорогу к Дону. А ещё на одном "разъездном катере" сама Софи попытается нащупать путь через Уральский хребет по реке Чусовой. Этой дорогой Ермак со своими казаками добрался на стругах до Сибири. Но смущают меня Чусовские Бойцы — это, вроде как, и не перекаты, но на этой реке места известные своей опасностью. Там бывает, что барки разбиваются. То есть, о них много чего нехорошего поговаривают, однако нужно посмотреть самим — из разговоров всего не уяснишь.
        В море из Архангельска раньше конца мая — начала июня на больших судах стараются не выходить — льды непредсказуемы, да и не так-то просто их разглядеть. К тому же со стороны Баренцева моря, которое сейчас именуют Студёным, эти самые льды могут набиться в Гирло. А вертолётную разведку ледовой обстановки тут ещё когда наладят! Поэтому "Энтони" остаётся у причала. Нашей шхуне нынче обшили днище некачественной почерневшей бронзой, которую перелили в листы и раскатали. Поглядим, будет ли днище с таким покрытием обрастать.
        Зато река вскрывается в течение апреля. Когда вначале, когда в конце. Нынче — в конце. Уже на другой день целая флотилия барж покинула порт и направилась вверх по течению. Я упоминал, что с нашими моторами очень непросто уравнять скорости. Так это и осталось. Одни убежали вперёд, другие вытянулись следом. Хождение караваном в наши задачи не входит, а дорога известна каждому. "Прогулочный катер", на котором в дорогу отправилась Софи, не винтовой и не катамаран — обычная колёсная плоскодонка с малой осадкой, заточенная на хорошую вёрткость, для чего сделана короткой — шесть метров. И на высокую скорость — мы ведь неизведанным путём собираемся пройти.
        Сейчас слева приближается устье Вычегды, отчего мы держимся по возможности левее, чтобы не угодить в протоку, где от нужного берега нас отрежет остров. Протока эта как раз и есть самая прямая дорога, отчего ею чаще всего прогоняют сверху барки и плоты.
        — Капитан! Справа курсовой тридцать нарядный струг,  — докладывает рулевой. Софи тоже его разглядела и навела зрительную трубочку. Вот это номер! На носу, горделиво поглядывая по сторонам, стоит Пётр. Хозяюшка моя немедленно поднимает сигнал "Вижу ясно". Моторист отсыпается в форпике, рулевой рулит — так что больше некому. Нас на судне ровно трое.
        Рядом с одетым в русский кафтан царём появилась фигурка в зелёном и двумя шапками пишет семафором: "ай-ай",  — подтверждая установление двусторонней связи. В трубочку удалось разглядеть Лизу в преображенском мундире.
        — Право на борт,  — приняла решение Софи. Это она не нашему рулевому скомандовала, а передала флажками на струг. Видна краткая дискуссия между юным государем и фрейлиной Уокер, после которой встречное судно поворачивает, если смотреть от нас, налево, входя в устье Вычегды.
        Мы, тем временем, двигаясь заметно быстрее, по дуге подходим к нему с его левого борта и обгоняем, подняв сигнал "Встать ко мне в кильватер". Видно, что Лиза уже перевела это указание, возможно, смягчив формулировку. Ну да тут до входа в залив, на берегу которого расположилась наша база, всего полтора километра — не успеет струг отстать. К тому же кормщик явно приободрил гребцов.
        Прижимаемся к правому берегу в протоку между материком и островом, сворачиваем через горловину в залив и разрываем сцепление двигателя с колёсами. По инерции, плавно гася скорость, подходим к бревенчатому пирсу, становясь к нему правым бортом. Левым сюда же чалится и царский струг. На него подают сходни, а нам на причал нужно подниматься, если с палубы. Закрепили концы, подтянулись.
        — Гаси шарманку,  — командует моя реципиентка. Выбирается на пирс прямо с кожуха гребного колеса и подходит к царю: — Здрав будь, герр Питер.

        Глава 43. Трудно работать царём

        Приход царского струга наделал на корабельном дворе большого переполоха. После того, как безупречно сработала причальная команда, все, кто наблюдал происходящее, сначала оторопели, а потом принялись носиться. Хотя, некоторые стояли, замерев. Наконец весть донесли до Силы Андреича, который, выйдя на крыльцо ничего лучшего не придумал, как бухнуться в ноги. Не здесь, на пирсе, а прямо там — на крыльце. Метрах в пятидесяти он того, кого столь восторженно приветствовал.
        Тут из кузницы появился вытирающий руки тряпицей Билл с Дальних Вязов и, увидев меня, направился в нашу сторону.
        — Это царь,  — подсказал кто-то из челяди, пытаясь удержать парня от возможной неучтивости.
        — Очень приятно, Царь. Меня зовут Билл. Здрава будь, Софья Джонатановна, привет, Лиззи, моё почтение остальной компании,  — оглядел он свиту.
        Лиза невольно фыркнула, а Петр залился смехом — похоже, юмор ситуации ему понятен.
        — Билл! Царь это не имя, а профессия,  — поспешил вклиниться я.  — Петр Алексеевич как раз сейчас проходит обучение этому ремеслу и уже достиг определённых успехов. Не меньше чем до подмастерья дорос.
        — По-английски слово "царь" значит король,  — подсказала Лиза.
        — Наследный принц?  — Билл принял озадаченный вид.  — Ты будешь великим правителем, потому что учиться есть правильно,  — русским он пока овладел не в совершенстве.
        — Ненаследная принцесса Софья Алексеевна заботится о том, чтобы брат её получил образование, достойное столь протяжённой державы,  — а это уже вброс в исполнении Лизаветы для, несомненно, присутствующих в свите засланцев от Нарышкиных и Милославских.
        — Да, сестрица проявляет обо мне всяческую заботу,  — немедленно включился в спектакль будущий император. Кажется, фрейлина Уокер оказывает на него благотворное влияние. Только вот не слышу я в голосе Петра особого энтузиазма.
        — Билл! Покажи своему новому знакомому царю… ну, о чем там в кузнице стучат. Вась, слупи с государя кафтан, Дим, дежурную тужурку из машинного и фартук,  — распорядилась Софи, уже уловившая орнамент происходящего.  — Дядя Сила! Вели подавать обед для гостей дорогих,  — как всегда в напряжённый момент эта юная леди сработала на опережение, отделяя главное действующее лицо от путающейся под ногами разряженной в пух и прах шушеры.
        Команды капитана Корн, как и рекомендации профессора Корн здесь выполняют охотно — свитские как-то замешкались и только один прошел вслед за государем в кузницу. Не помню, старше был Меншиков или ровесник, но этот слишком молодой — точно не Александр Данилович.
        — Не перегрей!
        — Ровней держи!
        — Сгибай, просовывай, добивай!  — начало доноситься из распахнутых дверей, чередуясь со звуками ударов.
        — А почему фрейлина Уокер не сопровождает Петра Алексеича?  — послышался ехидный голос какого-то челядинца.
        — Не люблю ковать,  — отрезала Лиза.
        Свита проследовала в трапезную, двери которой гостеприимно распахнул Сила Андреич. Народ, толпившийся во дворе, расступился, образовав проход.
        — Петя с Софьей как кошка с собакой лаются и шипят друг на друга,  — тихонько пояснила для меня Рисовальщица.  — Но на людях держатся корректно и твердят одно и то же. Вообще-то ему не так уж хочется заниматься скучными государственными делами. Больше тянет сделать что-то осязаемое. Да хоть бы табуретку. Сдаётся мне, что ему сейчас нужны приключения, новые места, общение с интересными людьми, а то у него в этом Преображенском дворце всё время происходит одно и то же и, словно по заколдованному кругу крутятся повторяющиеся события. Маршировка и пальба из пушек. Мне кажется, он просто убегает от этого однообразия то в мастерские, то ко мне.
        — А к тебе-то зачем?
        — Про Амстердам слушает, про Англию, про Архангельск, который я совсем мало знаю. И про бой в гирле Белого моря, хотя я же тогда просто снаряды в ствол пушки закладывала. Вот и видела одно это жерло, да ящик зарядный. Иногда Петя смотрит, как я учусь на гитаре играть.
        — Учишься?
        — Твоя мама дала мне несколько уроков и показала упражнения,  — после этих лизиных слов Сонька обрадовалась:
        — Консуэллка не раньше чем завтра в Архангельск уходит с харчами для шхуны. Соберёмся вечерком, пощиплем струны.
        — На карбасе? Моторном уходит?
        — На чём же ещё? За квашеной капустой приходила и за зелёной гречкой,  — вспомнил я.  — Может ещё у местных бруснику отыскала, или клюкву. Я её сегодня не видела.
        — Так царь на шхуне кататься едет?  — вклинилась Сонька.
        — Ну да. Как раз к началу навигации хочет угадать.
        — До Амстердама пойдёт? Или сделает кружок по морю и обратно воротится?
        — Собирался по морю с тобой, Софья Джонатановна, до Соловков проехать на "Энтони". А теперь уже и не знаю.
        — В чинах мы равных, Лиз, давай по именам и без величаний. Ты фрейлина, и я фрейлина. А чего ты не знаешь?
        — Ой, Сонь! Бояре-то царевне ещё четырёх фрейлин навязали. Как нетрудно догадаться, две из партии Милославских, и две из группировки Нарышкиных. Софья Алексеевна не знает, чем их занять. Так я подсказала организовать из них бабский приказ и личную переписку самодержицы в порядке хранить. Послания от неё Петру и обратно. То есть, как приставили их для надзора, так пущай и надзирают. Петрушины-то письма я сочиняю, так что там всё по плану. А от неё к нему они под диктовку пишут, да потом перебеливают. Но настоящие вопросы я на словах передаю. То есть полк потешный до тысячи человек комплектуют, мушкеты им самые лучшие и прочая амуниция. Учения на это лето лодочные спланированы.
        — Не поняла,  — врубился в этот щебет я.  — Пётр и Софья заодно, или как кошка с собакой?
        — Притираются. И искрят. Петруша вылазку к Азову тайком от неё планирует. Он думает, что тайком, а она споспешествует, делая вид, что потакает капризам юнца. Так сможешь ты его войско быстро доставить от Преображенского до Азова?
        — Готовимся,  — улыбнулась Софи.

* * *

        В лунном сиянье снег серебрится,
        Вдоль по дороженьке троечка мчится.

        Динь-динь-динь
        динь-динь-динь —
        Колокольчик звенит.
        Этот звон, этот звон о любви говорит.

        В лунном сиянье ранней весною
        Помнишь ли встречи, друг мой, с тобою.

        Динь-динь-динь
        динь-динь-динь —
        Колокольчик звенит.
        Этот звон, этот звон о любви говорит.

        Вспомнился зал мне с шумной толпою,
        Личико милое с белой фатою.

        Динь-динь-динь
        динь-динь-динь —
        Звон бокалов звучит.
        С молодою женой мой любимый стоит.

        Вот что спела Софочка под аккомпанемент гитары за вечерней трапезой, чтобы потешить высоких гостей. Слова, конечно переставила, да я и не уверен, что помнил их все без погрешностей. А потом был разговор с князем Фёдором Юрьевичем.
        — А ну, говори мне, фрейлина Корн, что вы с Лизкой учинить собираетесь?  — без излишней деликатности обратился ко мне человек телом крупный и лицом неприветливый. Это типа аудиенции, но с парой плечистых молодцев за нашей с Софи спиной.
        — Что государь пожелает, то и учиню. Захочет пройти на паруснике по тесному Белому морю — прокачу. А прикажет показать ему просторы страны его необъятной — провезу по рекам. Говорят, Кама по весне величественна. А ещё впадает в неё Чусовая, что пересекает Уральский хребет. Опять же Волга — мать русских рек — чудо, как широка. Многие люди по разным обычаям живущие, города старинные и новые. Рыбные ловы, коих ещё князь Александр Невский не чурался. Я и сама там не бывала, а увидеть охота.
        Я ведь, мистер Ромодановский, к хождению по водам с малолетства склонность питаю. Оттого и стремлюсь по рекам плавать. А с рек видно широко и двигаться по ним быстро.
        — Ты мне про шарманки доложи. Сколь сделать можешь и в какой срок?
        — Человека, способного шарманкой править нужно семь лет учить. Англичане, что со мной приехали, столько лет науки и превозмогали, но таких и десятка нет,  — я решил зайти от печки.  — Школяры в Архангельске всего два года занимались, а в Котласе — одну зиму. Так что лет через пять-шесть появятся и здесь люди, способные со столь непростыми устройствами работать. А пока приходится доверять недоучкам, каждое их действие контролируя. Обождать придётся, Федор Юрьевич. Ведь даже если собрать вместе девять баб — за месяц они не родят.
        То же самое и с количеством шарманок. Если делать их наспех неумелыми руками, то они будут плохо везти. Умельца же в три дня не выучишь. Но я пекусь и об этом. И тут тоже нужно несколько лет подождать. К той поре Пётр Алексеевич окончательно встанет на крыло и ужо покажет всем куда Кузькина мать посылает раков зимовать. Возьмёт державу твёрдою рукой и позволит мне ходить по всем рекам и грузы возить.
        — Зачем тебе грузы возить? Ведь и без того богата!
        — Без дела скучно.
        — А песню спела, чтобы Лизка в царицы не метила?
        — Не метит она. Это, чтобы Пётр Алексеевич к ней свататься не измыслил. В земле русской обычаи старинные блюсти надобно,  — это я вставил слово мудрое.
        — Пушки, что ты поставила, те же, какими с англичанами в Белом море билась?
        — Нет. Эти лучше. Легче и калибром крупнее.
        — Тогда почто на шхуну свою таких не поставила?
        — Под ту огнезапасу много наготовлено и лафет хитрый излажен. Переделывать дюже многодельно, а смысл невелик — у врагов и таких нет. Зачем бить молотом, если довольно и ладонью прихлопнуть?
        — Ишь, какая разумная! Даром, что баба. Тогда расскажи мне, что забыла в Мангазее?
        — А, может, ты, Фёдор Юрьевич, разобъяснишь мне, где эта самая Мангазея была, и отчего её не стало?
        — Где она в точности, того не знаю. А не стало её потому, что в городе этом англичане торг вели беспошлинно, пользуясь данными им привилегиями. Та самая Лондонская Московская компания богатела, а казна от этого не наполнялась.
        — То есть, что, англичане дотуда на морских судах доходили?  — удивилась Софи
        — А чего бы им не доходить?
        — Разве льды им не препятствовали?
        — Про льды и пути не ведаю. Но обязательно выясню.
        — Пожалуйста, Фёдор Юрьевич, миленький, разузнайте? Может карты какие-то где-то сохранились? Так бы крепко они мне помогли! А вы, я знаю, всё-всё разузнать можете,  — ну да, припомнил я что князь этот чем-то вроде контрразведки занимался или политическим сыском? То есть фигурой был очень сильной.
        — Ты в своём ли уме, девка! Ты же и есть та самая англичанка, от которых эту дорогу и закрыли. Наглость твоя просто немыслима. Жаль, что Пётр Алексеич к тебе пристрастен, а то бы мигом в железа заковали и в края холодные отвезли. Так что ни в Мангазею не суйся, ни в Чусовую. Этот путь нынче тоже для иноземцев запрещён. Даже если они фрейлины самодержицы.
        Вот так одним плевком в душу этот дядечка и перечеркнул мне все планы на лето.

        Глава 44. Будни

        Этой ночью Софи долго не спала, досадуя на то, что столь долго вынашиваемые планы сорвались. Обидно было — сама проговорилась Ромодановскому о своём намерении заглянуть в реку Чусовую. Смолчала бы — потом имела бы право честно сказать — не знала, мол. Да и могли об этом просто не узнать — вряд ли там острог стоит или таможня. А вот насчёт Мангазеи — тут куда как хуже. Кто бы мог донести? Ведь всего-то и был об этом один мимолётный разговор. Видимо, приглядывают за корабельным двором, пусть и негласно, зато недрёманно.
        Пришлось на неопределённое время задержаться здесь — неучтиво уезжать, когда к тебе сам царь пожаловал. Поэтому караван из трёх барж, идущий на Соликамск, в течение буквально пары часов миновал Котлас по одной заходя в залив, на берегу которого раскинулся лодочный двор,  — все эти корытца двигались исправно, просто растянулись из-за того, что не тратили усилий на уравнивание скоростей. В отчётливо видимом флагмане тоже никто не нуждается до самого поворота в Кельтму, где без направляющего будет уже не обойтись.
        Все суда по очереди вставали тупыми носами к неподготовленному берегу, поскольку единственная пристань оказалась занята. Капитаны узнавали новости и получали уведомление о том, что "Лещ" в дальнейшем походе участия принимать не будет, после чего продолжали движение. Да, нашему самому быстрому кораблику предстоит на какое-то время стать царской яхтой. Но пока Пётр "завис" в мастерских. Конкретно — в токарне, где сейчас гонят массовую продукцию — на потоке стоят прялки. Не веретёна, а немудрёные устройства, заглатывающие льняную куделю и скручивающие её в нить, которую наматывают на шпулю. Привод традиционный — от педали, которая через кривошипно-шатунный механизм вращает колесо. Прямо, как на картинке девятнадцатого века. Типа: "Молодая пряха у окна сидит."
        Молодой царь поочерёдно осваивает операцию за операцией, переходя от одних деталей к другим. Приходится присутствовать и давать пояснения.
        — Соня! Мне тут люди сказали, что Пермь не какое-то место, а народ, живущий по Каме,  — ко мне подошла Фёкла и, поздоровавшись, сообщила о результатах произведённого опроса. Надо же, я-то думал, что столица Пермского края не попала на карту из-за упущения русских картографов, а выходит — её ещё не основали.
        — Герр Питер! Позволь представить тебе капитана гидрографического судна Твоего Величества "Пескарь" Фёклу Силовну Рубанкину. Фёкла! Пред тобой государь всея Руси Пётр Алексеевич Романов.
        Девушка отвесила поясной поклон и теперь ела глазами начальство.
        — А что, Софья Джонатановна, много ли ещё в этих краях капитан-девиц?  — ухмыльнулся государь, вытирая руки тряпицей.
        — Нет. Мало их. А жаль, потому что с Ивашкой Хмельницким они дружбы не водят, оттого всегда в своём разуме. А хоть море, хоть река — небрежения к себе не прощают.
        — Покажи мне твоего "Пескаря",  — да что взять с юноши, у которого возраст "Хочу всё знать" в самом разгаре!
        Причальная команда принимала с борта пустые бочки из-под скипидара и подавала канистры с берёзовым конденсатом. На берегу ждали очереди и бочки сырой нефти. Пётр пособил ворочать тяжести, поскольку энергия в нём просто бурлила, а потом "завис" в обсерваторном отсеке, занимающем крышу кабины, которая тут на весь корпус. Из-за применения здесь винтового привода двигатель установлен в носу, отчего сюда же вынесено и рулевое управление и отсюда в корму наклонно тянется гребной вал, проходящий сквозь дейдвуд. Задняя часть надстройки наполнена бочками с горючим, а через люк в потолке проводятся астрономические наблюдения и съёмка местности. Компас, угломер-дальномер, на полочке под рукой вполне уже осмысленно сделанный секстант и компактная ручная буссоль. Часы, барометр и термометр до кучи. Всё это пристроено во вращающейся башенке. И всё вызывает одни сплошные вопросы. Отвечать на большинство из них приходится Люси, отучившийся в школе не меньше четырёх лет. Ещё не профессор, но девица осведомлённая. Переводит Лиза, поскольку словарный запас у нашей астрономички пока далеко не полный.
        — Вы чего так отстали? спрашиваю у Фёклы.
        — Всяко быстрей других бежим, так что нагоним. Дважды вставали взять ночную луну, да карту голландскую уточняли — река ведь живая, где-то намыла, а где и промыла. Государь-то теперь куда направляется?
        — Сама хотела бы знать,  — вздохнул я за Софочку.  — С Консуэллой утром я передала капитану Коллинз просьбу не торопиться с убытием, пока царь не определится, чего он желает. Ведь ни у химиков пока не был, ни у керамиков. И ладно бы один приехал, а то ведь целая толпа за ним по пятам таскается.
        — Я всех отослал,  — вмешался Пётр, расслышавший мои сетования.  — Один Мишка Матюшкин не отстаёт,  — кивнул он на паренька, что увязался за ним в кузницу. Он и сюда тоже увязался.  — А ты Фёкла, поскольку капитан, обращайся к мне в точности так, как капитан Корн — герр Питер. Что это за флаг?  — показал он на полотнище, поднятое на флагштоке.
        — Для кораблей твоих,  — вмешалась Софи.  — Принят был при постройке пинаса "Орёл", что предназначался к плаванию по морю Каспийскому.
        — Пинас "Орёл". Где он сейчас?
        — Или сгнил, или сгорел — не ведаю. Это давно было, до моего рождения,  — отбоярилась Софочка.  — Сестрица твоя его видела, ещё ребёнком будучи. И пинас, и флаг на нём. Государь!  — поспешила она сменить тему.  — Отпустил бы ты "Пескаря" в поход. Задание ведь у них, каковое этим летом непременно исполнить нужно. А приборы навигаторские я тебе покажу на "Леще", когда ты на нём в Архангельск пойдёшь. Там они в точности такие же. Поработаешь с ними собственноручно, судном править станешь — тебя мигом научат.
        Пётр перевёл взгляд на Лизавету, которая чуть заметно кивнула — кажется, у ребят образуется свой сигнальный язык. Вообще-то Лиззи не то, чтобы писанная красавица. Скорее няша. Но она крепкая няша, статная и силушкой не обделенная. А уж зелёный мундир сидит на ней вовсе не мешковато — да, фрейлина Уокер — Преображенка. То есть числится в Потешном войске. Надо же, сколько перемен всего за полгода!

* * *

        Пришлось составлять для государя план экскурсий и согласовывать список сопровождающих его лиц, потому что "Лещ" способен принять на борт не более трёх тонн бояр, окольничьих, стольников и стряпчих. Если уложить их штабелем. А по-человечески кроме трёх членов экипажа и главного пассажира без чрезмерной тесноты в кабину поместятся от силы шестеро — "Лещ" шестиметровая лодка треть длины которой занимают мотор и колёса. С рубкой поверх машинного отделения. Царский же "поезд" состоит из трёх немаленьких стругов, в каждом из которых одних гребцов по двадцать четыре человека. А ещё и бояре всех калибров, да каждый со свитой, да царская челядь, да охрана — сотни полторы-две народа.
        Петра они тоже тяготят и раздражают. А какие бури бушевали, когда обсуждался вопрос о составе экипажей двух семитонных винтовых карбасов, способных не сильно отстать от колёсной плоскодонки! К счастью, нам с Софи не довелось присутствовать при проведении этой дискуссии — мы знакомили государя с Горшечником и Горшечницей. И сами знакомились с их трудами.
        Начали с главного — производства абразивных дисков. Козлотокарные станки у нас по-прежнему в ходу, потому что крупные детали вращения обрабатывать нужно. Точить резцы и пилы, обрабатывать отливки… да не упомнишь всего.
        Перешли к конструкции печей и к неудачным попыткам сварить стекло. К подбору глины, необходимой для производства цемента, если прокалить её в смеси с известняком. К конструкции мельниц и дробилок.
        Я умышленно произвёл массированную атаку на разум юноши, давая ему понять сколь многообразны возможности столь привычного направления, как лепка и обжиг горшков. И насколько глубокого понимания требуют процессы, используемые для производства непритязательных с виду вещичек. Тут ведь даже вращающийся металлический цилиндр приспособлен для получения цемента — неудавшийся ствол стодвадцатидвухмиллиметровки, прилаженный наклонно над углями.
        Цемент получается так себе, отчего труды по уточнению рецептуры не завершены. А из результатов опытов отливают плитки, которыми мостят дорожки. Каждая плитка несёт на себе цифру — номер замеса — испытания продолжаются уже в натуральных условиях.
        И тут, разглядывая вымощенный участок подворья при входе в трапезную, Пётр увидел группу разновозрастных детей обоего пола с разной утварью в руках, выходящих из здания школы. Увязался за ними. И пришли мы в лес, где под густыми ёлками сохранилось немного слежавшегося снега. Тут и выяснилось, что ребятишки здесь не без присмотра, потому что привёл их профессор Дин — школяр мой из второго ипсвичского приёма. Поначалу-то это видно не было, потому что одеты все одинаково — в добротное чёрное сукно. Разница лишь в том, что девочки в юбках.
        Утвердили принесённый с собой столик, расставили по нему утварь, разожгли жаровню и бухнули в установленный над огнём сосуд вырубленный из снега кусок льда. Это урок об агрегатных состояниях вещества?
        Лёд стал плавиться, и в образовавшуюся воду погрузили термометр. Всем дали посмотреть. Царю тоже. Мы с Лизой отгоняли охранников, чтобы те ребят не затоптали. Вмешался Дин — построил мужиков в очередь. Два раза добавили льда. Потом все дружно ждали начала кипения, а ученики громко сообщали, какая сейчас температура. Профессор их данные поправлял — не все сразу освоились со шкалой — не будем забывать, что перед нами первоклассники, пусть иным и давно идёт второй десяток лет.
        Температуру кипения тоже посмотрели все, после чего над водой установили золотую тарелку. Ту самую, с которой я в своё время демонстрировал этот опыт в Ипсвиче. В саму тарелку положили снега, а на дне наблюдали конденсировавшуюся воду. Потом сосуд закрыли крышкой, которая принялась приплясывать. Всё это сопровождалось объяснениями — общеизвестные явления описывались в научном разрезе. А после открытия крышки и появления клуба пара, преподаватель обратил внимание учеников на плывущие по небу облака. Разговор зашёл о круговороте воды в природе. Признаться от столь наглядно и изобретательно проведённого урока даже я прибалдел.
        Уже на обратном пути Пётр поинтересовался, кто эти дети.
        — Сироты,  — ответил Дин.  — Оттого и одеты одинаково. Живут при дворе и стоят на довольствии по нормам плавсостава.
        — При дворе?  — изумился один из охранников.
        — При лодочном дворе,  — исправился профессор, уловивший двусмысленность сказанного.  — Батюшка тутошний за них попросил. А Сила Андреич решил принять, потому как, говорит, люди — ценнейший ресурс. Особливо те, кого ещё учить не поздно. Эм! Ваше Величество! А пошто ты в моторную лабораторию не зашёл?
        — Послезавтра после завершения уроков в школе заглянет. Завтра у нас по плану экскурсия в лодочный сарай — это на весь день. Потом с утра государь будет прокаливать известняк, а там и к мотористам нагрянем.
        — Эк ты всё за меня распланировала, Джонатановна,  — хмыкнул Пётр.  — Ладно, веди, как наметила. Занятно тут у тебя.

