Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Курылев Олег / Алекс Шеллен: " №01 Победителей Не Судят " - читать онлайн

Сохранить .
Победителей не судят Олег Курылев

1945 год. Бортстрелок ночного бомбардировщика Королевских ВВС Великобритании Алекс Шеллен летит бомбить Дрезден.
        Город, в котором он родился и вырос. Ему предстоит выбрать между верностью его новой родине, присяге и королю - и жизнями друзей и родственников, которые могут погибнуть от его бомб.
        Алекс Шеллен сделает свой выбор.
        И дорого заплатит за это решение.
        Олег Курылев.
        Победителей не судят
        Кто проявляет жалость к врагу, безжалостен к самому себе.
        Фрэнсис Бэкон
        Только с третьей или четвертой попытки «Гном» смог окончательно оторваться от земли. Перед этим последним подскоком он взревел всеми своими «Мерлинами», сумев, наконец, зависнуть в полуметре над полосой. Пилоты включили форсаж, Алекс почувствовал толчок и увидел, как земля стала медленно уходить вниз и блекнуть, тут же затягиваясь мутной пеленой. Ангары, пакгаузы, мачты радиолокационной станции, колонна бензовозов, растянувшаяся вдоль кромки поля, - все это по мере удаления теряло четкость и цвет, поглощаемое белым слоистым туманом. Через некоторое время внизу были видны только две длинные огненные цепочки мазутных горелок, жаром которых предполагалось подогреть воздух и развеять туман над взлетной полосой.
        Алекс посмотрел на часы: семнадцать сорок пять. Он снова прильнул к колпаку своего пулеметного поста. На высоте трехсот футов форсаж был выключен, но выхлопные патрубки еще некоторое время светились. Внизу в разрывах тумана проплывали заснеженные поля Средней Англии с темными массивами лесов и серыми пятнами вересковых зарослей на холмах и болотах охотничьих угодий. Стало светлее. По мере удаления от земли сверху опускалась бескрайняя плита из сплошных облаков, которые вот уже много недель в несколько слоев накрывали и остров Британия, и Северное море, и всю Центральную и Северную Европу.
        Позади, в просвете между широко расставленными плоскостями киля Алекс видел идущий следом самолет их эскадрильи. «Каракатица Дороти» или «Шаловливая русалка», - подумал он, припоминая, кто именно пристроился за «Гномом» во время рулежки. Сегодня после долгого вынужденного перерыва они вместе с десятками бомбардировщиков на других аэродромах центральных графств выруливали на старт и взлетали по отмашке старт-офицеров, державших в одной руке флажок, а в другой хронометр. В назначенные час и минуту им, двумстам сорока пяти тяжелым ночным бомбардировщикам 5-й авиагруппы предстояло построиться над Ридингом в маршевую колонну и взять курс на давно уже лежавший в уродливых развалинах рейх.
        Флаинг офицер Алекс Шеллен, бывший истребитель и по совместительству воздушный разведчик, а ныне старший бортовой стрелок бомбардировщика, всматривался вдаль сквозь полусферу своего колпака. Полгода назад этот «Авро Ланкастер» собрали на
«Виктори эаркрафт» в Мальтоне. Из штата Огайо в числе многих других его перегнали в Англию для пополнения 98-й Ванкуверской эскадрильи «следопытов», прозванной
«Линкольнширскими браконьерами» и претендовавшей на звание лучшей в канадских ВВС. Алекс был четвертым офицером в экипаже «Гнома» вместо положенных по штату трех. Двое его подчиненных - сержанты Джек Лонгмор и Билли Йонес - находились сейчас на своих турелях в носовом и хвостовом колпаках. Колпак Шеллена располагался на спине фюзеляжа ближе к хвосту. На всех троих приходилось восемь пулеметных стволов Браунинга и сто двадцать восемь тысяч патронов.
        Мимо с огромной скоростью понеслись бело-серые клочья. Через несколько секунд резко потемнело - они вошли, наконец, в нижний слой.
        - Всем внимание! - раздалось в наушниках.
        Алекс поймал себя на том, что вместо того, чтобы всматриваться в окружающее пространство, он вяло крутится в своем кресле, думая о посторонних вещах.
