Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Татьяна Корсакова

        Бабочка

        * * *

        Первый десяток овец перемахнул через полуметровую стену играючи, точно табун арабских скакунов. Второй и третий сбавили темп, но с заданием справились. Проблемы начались с сорок пятой овцы. Она в нерешительности мялась у преграды, принюхивалась, присматривалась, жалобно блеяла и оглядывалась на Егорова в надежде, что он, жестокосердный, отменит задание.
        - Давай, прыгай, - проворчал Егоров сердито. - Мне тяжело, а ты чем лучше?
        Кто же мог подумать, что спровоцировать овечий бунт так просто? Одно неосторожное слово, и гениальный план дал трещину: вместо стройных рядов марширующих овечек перед внутренним взором предстало бестолково сгрудившееся стадо - попробуй пересчитай...
        И вообще, кто сказал, что подсчет овец спасает от бессонницы?! От бессонницы спасают пара бокалов хорошего вина или, на худой конец, стопка водки, а овцы... Овцы, даже виртуальные, всего лишь наивные, ленивые зверушки, и в качестве снотворного они никак не годятся.
        Надо попробовать охоту. Не тупо наблюдать за копытными, а деятельно отстреливать, ну, скажем, рябчиков или летучих мышей. Да, лучше летучих мышей - этих крылатых тварей Егоров особенно не любил.
        Решено, сначала перекур, а потом еще одна попытка задобрить Морфея.
        Егоров сел в кровати. Эх, хорошо, что болеет он не как обычные смертные, а по блату - в отдельной люксовой палате. Никаких тебе назойливых соседей-соглядатаев. Можно выйти тихонько на балкон и, наплевав на больничный режим, покурить.
        Сигареты контрабандой принес сегодня утром друг Пашка, воровато оглядываясь на хорошенькую медсестричку, сунул пачку Егорову в карман - конспиратор. А потом еще полчаса ныл, что курение вредит здоровью и что Минздрав не просто так предупреждает. Пришлось объяснить товарищу, что загнется Егоров скорее от бессонницы и безделья, чем от никотина.
        Егоров лежал в частной клинике уже почти неделю, и если с бездельем хоть как-то помогали мириться книги - тоже, между прочим, контрабандные, - то с бессонницей была настоящая беда.
        А всему виной авария и, как следствие, черепно-мозговая травма, не так чтобы очень серьезная - легкий обморок, головная боль, тошнота, - но разрушившая в одночасье все его планы на отпуск. В кои-то веки вырвался на охоту, и нате вам - джип всмятку, голова чудом уцелела. А теперь вот бессонница...
        Егоров вышел на балкон, облокотился о перила, закурил. Ночью можно было курить, особо не таясь, курить и смотреть на Большую Медведицу, необычайно яркую и даже в чем-то загадочную, и убеждать себя, что после перекура сон непременно придет. А еще ночью рождались стихотворения, порожденные бессонницей и от этого особенно пронзительные и искренние...

        Он улыбался мыслям несуразным,
        Смотря в заиндевелое окно,
        И допивал крепленое вино,
        Окрашивая скатерть ярко-красным.
        Душа еще сопротивлялась сну,
        В глазах еще не гасло пламя свеч, но
        Зима, приникнув к черному окну,
        Морозной кистью выводила: "в-е-ч-н-о"...[1]

        О том, что Егоров, зануда, циник и эгоист до кончиков ногтей, сочиняет вирши, не знал никто, даже лучший друг Пашка. Эту сторону своей жизни он оберегал особенно рьяно, даже более рьяно, чем право на одиночество...
        Все, в сторону лирику, пора переходить к практике. Егоров вернулся в палату, улегся на кровать, закрыл глаза.
        Загнав всех своих овец в аккуратный загончик и накормив свежескошенной травой, он зарядил виртуальную винтовку и принялся выискивать на виртуальном небосводе крылатых тварей. На сей раз фантазия подвела: рябчиков - сколько хочешь, а летучей мыши ни одной. Егоров присматривался и так и этак и даже винтовку поменял на дробовик, как в "Думе", а толку - чуть. Вот она - непруха...
        От виртуальных страданий его отвлекло деликатное покашливание. Егоров открыл глаза и тут же их снова зажмурил: вслед за бессонницей в его безмятежную обывательскую жизнь прокрался глюк. Глюк выглядел как гигантская летучая мышь, болтался на шторах, таращил черные глаза-пуговицы и тоскливо вздыхал.
        - Привет! - лишь усилием воли Егоров удержался от желания вскинуть дробовик и разрядить в глюк всю обойму.
        - Привет. - Мышь-переросток снова вздохнула, втянула носом воздух, спросила с завистью: - Курил?
        - Курил, а что?
        - Я бы тоже...
        - Ну, так за чем дело стало? Угощайся! - он кивнул на початую пачку.
        - Спасибо. Мне нельзя, у меня режим.
        - Так и у меня режим.
        - Ты - другое дело, ты настоящий.
        - А ты?
        - Я? - Гостья задумалась. - Я не знаю. Скучно тут, - сказала без перехода.
        - Где?
        - Тут, где я.
        - А ты разве не там же, где и я?
        - Я где-то на границе. Ты первый настоящий.
        - А, ну тогда понятно.
        Интересный у них получался разговор, очень содержательный. Надо будет завтра попроситься на консультацию к психиатру, а то мало ли что, вдруг это серьезно.
        - И поговорить не с кем, - продолжала печалиться гостья. - Никто меня не слышит.
        - Я слышу.
        - Ты первый и единственный.
        О как! Он - первый и единственный. Очень романтично.
        - Ну так со мной и поговори.
        - Можно? - Летучая мышь обрадовалась, взмахнула кожистыми крыльями. - Не шутишь?
        Егоров снова закрыл глаза, процитировал себя раннего:

        Давай о чем-нибудь поговорим...
        Об импрессионизме,
        О погоде...
        О том, что постоянства
        Нет в природе,
        В чем убеждают нас
        Календари...

        ...и тут же испугался. Что это на него нашло? Незнакомой летучей мыши доверяет самое сокровенное...
        А ей понравилось, Егоров как-то сразу понял, что понравилось: по влажному блеску черных глаз, по трепетанию крыльев, а еще по тому, как она смущенно сказала:
        - Еще хочу. Можно?
        И он, циник, зануда и эгоист до кончиков ногтей, расплылся в смущенной улыбке и сказал:
        - Конечно, можно.
        Время пролетело незаметно. То ли из-за стихов, то ли из-за того, что собеседница ему досталась очень хорошая, молчаливая и внимательная.

        ...Он проснулся от ласкового похлопывания по плечу.
        - Егоров, подъем! - Дежурная медсестра улыбалась дежурной улыбкой и под шумок пыталась пристроить ему под мышку градусник. - А говорили - бессонница.
        "А ведь получилось, - пронеслось в голове, - за виршами и монологами не заметил, как уснул".
        - Сегодня прямо с утра на анализы. - Медсестра, пристроив-таки градусник, строго нахмурилась. - И чтобы непременно, а не так, как в прошлый раз.
        В прошлый раз Егоров до лаборатории не дошел, посчитал, что кровушки у него попили и без того предостаточно.
        - Я прослежу, - медсестра погрозила пальчиком.
        И вправду ведь проследит, работа у нее такая - собачья.
        Идти по гулкому коридору было неприятно. Ощущение такое, словно ты не в больнице, а в комфортабельной тюрьме. За стеклянными дверями - камеры-одиночки, все внутренности на виду. Сам Егоров долго воевал, чтобы ему дали нормальную палату, с нормальными дверями, а то лежал бы сейчас как на витрине. Вот, к примеру, как эта дамочка из тринадцатой. У дамочки тоже что-то с головой, только посерьезнее, чем у него. Медсестричка назвала эту беду веско и неумолимо - кома. В общем, не повезло человеку.
        Четыре дня Егоров проходил мимо тринадцатой палаты, не особо задумываясь над судьбой ее обитательницы, а сегодня вот задумался, даже к прозрачной двери подошел и носом к стеклу прижался, чтобы было лучше видно.
        Дамочка оказалась совсем молоденькой, Егоров тут же переименовал ее в девочку. Черный ежик волос, лицо безмятежное, руки тонкие с синими прожилками вен - с виду ничего коматозно-фатального.
        - Егоров! - послышался за спиной грозный оклик все той же бдительной медсестры.
        - Давно она так? - спросил он, отклеиваясь от стекла и протирая его рукавом рубахи.
        - Уже месяц. Шансы никакие, но сердце крепкое. На следующей неделе родственники домой заберут.
        - Да, плохо, что шансы никакие. А может, поправится?
        Медсестра посмотрела так, что сразу стало ясно - не поправится...
        Ночи Егоров ждал с нетерпением, гадал: придет - не придет, даже вирш новый сочинил, лирический.
        Она пришла. И следующей ночью тоже. И еще три ночи подряд. И разговаривать с ней было одно удовольствие - даром что летучая мышь.
        А на седьмую ночь Егоров опростоволосился, повел себя совсем не по-джентльменски.
        Гостья уже освоилась окончательно, взахлеб рассказывала про трудности разведения в неволе уссурийского тигра и увлеченно размахивала крыльями.
        - Осторожнее, - сказал Егоров, - не порви шторы.
        - Чем? - удивилась она.
        - Когтями.
        - Какими когтями?..
        - Обыкновенными. Ты же летучая мышь, у тебя должны быть когти.
        - Я летучая мышь?..
        - Ну да! А ты что, не в курсе?
        Она была не в курсе. Хуже того, она обиделась.
        - Значит, вот как ты меня себе представляешь - летучей мышью...
        - А ты не такая? - спросил Егоров осторожно.
        - Я думала, что я бабочка, - она всхлипнула совсем по-женски.
        - Какая бабочка?
        - Да хоть какая! Лишь бы бабочка...
        Утром Егоров проснулся с больной головой и чувством вины и весь день маялся и тосковал. Он даже не стал ждать отбоя - завалился спать в восемь вечера, чтобы быстрее встретиться со своей гостьей и извиниться за вчерашнее.
        ...А она не пришла. Обиделась. Бабочки такие обидчивые...