* * *

        Прибыл Строганов и на добрых два часа занял Петра разговором с глазу на глаз.
        — К Софье его направил,  — отчитался государь, едва мы проводили "дядю Гришу".  — Недосуг мне вникать во все эти деньги и земли. Лизавета! А ты чего молчишь? Всегда ведь говорила, что мне должно во всём самому разобраться.
        — И разберёшься, когда время наступит,  — покладисто откликнулась Рисовальщица.  — А пока пущай сестрица потрудится. Она у тебя горазда по хозяйству. Самое бабское это дело. А монархи нынче всё больше войнами занимаются. Чем успешней они на поле брани, тем больше уважения. Папенька твой премного мудр был, с младых ногтей приставив тя к изучению дела ратного.

        Глава 45. Сумбурная

        Принимать царя оказалось не столько хлопотно, сколько тяжело психологически. Не хлопотно потому, что в быту он придерживался спартанских привычек. До какой-то меры, естественно. А тяжело из-за того, что он сам себя считал "Золушкой" — униженным и оскорблённым сиротой, шпыняемым сестрой Софьей, по праву сильного завладевшей его "хрустальной туфелькой" — скипетром и державой. Шесть лет материнских комментариев для сначала ребёнка, потом подростка и теперь уже юноши сделали Петра злой "Золушкой".
        Доводы разума, которые неустанно приводила Лизавета, он слышал. Но гнев обиженного юнца пылал в его сердце. Быть "младшим" царём! И как только додумались до этого! При том, что "старший" царь вял и безразличен — хворый он.
        Да и сама Софья Алексеевна тоже хороша — присвоила себе титул самодержицы, явно метя и далее править.
        Юный государь не глуп. Уж я-то знаю, что человек он жестокий, что ненавидит и боится стрельцов, однако особо сильного пристрастия ко всему иноземному пока не проявляет. Это и понятно — не побывав на уютных улочках Амстердама, он лишь понаслышке представляет себе сколь иначе живут в Европе.
        Не то, чтобы я был приверженцем всего европейского, но мощёные мостовые лучше раскисшей земли под ногами. Да и спокойствие, с которым держатся свободные люди, воспринимается приятней, чем раболепство холопов и крепостных.
        С другой стороны, вымостить или заасфальтировать бесконечные дороги необъятной страны просто немыслимо, а изменить психологию миллионов людей… дело медленное, требующее смены не одного поколения. Делается это, в принципе, просто — за счёт просвещения. Однако, просвещать — адская работа. Я этого сполна вкусил. Люди с педагогическим даром на деревьях не растут. Тот же Дин стал для меня неожиданным и очень приятным открытием.

* * *

        Уговорить царя покинуть, наконец, мастерские удалось только после примерки первой, строящейся на лодочном дворе, баржи к количеству помещающихся в неё бойцов. На четыре продольно расположенные лавки поместилось ровно сорок четыре рыла, повернувшихся лицами друг к другу. В принципе, можно было бы и плотнее набить, но людям ведь здесь несколько суток ехать. А так получилось в меру тесно. Про просторность тут даже заикаться не следует — нету её и в помине.
        Поняв, как разместятся его Потешные, Пётр более-менее успокоился. Получил заверения в том, что двадцать пять таких судёнышек у нас к следующему лету будет, и продолжил поездку в Архангельск, как она и планировалась первоначально. Рулить он попробовал и быстро освоил это немудрёное дело. Но не все же семьсот вёрст править ходом лодки! Жизнь на идущем по маршруту судне довольно однообразна. К счастью, вниз по течению да на хорошей скорости до конечного пункта добрались мы буквально за считанные дни, сделав пару остановок для ночлега на берегу, где идущие вместе с нами на двух моторных карбасах, придворные сполна обслужили и государя, и остальных присутствующих.
        Завернули в Холмогоры, где балом правил воевода, не перебравшийся пока в Архангельск. Осмотрели строящийся кирпичный собор. К остальным разговорам о здешних достижениях и великих свершениях ни я, ни Софи не стремились, да и не звал нас никто.
        В Архангельске узнали, что Фёдор в Мангазею пока не ушел — рано ещё для этого, потому что льды вряд ли отошли от берегов или растаяли. Посоветовали ему поостеречься соваться туда, а то нас предупредили, чтобы не вздумали. То есть, судя по всему, приглядывают тут за тем, кто куда ходит.
        Потом осмотр корабельного двора, поездка на "Энтони" до Соловков, знакомство с монастырём. Для меня это была просто познавательная экскурсия, а с Петром отцы святые крепко поговорили. О чём — не ведаю.
        В этой череде обязательных действий как-то потихоньку у нас с Софочкой начала складываться концепция военного корабля для охраны северных пределов России. То есть, рассчитанного на какую-никакую ледовую обстановку — с корпусом полукруглого сечения, чтобы лёд при сжатии выталкивал его. С коча профиль срисовали.
        Тем временем в Архангельске "поспела" и восьмая баржа, на которой государя и отправили домой через сухой волок. Понятно, что ушла она без полезной нагрузки — с царём и свитой. Да и то не все желающие в неё поместились. Разумеется, честь сопровождать честную компанию выпала "Лещу" и тем же двум моторным карбасам, куда поместились почти все сопровождающие царя лица.
        Волок с деревянно-рельсовой двухколейкой Петру понравился. Он с интересом наблюдал за тем, как по наклонным направляющим из воды вытягивается на тележки пустая баржа. Сам принялся толкать её по суше и приближённых заставил — тут ведь полдороги вверх по склону. Даже задержался на целые сутки — смотрел, как разгружают подошедшее с Нижнего Новгорода точно такое же судно, как лошадки возят тележки с мешками и тюками — одно туда, другое оттуда. Хлеб прошлогоднего урожая в амбар, а тюки на борт.
        Петляющий путь до Костромы, потом по Волге до реки Дубны, из неё в реку Сестру, а там и в Яхрому, вверх по которой и её притоку мы добежали до волока, ведущего в Клязьму, откуда, говорят, можно перетащиться в Яузу, протекающую уже мимо Преображенского и Кукуя. Здесь делегацию ждали присланные из столицы лошади и экипажи, а "Леща" и прошедшую ходовые испытания новую баржу отпустили восвояси.
        Собственно баржа сразу двинулась в обратный путь к Волге, чтобы отправиться в Нижний Новгород за нефтью или взять другие грузы, какие найдёт, до Архангельска. А мы осмотрели волок, прикидывая, как его ловчее оборудовать — тут короткая дорога к столице, да и до Владимира можно добраться по Клязьме. Но особо задерживаться не стали — возвращаясь по Яхроме, остановились в Дмитрове, где никакого попутного груза не отыскали. Так и побежали домой налегке. Зато сделали целых четыре обсервации — ясные дни и лунные ночи позволили нам чётко взять координаты волока в Клязьму, Дмитрова, устья Дубны и города Кострома, который мы с интересом осмотрели. В общем-то обычная, теряющая оборонительное значение крепость.
        Май и июнь, таким образом, мы ухлопали. Зато в Архангельск вернулся папин флейт и привёз и отца, и матушку, и сестрицу Кэти. С ними прибыл и наш Пушкарь. Привезли они много рома, умеренно много нефти, часть пушек, хранившихся на дедушкиной гасиенде и десятки бочек каучукового молочка.
        На воду спустили девятую баржу — заложенный Иваном на просушку лес более-менее "дошёл", а процедура сборки этих немудрёных плоскодонок была отработана. Не скажу, чтобы у нас наладился конвейер, но постройка речного флота шла ритмично и даже поддавалась планированию. Вернулся караван из Соликамска и снова ушёл обратно с полным грузом в две тысячи сто пудов. Кажется, можно будет за навигацию делать и три рейса.
        Вернулся "Энтони". Он теперь ходит под русским флагом — хитрюга Мэри подняла его, когда везла государя на Соловки, да так и оставила в постоянном пользовании. Хотя, может и английский поднять — это смотря по обстоятельствам. Натура у неё творческая и предприимчивая. Поэтому она нынче побывала в Кадисе с тридцатью тоннами смолы. В роли хозяйки груза выступала Консуэлла, владеющая испанским. Сама эта смола у нас вытапливается из дров при выгонке скипидара, и накопилось её просто жуть как много.
        На обратном пути капитан Коллинз заглянула в родные края, откуда привезла вести, что никаких особых происшествий в Англии не произошло, если не считать нарастающего недовольства деятельностью Якоба Второго. Привезла она Гарри Смита и Аптекаря с целой кучей склянок и томами рукописных трудов. Ещё с Аптекарем прибыла юная девушка, умеющая носить и брюки, и университетскую мантию. Оба молодых человека называли её просто "Леди", не упоминая имени. Хорошо, что не "Миледи".
        Сумбурным выдалось это лето. Отец взял новый груз до Амстердама и снова отправился в рейс. Мэри приняла товары до Антверпена, и ушла, увезя в Европу своего первого лейтенанта Ричарда Клейтона, отчего моя реципиентка взгрустнула. Здесь, в Архангельске работники из местных собирали простенькие корытца по хорошо отработанному образцу и подобию. Лесопилка гнала километры лиственничных брусьев для использования в качестве рельсов. Кузница гвоздила гвозди и повторяла штука за штукой шестидюймовые моторы. Где-то по одному в месяц.

* * *

        — Говорят, будто тебе лоцманы речные потребны,  — обратился к Софи средних лет дядечка.  — А если со своей ватагой? И с баркой?
        — Не знаю, не пробовала,  — пожала плечами моя реципиентка.  — Однако, всё когда-нибудь случается в первый раз. Показывай ватагу и барку.
        Судно и его команда нашлись у необорудованного берега чуть выше порта. Дюжие мужики и неладно скроенное, но крепко сшитое плоскодонное сооружение с высокими бортами и просторным чревом. Софи поздоровалась с людьми, спросила, почему вдруг они решили прибиться к ней.
        — Так падают цены на перевозки. Твои-то барки и везут быстрее, и берёте вы дешевле. А нам, хоть пропадай,  — за всех ответил всё тот же лоцман, который явно тут верховодит.
        Судя по всему, покачнули мы местный рынок транспортных услуг.
        — Сколь груза вы за один раз перевозите?  — спросил я, уже прикинув на глазок.
        — Две тысячи пудов,  — так и есть, около тридцати тонн.
        — Ждите здесь. Пришлю своего человека, он скажет что делать.
        Дело в том, что у нас имеется довольно мощный колёсный буксир, который к тасканию барок мы так и не применили. Предлагали спервоначалу таким же группам, гоняющим суда с товарами за умеренную плату дотащить их до Вологды, но как-то в цене не сошлись. А тут отличный случай попробовать. Тем более, что моторист на этом буксире опытный. Он же и рулевой изрядный — брёвна из Двины в нашу протоку таскает. А то и целые плоты, если они не чересчур велики.
        Так и прибилась к нам ещё одна бурлацкая ватага. В первый раз с искусным судоводителем и знатоком реки. Потом и ещё две по похожему сценарию подтянулись — слухами земля полнится. Но и апологеты бурлацкой лямки сохранили свою независимость и традиционные приёмы труда. Зато нам удалось оставить на регулярных маршрутах по Двине-Сухоне-Вологде только одну остроносую самоходную баржу, которая теперь стала наполовину пассажирской, а тупоносую задействовать на пути через сухой волок с нашей, северной стороны.

* * *

        Ажиотаж вокруг открывшейся возможности самим возить товары в Европу как-то поутих среди русского купечества. То есть возможности флейта и шхуны удовлетворили спрос на эту услугу. Сформировалась клиентура, наладились постоянные контакты, и устаканилась номенклатура товаров. Интерес, всколыхнувшись на какое-то время, успокоился. Словно болото, которое кто-то ненадолго взмутил. Люди ко всему привыкают.
        Наши баржи множились и поочерёдно переходили в бассейн Волги, где возили что угодно по любым маршрутам. Место для их зимовки хотелось устроить в устье реки Белой — левого притока Камы. Построить слипы, возвести казармы. Нашим тонкостенным корытцам вмерзать в лёд противопоказано. И морозы на них действуют не благотворно. Любой, кто слышал, как трещат в лютые холода деревья, меня отлично поймёт — структура древесины от этого повреждается, что создаёт предпосылки для образования гнили.
        Как это не раз уже бывало, период уныния быстро прошёл — Софи отправилась в Соликамск искать проводника до этой реки. Припоминаю — красивейшие места. Крутые обрывы или участки низменного берега — там просто волшебные пейзажи, заслуживающие кисти лучшего художника.
        Нас бы устроил укромный мелководный затон в полудюжине вёрст от Камы.
        — Там башкирские земли,  — рассказал нам человек осведомлённый,  — по договору с царём эта земля принадлежит им в обмен на службу в немирное время. Чужаков они не привечают. Кроме купцов. Их пытались теснить, острогами, слободами или храмы христианские возводить, так восставали те башкиры, да так сильно, что приходилось опять на уступки им идти.
        Понятно, что без подготовки в подобные места соваться не следует. Поэтому выбор пал на окрестности города Мурома, что стоит на Оке. Поговаривают, будто на левом берегу там имеются просторные заводи, которые с реки не на виду. Речь ведь идёт о скрытном накоплении большого количества транспортных средств перед планируемой переброской войск к Азову.
        Пока дошли от Соликамска до Мурома, сообразили, что собирать флотилию на Белой было бы чересчур далеко от места планируемых событий. Ни к чему будет эта лишняя тысяча вёрст. А потом нам с Софи пришлось серьёзно заняться комплектованием нового лодочного двора, предназначенного для зимнего хранения плавсредств и их поправления. Такие намерения мы декларировали у городского руководства, заодно показав и грамотку от царевны Софьи. Проблем не возникло.

        Глава 46. Азов

        "Как во славном во городе во Муроме. Как во том-то селе-то Карачарове",  — так начиналась сказка об Илье Муромце, когда я читал её в детстве. Нынче в конце 1688 года Карачарово никакое не село. В этой деревеньке, раскинувшейся на противоположной от Мурома стороне Оки нет и десятка домов. И нет церкви. Вместо Ильи здесь поселился Степан — плотник, когда-то показавший нам с Софи где в сосновом бревне расположена ядрень. Прижился он на корабельном дворе и сделался "авторитетом" в вопросах строения наших плоскодонок.
        Прибыл сюда, к протоке, отделённой островом от Оки, с командой плотников для устроения на зимовку флотилии, предназначенной к перевозке Потешного войска в низовья Дона. Как и говаривал кто-то из вождей двадцатого века — кадры решают всё. Оттого-то Софи так и ценит людей инициативных и распорядительных, прощая им алчность и иные прегрешения. Исключительно потому, что справляются они с самой сложной работой — организационной.
        Убедившись, что дела тут налаживаются, мы направились в Москву-реку и приток её Яузу, где пристали к берегу у Кукуя. На месте деревянного домишки, в котором когда-то оставили Лизавету, теперь высилось кирпичное строение, где было далеко не тесно. И уже проживала миссис Корн с дочерью Кэти. Наша младшенькая сильно выросла, хотя маменька по-прежнему молода и красива. Она изредка устраивает приёмы, на которых бывает даже государь.
        А Софи наезжает в Преображенское, где частенько проходят совещания насчет того, как брать Азов. И, главное, что потом с ним делать? В Потешные за последнее время поступило много людей, среди которых имеются и военачальники с боевым опытом, в том числе и с прошлогодней кампании.
        — Из Оки рекой Упа имеется путь к Туле,  — Фёкла Рубанкина докладывает результаты проведённого осмотра местности.  — Потом по реке Шат есть ход в Иваново озеро, откуда и берёт своё начало Дон. Летом и Шат, и Дон — мелководные канавы, где и воробью по колено. Но наши баржи пройдут, если разгрузить их и тащить лямкой. Берега плотные, человек не увязнет. Не больше десятка вёрст посуху, а дальше уже водой.
        — Мы весной выходим, когда вода стоит высоко,  — отмечает один из Преображенцев.
        — Чем выше вода, тем меньше переть пешкодралом,  — высовываюсь я.  — Но промывочное судно и тележки для устроения волока будут при нас. Брусья дорожные тоже наготовлены — их доставят на место прямо к началу операции. Хочу обратить внимание присутствующих на стратегическую важность сохранения лесов в месте этого перехода. Именно деревья и кусты держат воду, питающую столь скудные водоёмы.
        Объявил бы ты, герр Питер те места природным заповедником и стражу приставил.
        Пётр сделал пометку на листе бумаги и сменил тему — настал черёд обсуждения привлечения к делу войска Донского, без участия которого этот номер не пройдёт.

* * *

        Поход начался уже после того, как Василий Голицын двинул армию к Перекопу. Три десятка барж, следуя каждая со своей скоростью, поднялись вверх по Яузе и приняли по плутонгу Преображенцев — по четыре капральства из одиннадцати человек каждое. Да, возможности транспорта продиктовали структуру подразделений. К счастью сорок четыре человека с амуницией весят всего четыре с половиной тонны, поэтому вместимости плоскодонок хватило и на припасы, котлы и иное воинское имущество — недаром зимой проходили тренировки по погрузке-выгрузке, после которых судно, служившее наглядным пособием, встало в ремонт.
        По нынешним временам посудинки, бегущие по восемь километров в час против течения — просто ураган. И бегут они весь световой день. Река Шат, как и ожидали, оказалась проходима даже при осадке в полный аршин, как и подпитанные талой водой верховья Дона. Едва русло достаточно расширилось, весь караван собрали в кучу и связали буксирными концами последовательно, чтобы подтянуть отстающих и придержать самых быстрых — разблюдовку по скоростям мы провели ещё в Оке. Так и гнали, переключив редукторы на повышенные обороты гребных колёс и не жалея горючего — на этом этапе была важна стремительность, положенная в залог внезапности. Если противник и присматривает за делами в России, то для него мы пока за многие сотни вёрст. В то время, как мы вовсе не там, а уже тут. Наша скорость выше, чем среднесуточная даже для конницы.
        Донцы встретили нас в условленном месте и провели караван узким ериком в обход сторожевых постов, расположенных по обеим сторонам основного русла. К пристани Азова мы прибыли среди бела дня — баржа за баржей причаливали носом к берегу, и с каждой прямо к распахнутым воротом крепости устремлялись цепочки солдат в зелёных мундирах.
        Две баржи с воды лупили по этим самым воротам из трёхдюймовок бомбическими снарядами, мешая страже их закрыть. Но, едва в прицелах замаячили набежавшие Преображенцы, огонь прекратили и обратили взоры на турецкие корабли, стоящие у берега ниже о течению. Активность на них была еле заметна — мы свалились неприятелю, как снег на голову. Правее крепости появились конные — кажется, это казаки подоспели.
        Ну да у каждого своё дело. Мы прошли картечью по палубам двух турецких кораблей, почти не нанеся неприятелю урона. Похоже, экипажи, в основном, на берегу. Так что ведро нефти, факел, и скорее в сторонку.
        Как дрались внутри крепости и как проходил грабёж — мы с реки не видели. Наше дело — извоз и поддержание в исправности матчасти. Плавсредства отошли от берега и встали на якоря под защитой обеих канонерских барж.

* * *

        Интересно, как Пётр распорядится победой? В этих краях обитают конные народы — калмыки и ногайцы. Рядом земли донских казаков. По морю сюда ходят турки, да ещё и крымские татары, известные своими стремительными набегами, тоже под боком. Беспокойные тут места.
        Артиллерии у наших — две лёгких четырёхорудийных батареи, да ещё что-то захватили вместе с крепостью — с Потешными целая баржа специалистов от Пушкарского приказа. Есть тут для них дело.
        В принципе, крепость мы приобрели неплохую. Оборонять её можно при условии подвоза провизии и боеприпасов. Оборона — дело военных, а Софье как раз и предстоит обеспечить этот самый подвоз. Регулярное сообщение по маршруту Тула-Азов. Вторая перспективная линия — Смоленск-Очаков. В позапрошлом году его уже как бы взяли, да только отчего-то и в этом в ту же сторону полки направили. Или взяли не весь? Или не удержали? Нам ведь не докладывают решительно обо всём.
        Из ворот крепости вышел сигнальщик из наших — его сразу видно по чёрному сукну пиджачной пары — такая вот сложилась у речников форма одежды. Пишет семафором: "Корн к царю."
        Час от часу не легче. Потому что под такой фамилией тут только моя реципиентка. Подошли к берегу, и Софи, сойдя на сушу, отправилась к воротам. На протяжении всего этого похода при ней неизменно состоят два добрых молодца, приставленных Фёдором Юрьевичем Ромодановским. Это ещё с момента погрузки на Яузе. А ещё она сама держит при себе двоих охотников из числа котласских зырян. Пришлось создавать собственное охранное подразделение, которое занимается очисткой важных для нас пространств от разбойников. Сначала начали шалить в районе сухого волока, потом по Кельтме. Экипажам пришлось отстреливаться, а сторож перевоза мудро утёк и привёл подмогу. И это в северных краях, где относительно спокойно. В Поволжье пошаливают чаще.
        Так что мы с Софочкой теперь без охраны не ходим. Особенно на непростой донской земле.
        — Здрав будь, герр Питер! И вам, господа командиры, моё почтение,  — поздоровался я при виде обступивших стол с картой руководителей похода.
        — Заходи, Софья Джонатановна,  — ухмыльнулся довольный лёгкой победой Петр.  — А ну-ка, раскинь нам на картах, что далее будет?
        — Этого мне карты не покажут,  — улыбнулась Софи.  — Ни географические, ни игральные. Ежели большое войско укрепится в низовьях Днепра и захватит Очаков, Крыму придёт карачун, в народе именуемый словом "кирдык". Татары тамошние не смогут делать набегов и зачахнут без добычи за своим Перекопом. Останется просто подождать, зорко поглядывая на их попытки пройти на Русь грабительским походом.
        — Лодки свои мне оставь вместе с шарманщиками и капитанами,  — приказал царь.  — Речную стражу учиню по рекам здешним низовым. А то пока от крепостицы до места, где появились конные, отряд, направленный впереймы, доберётся, тех татар уже и след простыл. Лови их потом по всему Дикому Полю.
        — Да, герр Питер,  — смиренно потупила очи Софочка.
        — А что взамен потребуешь?
        — Разрешения ходить по реке Чусовой и далее за неё.
        — Так тебе же царевна позволила!
        — Фёдор Юрьевич,  — кивнул я на Ромодановского,  — предупредил, что иноземцам этот путь заказан.
        Взгляд, который Пётр направил на будущего князя-кесаря, не предвещал тому радостей в ближайшее время.
        — Ты мне скажи, во сколько это казне обойдётся?  — направил государь мысли моей реципиентки в нужное русло.
        — Твоя казна, тебе и решать. Ты же с меня налогов не берёшь, вот и получи ответ за доброе к бедной иноземке отношение. И в придачу четыре тридцатидвухфунтовки французами отлитые. Знатные, скажу тебе, орудия для береговой батареи. А только людей своих я через год обратно потребую, а ты пообещай отпустить. Они у меня — чистое золото. Так что пускай твои людишки дело шарманное переймут и судоводительскому труду обучатся.
        — То есть, работники у тебя дороже денег?  — воскликнул кто-то из казачьей старшины.
        — Золото заработать можно, украсть, отобрать, наконец. А каждого человека и выучить требуется, и к делу приставить так, чтобы оно ему радость приносило. Так что не в деньгах счастье, атаман, а в их количестве,  — поспешил я разрядить обстановку шуточкой из своего времени.
        Шутка не сработала — присутствующие подзависли. Только Пётр хохотнул и вернул разговор в деловое русло:
        — Рельсы твои деревянные где? Знаю, что напилила.
        — Сложены на Оке у впадения в неё Угры.
        — Нагадала-таки по своим картам,  — хмыкнул государь, отыскав нужное место.  — Продай их мне вместе с тележками, что в Туле остались. Станем строить волок для грузов мимо Днепровских порогов.
        Дальше царь принялся раздавать распоряжения, адресуясь уже к людям значительным и облечённым нешуточной властью — мысль о том, чтобы взять Крым в клещи буквально сквозила из каждого его указания. Мне, вообще-то пофиг, любит он царевну, или не любит, потому что действует сейчас явно очень взвешенно с политической точки зрения, то есть примерно в том ключе, который, как мне кажется, я уловил в телодвижениях нынешнего канцлера Василия Голицына. Туркам-то снова тревожно из-за угрозы Крыму. Да ещё и самому Крыму становится тошненько. В то время, как по здешним малым рекам встают городки, при которых устраиваются землепашцы.
        Одно только сомнение меня гложет — крепостное право. Если отбросить второстепенные факторы, то оно закреплено в Соборном Уложении, принятом при хвалёном Алексее Михайловиче тем, что срок сыска и возврата беглых крестьян стал неограниченным. То есть, даже пресловутое "С Дона выдачи нет" нынче официально не работает. Отсюда вопрос: откуда во вновь осваиваемых землях появятся землепашцы?
        Так-то по ныне устоявшемуся обычаю их пригонит новый землевладелец — дворянин, которому царь пожалует надел за службу. Или в уплату за службу. Но тут же рядом обитают казаки, которые в большинстве своём беглые, несогласные возвращаться к барину, вооружённые и организованные.
        С другой стороны слыхивал я, будто отслужившие солдатчину в крепостные не возвращались. Да и, бывало, те же крестьяне, добровольно вступившие в ополчение, тоже освобождались из крепости.
        Как же всё сложно! С одной стороны, против освобождения крепостных будут очень сильно и деятельно возражать практически все военачальники и чиновники — они же с этого и кормятся. С другой, этот вид принуждения заметно тормозит и освоение территорий, и развитие производств. Недаром Демидов пригонял на Урал целые деревни с Черниговщины, заставляя бывших земледельцев становиться рабочими. Крепостными рабочими. Превосходная заявка на сохранение промышленного отставания в течение не менее, чем века. Да и растопка для разжигания бунтов по поводу местных злоупотреблений просто отменная.
        Эти мыслишки мы и гоняли с Софи в наших одних на двоих мозгах, сидя в сторонке и слушая, как большие дяди занимаются перспективным планированием по пожинанию плодов стремительной победы. Как говориться, у них своя свадьба, а у нас своя. Линию Смоленск-Очаков у нас только что оттяпали вместе с приготовленными для волока лиственничными рельсами. Нужно не зевнуть с маршрутом Тула-Азов.