        Весь сегодняшний день не задался с самого утра. Тринадцатое число - даром что не пятница. Сначала телеграмма о новой болезни отца. Из телефонного разговора с троюродной теткой он узнает, что старик снова простудился и требует его - Алекса - срочно приехать для решения вопросов по завещанию и получению последних (в который уже раз) указаний. Алекс мчится на телеграф и шлет своему другу в Сток-он-Трент - хорошему терапевту - просьбу навестить отца и по возможности взять его болезнь под контроль. Затем он на попутке возвращается в часть, но прямо на КПП ему передают приказ срочно явиться в кадровое управление авиагруппы. При этом транспортом никто обеспечивать и не думает. Как назло все машины, включая мотоциклы и бензовозы, если и едут, то не туда, куда нужно. И вообще, начинается какая-то суматоха, как перед крупной операцией, хотя при такой погоде самой крупной операцией могла быть расчистка снега или внеплановый подвоз боеприпасов из Глостера. Уже за полдень он добирается в управление и целый час ждет, когда кто-то там освободится. Усевшись на стул в коридоре, Алекс прибегает к методу
самоуспокоения: сегодня спешить ему некуда - «Гном» становится на замену двигателя, и в любом случае он сможет отпроситься на несколько дней.
        В кабинете, на дверях которого не было никакой таблички, его встретил худой и почти совершенно лысый верзила в форме сквадрон лидера. Удостоверившись, что перед ним именно тот, кто нужен, штабист извлек из небольшой стопки на краю стола папку и принялся ее просматривать. Иногда он вскидывал глаза на стоявшего посреди комнаты Шеллена и всякий раз, казалось, оставался чем-то неудовлетворен.
        - Как по-вашему, во сколько нам обходится один самолетовылет на Германию? - неожиданно спросил он, жестом предлагая Алексу сесть.
        - Думаю, что недешево, сэр, - растерянно пробормотал тот. - Одного бензина…
        - Бензина, - хмыкнул штабист. Он встал, подошел к окну и, заложив длинные угловатые руки за спину, повернулся к Алексу спиной. - Мы скрупулезно, с точностью до секунды рассчитываем каждую операцию, - забубнил он, глядя в окно, - затрачивая на ее реализацию миллионы человеко-часов на фабриках, рудниках, транспорте. Тысячи человек обеспечивают ее успех на земле и в воздухе. Но есть те, кому до всего этого мало дела. Они считают себя летчиками, а сами думают только о том, как бы поскорее избавиться от груза и лечь на обратный курс. Вы понимаете, о чем я говорю?
        Алекс понимал. Штабист говорил о «кроликах». Маршал авиации сэр Харрис применил этот синоним слова «трус», сделав его почти официальным термином по отношению к тем, кто бросает бомбы, не долетев до цели. В последнее время даже началась негласная кампания по выявлению «кроликов», и главным инструментом ее реализации должны были стать информаторы, прозванные в среде летных экипажей «лисами Харриса».
        - Сэр, разрешите вопрос… почему я?
        - Что ж, поясню, - повернулся офицер. - Во-первых, вы стрелок и сами не несете никакой ответственности за качество бомбометания. Во-вторых, у вас, я имею в виду бортовых стрелков вообще, не так много хлопот в последнее время. В-третьих, ваш послужной список…

«Сейчас будет гундеть про долг, гражданскую ответственность и прочее, - думал про себя Алекс. - Ну нельзя было хоть не сегодня. Нет, все в одну кучу…»
        Что до послужного списка флаинг офицера Шеллена, то он был не очень длинным. За ним числились две личные победы, две победы в паре и в тройке и три сбитых ракеты
«Фау-1». Впрочем, третья «Фау» едва не стоила пилоту Шеллену жизни…
        - Простите, сэр, но мы ведь бомбим ночью. Что можно увидеть ночью, да еще когда тебя слепят прожекторами?
        - Если вы ничего не видите, офицер Шеллен, то что вы вообще делаете в самолете? - язвительно спросил штабист. - После серьезного ранения вам пошли на уступку и удовлетворили вашу просьбу. Вас приняли в бомбардировочную авиацию, в лучшую эскадрилью, вы пользуетесь льготами…

«Сволочь, - негодовал Алекс, - теперь будет попрекать льготами и ставить условия».
        - …Вы ведь, кажется, немец?
        - Только на восемьдесят процентов, сэр! - Алекс нарочито вытянулся и чуть ли не щелкнул каблуками. - Вероятно, поэтому меня не взяли в инженеры. - Он намекал на то, что в канадских эскадрильях все бортинженеры были исключительно англичанами.

«Если выгонят, вернусь обратно в говоруны», - решил он.