        Опять анализы. Он ненавидел анализы лютой ненавистью. Он бы уже давным-давно выписался, если бы не летучая мышка, считающая себя бабочкой.
        В палате номер тринадцать не было медсестры, только девочка-пациентка. Егоров толкнул стеклянную дверь, подошел к кровати, пристроился рядом с мудреной аппаратурой, посмотрел на девочку. Она тоже не там и не здесь, она на границе, как его летучая мышка...
        - Ну, привет. - Он погладил девочку сначала по волосам, а потом по щеке - осторожно, одним пальцем - и уже хотел сказать, что был дураком, что ждет не дождется, когда она его простит и снова придет в гости, но примчалась медсестра, закричала что-то про злостное нарушение режима и принялась выталкивать его из палаты.
        Егоров заметил это в самый последний момент - карандашный набросок бабочки на прикроватной тумбочке, еще одно доказательство...
        - Это ее? - спросил шепотом.
        - Мать принесла, сказала, что девочка училась на биофаке, любила бабочек. - Медсестра нахмурилась, добавила строго: - Ну, идите вы уже, пока врач не заметил.
        - Почему любила? - спросил Егоров зло. - Она и сейчас их любит!
        Что-то такое неправильное случилось с его сердцем. Вроде бы в аварии пострадала голова, а болит и трепыхается именно сердце. Он даже знает, из-за кого - из-за девчонки из тринадцатой палаты, которая не там и не здесь...
        Нет, все-таки женщины - непостижимые существа. Вот ему бы было совершенно все равно, в каком виде болтаться на границе между мирами, да хоть в облике звероящера. А эти обижаются из-за пустяка...
        Оставалось только одно средство...
        Друг Пашка не подвел. Друг Пашка был знатным контрабандистом, а еще он мог достать луну с неба. Егорову не нужна была луна, ему требовались бабочки. И плевать, что на дворе конец зимы. У него на сердце тоже, между прочим, зима.
        В тринадцатой палате сменилась медсестра. Эту Егоров знал и даже пару раз подкармливал шоколадками. Эта была доброй и отзывчивой и согласилась выйти из палаты на десять минут по "неотложным делам".
        Бабочки - аж пятьдесят тропических красавиц - долго не хотели вылетать из обувной коробки. Егорову даже пришлось врезать по ней кулаком. Помогло - разноцветная крылатая братия разлетелась по палате, облепила мудреную аппаратуру, разукрасила диковинным узором скучные больничные простыни. Особо отважные пристроились в девочкиных волосах.
        - Ну вот, - сказал Егоров смущенно. - Видишь - бабочки!
        Она не видела, но мудреная аппаратура зашумела как-то по-особенному многообещающе. Эх, была не была! Как там принято обращаться со спящими красавицами?..
        Поцелуй получился не так чтобы очень эффектным - в щеку. Куда ему до сказочных принцев! Но идея, несмотря на некоторую затасканность, была хороша и даже не лишена изящества.
        "Если проснется, приглашу в ресторан, - подумал Егоров, - а если не проснется, притащу ей пару сотен бабочек, чтобы уж наверняка".
        Он упустил момент, когда это случилось. Руки вдруг коснулось что-то мягкое и теплое, и голос, тот самый, из снов, сказал:
        - Привет.
        Ее глаза оказались светло-карими, и на щеках обозначились ямочки. А еще она точно была не там, "на границе", а здесь, в палате номер тринадцать.
        - Ты носишь очки? - с любопытством спросила она. - В моих снах ты был без них.
        - Ношу, - признался он смущенно. - Видишь ли, спать в очках неудобно.
        - Плохое зрение?
        Да, зрение было хуже некуда, самое время задуматься о лазерной коррекции...
        - Минус пять диоптрий, если тебе это о чем-нибудь говорит.
        - Тогда все понятно.
        - Что понятно?
        - Ты просто не рассмотрел, что я не летучая мышь, а бабочка. - Она застенчиво улыбнулась, погладила его по руке.
        - Да, ты всегда была бабочкой, я просто не рассмотрел.
        Возможно, впервые в жизни Егоров порадовался тому, что у него плохое зрение.

        Примечания

        1

        Здесь и далее в рассказе использованы фрагменты стихотворений А. Ерошина.

        - * * * . .


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к