        Глава 47. Бойцы

        Так уж вышло, что взятие Азова заняло немного времени. Ещё даже май-месяц не закончился, а дело сделано. С верховьев Дона подоспел "Пескарь", ведомый знакомой лично с государем Фёклой. Её задача — осмотреть и тщательно положить на карту Северский Донец. Для меня это перспективное место добычи коксующегося угля — будущий Донецкий угольный бассейн.
        Сами же мы поспешно направили нос нашего "Леща" на север, торопясь освоить реку Чусовую с её пресловутыми бойцами. Вверх по Дону прошли без приключений, а вот в месте перехода в Шат задержались. Уровень воды заметно понизился, отчего уже в русле Дона сделалось мелко. Зато плотники из Мурома, пришедшие на водопромывочной барже, укладывали рельсы и шпалы, которые мы спервоначалу до места не довезли, потому что в тот момент была открыта "мокрая" дорога.
        Эта баржа слегка углубила русло Шата до Иванова озера, а уж от него как раз сейчас заканчивали прокладывать несколько вёрст сухого волока к тому участку Дона, где оставалось достаточно глубины — немного глубже, чем по колено. Пришлось подождать полтора дня, пока завершили строительство, а потом нас весело и непринуждённо перекатили на тележках обратно в бассейн Оки. Так вот и вышло, что не досталось государю ни лиственничных рельсов, ни тележек. Без них, используемых на этом перевозе, Азов окажется отрезан от снабжения по реке. Надеюсь, это обстоятельство извинит мою неисполнительность
        Из Оки в Волгу, из Волги в Каму, вверх по течению мимо устья реки Белой и вот она Чусовая. Длинное вышло путешествие, позволяющее сполна оценить обширность просторов и протяжённость путей, по ним ведущих. Поначалу дорога была приятной — плавное течение, широкая гладь воды, да и погода летняя радовала теплом — у нас уже июнь за середину перевалил. Прошли немного и добрались до населённого пункта — деревянной крепостицы с башнями по углам, и из-за стен которой видна маковка деревянной церкви.
        Пристали к берегу, чем привлекли к себе внимание местных жителей. Стража подошла без враждебности, но с расспросами: кто такие, куда направляемся. Препятствий чинить или мзды испрашивать даже не подумали — визит сюда получился кратким и бесцельным. Зато вскорости достигли мы ещё одного городка, очень похожего на предыдущий. Тут даже с берега нам помахали, приглашая пристать.
        Называется это поселение "Верхнечусовские городки" и живет здесь, ни за что не угадаете, Строганов. Не прямо сейчас живёт, а вообще, в принципе. В настоящий момент он находится в Москве, где тоже имеет дом. А тут у него сидит приказчик и ведает делами. Дел этих много, поскольку все земли окрест принадлежат всё тому же Григорию Дмитриевичу, причем, вместе с тремя десятками деревень. Маленькая такая страна в полной личной собственности. Предыдущий встреченный нами городок тоже принадлежит всё тому же Строганову и называется Нижнечусовским.
        — Проводника, говоришь, вверх по Чусовой?  — со смешинкой во взоре посмотрел на нас с Софи приказчик.  — А у меня насчёт тебя от хозяина наказ. Иначе, как с сопровождением из двух десятков оружных дальше не пущать. Это по Волге или Каме ты на своей лодке ни для кого недоступна, а тут в верховьях на перекатах да в извилинах лихие люди обязательно поинтересуются, что везёшь, да сколь оно стоит. И башкиры немирные могут повстречаться, и киргиз-кайсаки. Да и беглые, что в разбойничьи ватаги сбились.
        Так вот, оружные людишки есть у меня, но в лодчонку твою они в нужном количестве не поместятся. И следом не угонятся. Могли бы верхом по берегу ехать, когда бы везде выход к воде имелся удобный.
        — Да что ты говоришь, Ерофей! Башкиры могут шалить на Чусовой? Они же на реке Белой живут, а она отсюда далеко.
        — Отсюда — да, неблизко. А верховья её от верховьев Чусовой не так уж далеко. Там же старая Казанская Уральская дорога проходит в Сибирь, но это уже по Уфе-реке.
        — То есть, через башкирские земли?
        — Через них. Сам-то я в тех местах не бывал, то есть на той реке, а ты, как я понял, путь по рекам ищешь за Урал. Так есть он как раз из Чусовой. Вёрст семь по ровному месту волока до речки Решётки, а уж из неё в Исеть. Отсюда это далече — через перекаты да мимо бойцов. А уж когда до спокойных мест доберёшься, так туда башкиры и наезжают. Иногда торгуют, но случается, что и озоруют.
        — А Казанская Уральская дорога как раз там и идет?
        — Нет. Где-то не шибко далеко, но не в точности там. Сам не бывал, а планы земель нынешние не всегда верны. Да и нет их у меня.
        Вот такой душевный разговор получился с человеком, информированным о наших намерениях. Такое впечатление, будто Строганов подыгрывает стремлению Софи пробраться как можно дальше на восток. Но каким путём её направить, пока и сам не понял.
        — Давай-ка, милая боярышня, я тебе здесь поближе покажу, какова Чусовая в среднем течении. Тут недалече есть Койва-река. Те же бойцы на ней, да те же перекаты. Зато сухой путь вдоль проложен — верхами проехать можно запросто. Деревушки стоят по берегу, а с них всё хорошо видать.
        — Дорога? Куда дорога?
        — До реки Туры, по коей аж до Тюмени можно доплыть.
        Мы с хозяйкой "пошептались" мысленно, да и согласились. Тем более, что в уплату за оказываемую любезность Ерофей попросил наладить сообщение между Соликамском и Верхнечусовским городком. Рано или поздно придётся и короткие линии осваивать, так уж лучше здесь начинать, где нам рады.
        Уже на другой день выступили. Наш экипаж всё тот же — стажёры-мотористы Василий и Дмитрий — великовозрастные школяры из Архангельска. Два охотника из Котласа — личная охрана, так сказать. И два молодца от Ромодановского. Признаться, на лодке подобной компании тесновато. Зато по берегу пара десятков конных идут северным левым берегом, переходя вброд мелкие притоки.
        Вскоре увидел я и знакомое место. Нет, ни моста через Чусовую здесь ещё нет, ни вообще человеческого жилья, но характерный рельеф никуда не девался. Гора с крутыми лысыми склонами и "чубчиком" на макушке. А потом через долину снова гора, вся лесистая, однако с торчащим сбоку каменистым зубом, на который я в детстве не раз забирался, чтобы считать вагоны проходящих внизу поездов. Гостил тут у бабушек. Их дома располагались неподалеку.
        Потом прошли скалу "Гребешок" и "Пещеру Ермака", которая представляет собой уютный каменный грот, из которого вглубь ведёт лаз неизвестной мне протяжённости.
        А вскоре и до устья Койвы дошли. Здесь на руках вынесли лодку на берег и установили на бревенчатые подкладки. Сторожить её остались мотористы и полдюжины мужиков-охранников. Остальные же двинулись в путь верхом. Поначалу вдоль реки по долине, но потом отвернули вправо по следам телег. Вверх-вниз-вброд и так далее среди сплошного леса. Броды эти мелкие с галечным дном по ручьям, несущим воду во всё ту же Койву. Через час справа показалась и сама река. Сонька долго придирчиво изучала в зрительную трубочку перекат с торчащим из воды камнем, а потом передала "прибор" интересующимся парням из числа охранников и пригорюнилась. Нашим плоскодонкам здесь не пройти.
        Тем не менее, экскурсию мы продолжили и к вечеру добрались до деревушки из трёх домиков, где и переночевали под крышей и с плотной перекусью за малую денежку. Софи заплатила за всю группу, да так щедро, что для нас овечку закололи. Река Койва в этом месте была умеренно быстрой, но, в целом, проходимой и не опасной.
        Весь следующий день мы так же ехали лесом вверх-вниз-вброд, и только на ночлег выбрались к реке. Тут, у впадения в Койву речки Бисер, стояли манси, которых наши проводники назвали вогулами. Ничуть не воинственные и вполне приветливые люди, высоко оценившие горсть стальных наконечников для стрел. Угостили рыбой. Свежей, не костлявой и отлично приготовленной. Софи купила у них берестяной туесок кедровых орешков прошлогоднего сбора. В этом месте сделали днёвку, чтобы выставить часы по полуденному солнышку, а ночью определили долготу места.
        На другой день опять ближе к вечеру выехали к Туре — спокойной реке, протекающей среди низменных берегов. Как раз такой, на какой нашим баржам одно сплошное раздолье.
        "Ну и расчет был поначалу на равнинные реки,  — мысленно согласился я с мнением Софи.  — По горным-то одни экстремалы сплавляются сверху вниз. А прошли мы около сотни вёрст по не самым крутым буеракам."
        "Сдается мне, что Строганов своих людей нарочно настропалил показать самое удобное для него место. Заметил ведь ты, что дорога пусть и не шибко наезженная, но ни по болотам не проходит, ни через кручи не ведёт",  — подтвердила моя реципиентка.
        — Тут иногда металл везут с казённых заводов,  — подтвердил нашу догадку старшой.  — А иной раз другими дорогами — через Камень-от много ходов. Тута оно конечно посуху прямее, опять жа Григорию Митричу способнее, потому как или по его земле путь идёт, или, если чего не хватит, он себе у царевны выпросит. А ты, сказывают, горазда деревянные настилы ладить. Чай, сойдётесь в цене, да и, с божьей помощью, выстроишь брусовку.
        Вот так наша догадка и подтвердилась — Строганов желает здесь иметь переход в Сибирские реки.
        — А ты, дядя, тут десятник или сотник?  — попытался я уточнить статус нашего главного провожатого.
        — Сотником считай.
        — Так вот, господин сотник. Пришлю я сюда девицу Люси, чтобы она эту дорогу измерила вдоль, поперёк и в вертикальной плоскости. А ты уж похлопочи, чтобы её не обидели. Трудов тут на целое лето, а может, и не на одно. Мои умельцы нынче в мае семь вёрст проложили по равнине, так для этого материал всю зиму заготавливали. Тут же горы, хоть и невеликие. И камни в грунте встречаются. Опять же просеку нужно не дуриком вести. Короче, озадачил ты меня крепко. Сотня вёрст это тебе не пуп царапать.
        — Весёлая ты девка, Софья. Мои удальцы уже на кулаках решают, кому тебя в седло подсаживать. И кашу варишь вкусную. Перебирайся к нам на постоянное жительство.
        — Спасибо на добром слове. А только мне на роду написано не на одном месте жить, а в пути,  — попытался я как можно вежливее отклонить предложение.

* * *

        На обратном пути Софи занималась перспективным планированием. Уже стало очевидным, что для маршрутов по Волге, Каме и Оке нужно строить крупные суда с винтовым движителем. На папином флейте наш шестидюймовый мотор, разогнанный на полную мощность, позволил развить скорость в пять с половиной узлов, что лишь чуть больше десяти километров в час. Против течения великих рек маловато будет. Так что размер придётся наращивать поэтапно. Первый шаг — тридцатитонной вместительности корпус длиной двадцать четыре и шириной три метра. С острым носом. Потому что начинается борьба за скорость и экономичность. В пику проходимости, лёгкости и простоте, на которые было поставлено спервоначалу. Собственно, дебют уже состоялся и прошёл успешно.
        Что же касается конно-брусовой дороги, то на стокилометровой дистанции крайне желателен локомотив. Так вот! Конструкцию паровоза я представляю себе крайне поверхностно, а там не всё так просто, как может показаться непосвящённому наблюдателю. Это достаточно серьёзная конструкция. Привод же на колёса от наших калильных двигателей вообще затруднителен из-за необходимости при трогании состава с места преодолеть трение покоя, передавая усилие тоже за счёт трения в муфте сцепления. Это не так страшно, когда раскручиваешь винты или колёса в жидкой среде, но для локомотива или автомобиля очень трудно. Новички-водители часто "глохнут", имея двигатель, которому легко "добавить оборотов", и переключаемую на ходу коробку скоростей. Нас крепко выручает то, что движители судов испытывают малое сопротивление до тех пор, пока не раскрутятся как следует — вода — податливая среда. Так что нам проще сделать самолёт, чем трактор. С точки зрения моториста, конечно.
        Следующей проблемой снова встают кадры. На этот раз кадры руководящие. Нам трижды повезло. С Иваном, с дядей Силой и с плотником Степаном. Нынче на переходе в Дон ещё и старшой плотницкой артели Микула, тот, что командовал ещё постройкой первого сухого волока, зарекомендовал себя человеком инициативным и предусмотрительным. Каждый такой кадр просто словно жемчужина. Хм! А ведь все они поморы. То есть, люди из краёв, где отродясь не бывало крепостного права. Интересный, однако, признак.
        Следующим номером обязательной программы оказываются суда класса река-море. Это на случай успешного взятия Очакова. Ведь его придётся снабжать через Днепр. Остаётся уповать, что дорогу по берегу в обход Днепровских порогов силы основного ядра русской армии построят. И сумеют оборонить.
        Кроме этого нельзя забывать про путь по реке Белой… или какой-то другой водной артерии в составе Казанско-Уральской дороги. Потому что стокилометровый переезд через сушу, "рекомендованный" Строгановым, в наших масштабах — настоящая стройка века. И вопрос даже не в деньгах, которых мы за навигацию прошлого года заработали много. В квалифицированных кадрах загвоздка. Чтобы полноценно обучить человека, его нужно готовить лет с семи-восьми и до тринадцати-четырнадцати — этот процесс здесь только в самом начале.

        Глава 48. Организацонно-политическая

        Из Верхнечусовского городка мы отправились в Муром, по дороге завернув в Казань, где удачно определили координаты — погода порадовала ясным небом. И пообщались с людьми в окрестностях пристани. Народ, как всегда, нам встретился разный, однако когда за плечами маячат два молодца в преображенских мундирах — люди от Ромодановского — и поблизости наблюдается пара вооружённых мушкетами лиц, одетых по-русски, но с восточным разрезом глаз, это снимает многие вопросы, связанные с ношением девицей мужского платья и шпаги.
        Тем более, что мы никому ничем не мешали. Да, здесь очень много мусульман, что положило отпечаток и на стиль одежды — чувствуется налёт восточности. Да и женщин вблизи причалов нам как-то не удалось приметить.
        По случаю прибытия представились воеводе, что ни к каким последствиям не привело. Мы здесь никому не интересны со своей маленькой лодкой и без намерения торговать.
        В Нижнем Новгороде нас мигом запрягли тащить вверх по Оке барку, гружёную всякой всячиной как раз до Москвы. Тутошние купцы отлично знакомы с баржей Фёклы, не раз здесь побывавшей. Поэтому, увидев гребные колёса, сразу смекнули, что это, не иначе как буксир, потому что лодка маловата для того, чтобы её можно было серьёзно нагрузить. А про буксиры, работающие на Северной Двине и Сухоне они уже слыхивали.
        По пути завернули в Муром — у нас прямо тут на борту как раз завершились работы по чертежам двадцатичетырёхтонной баржи, которая, после окончания проектирования оказалась стотонной — мы не только удвоили длину, но и ширину, а осадку утроили. Теоретически это могло дать грузоподъёмность в сто сорок четыре тонны, но пришлось немного усилить конструкцию, предусмотреть места для пассажиров и улучшить условия обитания экипажа.
        Старший по Карачаровскому лодочному двору Степан эскизы рассмотрел, поспрашивал о некоторых не вполне понятных местах и заверил, что справится. Мы приняли на борт десяток бочек скипидара местной выгонки и прошлись по производственным помещениям. Вот тут-то и ждала меня неожиданность. О том, что брёвна распиливают одной горизонтально расположенной пилой, прогоняя хлыст столько раз, сколько требуется пропилов, я и раньше знал, но тут обратил внимание на привод — полотно двигал шток, торчащий из цилиндра. Просто и прямо туда-сюда без каких либо хитростей с переводом вращательного движения в возвратно-поступательное. То есть передо мной была паровая машина Уатта, в которой пар попеременно поступал то с одной стороны поршня, то с другой. А это не только правильно устроенные клапана, привод которых отчётливо просматривался, но и паровой котёл, которого здесь и в упор не видно. Потому что вместо него пристроен шестидюймовый калильный двигатель. Второй цилиндр которого выполняет функцию ресивера — то есть как бы и есть котёл.
        Как-то давненько я не интересовался трудами наших с Софи Кулибиных, а они механическую энергию вращения маховика додумались истратить на сжатие смеси газообразных продуктов сгорания и пара, приводя в действие двигатель, имеющий куда лучшие динамические характеристики. А подачей топлива управляют от манометра. Автоматика, конечно, убогая, лишенная элемента сравнения, но в узких пределах изменения нагрузок с задачей справляется, чему способствует инерционность системы в целом.
        Следующим "открытием" для меня стал рейсмусный станок — надо же, и сюда сделали, привезли, смонтировали и даже запустили.
        — Где взяли высушенный лес?  — спросил я старшого.
        — Так в Муроме был у тамошних плотников,  — разулыбался Степан.  — Мы его по брёвнышку принимали, каждый хлыст обмеряя и взвешивая, чтобы плотность древесины была та, какую ещё в Архангельске требовали.
        Тот факт, что тутошний руководитель умеет распоряжаться, это славно. Но он ещё и в деле кумекает. Софи оставила на этой верфи несколько инструктивных писем, рассчитывая, что идущие мимо суда заглянут за ними, поскольку на флагштоке, видном с Оки, вывешен соответствующий сигнал. В отсутствии надёжных средств коммуникации при том, что корреспонденты часто находятся в движении, приходится прибегать к старинным методам связи. Медленным. Даже затяжным. Требующим тщательного планирования.
        Письма о том, что требуется судно класса река-море, придётся отправить из Москвы пользуясь положением фрейлины — царевна наверняка поможет. А в Котлас понадобится ехать самим. Там у нас нынче проходит самое активное развитие моторостроения и металообработки.

* * *

        — Батюшка наш Алексей Михайлович очень любил это место,  — произнесла царевна, обращаясь к Петру.  — Я часто здесь бываю, когда дела не призывают меня на Москву. Тут как-то легче дышится, и мыслям делается просторней. Прошу тебя, братец, позволь мне сдать тебе государственные дела и жить в Коломенском.
        Слушая эти речи Пётр прямо на глазах мрачнел. Мне делалось тревожно при воспоминаниях о вспышках гнева этого человека, которые не раз отмечались в посвящённых ему произведениях. Государь был горазд наломать дров, когда оказывался в раздражении. И сейчас он обвел окружающих пылающим взором, встретился глазами с Лизой и чуточку охолонул:
        — Нехорошо так, сестрица. Неладно дела государственные бросать, не завершив начатого,  — произнёс он напряжённым голосом, выдающем происходящую в его душе внутреннюю борьбу.  — Дворец сей Коломенский пусть и впредь будет тебе местом отдохновения, но трудов своих по устроению земли русской не прекращай. Мне не каждый раз можно на Москве быть — дела зовут во многие места. Кого ещё я за себя оставлю? Посему трудись самодержицей, раз уж назвалась ею.
        Внешне вспышку царь сдержал, но внутри у него бушевала буря. Не любит он Софью Алексеевну. Груз накопившихся обид продолжает подрывать его доверие к сестре. Но, с другой стороны, сам он одержал впечатляющую победу, захватив и отстояв Азов. Турки не так уж сильно навалились на отбитую у них крепость в устье Дона, потому что были заняты под Очаковым. Опять же пороховое зелье и иной припас ему и казакам доставлялись исправно хлопотами той самой царевны. Очевидные факты и обуревающие душу эмоции вступили в противоречие. Не стоит забывать — государю всего семнадцать.
        Разговор этот происходит в Коломенском. Царевна при всех своих шести фрейлинах и царь с ближниками-преображенцами, среди которых и зрелый муж Федор Юрьевич Ромодановский, и юнец Михаил Матюшкин. Меншикова я тоже теперь уверенно опознаю — и он здесь. Такое впечатление, будто Пётр примчался требовать передачи ему всей полноты власти, поскольку нагрянул внезапно да с сильной дружиной преданных ему людей. Но, не успел начать задуманного — царевна встретила его поклоном и сама предложила брату взяться за гуж державной телеги. А он, понюхавший пороха в осаждённой крепости, теперь уже стреляный воробей — его на мякине не проведёшь.
        — Фрейлина Корн! Фрейлина Уокер!  — повернулся государь в сторону стайки девушек, одетых в богато расшитые сарафаны.  — Завтра приеду в картишки перекинуться,  — мы поклонились в знак согласия.  — Поздорову оставаться, сестрица,  — Пётр поднёс ладонь к треуголке и, резко повернувшись, вышел. Кажется, его внутренне трясло.
        — Фрейлина Корн! Фрейлина Уокер! Принесите карты в мой кабинет. Остальных я не задерживаю,  — шпионов и от своей родни по матери, и соглядатаев от Нарышкиных "ненаследная принцесса" устранила от дальнейшего общения. Похоже, после того, как Пётр отличился на поле брани, вопрос о том, кто в доме главный, перестал беспокоить хоть бояр, хоть иных служилых людей. Конечно, царь. Но никаких перестановок в верхах не произошло, как это всегда случается при смене власти. Общественность, между тем, ожидает возвышения Нарышкиных и изгнания с руководящих постов Милославских. Поэтому прямо сейчас необходимо подготовить шаги к тому, чтобы грядущие перетасовки не оказали негативного воздействия на с таким трудом наладившееся хрупкое равновесие в отношениях между братом и сестрой. Вот для чего обеим сторонам срочно потребовалась фрейлина Уокер, через которую и ведутся переговоры на столь щекотливые темы — Лизе как-то удаётся смягчать резкости Петра — мы с Софи только что видели, как буквально один взгляд её лукавых глаз заставил государя сдержаться. Фрейлина же Корн служит исключительно для отвода глаз из-за
общеизвестной своей тяги к картам.

* * *

        Четвертинка глобуса, старательно разрисованная прилежной Лизой, занимает специальный стол у стены кабинета самодержицы. Карта на ней, конечно, изобилует неточностями, но, в принципе, масштабы отражает правильно. Тем не менее, занимает нас только участок от Балтики до Урала и от Баренцева моря до Чёрного.
        Лиза с максимальной точностью наносит по снятым Софочкой координатам оба Чусовских городка, устье реки Койвы и маршрут планируемой к постройке дороги к Туре.
        — Интересный вариант,  — вошедшая Софья одобрительно посматривает на труды Рисовальщицы, проводящей чётко выверенную линию на почти белом пятне. Почти белом потому, что раньше эти местности были изображены в других расположениях.  — Как строить твои брусовки мои мастера уже переняли, да только за колёсами для них дело стало. За ободьями железными, кои с двумя выступами по кромкам. Так что начинай делать — их много потребуется. Шутка ли, одной лошадью сотню пудов можно перевезти на пяти телегах разом! И вот что, девица Софи! Ты с подарками казне не горячись и у братца моего на поводу не ведись. Те твои барки, кои он измыслил на оборонительной линии по Самаре-реке применить, всё лето его в Азове снабжали. Плату за перевоз я тебе пришлю, как только ясак с башкир возьму. Разорение твоё никому не надобно.
        Еще донесли мне, будто пушки твои, те что поменьше и похуже, снасть корабельную знатно портят. А другие, что побольше да получше, кораблям не шибко большой урон наносят. А ну, объясни, что там твой мастер намудрил?
        — Всё верно говоришь, Твоё Высочество. В снарядах отличие. Чтобы по снастям один раз выстрелить трое опытных мастеров три дня книппель собирают. А ядро отлить — дело не хитрое. С этим и простые работники управляются, да куда как скорее,  — поспешил объяснить я.
        — В Азове-то и каменными ядрами палили, и, вместо картечи, галькой морской пушки заряжали. Оттого это, что железа у нас не в изобилии. И потому ты дорогу к Уральским казённым заводам мастерить собралась. А ну, говори, чего ещё затеяла.
        — Так, Твоё Высочество. Мне бы через тех башкир дорогу по реке Белой за Камень поискать. Да не решаюсь я без проводника.
        — Не решается она! Скромница какая!  — откровенно развеселилась царевна.  — Да те башкиры давно уже мне служат. То есть, теперь уже брату моему. Там и воевода сидит, и крепостицы стоят, чтобы тех же башкир от кыргыз-кайсаков оборонять, да от калмык, да от ногаев. И казаки яицкие за тем же по Яику-реке обитают. Так что дам я тебе проводника, знающего и речь, и обычаи, и грамотку воеводе отправлю. А только мастера своего пушечного ко мне пришли.

* * *

        В комнату, где мы с Рисовальщицей поджидали визита, Пётр вошел без стука и сразу обнял Лизу, нимало не стесняясь Софи.
        — Здравствуй, душа моя!
        — Петруша! Будь сдержанней! Ты ведь царь!  — попыталась вырваться фрейлина Уокер.  — Вот что о тебе подумает профессор Корн?
        — Ах, профессор!  — повернулся к нам с Сонькой увлёкшийся юноша.  — Здравствуй. Ты ведь не станешь порицать меня за приязнь к подруге твоей!
        — Дело житейское,  — махнул я нашей с Софи рукой.  — Тебя женить-то ещё не собираются?
        — Матушка настаивает,  — вздохнул Пётр.  — Хочет Дуньку Лопухину мне сосватать. То есть, сосватала уже, а я упираюсь.
        — Напрасно ты так, Петруша,  — вклинилась Лиза.  — Я наследников для престола российского рожать не собираюсь.
        — А это кто?  — царь по-хозяйски огладил живот Рисовальщицы. Под его рукой стала заметна чуть наметившаяся выпуклость.
        — Вырастет, выучится и сам решит,  — отрезала фрейлина Уокер.  — Или сама, если родится девочка. А ты сделаешь вид, будто совсем не причём, что это меня на бастионе ветерком надуло. Так что там тебе нужно по картам погадать?
        — А то, что без собственного флота Очаков нам не удержать.
        — Так без флота он и не надобен,  — улыбнулась Софи.  — Устье Днепра в наших руках, как и все переправы через эту реку. Крымчакам тут ходу нет. Разве что турки их своими кораблями перевезут в междуречье Днепра и Южного Буга. Так о том пусть у ляхов голова болит — там же их земли.
        — А Азов что? Тоже не надобен?  — возмутился юный государь.
        — Азов это путь на Кубань, на Терек и в Тамань. В места, где много тепла, почвы плодородны, а с гор текут не пересыхающие летом реки,  — ответил я.  — Воевать их, конечно, придётся не сразу. Но, возможно, если немного подождать, тамошние жители сами под руку Москвы запросятся. Очень уж воинственные соседи вокруг. Сразу и не скажешь, как карта ляжет. Понимаешь, Пётр Алексеевич, если в царстве твоём порядок и покой, то люди сами к тебе потянутся. А уж тогда ты назначишь условия, на которых примешь их под руку свою. Торговаться всяко выгодней, чем воевать.

        Глава 49. Семейно-техническая

        К началу ноября Софи была уже в Архангельске. Ей нынче шестнадцать, то есть пришла и для неё пора побеспокоиться о витье собственного семейного гнезда — нынче с этим не особо сильно тянут. А шхуна "Энтони", где служит её избранник, ожидается именно в этом порту. Пока же вовсю строится "дом" — двенадцатитонная тупоносая баржа оборудуется для комфортного проживания ограниченного контингента. То есть — маленького экипажа… из одной молодой семьи. Одновременно с этим ещё одна точно такая же баржа готовится для перевозки подразделения охранников примерно из двух десятков человек. И, наконец, третья баржа приспосабливается для технического обеспечения дальнего похода по малоизученным местам — лебёдки, тележки, канаты — всё, что может понадобиться на необорудованном волоке.
        Помещения для экипажа на всех трёх судах тоже просторней, чем на обычных транспортных посудинах, и прикрыты деревянной "бронёй". Не несущей, к сожалению. Да и не особенно прочной — четыре дюйма лиственницы не удержат даже трёхфунтового ядра. Но от пуль или картечи спасают. Как ни крути, пришла пора задуматься о создании речных кораблей, способных за себя постоять. Ведь поморы строят свои судёнышки из лиственницы. Впрочем, они и из сосны строят. Но лиственница лучше держит удар.