        После выписки из госпиталя, когда ему было отказано в практической авиации, Алекс устроился в особую и весьма засекреченную группу радиодезинформаторов, базировавшуюся в Кингстауне. Он и десятки (а может, и сотни) его сослуживцев, владевших безупречным немецким, в соответствии с программой «Корона» обрушивали в эфир горы правдоподобного вранья с целью запутать немецких летчиков и операторов на постах наведения истребительной авиации. Если лондонские дикторы из «Голоса Британии» обрабатывали немецкое население, то «говоруны» из Кингстауна были нацелены исключительно на германскую ПВО. Во время операций британского бомбардировочного командования они передавали неверные метеосводки, предупреждения о надвигающихся тучах, туманах, циклонах, резком усилении ветра и тому подобном, заставляя немецких ночных истребителей совершать вынужденные посадки. Подделывая голоса и манеры радистов «вюрцбургских» радаров, не менее тысячи семиметровых тарелок которых все еще были расставлены по всему рейху, они пытались сбить с толку посты наведения, передавая неверные координаты своих атакующих группировок. В конце
концов, они просто засоряли эфир ненужной информацией, действуя подчас настолько изощренно, что даже свои «слухачи» из Хай-Уайкомба часто путали их с немецкими радистами.
        - Поймите, офицер Шеллен, в современной войне нужно располагать данными не только о враге, но и о своих. Мы не собираемся никого наказывать и выгонять. Сведения, полученные от… - штабист замялся, не находя подходящего слова, - от ответственных членов экипажей будут обрабатываться, и на их основании мазил, недолетчиков и просто неопытных пилотов переведут в хвосты колонн или в группы второго удара, для которых ПВО противника будет уже подавлена. Что, по-вашему в этом нет рационального зерна? Разве этого не вправе потребовать сотни тысяч мужчин и женщин, производящих боеприпасы, тысячи моряков, с риском для жизни доставляющих снаряды через океан?
        Алекс молчал.
        - Что это у вас за кольцо на руке? - неожиданно спросил штабист, взглядом показывая на правую руку Алекса.
        - Какое? Ах, это! Немецкое кольцо, сэр, называется «Мы идем против Англии!».
        - Теперь что, мода такая - носить вражеские кольца? Ладно, идите и подумайте. Я жду вас через два дня и надеюсь, вы примете правильное решение. Что касается нашего разговора, то о нем не должен знать никто. Будут вопросы, скажете, что вас вызывали на медицинское освидетельствование.
        Резко посветлело. Алекс зажмурился от внезапно ударившего в глаза света, отраженного от высоких кучевых облаков среднего яруса. Они выбрались, наконец, из сумеречных масс нижнего слоя и некоторое время летели по его верхней кромке, врезаясь в холмы и утесы из искрящегося ледяными кристалликами тумана. Прикрыв глаза рукой, Шеллен наблюдал, как один за другим из окрашенных в вечерний розовый цвет облаков выныривали идущие следом самолеты. Позади них он впервые за много последних дней увидал край заходящего за облачный горизонт февральского солнца.
        В наушниках раздался голос командира:
        - Внимание экипажа! Через двадцать минут начинается слаживание группы.
        Алекс взял бинокль и принялся осматриваться по сторонам. Самолеты, ведомые радиолучами навигационной системы «Джи», должны были собраться в тридцати милях западнее Лондона.
        Вернувшись из штаба, он направился в столовую, но был перехвачен сержантом Йонасом:
        - Офицер Шеллен! Слава богу! Насилу вас нашел. Получен приказ.
        - Какой приказ? - Они быстро пошли в сторону летного поля, над которым висели пласты довольно плотного тумана. «Немного ветра сейчас бы не помешало», - подумал тогда Алекс.
        - Приказ на вылет. Пилоты и штурманы уже прошли инструктаж. Мы заканчиваем погрузку.
        - А как же ремонт?
        - Отложен. Не хватает машин. Сегодня были два спеца по моторам, погоняли нашу
«четверку», поковырялись в карбюраторе, промыли топливопровод и заявили, что все параметры в пределах допуска.
        - А наш инженер? С его мнением уже не считаются?
        - Он написал рапорт, да что толку.
        Они вышли на летное поле и пошли вдоль одной из труб противотуманной системы
«Фидо». Навстречу им попались несколько техников-обходчиков, проверявших горелки, фланцы и насосы. Возле размытых силуэтов бомбардировщиков, поочередно выплывавших из тумана, виднелись тени людей и заправщиков. Грузовики подвозили боеприпасы. Алекс и Йонас не подозревали тогда, что в эти часы на полутора десятках авиабаз грузилось более тысячи бомбардировщиков одних только Королевских ВВС, не считая нескольких сотен американских «Крепостей».
        - Куда летим?
        Неподалеку взревел мотор, и Алекс смог разобрать лишь слово «Кассель».
        - Пилоты недовольны, - кричал Йонас, - говорят, это был не инструктаж, а непонятно что. Навигаторам даже не раздали аэрофотоснимки.
        - А что синоптики?
        - Не знаю. Только я слышал, что американцы сегодня утром отменили свою операцию из-за погоды. Говорят, они уже запускали моторы.
        Им самим не раз приходилось не только запускать моторы, но и взлетать, и даже выстраиваться в боевые «коробки», распределяясь по этажам и горизонталям, после чего следовал приказ возвращаться на базу. Сколько проклятий в такие минуты сыпалось с небес на головы синоптиков, командования и вообще всех тех, кто находился внизу! Эти проклятия летели десятками из каждого самолета, особенно если экипаж его состоял из недавно прибывших новичков. Правда, потом, когда эти рвущиеся в бой новобранцы совершали свои первые два, три или четыре боевых вылета (из положенных им тридцати), приходило некое понимание. «Господа, - докладывал офицер штаба на очередном разборе полетов, - по данным воздушной фоторазведки, авиационный завод в… (скажем, Дребеденьсдорфе), бывший целью нашей атаки третьего дня, несмотря на все ваши (здесь явно подчеркивалось местоимение "ваши") усилия увеличил-таки свои производственные показатели. Но есть и ободряющие новости: популяция лягушек в болотах севернее (скажем, Хреньбергсбурга) резко уменьшилась благодаря двум тысячам тонн сброшенных вами туда бомб». Так что к десятому боевому
вылету самый тупой сержант понимал, что плохая погода в районе цели - это стопроцентный провал операции. А вместе с этим приходило осознание важности работы синоптиков, хотя проклятий по поводу отмены вылета при уже запущенных моторах не становилось меньше. Удачным был боевой вылет или провальным, он одинаково засчитывался, увеличивая шанс летчика дожить до окончания своего цикла, получить крест за летные заслуги и при желании отправиться на покой.
        Они поравнялись с бомбардировщиком, под окном пилотской кабины которого была нарисована смешная каракатица (или осьминожка) в тапочках. В женских тапочках с помпончиками, одетых на каждую щупальцу. Рядом большими буквами было написано
«Дороти». Следующий самолет украшало изображение уродливого карлика в огромной дырявой немецкой каске с рожками. Это был их «Гном» (а также, если угодно,
«Карлик», «Мерзкий карлик» и т. п.).
        - Офицер Шеллен, где вас черти носят?
        Пайлэт офицер Джон Хокс, их командир (личное прозвище - Дю), раздраженно засовывал в планшет карту и какие-то бумаги.
        - Меня вызывали в штаб, сэр. Я думал, вы в курсе.
        Голова командира была сейчас занята другими вещами.
        - Вы собираетесь лететь в таком виде? Быстро переодевайтесь.
        Алекс бегом бросился в общежитие. Времени в обрез: десять минут туда, потом десять обратно. В комнате он столкнулся с их бортинженером Энди Лиоттой.
        Они успели сдружиться. Лиотта был американским итальянцем, работал автомехаником в нью-йоркском таксопарке, потом переехал в Канаду, где закончил летную школу. Он сильно картавил и вообще мало походил на бравого летчика, хотя провел в воздухе уже более двухсот часов.
        - Представляешь, - говорил сержант-инженер, когда Алекс натягивал на себя два комплекта теплого белья, свитеры, джемперы и прочее, - они же знают, что нам не взлететь без форсажа. Нас зарузили так, что трещат шпангоуты. 3350 галлонов бензина! Все три дополнительных бака под крышечку. Пришлось подкачивать колеса. Если «четверка» хотя бы чихнет при взлете, мы грохнемся и спалим половину графства. Они не понимают, что «Мерлин» - это не «Зигмар». Ну ничего, я написал рапорт и указал их имена. В случае чего эти умники не отвертятся.
        - Это успокаивает, - натягивая куртку с электроподогревом, констатировал Алекс. - А если мы свалимся на нацистов, нас впишут в боевые потери, и все будет чики-чики.
        - Ну уж нет! - кипятился Лиотта. - Если четверка откажет там, я пойду под суд, но нарушу радиомолчание и сообщу командору, что мы падаем исключительно по вине техслужбы.
        Они заперли комнату и бегом бросились к самолету.
        Собравшись над Ридингом, группировка королевских ночных бомбардировщиков, продолжая набирать высоту, растянулась тридцатипятимильной змеей над Суссексом и, пройдя чуть восточнее Брайтона, загудела своей почти тысячей моторов над невидимыми под облачным покровом водами Ла-Манша.