* * *

        — Профессор! У меня есть кое-что новенькое,  — подошёл ко мне наш мастер-пушкарь.  — Я измерял скорость вылета ядра в зависимости от размера порохового заряда, и наткнулся на одну странность. Начиная с некоторого соотношения масс снаряда и пороха эта скорость совершенно перестаёт возрастать. Хоть пороху добавь, хоть ядро легче сделай.
        — А длину ствола ты менять не пробовал?
        — Пробовал. Та же история, только чуть по другому. Длиннее трёх метров ствол не нужен. В том смысле, что его удлинение к росту скорости снаряда не приводит. Хотя, на малых калибрах и эти три метра лишние. Трёхдюймовке и полутора метров достаточно, а шестидюймовке три — в самый раз.
        — Меньшие калибры пробовал?
        — Конечно. Но тут не всё так однозначно. То есть, тенденция прослеживается, но не столь явная. Двухдюймовке нужен ствол длиной метр сорок, а дюймовке — метр двадцать. Ну, приблизительно. Это, если ядро хорошо подобрано по диаметру и пыж прилажен аккуратно.
        — Чего это ты вдруг к сферическим снарядам вернулся? Ведь у тебя готов и опробован отличный набор хвостатых выстрелов с разными начинками. С картузами станиолевыми, с поясками уплотнительными.
        — Что получается делать для своего учителя и его близких, того на всю Россию не наделаешь,  — вздохнул наш Леонардо.  — Мне ведь передали, что царевна желает видеть меня в числе работников её пушечного производства. Ну, я и подготовился немного, чтобы быть в теме по тутошним возможностям.
        — А откуда взял столько орудий разных калибров? Не делал же ты их все без исключения!
        — У дедушки Кристобаля на Ямайке в его гасиенде "Фили" чего только нет. Даже кулеврины времён разгрома Непобедимой Армады.
        — Ты им что? Стволы отпиливал дюйм за дюймом?  — удивился я.
        — Нет. Заднюю часть ствола заглушал. А заряд воспламенял фитилём.
        Вот и выяснилось, что наш пушечных дел мастер, набрался опыта и даже провёл серьёзное исследование в интересующей его области. Исследование, результат которого оказался для меня неожиданным. Да я бы никогда не задумался ни о чём подобном! Как ни крути — недавние дети превратились в весьма знающих и вдумчивых специалистов.
        — Тогда собирайся на Москву. Найди там на Кукуе нашу Рисовальщицу, она тебя царевне и представит. А мне покажи последние свои придумки. Знаю, что ты даром времени не терял.
        — Двенадцатифунтовку на флейте мистера Корна тебе лучше самой увидеть, профессор. А тут я подумал об орудии, способном наилучшим образом защитить как раз самые популярные здесь плоскодонки. Пройдем на стрельбище?
        — Пройдём.
        Пушка, которую продемонстрировал Пушкарь, более всего походила на ружьё-переломку. Только ствол её был установлен на вертлюге, а вместо приклада наличествовала рукоять. Нажатием на рычаг она вместе с казёнником откидывалась вниз, освобождая задний срез канала ствола, куда прямо на моих глазах был вставлен картонный цилиндр, увенчанный впереди полусферическим окончанием свинцового ядрышка диаметром ровнёхонько в один дюйм — два с половиной сантиметра. Сзади присутствовал стальной колпачок-затычка, в котором виднелся капсюль от наших револьверов.
        Ствол закрыт, прицеливание, выстрел. Вся отдача досталась вертлюгу. А в мишени, составленной из набора двухдюймовых досок, чёткое отверстие.
        — Масса ядра почти сто граммов. Скорость около пятисот метров в секунду. Четыре доски пробивает, пятую раскалывает или оставляет вмятину,  — лаконично пояснил Пушкарь.  — Это для свинцового снаряда. Для чугунного то же самое. Просто отливать сложнее, зато боеприпас легче. Потому что скорость вылета сохраняется, зато ядро твёрже — не плющится при ударе. Разве что расколоться может — это когда как. С рук из этого орудия стрелять невозможно. И не удержишь без сошки, и отдача кого угодно с ног снесёт.
        — Не один, небось, делал?  — полюбопытствовала Софи.
        — Со школярами. Всему их научил,  — согласился Пушкарь.
        — А сколько штук уже готово?
        — Пятую заканчиваем.
        — Без тебя доделают?
        — Доделают.
        — На том и остановимся, пока не испытаем их в настоящем деле. Очень уж много новизны в конструкции.
        — Если калибр больше дюйма,  — продолжил рассказывать Пушкарь,  — то без чего-нибудь противооткатного от стрельбы поломки получаются. Ствол обязательно найдёт способ сломать лафет. Ну, в случае максимальной скорости вылета снаряда. То есть, или массу ствола нужно наращивать, или массу станка, или задирать дуло кверху, чтобы отдача в землю уходила. Так что столь просто более мощные пушки не получаются. А с гидравлическим откатником у меня даже шестифунтовка не получилась — масло закипает и всё: или рвёт, или клинит, или вытекает.
        Вот и столкнулся один из моих учеников с убогостью современных материалов. Когда человек знает, как нужно сделать, но сделать-то и не из чего.
        Провожая Пушкаря к причалу, я размышлял о том, что по-существу изобретено снайперское по этим временам оружие. Траектория на дистанции в двести метров снижается всего на восемьдесят сантиметров. При стрельбе из положения лёжа с немудрёного станка… хотя, надо перетолочь тему с выращенными в стенах здешней школы умельцами. Аналогичная "пушка" вдвое меньшего калибра, если мне не изменяет память, что-то вроде чего-то крупнокалиберного из моего времени, хотя и уступает современным мушкетам. Главное, её и в руках можно будет удержать, ведь масса пули и, соответственно, импульс отдачи при выстреле, уменьшатся в восемь раз. Испытания же проведём, вооружив этими новинками свою охранную бригаду. Заодно экспериментально установим, чему Пушкарь успел обучить помощничков своих. Это ведь уже местные мастера, русские. Начинающие, конечно, однако два класса нашей школы это уже не пустое место, а начальное фундаментальное образование.

* * *

        Приказчик Строганова принёс письмо от Григория Дмитриевича, в котором тот уведомлял, что драгоценнейшая Людмила Валентайновна Столярова благополучно прибыла в Верхнечусовской Городок, откуда в сопровождении приставленных к ней охраны, прислуги и работников направилась на реку Койву для землемерных изысканий. Надо же — всё именование нашей Люси переладил на русский манер!
        Царевна отписала о том, что брат её августейший наотрез отказался жениться и отправился с посольством в Амстердам по приглашению тамошнего бургомистра. Фрейлину Уокер она с царём отпустила.
        Из путешествия по Золотому Кольцу России вернулась маменька наша Агата. А чего тянуть, пока памятники архитектуры состарятся и потребуют реконструкции? Вот и подсказал насчёт Костромы, Владимира, Ярославля и Суздаля, с трудом припомнив ещё и Ростов. Вроде как, городов в этом кольце было больше, но я все их и раньше не знал — назвал те, которые наверняка в него входили.
        Пришел отец на своём флейте. Разумеется, мы с Софи сразу отправились изучать переделанную Пушкарём артиллерию судна — над полуютом возвышалась настоящая орудийная башня. Деревянная, защищающая от пуль и картечи. Широкая и приземистая она вмещала в себя поворотный круг на котором четырёхколесная тележка, отбрасываемая при выстреле отдачей ствола, шла резко на подъем, отчего и тормозилась силой земного притяжения. Обратно её спускали на тормозах после заряжания. Хвостатые снаряды, книппели, станиолевые картузы — всё это повышало и темп стрельбы, и её эффективность. Прицел с дальномером, полированный ствол и точная подгонка снаряда в совокупности с системой мгновенного воспламенения заряда повышали точность. Вот так, без особых революций из обычной пушки конца семнадцатого века и была сделана убойных качеств стодвадцатидвухмиллиметровка, настолько лёгкая в наведении по вертикали, что позволяла наводчику достаточно успешно компенсировать влияние качки на прицеливание. И попадать в крупную цель аж за две мили.
        — Шебекка за нами в Бискайском заливе увязалась,  — с одобрительной улыбкой поведал папа.  — Четыре выстрела, три попадания, и она отстала. А сами-то пираты так и не угодили в нас ни разу.
        Начали поступать финансовые отчёты. Здешний-то, архангельский, Иван подал вскоре после завершения навигации на реке. Сравнимо с прошлым годом. То есть выручка почти та же, а расходов чуточку меньше. Следующий с сухого волока, через который везут продукты растениеводства из Поволжья сюда на севера. Ну и баржи, работающие на этом маршруте там же "отдыхают", зимами, вытащенные на берег. Юркие мелкосидящие двенадцатитонки, пробирающиеся сквозь мелководья питаемых болотами рек, сделали просто ураганную выручку — ни секунды простоя. Погрузка, дорога, выгрузка. Четыре перестрелки, одна рукопашная, охранные мероприятия усилены. Двое раненых с нашей стороны, один из которых скончался.
        Из Котласа докладывают, что заказ царевны на железные колёса с ребордами выполнен в точном соответствии с объёмами поставленного казной чугуна. Заказ на полевые четырёхфунтовки к исполнению не принят в связи с недостатком материала. Просят подбросить из Европы решительно всего — кислоты, соды, селитры, и любых металлов в неограниченных количествах, поскольку распределение стратегического сырья контролируется правительством. Пока затыкают дыры, покупая крицы у местных кузнецов, выплавляющих сыродутное железо для собственных нужд. Выручка от оказания транспортных услуг перевозками товаров по Сухоне, Югу и Вычегде самая заметная статья поступлений.
        Из Мурома пишут о значительных объёмах перевозок по Оке от Орла до Нижнего Новгорода. Причём Степан отметил интенсивные поставки хлеба из этого самого Орла в Москву, Владимир и Суздаль. С финансами тоже дела обстоят вполне прилично — результаты навигации положительные. А вот с Донского волока слёзное письмо на трёх листах, как баржам, курсирующим до Азова не хватало топлива, отчего заливали они в баки конденсат едкий из трав степных, да камышей, да ряски, как вниз по течению шли на вёслах да под парусами, экономя горючее на обратную дорогу, потому что нефти не хватало, а хвойных или иных добрых деревьев здесь нынче не в изобилии. Когда бы не споспешествование воеводы воронежского, доставившего нефть сухими путями, совсем было бы скорбно. Тот же воевода и места рубки лесов сосновых да еловых показал, и людишек в подмогу направил, после чего стали уверенно гнать скипидар, на котором баржи опять хорошо забегали.
        Корма из казённых запасов выдавали исправно, так что с приварком из рыбы донской экипажи не голодали. Однако, денег за перевоз плачено не было. Матчасть изношена, к чему прилагается список запчастей, потребных для поправления. Суда устроены на зимовку под стенами воронежской крепости на деревянных подпорках. Чистка днищ и подготовка их к смолению идут полным ходом. Воронежский воевода продолжает исправно снабжать пропитанием. Жалование экипажам выдано капитанами из средств судовой кассы.
        Следующее послание от Фёклы. Подробный план нижнего течения реки Северский Донец с пометками впадающих в него притоков и обнаруженных прибрежных поселений. Данные промера глубин фарватера, береговые ориентиры — всё по уму. Для одного полевого сезона работа проделана изрядная. Сама же Фёкла устроила своего "Пескаря" зимовать на берегу Клязьмы у дома на Кукуе, в котором и поселилась в ожидании распоряжений. Геодезистку Люси она в Чусовской Городок отвезла. Однако, на днях к ней нагрянули царские рынды и доставили сундук денег. Сказали, что царевна велела. Так куда их девать?
        "Вот и начала оформляться твоя империя, Софи,  — подумал я для своей реципиентки.  — Хочешь, не хочешь, а управляй."
        "Не то, чтобы шибко хочу, но придётся."
        "А романтическое путешествие по Белой?"
        "Будет обязательно" — мысленно топнула на меня ногой хозяйка, и потянулась за следующим посланием. Князь Голицын, тот, который Василий Васильевич, уведомлял, что планирует направить в Котласскую школу группу детей боярских, грамоту и счёт знающих, для обучения наукам.
        "Дворянчики мелкие,  — прокомментировал я.  — Такие же противные, как твой Рич в детские годы"
        "Рич не спесивый был!"  — внутренне вспыхнула Софи.
        "Потому, что вырос в провинции, где нос не перед кем задирать. А эти наверняка столичной закваски. Их можно образумить только водя строем и заставляя за любое поперёшное слово до изнеможения подтягиваться на шкафу. Это не дети простолюдинов, которые с младых ногтей к чему-то припаханы".
        — Шхуна "Энтони" входит в гавань,  — доложила студентка, в свободное от учёбы время исполняющая обязанности сенной девки.
        — Спасибо, Малаша!  — радостно улыбнулась Софи.  — "Спи спокойно, дорогой товарищ,  — обратилась она мысленно ко мне.  — Разбужу, когда понадобишься",  — и выключила меня, словно тумблером щёлкнула.

        Глава 50. Корапь

        "Эй, Внутренний Голос! Куда запропал? А ну, вылезай!"  — тормошила меня Софи.
        "А? Чего? А ты хто? И что тебе надобно?"  — решил я поприкалываться над моей реципиенткой, прикидываясь шлангом.
        "Уфф! Откликнулся. А я уже думала, что не докричусь до тебя", не ведясь на подколку, обрадовалась Сонька, за что тут же была мною прощена. Признаться, я и не серчал на неё — чувства девушки, выходящей замуж, были бы для меня чуждыми. Правильно она сделала, что отключила лишнего наблюдателя.
        "Ладно, не нервничай. Что стряслось?
        "Да корабль у нас не вытанцовывается"
        "Какой корабль?"
        "Река-море."
        "Что? Уже построили"
        "Куда там "построили!" Даже по эскизам ничего не слипается. По всем расчётам выходит, что ходить он станет совсем худо."
        "Где ходить? Зачем?"
        "По морям и рекам ходить. Грузы и пассажиров возить. И от врагов отбиваться"
        "Мелкосидящий мореходный корпус с коча срисовывается."
        "Да срисовали уже. Только при доступных размерах в него ничего не лезет. Вернее, никак не упихивается даже необходимый минимум."
        "Макеты уже делали?"
        "Говорю же — на эскизах застопорились" — доложила хозяюшка и повернулась в сторону стола, заваленного листами бумаги.
        Напомню, Софи на нынешний момент — один из самых продвинутых кораблестроителей мира, уважаемый даже генеральным сюрвайером Королевского флота Англии. Правда, с нуля она пока ничего, кроме речных барж, не строила. Тем не менее, опыт переделки судов, созданных другими, у неё положительный.
        Однако, сейчас она явно на распутье. Попробую ей помочь.
        "Профиль выбран правильный — такой, в случае, если льдами затрёт, выдавит вверх, а не раздавит. Однако, давай-ка станем урезать осетра. Начнем с избавления от мыслей насчёт грузопассжирскости. Создадим для пробы кораблик маневренного боя и патрулирования у своих берегов. Мангазейский-то ход почему закрыли? Потому что без собственного флота не могли контролировать иноземные суда. А теперь объясни мне, зачем ты сюда сорокавосьмифунтовку прилаживаешь? Ждёшь прихода линкоров?"
        "В принципе, линкоры досюда могут добраться, однако в Двине им будет тесновато. Да и осадка у них великовата. А противофрегатный калибр у нас двенадцать фунтов,  — хмыкнула Софи.  — Уже легче."
        "Теперь о подвижности под мотором. Мощность мы пока имеем ограниченную. Такую, которая шестисоттонную "Агату" разгоняет до пяти узлов, а двухсоттонного "Энтони" до девяти."
        "До двенадцати," — заспорила Сонька.
        "Это был предельный режим на неизношенном моторе, жрущем полную английскую бочку топлива в час, а я беру в расчёт усреднённый вариант. Тот, которым придётся маневрировать в реальном сражении. Но оставим пока вопрос скорости — ты на свои шпангоуты посмотри. Масса болтов для их скрепления соизмерима с массой скрепляемой древесины. Совсем забыла про объёмный каркас в носу "Агаты"! А он, между прочим, уже который год безупречно служит, как и участки положенной накрест обшивки на днище и подводной части бортов. Наши баржи из такой "фанеры" третий сезон отходили без единой претензии к жёсткости. И почему это вдруг мы единым махом обо всём забыли, капитан Корн?"
        "Клейтон"
        "Шо! Уже?"
        Сонька только хмыкнула и сняла с деревянного колышка, вбитого в бревенчатую стену терема, ножницы. Те самые — два конца, два кольца, посередине гвоздик. Мы бы легко поставили такие на поток, когда бы не дефицит металла, изводимого почти на один только крепёж.
        "Ты ж смотри, не забудь, что мачта будет только одна,  — напомнил я своей реципиентке.  — Толстая, как башня, с рубкой внутри. А сразу за ней пристройка для подъёма и спуска шверта. А то на плоскодонке при непопутных ветрах под парусами много не наплаваешь. Трудись, давай, а я вздремну." — за окном противная дождливая картина, навевающая тоску и сонливость. Софочке предстоит выклеивание из бумаги макета будущей грозы Баренцева моря, а мне нужно прийти в себя после длительной отключки. Хотя, снег ещё не лёг — значит не такой уж и длительной. С неделю где-то.

* * *

        Архангельская школа — старейшая из наших на русской земле. Тут уже и третий класс заработал. Ученики здесь разновозрастные — восьмилетки могут сидеть за одной партой со взрослыми парнями, даже женатыми. Девчата тоже есть — поморы не все правила Домостроя приняли к исполнению. К тому же среди них встречаются и староверы, и даже язычники, хотя темы "истинной" веры в нашем учебном заведении традиционно не обсуждаются, а урок закона божьего проводится всего раз в неделю. Так на нём все ведут себя так, словно верят правильно. Дело в том, что это занятие по нашему распорядку — лекция, в процессе которой опрос не предусмотрен. Не нужны нам споры на возвышенные темы. А, в принципе, батюшка ничему неправильному не учит — жить мирно, трудиться прилежно, прощать ближних и слушаться начальства.
        Особенно тепло местный поп относится к профессору Ивановой. Мэри сначала обвенчала Софью с её Ричардом по протестантскому обряду, но это было проведено в тесном семейном кругу и с утра пораньше. То есть попу про это никто не доложил. Потом, в тот же день, эта самая Мэри крестилась в православие и сразу обвенчалась со своим Иваном. Который, поскольку фамилии отродясь не носил и клички не заслужил, так и считался просто Иваном, даже без отчества. Но Мэри стала Марией ему принадлежащей, то есть Ивановой. Вот он и принял фамилию жены. Однако, поморы, не считаясь с установленными на Руси порядками, обращаются друг к другу по отчествам, то есть с "вичами", каковые разрешены лишь для родовитых дворян. А нынче Иван Иванов воспринимается, как Иван сын Ивана. Поэтому профессор Иванов мгновенно стал Иванычем.
        В то же время, имя своего отца Джона Мэри тоже перевела на русский как "Иван". Вот и получились Марь Иванна и Иван Иваныч Ивановы. Ну, я-то и раньше знал, что Мэри — девица непростая, да с выдумкой. Эк она артистично провернула! Кстати, современную русскую речь и письменность она постигла уверенно. То есть демонстрирует полнейшую ассимиляцию. Даже одевается традиционно по-женски. Если не занята в мастерских, или на шхуне, где носит или мундир с брюками, или парусиновую спецовку со штанами на лямках. Она по-прежнему охотно меняет образы. И, припоминаю, уверенно объясняется по-испански.
        Так вот, ещё недавно, после отъезда Пушкаря, здесь на Архангельском корабельном дворе из ипсвичских школяров только один Иван и оставался, не считая нас с Софи. А сейчас к нам прибавились Мэри, Консуэлла, Кэти, Арчи, Джек и Ник. Мощный кулак для мозгового штурма. Глядя на выклееный Софи бумажный макет быстро, буквально за десяток фраз, обсудили и уточнили неясные места, после чего дружно принялись за деталировку, привычно разложив процесс на операции. Процесс проектирования. Мы с Софи проверяли расчёты и уточняли цифры, а то уже бывало, что одни оперируют метрами, а другие ярдами.
        Разумеется, всех смущала непривычно толстая мачта, да ещё и обитаемая, со входом снизу.
        — Шверт? Это как шверцы у балтийских галиотов, только посерёдке,  — "узнал" идею Джек.
        — Массивно получается. Поднимать будем лебёдкой,  — оценил Ник.  — Арчи, ты не в курсе, придумали мотористы, как сделать привод от моторов на валы подъёмных устройств?
        — Может сжатый воздух применить?  — почесал репу наш моторист.  — Или сам выхлоп запрячь?
        — Не приводи в один узел более трёх деталей,  — потребовала от Консуэллы Кэти.  — Слишком сложные накладки потребуются для связи, да и в случае ремонта придётся чересчур много разбирать.
        — Вань! Поставь здесь сто пятьдесят на сто пятьдесят. Я в него пятьдесят на двести через сквозную выборку пропущу, а потом войду в паз перед обрамлением люка.
        Наружная поверхность нашего "изделия" напоминает огранённый камень, то есть состоит из плоскостей и изломов на их пересечении, невольно напоминая самолёт, изготовленный по технологии "Стелс". Все грани, кроме носовой и кормовой, соединяют поверхности под очень тупыми углами, что может привести к образованию турбулентности. Отсюда возникает желание сгладить эти резкости, несмотря на то, что на наших скоростях добавку к сопротивлению это обещает совсем небольшую.
        Очевидную, казалось бы, но не сразу уловленную за хвост мысль подал один из третьеклассников — ребят никто не прогонял от разговоров учителей, вот интересующиеся и крутились, то хватаясь очинивать карандаш, то суясь с несвоевременными вопросами. Парнишка предложил выпустить наружу брус, по которому стыкуются плоскости, погрузив кромки "фанерных" листов в продольные выборки "в четверть", выполненные под требующимися углами. А выступающую наружу древесину округло обстрогать, образовав "зализ". Вообще-то это столярный приём, под который требуется особый тип рубанка — отборник. Их применяют при вязке оконных рам.
        С удовлетворением отметил что признаки зарождения коллективного разума и совместного творчества в нашей школе уже возникают. В Ипсвиче это началось в процессе изготовления цепи, но там ученики были младше и непосредственней — ведь здесь не только дети учатся, но и взрослые бородачи.
        С этих рёберных брёвен мы и начали — а то уж очень всё необычно задумано. Пока не попробуешь, и не поймёшь, что выйдет. Килевой брус из мачтовой сосны, форштевень и ахтерштевень оба с изломами, воспроизводящими профиль носа и кормы ледокола, Редкие, но толстые, бревенчатые, образующие внешний контур шпангоуты, связанные мощными откованными по месту накладками. Всё на болтах. Несущие шпангоуты из брусьев, поставленные по схеме ферменной конструкции так, что и не поймёшь, шпангоут это или стрингер. Большое количество распорок и укосин внутри, связывающих каркас в объёмную структуру завидной жёсткости. И обшивка накрест из двух слоёв сороковки. Четыре метра от киля до палубы. Два метра от верхней палубы до нижней, под которой расположен трюм. Восемь метров ширины и сорок длины. Полное водоизмещение если погрузить корпус по самую палубу шестьсот тонн. А если выставить над водой на один метр — четыреста. Такая большая разница из-за того, что борта очень сильно "развалены" как раз ниже ватерлинии.
        Профиль днища в поперечном сечении приближается к дуге большого радиуса. То есть очень "валкий" с борта на борт.
        — Ой, профессор! А столько балласта, сколько требуется, занимает слишком много места,  — сажусь проверять расчёты — точно — выпрет из-под пайолов в и без того низкий трюм, да ещё и ляжет неустойчиво. Такое безобразие при крене запросто может сместиться, что грозит погружением в воду одного из краёв палубы. Тут и до опрокидывания недалеко.
        — Придётся набрать камней с большой плотностью и связать их между собой в плиты при помощи цемента,  — смекаю я.  — Цемент делают в Котласе. Горшечник наверняка все окрестные камни перепробовал и знает, какие в тех краях самые тяжёлые. Нужно собирать обоз и отправлять поскорее, потому что и сам цемент наверняка имеется в меньших количествах, чем надо, и камней тех никто не собирал, а сейчас под снегом не сразу-то и отыщешь то, что нужно. А потом эти плиты придётся точно по месту отливать — зачем нам в балласте нужен воздух?  — вижу, понял парнище. А до Котласа отсюда, между прочим, пятьсот вёрст через снега.
        — Так что, Софья Джонатановна, поехал я?
        — Только оденься теплее, да денег у Ивана возьми.
        — Лучше соли и ножиков, которые первоклашки себе сковали.
        — Что так?
        — Самоедов нужно улестить, чтобы довезли меня на своих оленьих упряжках. А уж когда груз соберётся, тогда Сила Андреич правильный обоз сюда и наладит. Это же груза тонн тридцать. Двести пудов почитай.
        — И два брашпиля,  — спохватывается Мэри.  — Четыре лебёдки больших, да шесть малых.
        Народ резко возбудился и принялся за составление списков.

* * *

        Чтобы не сильно вдаваться в технические подробности, сразу доложу, что корабль мы к началу навигации завершили. На верхней палубе у него были всего три сооружения: Толстая сечением два на три метра мачта с узкой пристройкой сзади, в которую втягивался шверт, и две орудийных башни с углами обстрела по триста градусов. Над задней нависал гафельный парус, а над передней можно было поставить до трёх кливеров. Ход, в среднем, получался около семи узлов и от ветра, и под мотором. Привод винтовой.
        Этот нетрадиционной конструкции корапь приняла под своё командование Капитан Иванова, набравшая команду из местных парней, с которыми уже хаживала на "Энтони" вокруг Скандинавии. Она же преподавала им навигацию в период, когда и река, и море отсыпаются подо льдом. Теперь она в учебном походе где-то близ устья Печоры.
        Шхунку увел в Европу капитан Клейтон, оставивший на берегу свою непраздную супругу — Сонька довольно быстро залетела. Первым лейтенантом на "Энтони" теперь трудится Кэти Корн, которой, как нетрудно подсчитать, идёт тринадцатый год. Консуэлла же ещё по зимнику укатила на Кукуй. А мама с папой ушли на "Агате" с прицелом провести весь год на Ямайке. Герцог Оранский высадился-таки в Англии и отобрал престол у Якоба. Как мы и ожидали, пошёл крутой замес, отголоски которого достигли и наших пределов. В общем, в обстановке предстоит разбираться на месте. Папенька, кажется, имеет какой-то план, которым с дочерьми не делится. Но я же помню, что он возил на Ямайку Пушкаря, который через год после возвращения продемонстрировал мне жизнеспособную казнозарядную артиллерийскую систему, обеспеченную унитарным выстрелом. Очень серьёзный юноша.