        Всему этому предшествовали весьма непростые маневры, когда одни самолеты - те, что прибыли к месту сбора на несколько минут раньше, совершали резкие повороты, с тем чтобы опоздавшие, срезая углы, могли их догнать и занять свои места. При всем при этом необходимо было распределиться по маршевым группам (или боевым коробкам), состоявшим из нескольких десятков машин, а в каждой группе занять один из трех ярусов. Затем начиналось уплотнение колонны, когда самолеты сближались друг с другом до уровня допустимой безопасности. Сомкнутым строем было легче отбить атаку вражеских истребителей. Остается добавить, что все маневры и перестроения производились в режиме абсолютного радиомолчания. Только визуальное наблюдение за ближайшими соседями, переговоры с которыми можно было вести с помощью световой морзянки лампами Олдиса. Время от времени, правда, с земли поступали шифрованные сообщения, адресованные командующему операцией или лидерам эскадрилий, но они оставались безответными, так что о продвижении группировки в штабе бомбардировочного командования узнавали в основном из донесений радиолокационной службы
и из перехвата немецких радиопереговоров.
        - Ну вроде порядок, - по интеркому[Система внутренней коммуникации.] послышался уверенный голос командира. - Эскорта у нас, как вы знаете, не будет, так что, парни, палите во всех, кто приблизится, - это касалось стрелков. - Пока пойдем на девяти тысячах, потом придется подняться повыше. Проверьте маски. Шеллен, обойдите все посты, проверьте шланги, переносные баллоны и электроподогрев. Особое внимание перчаткам. И не забывайте слушать, о чем они там говорят.
        Последнее относилось к радиопереговорам противника.
        - Мистер Лиотта, как насчет кофе?
        Все это были ставшие уже стандартными распоряжения. В обязанности Алекса входила проверка кислорода, систем персонального обогрева с уделением особого внимания исправности перчаток, а также прослушивание вражеского эфира. Знание языка, а главное, многих тонкостей профессионального жаргона немецких радистов ПВО позволяло Алексу держать свой экипаж в курсе некоторых событий. А что касается перчаток, то как раз благодаря обморожению пальцев обеих рук прежнего стрелка верхней турели Алекс и попал в этот экипаж.
        - Кофе будет готов через десять минут, - доложил Лиотта.
        Алекс рассеянно слушал эфир и смотрел на облака. Он неплохо разбирался в их видах: несколько месяцев его работы в Кингстауне, которой предшествовала стажировка при метеослужбе в Хай-Уайкомбе, не прошли даром. Но в отличие от метеорологов он видел облака не только снизу. Одних кучевых - плоских и средних, разорванных и мощных, лысых и волосатых, с наковальней и с грозовым валом - он различал десятки. Он отличал облака хорошей погоды от тех, которые грозили стремительной трансформацией и даже зимой, состоя из кристаллов льда, несли в себе миллионы киловатт статического электричества. Они зажигали на кончиках лопастей пропеллеров голубые огоньки святого Эльма, превращая винты ночных бомбардировщиков в сияющие нимбы. Но настоящим королем облаков была cumulonimbus incus - «наковальня». Восходящие воздушные потоки, скорость которых иногда достигала 50 узлов, возносили гигантскую плоскую вершину «наковальни» на высоту до 45 тысяч футов. Обычным самолетам и на меньших высотах уже не хватало плотности воздуха. И не дай вам Бог оказаться на пути такого потока, взлететь вместе с ним туда, где небо из
голубого становится по-королевски черно-синим, чтобы в следующее мгновение, утратив собственный вес, свалиться в смертельный штопор.
        Сейчас над Европой висело не менее трех ярко выраженных ярусов, между которыми стелились промежуточные слои-пелерины и бесформенные обрывки-фрактусы. Над непроницаемым нижним ярусом господствовал сильный западный ветер. Сумерки уже полностью властвовали внизу.
        - Кофе готов, господа. Мистер Шеллен, спускайтесь.
        Когда Алекс, протиснувшись через тесное пространство над бомбовым отсеком, загроможденное четырьмя дополнительными баками по 400 галлонов каждый, коробками с фольгой и шкафами с новейшей навигационной и радиоаппаратурой, добрался до кабины пилотов, там стоял хохот. Скорее всего картавый Лиотта рассказал очередной анекдот про итальянскую мафию. В это время «Ланкастер» шел на автопилоте на высоте около трех километров с крейсерской скоростью около 200 узлов. Традиционный кофе - единственный на пути к цели атаки - они пили почти все вместе, исключая стрелка хвостовой турели.
        - Что там слышно, Алекс? Что говорят немцы? Они нас видят? - спросил командир.
        - Да, сэр, но они еще не оценили численность. Из Франкфурта передают о двух больших группировках и сетуют на постоянные потери контакта. Похоже, что их уже глушат фольгой. Штабы в Арнеме и Меце объявили боевую готовность в нескольких эскадрильях.
        - А Дебериц?
        - Пока неясно, возможно, кодирует передачи.
        - Еще рано, джентльмены, мы только приближаемся к устью Соммы, - обжигаясь горячим кофе, произнес их навигатор Гарри Фаррел, пожалуй единственный чистокровный канадец в экипаже. - Кстати, скоро наша очередь швырять бумажки. Примерно через час. Интенсивность - пачка через три минуты. Ветер - самый подходящий, с восходящими потоками. Он понесет их на восток и продержит в воздухе часа три, не меньше.
        - Шеллен, а что от вас нужно было в штабе? - спросил Хокс, развернувшись в кресле пилота и засовывая в рот незажженную сигару.
        - Думаю, меня хотят комиссовать, сэр. Обещали вызвать еще раз.
        - Если медики признают последствия контузии, снимут с полетов. - сказал Рик Аркетт, второй пилот и самый старший член экипажа. - С нашими перепадами давления нужна не голова, а медный таз. Мой тебе совет, Шеллен, бросай ты это дело. Война скоро кончится, и из ста тысяч летчиков оставят не более тридцати самых молодых и здоровых. А закрепишься в наземной службе, глядишь, и до пенсии дотянешь. Тебе, кстати, выдали флаг?
        - Какой флаг? - удивился Алекс.
        - Значит, это твой, - флайт лейтенант Аркетт (по прозвищу Краб) изогнулся и протянул Алексу небольшой серый конверт, - засунь во внутренний карман или за голенище. Если залетим к русским, вскроешь, развернешь и будешь махать над головой, чтобы тебя не пристрелили.
        - А что здесь? - так и не понял Алекс.
        - Тебе же говорят - британский флаг, на котором по-русски крупно написано: «Я - англичанин». Они не учли, правда, что сейчас в воздухе кроме англичан несколько сотен канадцев, австралийцев, южноафриканцев и десятка полтора поляков, - проворчал Аркетт.
        Алекс повертел конверт в руках.
        - А почему мы должны залететь к русским?
        - Ну… всякое может быть. Не я же это придумал. Там до линии фронта около семидесяти миль. Не так уж и много. При такой облачности…
        - До какой линии фронта? - все более недоумевал Алекс.
        - До русской, - в свою очередь удивился Аркетт. - Мы же говорим о русских.
        - Семьдесят миль от Касселя?!
        - А при чем здесь Кассель, Шеллен? - оторвался от своей сигары командир. - Кассель
        - это запасной вариант по плану «А», а мы работаем по плану «В». Сегодня и завтра основной целью для нас и американцев будет Дрезден. Так далеко на восток мы еще не летали. Американцы - да, но они садились и заправлялись у русских. Нам же предстоит вернуться. Вот почему нас залили топливом так, что аж из ушей потекло. Между прочим, вторая группировка, которую, как ты говоришь, засекли наци, - это
320 «Галифаксов». Добрая треть из них - наши из шестой группы. Они идут параллельно нам на Белен. Это южнее Лейпцига. По такой погоде они скорее всего просто наделают шуму. Их задача - отвлечь немцев от Дрездена. Фрицы, определив, что «галифаксов» гораздо больше, чем нас, решат, что именно они заказывают музыку. Кроме этого, по мере нашего продвижения на восток небольшие группы «Москито» произведут ложные атаки сначала Дортмунда, потом Магдебурга. Мы тоже будем идти ломаным курсом, путая аналитиков в Деберице и других центрах. Позывной штурмана наведения головного бомбардировщика «яблочный пирог»; все остальные, включая нас,
        - «тарелкосушилки»; отмена атаки - «трехдверный шкаф». Впрочем, вас это уже не касается.
        Джон Хокс вкратце доводил план операции до тех, кто не присутствовал на общем инструктаже. Алекс Шеллен сидел со стаканом остывающего кофе в одной руке и со странным серым пакетом в другой. Немигающим взглядом он смотрел на никогда не дымящийся кончик сигары командира.
        Хокс взглянул на часы:
        - Через два часа должны поднять группы второго удара - 1-ю, 3-ю, 6-ю и 8-ю. А ближе к утру подключаются американцы… Что с вами, Шеллен?
        Алекс растерянно молчал.
        - Сэр, а ведь Алекс жил в Дрездене, - ответил за товарища инженер.
        - Это так? - спросил командир.
        - Я там родился, - почти полушепотом произнес Алекс.
        - М-да-а, - откинулся в кресле Хокс и с минуту молча смотрел на него. - Где же вы раньше-то были? С половины второго уже вся база знала, что мы идем на Дрезден. Никто ведь не ожидал такого приказа, да еще в такую погоду, поэтому обсуждали его на каждом углу. Вам следовало просто подать рапорт, и вас бы без разговоров заменили.