        Глава 51. Путь к центру паутины

        Навигация 1690-го года приняла раздавшуюся в талии Софью в качестве пассажира. От природы жилистая и долговязая, нормально развитая физически и по-юношески гибкая, она без труда "взяла" дополнительный вес. Но и физиология брала своё — от скачки на лошади и многодневных переходов в условиях, близких к спартанским, пришлось отказаться. Романтическое путешествие по реке Белой отложилось само собой, тем более что предмет привязанности и девичьих грёз ушёл бороздить моря и океаны.
        Протяженность и неустроенность нынешних путей сообщения сильно затягивают доставку писем, отчего нахождение на самом краю создаваемой транспортной империи делает занятую позицию невыгодной — оставаться в Архангельске в то время, когда твой транспортный флот снуёт по рекам тысячей вёрст южнее, для деятельной натуры Софи было бы чересчур безоблачно даже в период вынашивания плода большой и чистой любви.
        Поэтому, проводив в дорогу родителей, младшую из сестёр и закадычную подругу, Сонька уселась в комфортабельную баржу и в сопровождении эскорта из баржи охраны и баржи технической поддержки направилась к сухому волоку, имея конечной целью поездки Москву. С заездом в Котлас, естественно.

* * *

        — Двор! Равняйсь! Смирно!  — скомандовал дядя Сила, едва Софи сошла с борта корабля на причал. Не слишком ровный строй разномастно одетой публики судорожно вздрогнул и замер.
        — Сударыня, личный состав вверенного мне лодочного двора приветствует тебя,  — громыхнул местный старшой. После этих слов собравшиеся неорганизованно отвесили поклон. Всяк на свой манер — от поясного, до короткого кивка.
        — Здравы будьте, братцы и сестрицы,  — приветствовал я собравшихся для торжественной встречи меня и моей реципиентки. Ответ получился невнятным — всяк откликнулся на свой манер.
        — Баньку с дороги? Трапезничать? Или почивать желаешь?  — поинтересовался глава местного заведования.
        — Под навесом посижу — день-то нынче жаркий. Пришли мне Билла, Дина и сам приходи с морсом клюквенным.
        — А Гарри и Аптекаря?
        — Сама их отыщу потом. А то потону в информации. Небось, такого тут без меня натворили, что просто страсть.
        — Не без этого,  — ухмыльнулся Сила Андреич.

* * *

        — Привезли ещё до ледостава детей боярских,  — рассказывал Дин.  — Девятнадцать отроков и девицу, мальчишкой одетую. Ну девицу, понятно, мигом приметили — видывали мы баб в штанах — и поселили с девками из младшего сиротского взвода. Вся группа в возрасте от восьми до девяти лет. При каждом дядька. Так тех дядек я в отдельный учебный взвод собрал и тоже к учёбе приставил. Счёт и грамоту они разумеют, все, как на подбор, рукастые, да саблями махать мастера. Стрелки тоже справные. Так что науку они отрабатывают, преподавая навыки ратные и дело воинское. А что тут попишешь, когда вокруг столько людей лихих! Только учить отбиваться.
        — А сами мальцы эти благородные? Как они себя поставили?
        — Иные командовать пробовали, или ухода особого требовали. Ну, попробовали, потребовали, да и угомонились. В одном только я им потрафил — позволил сшить себе одежду, какую сиротам выдают и плавсоставу. Так то за их кошт. Они, может, и не из самых богатых, но все со средствами. А сами все разные, как и всегда. Есть и сильно любознательные, и такие, что делают "от" и "до" и ничего более. Упрямых же ихние же дядьки секут, если те в невежестве сильно упорствуют.
        — Драки были?  — с подозрением спросил я.
        — Не без этого. Но без членовредительства. Намяли бока друг другу, и разлились вокруг респект и уважуха. Всяко, тон тут местные парни задают. Те, что старше и в навигацию ходят в плавсоставе. Они-то вместе с дядьками и урезонили самых ретивых. Ты это, Софи, шестерых, может возьмёшь в морское обучение? Просятся.
        — Боярчата?
        — Два боярчика, да четверо из тутошних.
        — Раз просятся — посылай к Ивану. На Архангельске нынче корапь военный учебными плаваниями занимается. Может, и приживутся на нём юнгами. Так что тут нового с учебным процессом?
        — Да нового пока ничего. Второй класс ведь у нас тут сейчас самый старший. Только идут постоянные дополнения к программе природоведения. Аптекарь вон микроскоп господина Левенгука привёз и маленьких невидимых зверьков ученикам показал. А в микроскопе господина Эдуарда Корна клеточное строение луковой шелухи видно очень хорошо. Ну и разные тонкие срезы. Там уже вроде клуба собирается с дискуссиями насчёт устройства живности и растительности. В прошлом году лягушек резали, да изнутри рассматривали. А нынче по весне Аптекарь со своей Герцогиней мертвяка, из-под снега вытаявшего, распотрошили всего. Мы с Биллом и Гарри на шухере стояли, чтобы не прознал про это никто, особенно поп.
        — Герцогиней?  — не понял я.
        — Та девица, что с ним пожаловала — незаконная дочерь Бэкингема. Любимая, балованная и очень до знаний жадная. В Кембридже училась, притворяясь юношей. А у Аптекаря-то глаз на тебя набитый — он девицу в мужском платье с парнем не спутает. Ну а там совместные занятия фармакопеей, алхимия, передача по великому секрету сведений о правильном строении вещества, экспериментальное развенчание теории флогистона — и она сдалась. Они вместе йод выделяли из золы морских водорослей и мазь Вишневского составляли из дёгтя и масла рицинового, которое ты касторкой назвала. То есть, подбирали третий компонент, которого ты и сама не знала.
        Славная баба эта Герцогиня. Лучшей повитухой в здешних местах слывёт. Ну и врачует болезных как может. А может она многое — хорошо училась плюс из биологии кое-что знает из верных представлений. Сведения, опять же при разговоре с людьми извлекать умеет. Собирается тебя осмотреть — ты уж не обижай её недоверием.
        — Осмотреть? Что она во мне найти собирается?  — всполошилась Софи.
        — Хотя, пускай осматривает,  — поспешил я скорректировать рефлекторно проявленное "нами" недоверие.  — Ей ведь интересно. Она же доктор!  — за что получил по мозгам, но не до отключки.
        — Что у нас новенького, Билл?  — поспешила Софочка перенести фокус внимания собравшихся.
        — Мы мягкое железо расплавили. То, которое кричным называют или сыродутным. В горшочке из серебришка. Со дна и с боков на угольях грели с поддувом, а сверху подавали берёзовый конденсат тоже с поддувом между поверхностью ведра и сводом печи. Получили слиток однородного мягкого железа. А то помнишь, как у нас первая пушка лопнула из-за неоднородности? Вот. А из этого железа вытянутая не лопается даже при двойном заряде. Первый ствол мы после стрельб подвергли цементации и снова отстреляли. Разницы не почувствовали, хотя поверхности стали твёрже — не сразу оцарапаешь. А, если начинаешь пилить, то внутри мягко. Как думаешь, если в расплав железа подкинуть чугуна, содержание углерода в сплаве повысится?
        — Должно повыситься. Тогда твёрдость распределится однородно. Только тут не перебрать бы. Твёрдое, оно же обычно и хрупкое. Слыхал ведь про то, как чугунные пушки разрывает,  — поспешил поддержать идею я. И предупредить на случай, если ребята переборщат.  — Слушай, Билл! Как так вышло, что вы тут перестали жаловаться на нехватку металла?
        — Так это всё дядя Сила наворачивает коммерцию,  — парень повернул голову в ту сторону, где от терема к нам приближался местный старшой с кувшином и кружками.
        Напоив собравшихся морсом, Сила Андреич стал отвечать на Софочкины вопросы:
        — Железо это сыродутное тут много кто из местных издавна плавит. Даже заводик на Сысоле-реке имеется малый, где чугун льют. Мы ведь чего только не возим по всей Вычегде! А людям не хлеб единый надобен, который недорого отдаём. Те же свечи парафиновые — их все любят, потому что без копоти горят. Юфть, ткани крашеные, а из Мурома от тамошних мастеров и посуда добрая, и вещицы валяные! Те же вогулы как-то по-своему медь выплавляют, а их то самоеды где-то встречают, то зыряне. Вот и доставляют понемногу, но всё время. Олово откуда-то из Соловков иной раз привозят. Нет, нарочно мы не торгуем, но люди здесь разные случаются и, бывает, хотят то, что у нас есть. Неудобно отказывать — мы-то ещё привезём или сделаем, а им приятно. Что-то продавать приходится, чтобы не обидеть доброго человека. Что-то на обмен отдавать. А иногда и потрудимся — отвезём, что просят куда укажут, ради добрососедства и всеобщего миролюбия. Оно как-то спокойнее, если соседи нуждаются в трудах твоих.
        Вот так и выяснилось, что Котлас начал превращаться в научно-промышленный центр, работающий на привозном сырье и становящийся центром меновой торговли. Охотники, например, берут арбалеты. Другие приносят свои кремневые карамультуки в ремонт. А иные даже фитильными пользуются, которые тоже иногда нуждаются в поправлении. Железные ободья для тележных колёс и металлические втулки для них же. Обручи для бочек. Артель углежогов заказала аппарат для пиролиза, который топят, сжигая конденсат. Технический прогресс начал расползаться по окрестностям, внося в жизнь населения свои плоды. На огородах Котласских баб прижилась картошка, завезённая маменькой Агатой. А её любимая кукуруза не прижилась. Не прижились здесь и сахарная свёкла, и подсолнечник. То есть всходят, но толком не вырастают. Судя по всему, им правильный климат будет по берегам нижнего течения Волги, Днепра и Дона — в местах, нынче неспокойных и для мирного земледельца неуютных.
        Так что из стратегических материалов у нас нынче в дефиците источники сахара, необходимые для производства спирта. И, по прежнему, каучук, который мы изводим бочками на производство обшивок судов. Если отец покупает его всё у того же Зуриты, то нынче этот португалец — очень состоятельный человек. Как же хорошо, что европейцы ещё не догадались, сколь ценный продукт сок гевеи!
        — Переломные фальконеты калибром в один дюйм производить можно без особых проблем,  — вывел меня из размышлений Билл.  — Но картон для гильз приходится выклеивать из бумаги, а она дорога, и мало её. Для учеников нужна. Пробовали варить опилки любых деревьев и со щелочами, и с кислотами. Что-то начинает получаться, но рыхлое и слишком быстро размокающее. Тут, похоже, требуется какой-то клей добавлять. Гарри с рыбьими костями начал мудрить, но пока ничего не обещает.
        А механики пробуют полдюймовую переломку сделать. Тоже не готова ещё, однако, проблем пока не встретили кроме всё того же дефицита бумаги для гильз. Делали на пробу латунную гильзу — хорошо получилось, хоть и трудоёмко. Опять же перезаряжать её можно. Но латунь нынче слишком большая ценность. Она Ивану нужнее для теодолитов, буссолей, секстантов и дальномеров. Опять же телескопы и микроскопы он из неё делает,  — пожаловался тутошний главный по науке и технике.
        Да уж! Технический прогресс судорожно извивается в тисках прокрустова ложа современного состояния дел с материалами. Я уже знаю, что латунь получают при производстве меди, добавляя в плавку некие известные не нам камни. Минералогия вообще не мой конёк. А нынешние геологи — рудознатцы — сколь-нибудь подробных книг пока не написали. Или написали, но широким тиражом не выпустили. Или я просто не искал? Поистине невозможно охватить одним разумом всё, что необходимо для создания индустрии, использующей решительно все области познания! И производства.

* * *

        У мотористов очередной шаг по пути, когда-то намеченному Уаттом. Тележка, передние колёса которой скреплены единой осью. Каждое из них приводит в движение шатун, толкаемый поршнем парового цилиндра. Один из которых имеет меньший диаметр, а второй — больший. Машина двойного расширения — так называемый "компаунд". В качестве парового котла использован шестидюймовый калильный мотор. То есть создан прототип паровоза. Он даже немного ездит.
        Полюбовался я на эту игрушку, похвалил ребят за выдумку, да и не стал сильно углубляться в подробности — метод попустительствования в таких случаях срабатывает безупречно, а при положительном подкреплении ещё и результаты даёт отменные. У парней в глазах явно читается твёрдое намерение добиться статуса мастера, что и будет достигнуто, когда они справятся. Дело в том, что паровые машины вообще-то достаточно удобны в эксплуатации. Все их проблемы связаны с громоздкостью котлов и протяжённостью паропроводов. Ну и утилизация отработанного пара задача непростая. В пароходах его старались запускать по кругу ради экономии пресной воды. В паровозах рассеивали в пространстве, возобновляя запасы воды на станционных водокачках. Но здесь в качестве рабочего тела используется смесь газообразной воды с горячим углекислым газом, который в таком состоянии довольно агрессивен с органикой. Плюс окислы азота — а это уже кислота. И сам азот, всасываемый в цилиндр вместе с воздухом, постоянно пополняет систему. Ребят ждёт очень интересная работа с массой неожиданностей. Впрочем, пользуясь своим статусом профессора, я
эти аспекты с народом обсудил. Раскрыл, так сказать, глаза. И пошёл разыскивать Гарри Смита.
        В лабораторию двинулся, где и застал его в компании Горшечника и Горшечницы. Обсуждались результаты исследования магнетита, найденного гончарами неподалеку, когда те, как это у них заведено, искали новые глины. Вполне искушённый химик уже определил, что в этом камне прорва железа, которое вполне можно извлекать. Дискутировалась конструкция печи и тигля. Мы с Софи попытались не привлекать к себе внимания, слушая разговор как он шёл, сам по себе. Но длилось это недолго.
        — Ой, профессор!  — обрадовалась Горшечница, подхватила меня под локоток и увела в палаты, где показала своего кроху — они с Горшечником уже обзавелись малышом, о котором лично я ничего более не узнал — реципиентка отключила меня, чтобы пощебетать о своём, о женском. Уже вернувшись в сознание я понял, что к щебету присоединилась и Герцогиня. Естественно, ни о науке, ни о технике, ни о производстве разговоров не велось — дамы приступили к разговорам о косметике. Дело в том, что в своё время я предупредил ипсвичских школяров о ядовитости многих применяемых в эти поры красителей. Вот почему Рисовальщица практикует исключительно графику — то есть использует только карандаш. Рецепт помады — совместно растертые жир и яблоко — я помнил. Помнил и то, что для подведения глаз в мои времена применяли нечто, именуемое словом "тушь". То есть — привозимое из Китая. Пудра? Ничего не слыхивал о её ядовитости. Но белила к нанесению на кожу запретил, потому что они свинцовые, то есть токсичные. Также предупредил от сурьмления чего бы то ни было. У меня вообще откуда-то закралось в душу подозрение, что семейству
Алексея Михайловича не повезло потому, что в Кремле существует некая вредность неопределяемого в настоящий момент характера. Царевна Софья, живущая преимущественно в Коломенском, это положение подтверждает — она не слаба здоровьем в отличие от остальных своих братьев и сестёр.
        Так под разговор и выяснил, что серный эфир для наркоза во время операций применяют, что глистов изгоняют настойкой пижмы, а для укрепления волос используют крапиву — это и был почти полный перечень моих медицинских познаний. А белые и красные кровяные тельца в крови действительно обнаружили. И приём внутрь древесного угля помогает при отравлениях. Короче, медицинская наука потихоньку развивается и использует кое-что из проверенного позднее.
        Аптекарь продолжает мучиться с полиэтиленом, нагревая его при высоком давлении, чтобы тот слипся, наконец, в однородную массу. Но, в целом, наблюдается жуткий дефицит научных кадров — столько здесь интересного и многообещающего, что необходимо исследовать, а люди вокруг сплошь необразованные, понимающие устройство окружающего мира традиционно и во всём уповающие на всевышнего. Так что эта Герцогиня с большим понятием дама. Или тут сказалось влияние Аптекаря?

        Глава 52. Соединение скруткой

        — Ты вот что мне скажи, фрейлина Клейтон. Что это за такая за подлая манера у вас, у англичан, в самый нужный момент оставлять меня в одиночестве, чтобы я решала дела на свой умишко бабский без доброго совета? Пётр забрал свою Лизоньку в Амстердам в гости к любезнейшему Николаасу Витсену и бросил меня во всём разбираться, увезя с собой в составе посольства самых разумных из бояр. А, между тем, натворил он немало. Кобель!  — царевна встретила Софочку гневной речью, произнеся которую села в кресло и принялась сверлить нас взором, ожидая ответа.
        Реципиентка моя, между тем, растерялась и позволила мне вылезти с вопросом:
        — Так кого он ещё обрюхатил?
        — Всех подряд моих фрейлин. У него, видишь ли, терпежу никакого не было, пока Лизка кочевряжилась. Первой, ещё зимой, понесла от него Парашка. А потом и остальные одна за другой — девицы-то все пригожие.
        — Какая такая Парашка? Ты когда успела новенькую во фрейлины принять?
        — Да Дунька Лопухина. Она из Прасковьи Илларионовны в Евдокию Фёдоровну перекрестилась, потому что так звучит благолепней и более пристало для царицы. Мачеха моя похлопотала, когда её за сыночка своего драгоценного сговаривала. Кто же знал, что Пётр так к Лизке прикипит, что от просватанной матерью невесты наотрез откажется.
        — Так, насколько я помню, Рисовальщица его и не обнадёживала насчет того, что пойдёт за него,  — заметил я.
        — Вот я и говорю — подлые вы,  — вскипела Софья Алексеевна.  — Жить во блуде она согласна, деток рожать готова, а под венец — ни-ни.
        — Она же понимает, что не равнородная государю. Не станут же бояре ради минутного увлечения юнца старые обычаи менять! Ну а что твой братец по сердцу моей подруге пришёлся, так это дело обычное. На государственную политику не влияющее.
        — Ты, Софья, невинной овечкой мне тут не прикидывайся. Сейчас, когда у царя сразу пятеро сыновей, возрастом друг от друга считанными месяцами, а то и днями отличающихся, что прикажешь делать?
        — Так уж что тут поделаешь? Остаётся только молиться об их здравии.
        — А роды боярские, из которых фрейлины происходят! Они же требуют грех прикрыть женитьбой. Признать первенца своим наследником и представить в качестве будущего государя.
        — Софья Алексеевна. Ты тех четырёх девиц, которых к тебе во фрейлины навязали, приглашала?
        — Нет. Дума так приговорила.
        — А ведомо ли той Думе, что должность фрейлины — служилая, и придворная?
        — Ну да, придворная. Только двор-то у меня свой, а у Пети свой.
        — Вот и дай понять, что твой двор не отдельный какой-то, а один с братом. Ваш. Романовых. И что служит единому государю, хотя и служит когда в Преображенском, когда в Коломенском, а когда и в Кремле. Поэтому фрейлины и сослужили честно службу, которую царь от них потребовал. Отчего претензий им к государю никаких предъявлять не следует — сами напросились. Ну, или родичи их думные напросили. Полагаю, они и впредь не откажут Петру Алексеичу, потому как, кроме как для этого самого, больше ни на что не годятся,  — сказав это, я услышал, как в нашем сознании затрепыхалась возмущённая Софочка.
        — Так, ладно, фрейлина Клейтон. Бояр я осажу. Брат наверняка одобрит. Ещё бы! Оказывается, при моём попустительстве Дума ему гарем собрала. Ты-то как? Тоже не откажешь государю?
        — Не откажу,  — криво усмехнулся я Софочкиными устами.  — На картах погадать. И достанет ему.
        — А что с мальцами делать? Ведь сразу пятеро!
        — Пускай подрастают,  — махнул я нашей с реципиенткой рукой.  — Может какой и до зрелости дорастёт, да умником окажется. Четыре равноправных наследника — это же круто! Трёхкратный запас надёжности за счёт многократного резервирования. Знаешь, Софья Алексеевна, нынешнее состояние с детской смертностью меня просто угнетает. Боюсь, как бы это не от антисанитарии в церквях происходило. Купели там, причастия, целования крестов и рук при получении благословения. Пристрожить бы как-то попов, чтобы они тебе весь народ не перезаразили!
        — Ты опять про маленьких невидимых зверьков! Поди прочь. Надоела уже!

* * *

        Вернувшись на Кукуй мы увидели между наших крошечных барж причаленного к берегу Яузы "Пескаря". В доме нас поджидали Фёкла и Марфа. Те, с которыми Софи ходила в первую свою противозаконную ещё вылазку к Костроме. Нынче они вернулись с вновь налаженного перехода из верховий Оки — от реки Угры — на Днепр. Это старый путь, расположенный среди болот южнее Вязьмы. Брусья для рельсов и шпал тесали вручную люди, посланные по приказанию самодержицы. Они же и дорогу укладывали. Руководил работами кто-то из тамошних служилых людей, похоже, тот, в чьей вотчине находится земля. Девчата были посланы Софьей Алексеевной для пригляду — контролировали размеры и чтобы полотно выровняли тщательно. Ничего сложного — заработал уже перевоз.
        Сюда же девчата пришли доложить об исполнении поручения, для чего нынче отдыхали после бани и продумывали, во что должны нарядиться, чтобы прибыть не куда-нибудь, а в Кремль.
        — А как рынды нас не допустят?  — волновалась Марфа.
        — Как это не допустят?! Капитана и старшего механика гидрографического судна Его Величества государя Петра Алексеича?  — приободряла подругу Фёкла.
        — Вот! Правильно вы себя позиционировали,  — вылез с замечанием я.  — Главное, во фрейлины не соглашайтесь. А лучше, напроситесь в поход по реке Белой по землям Башкирским. Грамотку подорожную испросите и проводника, знающего язык и обычаи.
        — А можно проводницу? Мы в прошлом году втроём с Люси по Северскому Донцу чудо как хорошо ходили без мужиков. Как-то оно способней, когда без глупостей.
        — С этим не ко мне,  — ответили мы с Софочкой.  — Царевну просите. И лодку мне оставьте. Езжайте разом на трёх баржах с охраной и технической поддержкой. Для себя готовила — пользуйтесь, пока я не в форме.
        — О чём это меня нужно просить?  — Софья Алексеевна вошла, одетая в мужское платье.  — Ты чего это, Джонатановна, тут фрейлинами моими раскомандовалась?
        — Так не соглашались мы во фрейлины,  — прямодушно заявила Марфа.  — Кстати! А почему нам нельзя во фрейлины?  — повернулась она ко мне.
        — Фрейлина — придворное звание. А вы выбрали жизнь в дороге,  — поторопился объяснить я. Софи, между тем, оценивала фигуру нашей высокой гостьи и размышляла, стоит ли открыть ей великий секрет бюстгальтера, потому что корсеты стесняют. Или царевна действительно похудела? Если судить по шпорам на сапожках, она стала ездить верхом, что в эти времена сопоставимо с занятиями гимнастикой. Я теперь понял, как наша маменька, родив троих детей, сохранила почти девичью стать. Регулярно скача на лошадке, причём, разными аллюрами. Интересно, кто её надоумил? Царевну, имею в виду.
        — Хм!  — призадумалась Софья Алексеевна.  — В этом есть резон. Так доложите мне, наконец, что там с волоком к Днепру?
        — Исправно построен. Челны, струги, насады, беляны или коломенки к нему от Оки не пройдут — мелкие там русла. А ушкуи или лодки — запросто. Ну и баржи мелководные,  — отчиталась Фёкла.  — Глубины после Угры до перевоза два аршина, а со стороны Днепра — четыре.
        — Так что, фрейлина Клейтон, начинай возить припасы запорожцам и стрельцам, что за порогами по крепостям стоят. Чтобы не хуже, чем по Дону, доставляла ядра, свинец и зелье огненное, ну и иное из амуниции, что велят. А ты, Рубанкина, города, что по Днепру стоят, и реки, в него втекающие, на карту толково положи. На ту, что из глобуса вырезана и на клеточки расчерчена.
        Вот так и накрылись медным тазом наши замыслы. Царевна, отдав распоряжения, ускакала — видели мы через окно, как она садилась на коня и отъезжала в окружении рынд.
        — У тебя на одной из барж видела я все приборы, что для снятия местности и определения координат по звёздам. На крыше рубки стоят,  — вывела меня из задумчивости Марфа.  — Так я могу в реку Белую сходить. А уж раз Фёклу на Днепр послали, так пускай она на "Пескаре" и отправляется. Воле самодержицы перечить нельзя.
        — Флаг государев подними и название судну придумай,  — задумчиво откликнулась Софи. А я сообразил, что получили мы уже второй госзаказ на перевозки. Неясно пока, каким количеством барж придётся оперировать — их немало построили за эту зиму. Пора пересчитывать. И вообще мне необходимо быстроходное судно для связи, посыльные, писари и хотя бы самый скромный лодочный двор под рукой. Надо присмотреть место, да и выпросить, пока сайра идёт.
        — Так что, Марфа, тебе в Кремль отправляться и представляться капитаном… чего?
        — Сома. Я его вяленым уважаю. Так дадут мне проводника и грамоту?
        — Если толково объяснишь — дадут.
        Девушки захлопотали, выбирая наряды, а я задумался об изменениях, произошедших с царевной. Перестав надеяться утвердиться на троне, она начала нормально, по-сестрински, лаяться с непутёвым братцем и вспомнила о самой себе. В принципе, опыт с мужчинами у неё, вероятно, был — она, действительно, энергичная. Может, и рожала уже — подобные моменты нынче держатся в секрете. Но сейчас ей и муж не лишним будет — она всё ещё в поре. Не исключено, что и есть кто на примете. Отдавать её за границу не хотелось бы — очень уж велико влияние сей дамы на дела российские. А вот из тутошних князей кого-то бы по-разумней, да годами не старого… Сама разберётся, если ей это действительно нужно.