        - Конечно, - подтвердил навигатор, - таких случаев сколько угодно. Помните, как Ченселлор отказался участвовать в налете на Магдебург? - Фаррел оглядел присутствующих. - Он закончил в этом городе университет, здание которого как раз было выбрано в качестве базовой цели, да еще заявил, что у него в Магдебурге осталась куча друзей.
        - Точно, а сегодня наш командир базы грозился отомстить дрезденцам за то, что до войны его обсчитали в тамошней гостинице, - весело, но невпопад добавил Аркетт, но никто даже не улыбнулся.
        Все посмотрели на Шеллена.
        - Так получилось, - виновато оправдывался Алекс. - Я спросил у Йонаса, когда мы шли к самолету, но из-за шума, видимо, не расслышал.
        - Когда вы оттуда уехали? - поинтересовался Хокс.
        - В тридцать четвертом. Мне было четырнадцать. Почти все мое детство прошло там…
        - Да-а, дела… - Командир оглядел всех по очереди, затем засунул сигару в карман своей куртки на левом рукаве. - Я вам сочувствую, Шеллен, но, как вы сами понимаете, высадить не могу.
        - Остается уповать на то, что синоптики, как обычно, все напутали и нас завернут на Кассель, - попытался успокоить Шеллена Лиотта. - А потом уходи из бомбарей, Алекс.
        - Верно. Какого лешего ты вообще пошел в бомбардировочную авиацию? - пробурчал Аркетт. - Ты не знал, что мы бомбим города? Ты не слыхал о Гамбурге? О Вуппертале?
        Алекс понимал, что несколько месяцев назад совершил большую ошибку. Тогда он поверил сэру Артуру Харрису, заявившему, что включение германских нефтеперерабатывающих заводов в список целей высшего приоритета гарантирует окончание войны уже к декабрю. Он поверил сэру Арчибальду Синклеру, уверявшему, что все объекты нападения в Германии только военные. Министр авиации повторял это неоднократно. «Даже когда вы совершаете акт возмездия, Бог смотрит из-за вашего плеча». Алекса ввели в заблуждение тогда рассказы о легендарной 617-й эскадрилье бомбардировщиков, действовавшей в составе той самой 5-й авиагруппы, куда он стремился попасть. Они специализировались по точечным объектам вроде дамб[Их официальной эмблемой была расколотая молнией дамба, а девизом: «После нас хоть потоп».] , мостов, виадуков и ракетных пусковых установок, а когда наносили удары по небольшим заводам в зонах застройки французских или бельгийских городов, то говорили, что при этом не погибал ни один местный житель. Ходили слухи, что на имя премьер-министра или в адрес британского бомбардировочного командования приходили даже
коллективные письма благодарности от рабочих таких заводов за то, что завод-де уничтожен, а они все целы и невредимы. Что ж, возможно, все это действительно было так, но касалось только французов и бельгийцев и исключительно
617-й эскадрильи. Так точно маркировать цели и бомбить не мог больше никто. Ни в королевских, ни в американских ВВС. О бережном же отношении к немецкому гражданскому населению речь вообще идти не могла.
        Алекс не знал тогда, что всякие крестики на картах городских кварталов, обозначавшие госпитали, которые не следовало бомбить, и квадратики, обведенные вокруг заводов или арсеналов нацистов, подлежащих уничтожению, рисовались для кого угодно, только не для ночных бомбардировщиков, которые могли за двадцать минут разрушить и залить огнем сотни гектаров очередного альтштадта[Старый город.] , но были не в состоянии попасть в фабрику или ремонтные депо сортировочной станции. Они, эти крестики и квадратики, рисовались, например, для архиепископа Кентерберийского - председателя суда Шотландской церкви; для доктора Белла - епископа Чичестера. Для всех тех, кто вместе с Комитетом по ограничению бомбардировок призывал парламент объявить налеты на ночные города актами терроризма. То немногое из правдивой информации, что просачивалось в Англию из зарубежных источников, например из Швеции, большинством просто не воспринималось всерьез. Ужасающие слухи об огненном шторме в Гамбурге здесь считались вымыслом. Сами летчики, конечно, понимали, что в какой-то момент их командованием была объявлена беспощадная война
немецким городам, но и они до конца не осознавали того, что творилось внизу после их удачных налетов, особенно в последние месяцы. Негативный настрой части общества и прессы сделал эту тему непопулярной, и в офицерских столовых или в бильярдных ее старались не затрагивать.
        Когда отец Алекса узнал, что его сына зачислили в экипаж бомбардировщика, он пришел в негодование.
        - Ты станешь бросать бомбы на страну, в которой родился? - кричал он, потрясая рукой. - Ты не забыл, что там могила твоей матери и, возможно, еще жив твой брат?
        Слова о том, что мы воюем не с Германией, а только с Гитлером и его бандой, которые когда-то лишили их родины, не производили на старого Шеллена ни малейшего впечатления.