* * *

        Как я сообразил, движение суфражисток, которых позднее называли феминистками, затеплилось очень давно. Бабы и девицы то и дело возникали на заметных позициях в самые разные исторические эпохи. Да хоть бы скифская царица Томруз, если я имя не перепутал. Вот и сейчас это происходит. Пока не массово — не все желают более того, что уготовано обычной женщине. Однако вокруг Софочки определённо собирается кружок дам, не чуждых хода мыслей, свойственных моей хозяюшке. Как же! Успешная, авторитетная, царевной обласканная и с государем в ладу. Отдельным неугомонным очень хочется быть похожими на неё. И многие готовы для этого потрудиться. То есть учиться, учиться и ещё раз учиться.
        И Фёкла, и Марфа сначала переняли от нас с Софи шарманную премудрость, а потом и от Люси набрались знаний из области науки об ориентировании и составлении планов земель, как нынче частенько именуют географические карты. Сразу замечу, что основательного систематического образования у обеих нет. Даже первых классов нормальной школы не посещали. Вернее, было это урывками. Как говорится, охота пуще неволи.
        С другой стороны Иван явно приставил ко мне женщину для пригляда и ухода. Средних лет она, то ли вдова, то ли из невостребованных. Но бойкая и заботливая. От дяди Силы тоже деловитая бабёнка отряжена. Так что живёт Сонечка не в одиночестве, а, считай, с мамками.
        Письма пишет, доклады читает, распоряжения отдаёт. Самая быстрая из лодок — "Лещ" — то и дело отвозит бумаги в Муром. Или гонец верховой скачет в Котлас с пакетами. Самые большие дела нынче затеяны на Койве-реке. Не по самой, а на дороге, что вдоль неё прокладывается. Там ведь требуется возвести несколько мостов, срыть косогоры и насыпи поднять. Хоть и не самые крутые в этом месте горы, но и не равнина. Наблюдают за работами иностранный инженер Людмила Валентайновна Столярова и посланный ей в помощь приказчик-распорядитель Билл с Дальних Вязов. По Оке от Орла и через Волгу по Каме до Соликамска курсирует стотонный грузо-пассажирский шарманкоход. Второй вышел в первый рейс по маршруту Тверь-Астрахань. Оба они заходят в Нижний Новгород и Казань, где всегда найдётся и груз, и пассажиры. По малым рекам снуют мелкосидящие тупоносые баржи, способные за сутки покрыть более двухсот вёрст. А, если ночи светлые, то и все триста. В порту Архангельска собираются грузы для Европы. Транспортная сеть функционирует, а из Котласа прибыла Герцогиня — срок родов приближается. Явно Аптекарь похлопотал, отправив сюда
лучшую повитуху.

        Глава 53. Промежуточные итоги и навеянные ими мечты

        Сидя на Кукуе мы с Софи совместными усилиями вводили себя в умиротворённое состояние, занимаясь делами необременительными и не хлопотными, но интересными, иначе моя реципиентка извелась бы от скуки. Изучали карты и анализировали записи иностранных путешественников. В том числе и Николааса Витсена. Знание латыни и английского с испанским очень помогало, да и по-голландски немного разбирали. С визитами к нам наведывался даже нынешний канцлер, вступая в беседы на самые разные темы. Окружающим, в том числе и властям предержащим уже стало понятно, что внутри государства возникает новый полюс силы — следует определиться со своим отношением к нему. Ведь паровозы нужно давить, пока они ещё чайники. Или не давить, а приспособить к собственной пользе.
        Обычно в этот исторический период, как и в течение тысячелетий "до" и столетий "после", борьба за влияние была именно борьбой — удушением конкурентов. А тут происходит мирное врастание Софьи Джонатановны и "людишек ея" в суровую окружающую действительность к всеобщему удовольствию. Не может это не вызвать подозрений — не дураки кругом.
        Ларчик сей открывается просто — работает старая пословица про то, что "за морем телушка — полушка, да рубль перевоз". Купцы именно на этом свои капиталы и составляют, постоянно пребывая в хлопотах транспортных, да в заботах о том, как бы от лихих людей отбиться. Про лихих людей отдельная песня, однако суда идущие от десяти до двенадцати километров в час, что вверх по течению превращается в шесть-восемь, а вниз — в четырнадцать-шестнадцать, причем при этом не утомляются и не требуют отдыха — вот и залог нашей популярности. Ширина рек и скорость также затрудняют нападение — злоумышленникам непросто нас перехватить или догнать.
        Случались, конечно, и эпизоды с применением оружия, однако шесть выстрелов подряд в одной руке эффективней любой сабли.
        Отобрали баржу с шарманкой? Так без запчастей и смазочных материалов она недолго проходила. Пришлось злоумышленникам утереться — моторы вне системы обеспечения не работают даже на самом лучшем скипидаре. Вот и получается — хочешь пользоваться — предоставь условия. Это я с точки зрения государственного человека рассуждаю. С другой стороны тому же Василию Васильевичу наше угнобление не на руку — оборонительная линия по реке Самаре, созданная его трудами, получает снабжение легко и непринуждённо за весьма скромную денежку. В государственном масштабе за скромную — для нас-то это ого-го какие деньжищи. Та же история с Азовом.
        Запорожцы при поставках огненного припаса дорогу вдоль порогов обороняют, крепостицы по нижнему Днепру не пропускают крымцев на правобережную Украину, донские казаки не дают им хода в Поволжье — обложили Гиреев и посадили на Оттоманское снабжение по морю. Ведь крымцы, в основном, с разбоя жировали. Земледелие в тех краях скудное — вода не в изобилии. Армию в десятки тысяч сабель не прокормить.

* * *

        Это я вкратце пересказал смысл нескольких бесед с канцлером, который заезжал послушать Сонькино тренькание на гитаре. Я ей напел песенки по кузнечика и голубой вагон — они нынче довольно современно звучат. Ну а слово "машинист" нередко применяют вместо слова "шарманщик" — так что никто не удивился.
        Короче, возник у Голицина план, как насолить крымчакам технически. Однако детали он бы хотел обговорить, признавая неплохой уровень инженерного мышления моей реципиентки. Которая, естественно, припрягла к этому обсуждению и меня.
        — Если с материка против Перекопа протянуть укрепления, а потом вдоль берега Гнилого моря прокопать вал с насыпью по северной стороне, чтобы татарская конница с разгону не прошла, то крымчакам совсем не будет ходу со своего полуострова,  — закинул он удочку на пробу. Пришлось делать вид, будто глотаю наживку.
        Дело в том, что этот самый Василий Васильевич, хоть полководцем себя показал и не особо удачливым, но сумел организовать выдвижение на юг очень больших сил. Мобилизовать и направить куда нужно ресурсы немаленького государства — дело непростое. Уж нам-то это яснее ясного — сами постоянно озабочены подбором руководящих кадров.
        — Я, Василий Васильевич, в фортификации совсем бестолкова. Но про надобность воды для людей, кои станут вести работы, догадалась. То есть, ты затеваешь акведук на римский манер от Днепра до самого Перекопа!
        — Эм! Акведук? Жёлоб каменный на опоры поднятый?
        — С каменным возни много — для начала и деревянного достанет. Чай не оскудела лесами земля русская! Ну а опоры можно и из дикого камня складывать. Слыхивала я, что секрет цемента римского мастера тутошние ведают. Каменные-то опоры не гниют. А желоб, если на него лиственницу пустить, поправления редко будет требовать. А так, смотри,  — обратил я внимание гостя на карту,  — сотня вёрст от Днепра до Перекопа. А уж далее можно и вдоль твоего рва и вала водоток пустить. Татары на него злиться станут, попытаются испортить, а ты их картечью. Так, глядишь, за годик-другой и остудишь самых рьяных-то.
        — А на триста вёрст по берегу Гнилого моря воды в том акведуке достанет?  — изобразил недоверие Голицын.
        — Про это карты молчат,  — сделал я Соньке задумчивое лицо.  — Тут без обследования местности ничего не понять.
        — И кто, спрашивается, будет такое обследование проводить?  — продолжил допытываться канцлер.
        — Слыхала я, будто инженер Столярова с приказчиком Дальновязовым нынче вдоль Койвы-реки брусовку через Камень тянут. Вот когда справятся, да я сама погляжу, что получилось у них, тогда и дам этой сладкой парочке рекомендацию.
        — Совсем ты Софи, от жизни отстала. По той брусовке уже три твоих колёсных корытца в Туру перекатили, да грузы на тележках туда-сюда таскают. Правда, эти Столярова с Дальновязовым так и не ушли с работ, и работников по-прежнему держат. Заставляют где камня подсыпать, где склон срыть по-положе. Шпалы менять, если не ладно сделаны, мосты укреплять. Какого-то локомотива ждут. Что это ещё за напасть такая?
        — Телега с шарманкой, чтобы вагоны тянуть. Но мне из Котласа насчёт успешного завершения его испытаний пока не отписывали.
        — Отпишут, не сомневайся. Бегает там уже телега и даже ломаться перестала.
        Вот как оно, оказывается! Присматривают за нами. Ну и пусть их. А у нас тут очень интересный отчёт от Марфы — оказывается, что в своём пути к реке Белой она добралась только до Мурома, где тамошний смотрящий Степан уговорил девушку поменять маршрут.
        Прибыл к нему боярин с просьбой срочно доставить его с отрядом на Яик по реке Самаре. Понятно же, что на наших судах это получится скорее всего. А поручение у человека спешное, отчего и просьба подкреплена как мольбами, так и угрозами. Ну и денежным вспомоществованием убедительного размера. В сложном положении оказался наш лодочного двора распорядитель. И время не терпит — некогда гонца ко мне посылать да ответа дожидаться. К совету привлекли Консуэллу, поскольку она Софочке родная сестра. То есть, если что — вступится.
        Так что решение о смене маршрута сестрицей моей было ратифицировано. Она, когда услышала, что река эта протекает где-то в башкирских землях, сразу сообразила, что ознакомиться с кухней этого народа сможет точно так же, как если бы оправилась в путешествие по реке Белой. Зато Марфа удивилась — для неё река Самара — приток Днепра. Откуда же ей было знать, что таких рек не одна! Она, когда обследовала с Фёклой Северский Донец, карты окрестных мест изучала придирчиво и про Днепровскую Самару в курсе. Да, Марфа прихватила нашу средненькую отсюда, с Кукуя, поскольку той тоже захотелось в новые места к новым людям — дочери наших матушки с батюшкой достаточно непоседливы. Вот просто видно по ним, что одним инструментом деланы на одной и той же оснастке.
        Взвод охраны с баржи сопровождения частично высадился на Карачаровском лодочном дворе, поскольку в отряде нового "клиента" было около сотни оружных — нужно было освободить места. А потом и двинулись, пополнив запасы топлива в Нижнем Новгороде, куда для наших шарманок исправно доставляют нефть. До города Самары добежали быстро, после чего принялись подниматься вверх по реке — тоже Самаре. А что делать, если рек с таким названием две, расположенных к тому же в близких широтах. Эта Самара, как и положено, сужалась и петляла до тех пор, пока оба проводника — назначенный нам царевной и взятый с собой боярином, не указали на то, что мы добрались до волока.
        И тут, едва приткнулись к берегу, налетели конные. Вымчались из-за купы кустов не меньше, чем полусотней. Экипажи, хоть и не велики, на такую ситуацию тренированы — сразу скомандовали пассажирам-оружным лезть обратно под прикрытие бортов, а передних всадников расстреляли почти в упор. Девять пар револьверов по шесть стволов — этого всей полусотне хватило — лошадки остались бегать с пустыми сёдлами. То есть, Марфа про это более красочно написала — дым там, вопли, кровища ручьями. Тела, бьющиеся в конвульсиях. И выпученные в изумлении глаза боярина. Людишки его тоже прониклись величием момента и всласть пограбили убиенных, после чего переловили лошадей и предметно изучили содержание притороченного к сёдлам имущества. Наши в этом участия не принимали — их обязанность — почистить и перезарядить оружие. Не прекращая при этом наблюдения. А только всё равно остаться в стороне у них не получилось — снятые с тел ценности нашим ребятам под ноги и свалили — в неразберихе ведь не поймёшь, кто из речников какого из напавших завалил. Но добыча по нынешним обычаям — имущество победителя.
        Лошадей трофейных Марфа, глазом не моргнув, даровала людям боярским вместе со сбруей и сёдлами. Тако ж и одежду ценную и утварь походную вместе с оружием — наше лучше, да и не надобна в дороге лишняя обуза. Монеты поделила меж своих, а несколько блестяшек с камушками отложила для хозяюшки.
        Пассажиры осмотрели окрестности, разведали дорогу и дружно перетащили лодки в другую речушку — тут километра три-четыре было расстояния, если на глазок. Но, похоже, волоком этим не первый раз пользуются — тропа утоптанная.
        Дальше по речушкам вышли в реку побольше — оказывается, это Яик, как нынче именуют Урал. Вот по нему и дошли до Яицкого городка, вокруг которого селятся как раз яицкие казаки, среди которых немало башкир. Половина оружных ехали по берегу верхами, они и доложили, что крепость нынче в осаде, но пока держится. Баржи же высаживать оставшихся стрелков не стали, а курсируя вдоль раскинутых шатров, позволили воинам из-под защиты деревянной брони безнаказанно расстреливать хоть конных, хоть пеших, которые отвечали, преимущественно из луков.
        Артиллерию и револьверы речники пускали в ход только, если до них пытались добраться на лодках или вплавь. Вплавь, кстати, пускались на лошадях, но не верхом, а вцепившись в седло. А артиллерией нарекли казнозарядные дюймовые фальконеты — продырявить лодку их мощи хватало. Тянулось это четыре дня, ночи между которыми баржи проводили на якорях насколько было возможно подальше от берега. Да и от крепости удалялись, чтобы не мозолить глаза. Потом всё вдруг рассосалось — недружелюбные конные уехали. А наши высадили в видимости городка оставшихся людей боярских да и ушли вниз по течению.
        Начиная с этого места в отчёте появились координаты пройденных пунктов и планы реки на пути её к Каспийскому морю — экспедиция стала действительно экспедицией, а проводник начал исполнять свою работу. Встреченные по берегам селения выглядели мирными, принимали путешественников не враждебно. Среди жителей всё чаще звучала русская речь. Без особых трудностей проводилась съёмка местности на карту, помечались притоки, описывались особенности русла.
        Дальше река вела почти точно на юг, изрядно при этом петляя. И привело исследовательскую эскадру в Нижнеяицкий городок, расположенный на берегу моря. Марфа отдельно отметила, что наиболее влиятельными людьми здесь являются купцы Гурьевы, которые занимаются, в том числе, и торговлей нефтью, которую, согласно молве, добывают на реке Эмбе. Сами ли Гурьевы её добывают, или покупают у кого — разбираться было некогда. Экспедиция заторопилась к Астрахани, пользуясь тем, что море Каспийское было спокойно. Нефти, естественно, взяли столько, сколько смогли увезти. Тридцать тонн.
        Дальше шло описание наиболее популярного сейчас маршрута через разветвлённую дельту Волги и далее через места, где количество русел становится уже поддающейся счёту величиной. Координаты Царицына, Самары и иных примечательных населённых пунктов. И приписка от Консуэллы с обещанием непременно напотчевать меня бешбармаком и ознакомить с восхитительными свойствами лапши, которая долго хранится и просто обалденно вкусна в сочетании со многими видами мяса.
        Прямо сейчас экспедиционная эскадра благополучно прибыла в Муром и встала на ревизию ходовой части — на последнем отрезке маршрута поломки участились. Даже случались эпизоды с буксировкой одной баржи другой на время починки — вставать для этого к берегу сочли нерациональным.
        Вот так снова обломалось наше намерение пройти по Белой. Пусть и не самим. Зато добыта стратегически важная информация. Тем более, такие слова, как "Гурьевская нефть" и "Гурьевская каша" я когда-то встречал. И ещё припоминаю сюжет про эту самую Эмбу из времён двадцатых годов двадцатого века. Кажется, тогда кто-то что-то украл. Зато сейчас всё понятно — нужно гонять по Волге пароход класса река-море. И гонять до самого Нижнеяицкого городка, который обязательно назовут Гурьевым.

* * *

        Про то, как Софи становилась мамой — ничего не знаю. Был в отключке. Однако, кажется, всё прошло штатно. Никакой забедолаженности я в своей реципиентке не почувствовал. А ещё она была утомлена и зверски хотела есть. Детёныш чувствовал себя нормально — поорал и успокоился.
        — Ты ему титьку давала?  — строго спросил я, как только прочухался.
        — Давала. Только ничего он из неё не высосал. Может, только самую капельку чего-то чересчур густого.
        — Это молозиво — лекарство от диатеза. Принимается один раз в жизни сразу после рождения,  — объяснил я. Не первый раз объяснил, между прочим. Нет, я не доктор, но моей супруге, когда он родила второго ребёнка, тамошний акушер велел это сделать. И действительно, не было у младшенькой диатеза. А правильно это с медицинской точки зрения, или простое гонево — не скажу. Потому что не доктор.
        Сонька же, хоть и была крепко вымотана, инструкцию выполнила. И Герцогине пояснения дала. Тут ведь вот какое дело: доверие к словам моей реципиентки — длинная история, начавшаяся не здесь, и не сейчас. Непререкаемость её утверждений уже ни у кого вопросов не вызывает. Хотя твёрдость она проявляет далеко не всегда. Если не уверена — сразу признаётся. Не жалеет времени на обсуждения. В данном же случае никакого риска нет — вреда от этого действия не будет. А если не получится положительного эффекта — то и ладно.
        Хозяюшка моя, наконец, уснула, а я принялся за размышления о городе Велиж, оставшемся сейчас на правобережье Днепра. Ну, в самых верховьях, то есть в довольно запутанных с географической точки зрения местах. Нам с Софи удалось понять, что точка эта для плавания по реке Западной Двине весьма интересна: отсюда есть дорога к Риге — балтийскому порту, организованному ещё ганзейцами.
        В последний раз, заключая договор с поляками и цесарцами, как нынче именуют австрияков и германцев, о борьбе против турок, Голицын отдал эту крепостицу в обмен на Смоленск и Киев — ради возможности использовать Днепр в качестве транспортной магистрали. Эта возможность к настоящему моменту реализована сполна. Кажется, можно бы попросить союзника вернуть Велиж обратно. Скажем, выкупить. Правда, не сразу и поймёшь, у кого его выкупать, потому что отдавали этот городок Польше, а Рига, куда мы из него собираемся плавать, нынче под шведами.
        Впрочем, сил у турок немного прибавилось, потому что они всё чаще стали одерживать победы в битвах против поляков или тех же цесарцев. Нет в политике я, как был, так и остался невеждой. Но уж больно дорожка удобная! И как раз подходящая для наших корабликов. Чай, не побьют меня за спрос.

* * *

        Мэри отписала, что в первом же плавании по морю Студёному прошла на запад, не слишком удаляясь от берега. Дошла до Мурмана — достаточно узкого залива длиной порядка двадцати пяти миль, где зимами вода не замерзает. Живут там мурмане, занимающиеся ловом рыбы. Заходят и поморы. Про то, кому эти земли принадлежат, тоже всё понятно — на речке Коле, впадающей в этот залив вместе с ещё одной речкой Туломой, стоит острог, где сидит воевода с отрядом стрельцов. Здесь же ведётся торг со шведами и с мурманами, которые известны мне как норвежцы. Да ещё и корабли сюда приходят из Антверпена. Бывают тут и лопари, и финны. Меха — основной товар этого региона — в продаже имеется.
        Путь рекой Колой ведёт к Белому морю, как и полагается, через волок. А по Туломе ходят к шведам. Однако, места здесь не слишком оживлённые, потому что отдалённые. Но очень богатые рыбой.
        Я ведь помню, что незамерзающий порт Мурманск в нашей истории начали соединять сухопутной дорогой с центральной Россией только во время Первой Мировой, когда немцы перерезали сообщение через Балтику. Уж не знаю, чем там дело кончилось, но насчёт этой дороги и при Сталине какие-то телодвижения выполнялись. Непросто это было, как я понимаю. Но очень хочется. Мне сейчас вообще много чего хочется. Ведь, если Василий Голицын западёт на идею с акведуком от Днепра к Перекопу, то я "подскажу" сечение жёлоба три метра шириной и метр двадцать глубиной. Тогда по нему без проблем пройдут наши двенадцатитонные баржи. При скорости потока один метр в секунду, что сопоставимо с течением равнинных рек, потребуется подавать в этот водовод три целых шесть десятых кубометра воды в секунду. Пока не знаю, когда удастся построить насосы подобной производительности и где взять энергию для приведения их в действие.
        Судя по всему, гормональный фон тела, в который сейчас заключено моё сознание, испытывает избыток эйфорина… или как там этот гормон называется?

        Глава 54. Салон беременной фрейлины

        Лето 1690-го года, проведённое на Кукуе в ожидании наступления срока родов было для Софи и временем активного общения. Кроме царевны и канцлера к нам наведывался и Борис Голицын — дядька государя. Не в том смысле дядька, что родственник, а его наставник в умениях мужских. Должность такая. И Франц Тиммерман — наставник Петра по артиллерийскому направлению. Заглядывали в гости и подруги по цеху — фрейлины Её Высочества. Неплохие, в принципе, девчата, но чересчур домашние. Думаю, самодержица их нарочно к нам посылала якобы с поручением справиться о Софочкином здоровье. Таким образом она ломала местный стереотип женщины-затворницы и покорной исполнительницы воли отца или мужа. Но при этом целенаправленно занималась созданием для Софи круга общения в верхних слоях здешнего общества. Да и актуальный источник информации своей "Речной фрейлине" подсовывала. Ну, там, слухи, сплетни, обсуждение новостей.
        Впрочем, все четыре молодые мамы до сих пор оставались как бы в девках. Тем не менее чад своих на попечение нянек оставляли и на службу являлись. Царевна их подолгу не задерживала, но видеть подле себя желала регулярно. Не совсем чётко понимаю цель таких требований, но нутром чую некую бабскую хитрость в стиле пиар-заезда. Потому что у девушек бывают подруги, с ними всегда имеются сопровождающие из братьев или иных мужчин-родственников, может и матушка сопроводить доченьку свою, или тётушка племянницу.
        Короче — постепенно сформировался некий великосветский салон. В связи с положением его хозяйки — трезвый и некурящий. Наш Пушкарь, а он нынче на Москве, не раз обсуждал с Тиммерманом самые разные аспекты дела пушкарского.
        — Думаю, Франц, применение стали в стволах орудий преждевременно. Чересчур они от этого делаются лёгкими.
        — Что худого в лёгкости, любезнейший Генри? Лёгкие орудия проще перевозить. И после выстрела возвращать обратно можно меньшим числом прислуги.
        — Откат, Франц, откат. Ведь снаряд нужно послать с наибольшей возможной скоростью чтобы он летел дальше. А скорость эта весьма велика и может достигать… как это по-русски?  — Пушкарь задумался, пересчитывая привычные ему метры в нечто понятное окружающим.
        — Полуверсты за шестидесятую долю минуты, именуемую секундой,  — поспешила на помощь Софи.
        — Спасибо, мадам. Я знаю, что такое секунда,  — галантно улыбнулся Тиммерман.
        — Так вот, если ядро вылетает вперёд со скоростью полверсты в секунду, то ствол, весящий в тридцать раз больше, откатывается назад со скоростью всего в тридцать раз меньше…
        — Двадцать саженей в секунду,  — поторопился вмешаться я.  — Ломая лафет или переворачивая его.
        — Да,  — подхватил мысль Пушкарь.  — Пятидесятишестикилограммовый ствол, бросая четырёхфунтовое ядро на четыре версты, отлетает так, что сносит всё на своём пути и ломает любые препятствия. Поэтому требуется разумная пропорциональность, на настоящий момент обеспечиваемая применением для стволов бронзы, прочностные свойства которой хорошо изучены. А орудия из неё тяжелее, отчего подвержены меньшей отдаче.
        — Как же так?  — удивился Франц.  — Ведь пушки Котласской выделки чудо как легки и подвижны, отчего полюбились пехотинцам.
        — Достаточно длинный ствол с умеренным зарядом создали сочетание необходимой убойной силы четырехфунтового ядра при стрельбе по открытым целям, с приемлемой длиной отката. Но снаряд вылетает из них с втрое меньшей скоростью, чем предельно достижимая. Здешние мастера, а они, как выяснилось, давно применяют полировку канала ствола, выполнив копию котласских орудий в бронзе, предусмотрительно увеличили толщину стенок. И на том же лафете получили замечательное полевое орудие, так же не став увеличивать веса пороха для стрельбы по близким открытым целям, и увеличив эту порцию при использовании пушки для разрушения укреплений.
        Пока мужчины вели столь умный диалог, дамы скромно молчали, после чего возвращались к вопросам о рюшечках, фестончиках и фасонах, перебирая при этом многие обстоятельства из жизни тех, на ком платья обсуждаемых фасонов видели.
        Братья Голицыны часто спорили о политике. В основном о ходе войны, которую турки вели против Польши и Австрии. Похоже, в этом сезоне европейцам время от времени навешивали знатных люлей. Венгры вели себя как-то нестабильно. Кажется, даже между собой не пришли к единому мнению насчёт того, за кого они. Насчёт Болгарии и Валахии, которая будущая Румыния, я вообще не мог понять из каких соображений они поступают так, как поступают. Мне и позднее не удавалось уловить логику в бурлении балканского котла. Как-то ближе всегда были вопросы простые и практические относительно того, что творится здесь в наших краях.
        Россия между тем стабильно проигрывала многим соседям в силу того, что ей частенько не везло с царями. Не в том плане, что были глупыми — все они являлись реформаторами, а многие ещё и либералами. Проблема в том, что мало кому из них удавалось подчинить своей воле верхние эшелоны государственной власти в мере, достаточной для мобилизации всех сил на решение непростых задач, стоявших перед страной. Самые запомнившиеся — Иван Грозный, Пётр I и Сталин очень здорово трамбовали ближайших своих сподвижников, страхом заставив тех делать то, что должно, а не преследовать одни только собственные интересы. Ну а что тут поделаешь, если наверх пробиваются, преимущественно, эгоисты — работа организатора самый сложный из известных мне видов деятельности, отчего стремиться к власти будут или законченные идиоты, или те, кто знает, зачем это им нужно. То есть непрерывный стресс и постоянная обеспокоенность вместо простой и понятной работы, способной доставить удовольствие, если сделана отменно.
        Как противодействие данному обстоятельству возникло наследование положения в обществе — передача распорядительных функций по праву рождения. Идея воспитания и обучения руководителя, осознающего свой долг и пекущегося и о пользе дела, и о подчинённых, стара, как навоз мамонта. Возможно, когда-то где-то она и срабатывала в местах отдалённых и легендарных во времена, о которых слагают былины. Но по жизни реальных успехов добивались начальники жестокие и решительные. Самых-то буйных, конечно, травили или резали, но встречались среди них и везунчики — при большом количестве вариаций чего только не случается!
        Так вот. Пётр — решительный. Он способен на конфликт с боярством. Но он же и пуганый — стрелецкий бунт оставил в душе этого человека опаску за собственную жизнь. А уж, каких дров он наломал! Это же песня! Отсюда и наша с Софи надежда на лучшее — перспектива устроить поудобней жизнь страны и самим в ней поуютней устроиться кажется вполне реальной, потому что нынче государь изучает жизнь ближайших соседей — он не сможет не заметить отличий и не захотеть перемен. Тут главное подсуетиться вовремя и не пропустить переломных моментов.

* * *

        Рынд царских, тех, что приставлены были к её персоне, Софья Алексеевна переодела в мундиры, скроенные по европейскому образцу и принялась муштровать в строю и всяческих экзерцициях, уподобляя охрану царскую армейскому подразделению. Разумеется, не сама их гоняла, а иноземные специалисты. То есть сформировала ещё один гвардейский полк. Отчего к преображенцам и семёновцам прибавились ещё и коломенцы. Вот она и трудоустроила Пушкаря, имя которого — Генри — я наконец-то запомнил, на создание для этих парней самого лучшего вооружения.
        Тут какая особенность — должность рынды очень почётна. Сюда берут самых родовитых юношей. Отчего те сами покупают себе всё необходимое — родственники этих молодых людей обычно состоятельны и на подобные траты не скупятся. Ну а мы с Пушкарём, естественно, сразу задумались об огнестреле.
        Нынешние пищали, фузеи и мушкеты созданы в расчёте на полевое сражение. На поражение удалённой цели. Качественно запыжованная современная двадцатимиллиметровая сферическая пуля имеет массу около пятидесяти граммов и, вылетая из без малого полутораметрового ствола со скоростью от четырёхсот до пятисот метров в секунду, на расстоянии около двухсот метров позволяет попадать в ростовую цель, надёжно выводя ту из строя. Для нынешнего уровня технологий и доступных материалов это весьма совершенное оружие, которое, если дополнить его штыком, станет основой вооружения всех армий мира на долгие века — предки были не дурнее нас. Впрочем, штык или его предшественник багинет уже входят в обиход — ничего принципиально нового нам в систему стрелкового вооружения внести не суждено.
        Почему мы не собираемся предлагать револьверных ружей или, собственно, револьверов? Потому что дефицит металлов всё ещё остался. Потому что наши производственные ресурсы задействованы преимущественно на создании судов и хождении по рекам. Потому что, в конце-то концов, пусть трудятся местные мастера, а не наше экспериментальное производство, занятое созданием моторов и оборудования для выделки моторов. Оснастку для массовой отливки четырёхлинейных свинцовых пуль мы поставить можем. Остаётся выяснить, какой длины ствол можно изготовить со столь малым по этим временам калибром — ведь чудовищные жерла нынешних стрелялок обязаны своими размерами, прежде всего, возможностями технологий, не позволяющими проводить кузнечную сварку ствола на чересчур тонком стержне. Да, стволы нынче сворачивают из листа в трубочку и проковывают шов ударами сверху. А чтобы при этом сам ствол не сплющить, внутрь вставляют стержень — работа, требующая знатного мастерства и немалого опыта.
        Мы ударом бронзовой пики по раскалённой железной заготовке способны вытянуть трубку длиной пятнадцать сантиметров — раз в восемь меньше, чем нужно для ружейного ствола. На полтора метра нами вытягивается трёхдюймовый пушечный ствол.
        — Генри! Ты же дюймовый фальконет делал с более чем метровым стволом!
        — Так то дюймовый. Он у меня вообще-то сначала имел калибр в полтора дюйма, а потом я его прокатывал, обжимая вокруг стержня, одновременно как бы растягивая в длину. Но то был дюймовый стержень, а тут всего-то четыре линии!
        — В Котласе придумывают твою переломку на шестилинейный калибр. Наверняка уже и пули льют. Остаётся выписать от них готовую оснастку. А остальное уже здесь сообразим в местных условиях. То есть и пробивание с вытяжкой, и прокатку с удлинением.
        Пушкарь достал свои записи с промерами скоростей вылета снаряда в зависимости от длины ствола, прикинул что-то на логарифмической линейке.
        — Надо пробовать,  — приговорил он, немного подумав.  — И не надо ничего выписывать — уж пули-то отлить дело нехитрое. Куда как сложнее кремневый замок и заделка всего этого хозяйства в приклад. Ладно, профессор, спасибо за дискуссию. Оно как-то веселее думается после обсуждения.
        А я про себя отметил, что после прибытия сюда, в Россию, наша школа испытала некоторый регресс. Не получалось концентрироваться на действительно судьбоносных направлениях, поскольку постоянно приходилось решать насущные вопросы. Новые научные кадры сейчас делали только самые первые шаги, а старые занимались их подготовкой и техническим обеспечением основной деятельности. Даже мотористами ходили по рекам.

* * *

        Вернусь к вопросу неважной организации нынешнего русского общества. Его нужно как-то упорядочить, чем, собственно и занимался Пётр, ознакомившись с западными вариантами государственного устроительства. Так вот — нам с Софи в это вмешиваться никак нельзя. Власти над управленческими структурами у нас нет и никогда не будет. Можем только показывать что-то на собственном примере и честно отвечать на вопросы. Иначе мигом лишимся нашей одной на двоих головы.
        Сам-то государь очень удачно попал в руки Рисовальщицы — дамы весьма эрудированной. К тому же он далеко. Зато Василий Голицын что-то зачастил с визитами и разговорами на самые щекотливые темы.
        — Софья Джонатановна! Что ты полагаешь относительно введения свободы вероисповедания?
        — А нечего мне про это полагать, Василий Васильевич. Попы поддерживают православного царя, а тот соблюдает их интересы. Та же история, что и с боярами, только вид из другой плоскости.
        — Тем не менее, и волжские булгары, и башкиры привержены исламу. Пытаться крестить их — значит раздуть междоусобицу. А ведь и те, и другие находятся под рукой царя,  — чётко очертил проблему Голицын. На что Софи поспешила сменить тему:
        — Василий Васильевич! Ты же знаешь, что религию для своего народа когда-то выбрали государи. Когда пришло время перехода от раздробленности к единству — тогда понадобилась и объединяющая религия. Вместо языческого многобожия народу привили веру в то, что, как бог един, так един и монарх. Всем это известно. Те же египтяне похожую проблему решали обожествлением фараона. Вот и не мучай меня вопросами церковными, я править государством не училась и не собираюсь. Мне мужа нужно дождаться и двигать за Камень всей семьёй,  — Соньку по-прежнему тянет в дорогу. Здешние дела успели ей наскучить. Тем более, что именно эта навигация принесла совершенно нескромные деньжищи, несмотря на то, что и десятой доли грузоперевозок мы не переняли — суда местной постройки по-прежнему ходят по рекам, приводимые в движения и вёслами, и бечевой, и парусом. Наши колёсные баржи заняты на дальних рейсах или на неудобных маршрутах. Плюс участились заказы на перевозку воинских подразделений и доставку довольствия гарнизонам острогов и крепостиц, которые ставят по берегам речушек в самых разных местах.
        Прозорливый Строганов, построив дорогу от судоходных низовьев реки Чусовой до спокойной реки Туры через свои земли, оказался при источнике доходов от перемещения огромного количества грузов. Он честно берёт плату за перевоз по стокилометровой брусовке множества товаров и пассажиров — паровой локомотив с поездом из полутора десятков тележек преодолевает дистанцию за пять часов. По обе стороны этого "волока" работают порты, принимающие грузы с судов местной постройки, и наполняющие трюмы этих судов встречно перевозимыми товарами. Двадцать пять тонн в сутки туда, и столько же обратно. По нашим временам смешное количество — всего один далеко не полностью загруженный железнодорожный вагон. Но сейчас это более, чем солидно. Собственно, увеличить пропускную способность легко — добавь всего один локомотив, и она удвоится.
        Тутошние мастера-лодочники уже просекли, что принятая нами двухпутная колея не с бухты-барахты взялась — по ней, если поставить тележки на обе колеи сразу, спокойно перевозится посудина шириной около двух метров и длиной двенадцать. Наша тупоносая баржа этого размера весит шесть тонн пустая и восемнадцать, когда с грузом. Таков расчётный предел. Зато если перевозить не суда, а только груз, то это можно делать независимо в двух направлениях по тридцать пудов на каждой тележке — по полтонны метрических. Лошадь по гладкому пути везёт таких тележек две, причём не очень быстро. А локомотив больше десятка, причем со скоростью напористо бегущего человека. На Койвинской линии это уже выучили.
        Еще два волока сооружены муромскими плотниками. Яуза-Клязьма в районе Мытищ, и Клязьма-Волгуша, ведущий в реку Яхрому, по которой через реки Сестру и Дубну удобный выход на Волгу. Таким образом завершена сеть переходов из реки в реку на основных маршрутах центрального региона страны. Кто там на них трудится и кому от этого достаётся прибыль — не наша забота, потому что всех денег не загребёшь. Наша выгода — переброска товара с реки на реку с одной баржи на другую без хлопот и проволочек. Мы просто возим грузы и ни во что не встреваем. Принял груз, доставил, сдал — всё.

        Глава 55. На ловца и зверь бежит

        — Вот и выходит, что пушки крепостные, береговые и осадные нынче разумней лить из чугуна,  — закончил своё рассуждение Пушкарь. Технически подкованный и набравшийся немалого опыта в череде огромного количества экспериментов, он пришёл к неожиданному для меня выводу.  — Я для простоты мортирки малые отливал и сравнивал по прочности разные чугуны из здешних, выстреливая берёзовые чурбаки прямиком в зенит.
        — Где отливал? Как?  — заломила бровь Софи.
        — Есть на Пушечном дворе и печи, и горны плавильные. Уж небольшой-то тигель прибавить к тому, с чем работают, невелика помеха. Один из чугунов, что из Тулы привозят, более остальных хорош,  — ничего удивительного не вижу в том, что Генри обратил внимание на качество материалов.  — Поехал я, разыскал мастера. Сам он себя кузнецом считает и мастерством своим гордится, но на самом деле владеет большой кузней, где и выплавление чугуна заведено. И железо себе он сам делает, из коего ружья производит. А ты говаривала, будто желаешь, чтобы тутошние мастера без нас всё наилучшим образом делали…  — замялся наш главный по артиллерии. Сомнения его мне понятны — сам он организаторскими способностями не отличается, зато инженер отличный. К тому же — исследователь. И, осознавая свою беспомощность в условиях отсутствия поддержки, пришёл согласовывать действия, требующие административного ресурса и финансовых вложений.
        — А как звать того мастера?  — спросила Софи, начиная обдумывать беседу с царевной, на поддержку которой хотела бы положиться.
        — Никита Демидов по прозванию Антуфиев.
        По нынешним временам расшифровываю — Никита сын Демида внук Антуфия. Так уж нынче заведено, что отчества частенько становятся прозвищами, которые выполняют функцию фамилий. Мной, жителем более поздних времён, эти моменты воспринимаются именно так. То есть отец его был Демидом Антуфьевичем, что звучало "Демид Антуфьев сын". Но для меня важно слово "Демидов" — это же была целая плеяда уральских заводчиков как раз в области металлов специализировавшаяся. Но нынче этот Никита трудится в Туле, а почему крепко сидящие на том самом Урале Строгановы не плавят чугун и не льют пушки я уже выяснил. Салон беременной фрейлины между щебетом о фасонах платьев и сплетнями о столичных происшествиях зацеплял многие вопросы нынешней современности. Оказывается, привилегию в металлургии казна желает оставить за собой. Нашли ведь медь по Каме. Строгановы нашли. Или из их людей кто-то, или в их землях. Но ставить производство стала казна. Даже добывали какое-то время руду, и выплавляли металл. Но потом всё там захирело без чудотворного пенделя. Пыскорский то ли рудник, то ли завод, расположенный выше Соликамска. Ну да
про медь другая песня. Железоделательные казённые заводы на том же Урале тоже есть. Один стоит на притоке Туры реке Нице. А второй не совсем казённый, а монастырский на реке Исети, которая впадает в тот же Тобол, что и Тура. Оба выплавляют сыродутное железо. Вот и вся индустрия — остальной металл, как мне кажется, поставляют кустари вроде того же Демидова.
        Нет, я не противник малого бизнеса, но для страны столь изрядных размеров их потуги не принесут изобилия конструкционных материалов. А нам оно, это изобилие, необходимо, как воздух. Мы почему прялки выпускаем? Да потому, что они практически цельнодеревянные. Металла в них совсем мало уходит. А тут вдруг образовалась весьма интересная композиция из благоприятно сложившихся обстоятельств. Люси проехалась и вверх и вниз по реке Туре, снимая на карты устья притоков и селения, то там, то тут уже возникшие. И в процессе подготовки к наблюдению Луны на Кушве-реке обратила внимание на то, что магнитное склонение нехарактерно для здешней местности. Полноценно семиклассно образованный Билл заподозрил наличие магнитной аномалии, причину возникновения которой ребята быстро отыскали — немалая гора, где часто встречаются массивы камня, отклоняющего стрелку компаса.
        Отколупнули его и послали в Котлас, где мигом подтвердили, что это магнитный железняк. Я не то, чтобы коренной уралец, но приходилось жить в этих краях, сказы Бажова читывать и кое-что из Евгения Пермяка мимо меня не прошло. Особенно запомнилось повествование про рукавицы и топор. Но и повествование про гору, в которую без конца били молнии, тоже из памяти не изгладилось. По всему получается — ребята наткнулись на гору Благодать. Нынче её ещё не раскапывали, так что металла тут надолго хватит. А потом и гору Магнитную найдём.
        И вот царевне для нового полка требуется сотен пять качественных мушкетов. Пушкарь встретился с человеком, который наверняка сумеет сделать их. Остаётся сообразить, как дать частному лицу доступ к недрам, на которые царская казна нынче усиленно накладывает лапы. Приёмы наши производственные и оснастку мы Демидову передадим, ничего не требуя взамен, потому что выгоду получим от возможности покупать железо и чугун. Только это нужно хорошенько обговорить заранее. Интересно, позволительно ли будет убедить правительство принять на себя некоторые обязательства разрешительного характера? В прошлом варианте истории, как я теперь понимаю, именно Демидову Пётр велел плавить чугун на Урале.
        Опять же этот нынешний Демидов! А он, случайно, не крепостной? С подобного рода обстоятельствами в эти времена можно крепко вхрясть. Это ведь всё не так, как было в известной мне истории, а лет на десять раньше. Хотя и история мне ведома только отдельными кусочками — я ею интересовался как-то ближе к разного рода коллизиям или интересностям примечательным. А имена и даты в моей бестолковке неважно держатся.

* * *

        — Ох, и большая же у тебя печь, Никита Демидович!  — царевна опасливо покосилась на пышущий жаром каменный "термитник", вокруг которого сновали чумазые работники.  — Так что? Пришло время выпуск делать?
        — Как есть пришло, самодержица,  — кивнул крепкий бородатый мужик с чуть наметившейся залысиной, малозаметной из-за надвинутой чуть не до самых бровей войлочной шапки. То есть, совсем незаметной, но я видела, когда он эту шапку снял и отвешивал самый настоящий земной поклон.
        — По имени обращайся,  — не вовремя вылез с замечанием Пушкарь.  — Она же не обращается к тебе по должности, а со всем уважением называет. Вот и ты учтивость прояви.
        Софь Севна!  — переключился он на регентшу.  — Отгони прочь пушистых фрейлин, а то на них от жара волоски мехов драгоценных спиральками скрутятся. Воротник выше носа, поля шапки на брови, и глаза сим стёклышком заслони,  — покосился на нас с Софи и снова повернулся к Демидову.  — Мы готовы, Демидыч. Дальше тебе распоряжаться,  — между тем фрейлины-боярышни послушно отошли подальше, оставив на месте только троих упакованных в плотную мешковину зрителей — нас с царевной и Пушкаря.
        Ну там дальше было пробивание летка, выпуск расплавленных шлака и металла — я такое видывал и на чусовском металлургическом, и на Таганрогском трубном. На трубном ещё и непрерывную разливку стали смотрел — мартеновской стали. А на чусовском — чугуна. Нет, я там, хоть и был по работе, но к основному процессу относительство имел только в качестве экскурсанта. Однако, красота горячего металла не оставила ни мой разум, ни софочкино сердечко равнодушными. Впервые моя реципиентка наблюдала похожую картину в Вулвиче, когда отливали якорь для флейта. А вот Софье Алексеевне подобное зрелище внове. Между прочим, кое-кому от подобного вида неслабо вставляет. Опять же жар огромной массы буквально пылающего металла — то самое излучение, которое является одним из основных способов теплопередачи. Огненные брызги, всполохи, деловитое роение работников — зрелище получилось необычным.
        Потом Демидов, который пока Антуфьев, но точно Никита, потчевал дорогую гостью в собственном доме. Это вообще-то крутизна небывалая — изба, окружённая стражей из царских рынд, наряженных в мундиры европейского кроя. Фрейлины, помогшие царевне сменить наряд с дерюжного на подобающий её положению парчовый. Ну а там, после обмена впечатлениями, и разговор о заказе ружей для коломенского полка начался.
        Образец, сделанный Пушкарём, от обычных нынешних фузей или мушкетов принципиальных отличий не имел — та же гладкоствольная дульнозарядка с кремневым замком. Только калибр в полтора раза меньше да пуля втрое легче. Мастер Никита эту разницу сразу приметил и крепко призадумался — он ведь понимает, насколько непросто будет выдержать такой размер. Генри принялся объяснять детали, отчего разговор принял техническую направленность. Фрейлины — те, что из боярышень, загрустили, зато Софи с царевной ни слова не упустили из сказанного. Так что сговорились о встрече в Котласе после ледостава, когда сухопутные дороги станут проезжими. С наскоку одними только словами этого пока ещё кузнеца убедить не получилось. А вот отлить из чугуна четырёхфунтовку он взялся. Но попросил для неё той руды, которую доставили из-за Камня. Это же он сегодня как раз из неё пробную плавку проводил и результатом остался доволен.

* * *

        Вернувшись на Кукуй Софи очередной раз "подбила бабки". С деньгами напряга нет — поступают исправно. А вот картина движения судов по рекам словно замерла в постоянной позиции. Один стотонник снуёт по Волге сверху вниз от Твери до Астрахани и обратно. Второй гоняет по Оке-Волге-Каме между Соликамском и Орлом. Три самоходных баржи за навигацию выполняют три рейса по маршруту Архангельск-Соликамск и обратно, одна мотается между Вологдой и тем же Архангельском. Ещё одна — между Архангельском и нашим сухим волоком, да пара снуёт от этого волока до Нижнего Новгорода и обратно. Да ещё три, ходящие одним отрядом, заняты картографированием. Итого одиннадцать моторизованных плавсредств. Да полтора десятка заняты перевозками по Дону от Иванова озера до Азова. И всё? А где остальные?
        Оказывается, ждут новых моторов, потому что поставленные на них трёхдюймовые высокооборотники разрушили подшипники, после чего сломали себе коленчатые валы. Понятно, что эти движки ушли в переплавку. С более надёжными низкооборотными шестидюймовыми приключился износ поршневых колец, отчего для них наступила пора капремонта. С таким трудом наладившийся темп производства моторов — штука в месяц — сломался. Потому что все заняты поправлением неисправностей и перестройкой одних двигателей в другие.

* * *

        После родов Софи приходила в себя больше недели, после чего всплакнула, глядя на свой растянувшийся живот.
        "Отключись,  — попросил я её.  — Дай мне поуправлять телом без твоего вмешательства."
        "Надолго?"  — полюбопытствовала она.
        "Для начала хватит и четверти часа."
        И Софи ушла в отключку. А я принялся качать пресс. Ножнички там, велосипед, мостик. Потом отжимания и подтягивания — это уже для плечевого пояса. Как-то я раньше этого не отмечал, однако тело Сонькино порадовало меня гибкостью, подвижностью и упругостью мышц.
        "Интересные, однако, фортели ты выделываешь! Дай-ка я сама",  — попыталась перехватить управление моя реципиентка.
        "На первый раз достаточно,  — остановил я её порыв.  — Рано тебе всерьёз нагружаться. Лучше перед сном верхом проедься спокойным шагом. Этот период осени называется "Бабье лето". Красота кругом, листья нынче ярко жёлтые. А для Чарлика нужно сделать коляску, чтобы он мог гулять лёжа — детям необходим свежий воздух.
        Не хотел заострять на этом внимания, но коляску Софи делала сама. Ковала, пилила, строгала — за время беременности она успела соскучиться по физической работе. Сама мыла пол и готовила, потчуя не только мамок, но и охранников. А их теперь при ней восемь. Два "сермяжника" из числа котласских охотников, Тёмно зелёные преображенцы, лазоревые семёновцы и в бордовых мундирах коломенцы. По моему совету будущих гвардейцев царевна специализировала — преображенцы — пехота, семёновцы — рейтары. То есть верховые пистолетчики. А коломенцы — драгуны. Конная пехота. Если Софи гуляет верхом, то охраняют её семёновцы и коломенцы. А, если пешком — сопровождают сермяжники и преображенцы. Как-то так сложилось, что пост номер один сейчас — царевна. А пост номер два — её "речная" фрейлина. Но при царевне дежурят по шесть бойцов из каждого полка, а при фрейлине только по паре. Ещё по одной паре гвардейцев, то есть шестеро, охраняют оставшихся четырёх фрейлин, которых царевна поселила в Коломенском вместе с сыновьями.
        Прикольная ситуация — не находите? Всем известно о наличии у юного государя пяти незаконнорожденных детей, которых несогласованно и непродуманно нарекли одним и тем же именем — Фёдор. Пять Фёдоров Петровичей. Кто из них наследник? Тот, на чьей матери государь женится. Это я так понимаю. Потому что признавать царём ребёнка, родившегося вне брака нынче не принято. Так вот — Петру это будет глубоко фиолетово. Я-то знаю.
        Сам Пётр нынче в Лондоне, куда отправился после почти года, проведённого в Голландии. Лиза пишет не очень часто, но длинно и подробно. Читать эти письма Сонька мне не позволяет, а только пересказывает отдельные моменты. Похоже, многое в них предназначено не для мужчин.
        Ещё заметил изменившийся облик царевны. Конченной стройняшкой она не сделалась, но некоторая полнота ушла, сменившись приятной мягкостью женственных форм. Плюс макияж, наносимый умелой рукой. Похоже, наша Лиза-Рисовальщица провела курс боевой раскраски, а номенклатуру косметических средств из моей памяти "срисовала" Софи. Потом потрудился Аптекарь, не забывая проверять на токсичность результаты своих озарений. Это не за один год появилось, потому что начинали они с Гарри ещё в имении под Ипсвичем. Потом, припоминаю, взяли за основу пудры какой-то мыльный камень — нынешние названия не всегда узнаваемы. Не уверен, что уже изобретено всё необходимое для выполнения безупречного макияжа, однако девчатам есть чем накраситься. Вообще-то косметика известна со времён фараонов, так что не на пустом месте начинали. А тут вот и мне стал очевиден несомненно положительный результат — Софья Алексеевна теперь выглядит привлекательно.
        Заодно, раз уж начал растекаться мыслью по древу, помяну ульи с извлекаемыми вверх рамками. Из России всегда вывозили мёд и воск. Пасеки, уставленные пчелиными домиками здесь давно в ходу, однако так, чтобы с рамками для сот — этого нет. А у нас в Муроме и лесопилка, и рейсмусный станок, и народ умелый, а моторы стали поступать с задержками — надо же людей чем-то занять, потому что с выделкой судов спешить не надо. Пасечники постепенно оценили эти удобные сооружения и начали их раскупать.
        В форму Софи вернулась уже к концу октября. Не так, чтобы в совершенно девические формы — руки стали крепче, а плечи массивней — силушки заметно прибыло, хотя и раньше хватало. Погоревав вместе со мной о том, что Демидова нынче с места не стронуть — ему пока и тут неплохо, потому что вместо мушкетов калибром двенадцать и семь, он взялся за изготовление двадцатимиллиметровых — на комфортабельной барже в сопровождении нянек и охраны заторопилась в Архангельск. С заездом в Котлас, разумеется. Здесь её порадовали вымощенные бетонной плиткой дорожки и гильза для шестилинейки, выполненная из "звонкого" картона. Ни с бумагой, ни с полиэтиленом наши технологи не справились, зато из варёной пакли и расплавленного полимера наловчились прессовать трубочки — основу перезаряжаемых гильз со штампованным донышком из железа. Переломок, однако, сделали лишь пару штук — все слесаря и кузнецы занимались моторами. Да и маловато их оставалось этих мастеров, потому что была навигация, где эти же люди трудились шарманщиками. Подготовленных-то специалистов по-прежнему не хватает. А нынче народ снова собрался в Котласе и
оснащал изготовление стволов.
        Шестилинейной пикой удавалось вытягивать трубку только на двадцать сантиметров, после чего её следовало раскатать, удлиняя и обжимая вокруг стержня, удерживающего калибр. Это пока получалось не каждый раз и с огрехами. Технология новая, Билла всё ещё нет — так он и застрял на реке Туре — отчего некому шашкой махнуть и распорядиться волевым решением. Прорва времени уходит на споры. Пришлось задерживаться и вникать — катать не плоский и не прямоугольного сечения длинный раскалённый предмет, удерживая внутри холодный стержень — дело новое. К тому же наружную форму хотелось приблизить к круглой. Плюс скорость движения заготовки — если подавать её медленно — тепло уходит в валки, и греть ствол нужно перед каждым прогоном.
        Пришлось проводить мозговой штурм — потеряли день на споры, но до завершения эскизов решение довели. Далее последуют новые отливки, доводка и череда проб — без нас управятся. И Соньке нынче некогда разбираться в тонкостях — тянет бабу туда, куда должен прибыть её ненаглядный Ричард. Сынком мужа порадовать и самой ему порадоваться. Она нынче всё чаще меня отключает, чтобы грезить без ехидных комментариев собственного внутреннего голоса.

        Глава 56. На край света

        — Никак у меня из головы не уходит этот Кольский острог,  — сетовала Мэри, потчуя нас с Софи красной икрой, которую мы намазывали поверх сливочного масла на ломти белого каравая. И запивали настоящим чаем с настоящим сахаром. Чай привезли из Соликамска — китайский. Масло из Костромы. Пшеница откуда-то из Поволжья. Или орловская. Сахар с Ямайки. Мы сейчас находимся в одном из важнейших узлов торговых путей России — Архангельске. Раз уж к слову пришлось, добавлю — хранение икры в стеклянных банках Консуэлла давно отработала. Поморы все добытые "рыбьи яйца" свозят прямиком сюда на корабельный двор уже в упакованном виде и получают за это плату. Почему именно к нам? А больше негде им взять резиновых прокладок, которые служат только один раз. Да и банки тоже привозные, из Англии — наш четырёхпинтовый стандарт в два с четвертью литра. Сами-то банки вместе с икрой уплывают в центральные области России, откуда возвращаются уже с чёрной икрой, после чего безвозвратно уезжают в Европу.
        Никак не удаётся исключить из деятельности коммерческую компоненту — таковы нынче люди вокруг. Те же шкурки носителей ценного меха наши лодочники скупают попутно у охотников. А потом свозят на наши дворы или просто продают, если встретится покупатель, который даст хорошую цену. Что удивительно, хотя деньги на приобретение пушнины тратят свои — выручку отдают хозяину. Нам с Софочкой. Это тоже часть нынешней мировоззренческой модели тех "людишек", кто считает себя нашими. Возможно, не все и не всё отдают — кто же за этим уследит! Однако деньжищи приходят огромные. Народу что? Казармы лодочных дворов так нравятся? Или кормёжка? А, может быть, выдача спецодежды и обуви? Или народ столь высоко ценит прикаянность и востребованность? Или пришлась по душе жизнь в нормально организованном окружении?
        Не знаю. Не доктор. Заметил только, что на треуголках "людишек моих" на левом "прищепе" у всех появилась круглая бляшка-пуговица из белого блестящего металла с буквой "С". Как я понимаю значение сего символа — софочкин человек. Нынче, когда похолодало, и народ переоделся в ушанки, эта бляшка заняла место кокарды. Пусть их. Если желают, нехай носят. Так что там про тот острог Мэри говорит?
        — Понимаешь, Софи! Горло Белого Моря — непростое место в навигационном отношении. Если ветер встречный, то обычному паруснику его не пройти. Иногда суда неделями ждут милости Эола. Ты могла этого не заметить, потому что мы сюда добрались, уже будучи готовыми идти очень круто к ветру, отчего ширины пролива было достаточно для лавировки под косыми парусами. Но наши новинки пока большинством мореходов не подхвачены. А осенью купцы могут досидеть до того, что с севера нанесёт льдов. Тогда или вертайся в Архангельск, или вмерзай там, где придётся,  — продолжила рассуждать Мэри.
        Соня ободряюще кивнула, давая понять, что ждёт продолжения.
        — Понимаешь, у нас образуется прорва смолы и поташа, которые можно отвезти в ту же Испанию и поменять там на медь.
        — Поташ-то откуда?  — не понял я.
        — Топим мы худым древесным углем, что остаётся после выгонки скипидара. В золе этого карбоната калия много — бабы, что щёлок делают, приметили, будто намного больше обычного. Стали разбираться и смекнули — в газах, уносимых пламенем, этого карбоната улетает очень много, а при тлении он весь остаётся в золе. Кстати, в золе, что из кузниц, поташа тоже мало из-за дутья.
        — Ну ладно. Возить в Испанию. Причём тут Кольский острог и горло Белого моря?
        — Так из Мурмана возить ловчее. Хоть круглый год приходи и уходи. Только вот дорога до него реками не проста. С одной стороны целая цепь озёр, между коими имеются протоки и из которых вытекают реки, ведущие куда надо. С другой — реки эти местами очень быстрые, да ещё и с перекатами и порогами.
        — Сама бегала смотреть?  — заинтересовалась Софи.
        — Практикантов послала с проводником из местных. Они-то, тамошние, ходят этим путём, но большого груза возить не любят. То есть проход водой от Кольского острога до Кандалакши имеется, однако, чтобы наладить грузовое сообщение, нужно крепко потрудиться и солидно вложиться.
        — А ещё нужно убедить тех же голландцев или англичан приходить не сюда, а туда. А русских купцов — тащиться втрое дальше непонятно зачем. Не выйдет. А самим — "Агата" в Архангельск не каждый год приходит, а "Энтони" нынче вообще нарасхват. Да и нам он надобен — кто ещё привезёт те же металлы?
        — Есть уже судно своей постройки размером примерно с "Агату",  — улыбнулась Мэри.  — Иван его следом за "Зябликом" построил по сходной схеме, только что борта не стал разваливать и штевни второй раз наклонять. По Белу морю сейчас ходит, не сегодня, так завтра вернётся. "Селеной" его нарекли. И не надо так пучить на меня глаза — оба экипажа я полностью подготовила. Науки зимами в классах, а практика в навигацию на шхуне. "Зяблик" тоже должен с Мезени вернуться. Команды на них на обоих из одних поморов.
        — "Селену" чем вооружили?
        — Три мачты с косыми нижними парусами и прямыми марселями и брамселями. То есть, на бизани крюйсель и брам-крюйсель. Ну и кливера со стакселями в комплекте.
        — Ходила на нём?  — продолжила расспрашивать подругу Софочка.
        — Нет. Муж не позволил. Непраздна я.
        — Вовремя ты управилась с подготовкой кадров,  — встрял ваш покорный слуга.
        — Всё равно неспокойно себя чувствую,  — смутилась "Марь Иванна",  — маловато у парней опыта. А тут повеление от царевны Софьи пришло — возьми и завези её курьеров в Голландию поскорее. Не отказать и на весну не отложить — не дело нам с ней ссориться. Надеюсь, успеем.
        — Какие же это курьеры, когда вместо короткого пути посуху собрались вокруг Скандинавии бежать?  — удивилась моя реципиентка.
        — Война нынче в Польше. Всё войско против османов вышло. Оттого на дорогах озоруют так, что даже посольства грабят. Наше-то великое не тронули потому, что оно и впрямь великое. Нынче через те земли без сопровождения драгунского полка соваться боязно. Так мне царевна и отписала. А посланцев в чужие руки отдавать нельзя. И послания ихние тоже. И оттягивать с этим не следует — путь, действительно неблизкий.
        — Когда про вооружение "Селены" спрашивала, то имела в виду пушки,  — вернулся я к важному для меня вопросу, сообразив, что не иначе, как матпомощь везут юному царю. Небось, напокупал там диковинок. А то и целый корабль.
        — Трёхдюймовкой, как на "Энтони". Книппели к ней чудо как хороши. А что ещё нужно, чтобы уйти от пирата? Рубани по такелажу и смывайся.

* * *

        "Энтони" привёз недобрую весть. Ричард Клейтон женился в Англии на какой-то тамошней графине, потому что его брак с Софи родственники признали неправильным. По их мнению, таинство венчания не может проводиться женщиной, к тому же, не имеющей соответствующего сана, который ей ни за что не получить, потому что баба. А тут подросла давно спланированная для него родителями невеста. Состоятельная, с положением в обществе, и собой недурна.
        Сонька рухнула в уныние и проявляла себя только для того, чтобы покормить Чарлика. Да, она отказалась от идеи привлечь к столь ответственному делу кормилицу, как заведено в эту пору среди благородных дам.
        В результате на посту оставался я. Прилежно питался и много двигался, чтобы наш один на двоих организм исправно работал. Задачи-то у нас, как ни посмотри, общие. Хозяйку же старался не тревожить, а радовать. Признаться, хорошего вокруг было достаточно — корабельный двор действовал без сбоев. Четвероклассники проводили много времени в химлаборатории, отдыхая в мастерских за изготовлением деревянных ходиков с маятником и приводом от гири. Металла для деталей механизма в них применялся только самый минимум.
        На верфи строились промысловые карбаса — малые, на четверых гребцов. И ещё я приметил в процессе сборки наши двенадцатитонные баржи без гребных колёс или моторов. Тупоносые и тупозадые, они явно предназначались для буксировки. Или толкания? И на носу, и на корме каждой просматривались элементы, намекающие на возможность сцепления последовательно. Ещё на стапеле завершалась постройка буксира. Не шестиметрового коротышки, а двенадцатиметрового с колёсами выше человеческого роста — явный возврат к классике и вынос оси подальше от уровня воды. Так на этом буксире тоже и нос и корма тупые, а колеса на середине длины. Напробовались, наконец-то новинок. Я нарочно не порицал самовольств, тем более, что уследить за ними был не в состоянии: практика — критерий истины. А шишки людям нужны не меньше, чем ягодки.

* * *

        — Это руда, из которой вогулы выплавляют медь,  — объяснял мне взрослый уже школяр.  — По описанию процесса, с их слов положенного на бумагу, не очень понятно, как проходит извлечение металла. Яма, уголь, дутьё, лепёшка в куче мусора и шлака. Я начал с прокаливания в тигле. В закрытом горшке всё спеклось в комок, масса которого не сильно отличалась от исходной. А в открытом масса изменилась заметно. Но главное, вонищи было немеряно. Я, как это приметил, вспомнил, что вогулы руду в кострах обжигают. То есть при обжиге с воздухом проходят химические превращения, а при простом прокаливании особо сильных изменений состава объективными методами не фиксируется.
        Я благосклонно кивнул, давая понять, что жду продолжения.
        — Ну, тогда стал прокаливать в закрытом тигле, подавая в него воздух через трубочку, а получающийся газ через другую трубочку собрал над водой в перевёрнутом сосуде. Так массы у меня шибче не совпали. Вроде как пропало что-то, а это противоречит закону сохранения. На всякий случай взвесил воду — потяжелела она. То есть газ растворился и увеличил плотность, а лакмус показал кислоту. Но не такую, как купоросное масло — слабее.
        — Газообразный окисел серы!  — догадался я. Дело в том, что про получение серной кислоты в школьном курсе был целый урок. Но очень давно и запомнившийся мне не во всех деталях. Там газообразную окись серы растворяли в воде и ещё обращали внимание что, в зависимости от того, сколько атомов кислорода присоединит к себе сгоревшая сера, кислота получается или сильной, серной, или слабой, сернистой. Я как раз из этого примера и запомнил, что у серы бывают разные валентности.
        — Попробуй сильнее нагреть тигель перед началом подачи в него воздуха. Ну и сам воздух пускай медленней, чтобы он дольше оставался в горячей руде. Сейчас очень важна именно кислота. Хотя, ты ведь и медь извлёк из прокалённого остатка?
        — Извлёк. Нагревая с толчёным углем. Судя по плотности, чистую. После выдержки расплава в железном стакане она не расслоилась, только немного шлака всплыло. Что дальше делать?
        — Ты Ивану об этом рассказал?
        — Рассказал. Он велел всё подробно описать и отправить Гарри.
        — Молодец Иван. И ты молодец. Всё правильно делаете.
        Зачем мне требуется кислота? Для начала доложу, что именно с кислоты начинается химическая промышленность. Её пока нет, этой промышленности, но пора начинать организовывать. Тут вот какая интересность. Экспериментаторы в области мыловарения получили глицерин, который ума не приложу где использовать, кроме как для косметики. И ещё они выделили стеарин, для извлечения которого требуется серная кислота. Без стеарина мы тоже легко обойдёмся, когда доберёмся до нефти и наладим её перегонку. Но в той же череде так и не постигнутых мною превращений жира во всякие разности присутствует ещё и солидол — густая смазка, которой до сих пор мы не располагали.
        Дальше всё просто: людям нужна кислота, люди делают солидол. Кто я такой, чтобы препятствовать? Тем более, что разбираться в деталях мне решительно некогда — общую бы картинку из виду не выпустить! Понимаю только, что для получения густой моторной смазки нужна серная кислота, для которой требуется медная руда.

* * *

        Трёхмачтовая "Селена" вошла в Северную Двину буквально на второй день после прибытия "Энтони". Капитан отчитался, что всё на ней в исправности — хоть прямо сейчас в Европу иди. И посмотрел на нас с Мэри, как будто спрашивая, есть ли для него груз.
        — Поташ? Смола?  — обернулась к подруге Софочка.
        — Пряжи ещё пеньковой накопилось поламбара,  — припомнила Марья.  — И рогожные мешки из-под зерна горой лежат. Да и мёд с воском в небольшом количестве, пиломатериалов сколько-то соберём. Есть, чем наполнить трюмы. Порожняком не пойдёт.
        Одна незадача — море вот-вот замёрзнет,  — продолжила она мысль.  — Только сомнения меня гложут — Василий молодой совсем. В смысле — опыта у него мало. Не бывал он в европейских землях капитаном, а там и зимовать придётся.
        — Давай я с ним схожу,  — вскинулась Софочка.  — Тошно мне на месте сидеть да кручиниться.
        — Мне бы саблю да коня, да на линию огня,  — поддержал я реципиентку шуткой из моего времени.
        — Хочу терзать,  — завершила мысль Софочка,  — так хочу, что от этого у меня молоко может скиснуть, и Чарлик станет голодать. Так что завтра нас тут уже не будет. Объявляй погрузочный аврал. Хочу апельсинов, а сюда их не привозят.
        Вот и вытряхнулась моя хозяюшка из уныния. Я уже чувствую растёкшуюся по всем её жилочкам дрожь нетерпения — пройти по морю на трёхмачтовом паруснике, который обещает быть неплохим ходоком. Его же Иван строил. Видевший кое-что на английских верфях, участвовавший в "поправлениях" куттера, сам ходивший в каботажных плаваниях на "классике". Иван, проштудировавший "Доктрину Морской Архитектуры", вышедшую из-под пера самого Энтони Дина, и построивший в корне противоречащий этой доктрине "Зяблик".

        Глава 57. В полярных водах

        Как ни спешили со сборами, вышли только утром следующего дня с рассветом. Ночь прошла в бумагомарании — разросшееся на полстраны хозяйство требовало пусть и не управления — на местах сами с усами, то хотя бы координации и понимания, чем занимаются остальные. А я на время Софочкиного ухода в себя эту сторону упустил совершенно — ну вот не моё это дело — администрирование. Да и погрузка заняла больше времени, чем думалось, хотя готовились загодя — потому что и судно далеко не крошечное, и товаров нашлось немало кроме тех, о которых Софи знала. Поверх поташа, пеньковых ниток и смолы загрузили и мёд, и воск, и непряденную пеньку тюками, и много ещё чего разного понемногу — грузоподъёмность "Селены" больше двухсот тонн. А, собственно, причина нашего вояжа — всего-то два хмурых здоровяка в мундирах Преображенского полка с увесистым сундуком — поместилась в одну каюту.
        Пока отчаливали и выходили в море, я постарался уйти в отключку — хозяюшка кормила Чарлика. Потом, когда она насильно вернула меня к действительности, пришел помощник капитана с парой матросов — принесли одежду для выхода на верхнюю палубу — меховые штаны на матерчатых лямках, того же материала куртки и колпаки как у Робинзона — всё из нерпы. Варежки, шарфы и сапоги из "рыбьей кожи", пахнущие касторкой. Настоящее полярное обмундирование, потому что даже портянки суконные в комплекте.
        Примерка, облачение и, оставив сыночка под присмотром нянь, моя реципиентка выбралась на палубу. Тут реально свежо — ровный влажный ветер студит лицо, отчего прикрывающий подбородок и щёки шарф совсем не лишний. Судно движется левым галсом, отчётливо наклонившись в сторону подветренного борта. Справа отчётливо виден берег, припорошённый снегом. В набегающих на него волнах покачиваются льдинки. Тоненькие, прозрачные, они видны только в зрительную трубочку. Зато море пока чистое. Свинцовое небо без единого просвета, умеренное волнение и очень плавная килевая качка скромной амплитуды.
        Оценив обстановку выпуклым морским глазом, Софи принялась за осмотр нашего дома на ближайший месяц — быстрее нам до Амстердама не добежать. В горячке сборов как-то не до этого было. Острый, плавно сбегающий к окончанию нос, увенчанный умеренной длины бушпритом. Линия борта, изогнувшись перед фок-мачтой, идёт прямо до самой кормы. Мачты прямоугольного сечения — пустотелые — почему-то лишены реев, хотя в нужных местах наблюдаются некие конструкции для их крепления. И еще в стенках мачт видны скромных размеров круглые иллюминаторы. Все три основных паруса бермудские. Их верхние окончания подняты почти до вершины мачты, где наблюдается короткое расширение мачтового "дерева". Не иначе — "воронье гнездо" — место для наблюдателя.
        Чувствуется поворот на десяток градусов правее, матросы выволакивают на палубу колбасу скатанного трубочкой паруса. Боцман руководит, изредка отдавая команды прямо в тело мачты, после чего идущие вверх канаты натягиваются, поднимая полотнища. Два больших стакселя и ещё один кливер быстро и без задержек занимают свои места. Пройдя узости, "Селена" добавила парусов и заметно ускорилась. Узлов до семи, если на глазок.
        Софи прошла в корму к рубке — будке, которую местные именуют казёнкой. За ней расположена артиллерийская башня. Маленькая, деревянная, с зачехлённым торчащим менее чем на метр стволом трёхдюймовки. Неинтересно. Вошла в рубку, открыв снабжённую рычажным запором дверь и переступив через комингс. Эти относительно высокие пороги в остальном мире пока не в ходу, однако Софочкин папа их давненько придумал — на "Агате" они используются — помню ещё по первому впечатлению от знакомства с флейтом.
        В рубке у штурвала стоит рулевой, поглядывающий то на компас, то в маленький иллюминатор справа. Здесь же левее вахтенный начальник. Вперёд отсюда смотрят два застеклённых окошка с полметра шириной, и из точащей из пола тумбы выглядывают окончания переговорных трубок. Намного интересней потолок с перископом. Простым зеркальным перископом и рукоятками управления дальномера, установленного на крыше. Поздоровавшись с вахтенными и испросив разрешения, Софи с удовольствием покрутила этой немудрёной машинерией, но из-за постоянного смещения поля зрения, вызываемого качкой, быстро оставила столь утомительное занятие. Только и засекла один разок расстояние до береговой черты, после чего "наигралась".
        Прямо из рубки мы спустились на нижнюю палубу в штурманскую. Здесь, кроме компаса и обстоятельных часов находятся и манометр лага и механический счётчик расстояния, колёсико которого сдвигается на один щелчок при каждом опрокидывании ковшика, наполняемого из трубочки от заборника давления набегающей воды.
        — Привирает, конечно,  — не дожидаясь вопроса, доложил находящийся здесь же моряк.  — Но с учётом поправок получается точнее, чем по счислению. А часы проверим только в Амстрдаме,  — добавил он, заметив наш взгляд, брошенный на циферблат с двумя стрелками.
        Комингсы, почти герметично запирающиеся крепкие деревянные двери, каждая из которых "имя прилагательное", поскольку приложена своей плоскостью к плоскости переборки. Иллюминаторы, снабженные деревянными же "захлопками" изнутри. Наискосок положенные доски палуб и переборок, отчётливо делящих корпус на изолированные друг от друга объёмы, ток воздуха внутри мачт, создающий вытяжную вентиляцию, переговорные трубы и лебёдки, спрятанные от воздействия солёной воды под палубу — здесь реализовано многое из того, что вошло в обиход где-то веке в девятнадцатом. Или так и не вошло, потому что корабли стали строить из железа.

* * *

        Выйдя из Двинской губы мы легли в бакштаг. Команда спустила бермудские фок, грот и бизань, легко подняв брам-реи вместе с брамселями — лебёдки и крепкие тросы сделали эту работу не такой уж тяжелой. За брамселями последовали и марсели. А до меня дошло, что паруса-то тут, оказывается, рейковые. То есть, реи, конечно, отнюдь не тонкие. На парусах не наблюдается ни рифов, ни гитовых. Шкотовые углы тоже отсутствуют — полотнища пришнурованы к дереву раз и навсегда по всей длине. Не чересчур ли смелое решение? Будем посмотреть. Тем более, что при столь быстрой постановке и уборке реев, гитовы и не требуются.
        Горло Белого моря прошли играючи, следуя по счислению — берега не просматривались даже с грот-мачты, поскольку начался снегопад, сокративший видимость до пары миль. Тёмное время перележали в дрейфе. Вскоре после выхода в Баренцево море в видимости появились плавучие льды, которые ветром сносило от нас. Поскольку курс мы изменили, а ветер оставался устойчивым, снова перешли на косые паруса, избавившись от прямых. С неудовольствием отмечали падение давления и полную недоступность небесных светил для наблюдения. Оставшийся слева материковый берег умышленно потеряли из виду, отойдя от него подальше. Стало холоднее, нас принялись накрывать снежные заряды — периоды слепящей круговерти. Сигнальщики вышли из тёплых помещений внутри пустотелых мачт на палубу, поскольку стёкла залепило. Однако, это мало помогало — и на кабельтов было невозможно что-либо разглядеть. Скорость снизили до минимума, убрав почти все паруса, кроме единственного маленького стакселя. Судя по всему, нас сносило к востоку-северо-востоку в сторону льдов. Капитан Вася перешёл на мотор, под которым мы, кажется, шли в нужном направлении.
Ориентиры по-прежнему отсутствовали, а команда в три смены непрерывно скалывала лёд — пошло энергичное обмерзание, в дополнение к которому ветер окреп, а волны начали изредка перекатываться через палубу.
        Мою хозяюшку мигом прогнали с верхней палубы вместе с её любимым топором, которым она скалывала лёд вместе с матросами. Качка стала сильной, отчего обе няни буквально слегли — впервые в море бедняжки. Чарлик беззаботно дрых, в машинном уютно ворчал мотор… Софи чуточку растерялась, не понимая, что делать, но потом поднялась в рубку и заняла место рулевого. Вот не отнимешь у неё чуйки! Как-то уловила ритм набегания водяных валов, и судно пошло плавнее. Корпус перестал поскрипывать, а палубу больше не захлёстывало. Это в ситуации слепого движения ночью. И так трое суток.
        Не то, чтобы без перерыва рулила — приходилось отлучаться, чтобы поесть самой и покормить сыночка, да и штатные рулевые набрались опыта. Потом ветер ослаб до сильного, снежные заряды прекратились, и стало видно беспредельное пространство, покрытое водяными валами с чубчиками пенных барашков. Нет, Софи не упала от утомления — она спустилась в штурманскую — здесь сейчас велись подробнейшие разборки по вопросу когда куда мы шли и с какой скоростью. Семьдесят часов пятиузлового хода это, между прочим, триста пятьдесят миль. Температура воды позволяет понять, что мы в Гольфстриме, хотя и заметно приостывшем. Ориентиры по-прежнему отсутствуют. После бурной дискуссии и определения времени последнего рассвета, отмеченного как смена кромешной черноты вокруг на серость, повернули точно на запад — мы где-то к северу от северного окончания Скандинавии.
        Ветер немного покрутился, зашел с юга, и мы, поставив марсели, бодро побежали вполветра. Команда, проверив крепления шлюпок, нырнула в уютные, отапливаемые чугунными печками помещения нижней палубы. Одна из нянь, хоть и по-прежнему зеленоватая, уже стала дееспособной. Качка помаленьку уменьшалась.

* * *

        Через пятьдесят миль повернули на юго-запад. Отсутствие берега слева говорило о том, что родину норманнов мы обогнули и впереди простор до самой Гренландии. Или Исландии. Зависит от ошибки в определении места. Ветер ослабел до свежего, после чего мы сменили паруса на косые и взяли немного круче к ветру — лаг показывал от десяти до одиннадцати узлов, и "залипшую" в ветер "Селену" почти не качало. Она оказалась очень неплохим ходоком. А тут и барометр полез вверх, и солнышко блеснуло впереди — похоже, мы выбрались за пределы полярных вод, где нам подсвечивало только северное сияние. Полагаясь на проходящие проверку часы, определились и удвоили количество сигнальщиков. Не напрасно — вскоре поступил доклад о земле по правому борту. Похоже, это Торсхавн. То есть ошибка в счислении не превышает нашей оценки. Если, конечно, это действительно Торсхавн, а не остров Унст. Подходить ближе и выяснять не стали, потому что очень хорошо идём, а дел там у нас нет.
        Ещё через двое суток получили в своё распоряжение целый час звёздного неба, причём в комплекте с Луной. Окончательно определились. Выяснили, что часы нас, если и обманывают, то не сильнее, чем применённый метод определения долготы. Хотя, поскольку момент наблюдения мы определяли тоже по ним, сделанный вывод может оказаться чересчур смелым. Тем не менее, замеченная нами ранее земля была не Торсхавном, а островом Унст. Мы восточней, чем предположили раньше.
        А потом нас накрыл знаменитый зимний атлантический шторм. Без парусов на малом ходу мы пять дней болтались среди высоченных волн, смывших дальномер и одну из шлюпок. В трюме обнаружили воду, которую, как выяснилось, захлестнуло через вентиляционные каналы. Хотя, и течь исключить было нельзя — при заполненном трюме этого достоверно не выяснишь. Тем не менее, мы приняли левее, намереваясь попасть в Северное море.
        Судя по тому, что после спешного урезания возможностей вентиляции вода в трюм поступать перестала, течи всё-таки нет. Последние порывы штормового ветра унесли нависающие над морем тучи, оставив в небе высокую рваную облачность, в просветах которой удалось взять широту, а потом и засечь прохождение солнца через меридиан — как и ожидалось, мы находились посреди Северного моря вдали от любой известной нынче суши. Команда убрала косые паруса и поставила прямые. На этот раз реи оказались заметно длиннее. Приблизительно вдвое. "Селена" легла в крутой бакштаг и помчалась, как пришпоренная. Как я понимаю, именно этот случай описывается выражением "На всех парусах".
        Третий шторм накрыл нас опять в Северном море. Как только стало видно, что небо закондубасилось, капитан распорядился спрятать последнюю сохранившуюся шлюпку на жилую палубу и закрепить поверх крышки грузового люка. Так же и запасной дальномер, установленный вместо ранее смытого, убрали от греха. Еще наблюдалась активность в районе вант — Софочка перестала совать свой нос решительно во всё, потому что я ей объяснил про доверие к капитану и остальным членам команды. Ведь уже ясно, что экипаж подготовлен хорошо, а судно лучше любого, какие она в этом мире встречала.
        Так про шторм. Какой-то он был кручёный. Нестабильный в направлении и исключительно подлый по части высоты волн. Пару раз нас чуть на борт не положило. Слава рулевому и мотору, позволявшему достаточно энергично маневрировать на малом ходу за счёт "обдува" пера руля струёй воды. Кстати, винт несколько раз обнажался, после чего потёк дейдвуд. Его прямо на ходу конопатили паклей с солидолом — вовремя мы создали достаточно густую смазку.
        Голландия встретила нас устоявшейся зимней погодой со снегом, но без особенных морозов. Место в доке освободилось буквально через двое суток — нам насущно требовалось поправить дейдвуд. Разумеется, Софи навестила господина Витсена и на несколько дней остановилась в его доме. Карты, привезённые нами позволили заметно "разогнуть" очертания "Тартарии", к которой европейцы в настоящий момент причисляли Сибирь.
        — Никуда от тебя не спрячешься,  — произнёс Пётр, входя в кабинет, где Софи общалась с Лизой, которая Рисовальщица. Да, Великое Посольство нынче в Амстердаме. Царь пропадает на верфях, а любезная его сердцу фрейлина Уокер с сыном обитают в доме бургомистра этого города.  — Здравствуй, капитан-девица!
        — Здрав будь, герр Питер,  — улыбнулась царю моя хозяюшка.
        — В порту только и разговоров, что о твоей "Селене", пришедшей в столь сложное для плавание время из Архангельска. Так я зашел и посмотрел. Совсем не по науке она построена. Капитан её молод и неопытен, а в команде половина вьюноши, а то и вовсе отроки.
        — Добротно она построена,  — откликнулась Софи.  — И переходом через зимнюю Атлантику это подтвердила. Команда достаточно обучена и тем же переходом сие доказала. А что отличия от обычаев судостроительных или наук мореходных заметны, так те же науки и обычаи на месте не стоят. Должен кто-то их вперёд двигать! Почему не я?
        — Гордо сказано,  — подбоченился государь.  — А, может быть, ты до Охотска дойти сможешь? Хочу письмо отправить тамошнему воевод