        - Не говори чепухи! Если бы ты пошел против нацистов с винтовкой в руках, я не сказал бы ни слова. Именно так поступают настоящие патриоты.
        В тот вечер они ни к чему не пришли. Рано утром, когда Алекс собирался уезжать на переподготовку в Конингби, в дверях его комнаты появился отец. Он стоял с тростью в одной руке и что-то прятал у себя за спиной.
        - Ты можешь мне хотя бы пообещать, что не станешь участвовать в налетах на Дрезден и Хемниц? - негромко, с тихим раздражением спросил он.
        - Дрезден вряд ли внесут в список целей…
        - Ты можешь пообещать?
        - Я обещаю.
        - Нет, ты поклянись!
        - Хорошо, я клянусь.
        Старый художник Николас Шеллен вынул из-за спины небольшую фотографию в деревянной рамке:
        - Поклянись ее памятью.
        Это был фотопортрет красивой женщины в театральном костюме древней королевы, возможно, жены короля Германа. Фотокарточка была тонирована анилином в нежные розовые и голубые тона. Она всегда висела в мастерской отца над его письменным столом.
        Алекс дал тогда отцу клятвенное обещание и уехал.
        Получается, что теперь он самый заурядный клятвопреступник.
        - Мы над рейхом. Начинаем подъем до двадцати тысяч. Экипажу надеть маски.
        Алекс не столько осознанно, сколько машинально снял маску с кронштейна. Не снабженная электроподогревом резина обожгла кожу лица, а первый вдох кислорода - бронхи. Если за бортом было минус сорок, то в колпаке верхней турели - не выше минус двадцати. А скоро за бортом будет минус пятьдесят, а то и больше. И если шальная пуля или шрапнель разобьет плексигласовый колпак, а ты, по счастливой случайности, останешься цел, то снимать маску потом придется вместе с примерзшей к ней кожей.
        - Шеллен!
        - Слушаю, сэр.
        - Как вы?
        - Порядок, сэр.
        Голоса в наушниках стали звучать глуше.
        - О чем они там болтают?
        - Гадают, как всегда. Не могут даже предположить куда мы идем при такой облачности.
        - Они хорошо нас видят?
        - Временами не очень. Недавно мы на двадцать минут пропали для центральных радаров, но нас вели «Вюрцбурги» из Северного Рейна.
        - Понятно. Всем стрелкам приготовиться к проверке оружия.
        Через несколько минут по условному сигналу с земли около двух тысяч пулеметов южной группировки выпустили в пустоту по несколько коротких очередей, стараясь не задеть друг друга. Уже в третий раз проверялась боеспособность стрелкового оружия в условиях угрозы обледенения. Правда, если после первой такой проверки, еще над Англией, самолет, у которого отказали две турели из трех или четырех (у некоторых четвертая была подвешена под фюзеляжем), мог быть отозван на базу, то теперь, откажи они хоть все - это уже ничего не меняло.
        Стрелки отрапортовали Хоксу об исправности своего оружия. Тем временем
«Ланкастеры» поднялись на шестикилометровую высоту.
        - Стрелок Шеллен командиру!
        - В чем дело, Алекс?
        - Вижу инверсионный след.
        - Я тоже вижу у передних. Пока не опасно. Надеюсь, внизу мы от него избавимся.
        Белый инверсионный след позади самолета, если он был достаточно широким и плотным, мог неплохо укрыть вражеский истребитель. Было много случаев, когда хвостовой стрелок замечал противника слишком поздно.
        - Командир, это штурман!
        - Слушаю, Фаррел.
        - Приступаю к сбросу фольги.
        - Понял.
        Через специальное окно штурманского отсека за борт с интервалом в несколько минут полетели небольшие пачки дипольных отражателей по две тысячи штук в каждой. Вес такой пачки равнялся 765 граммам. Когда скрепляющая диполи резинка лопалась и полоски окрашенной в черный цвет металлизированной бумаги порхали небольшим, но еще компактным облачком, они идентифицировались на экранах немецких радаров как четырехмоторные бомбардировщики. Когда же тысячи таких стай размывались в воздушных потоках, сливаясь в одну сплошную завесу, тарелки «Вюрцбургов» забивали свои экраны множеством светящихся точек, разобрать среди которых реальные цели не представлялось возможным.
        - Сэр, а вы знаете, как боши называют наши бумажки?
        - Знаю, «кислой капустой». Фаррел!
        - Да, сэр!
        - Как у тебя с навигацией? Ты поймал лучи?
        Хокс имел в виду навигационные лучи, позволявшие определять точные координаты самолета.
        - Да. Подходим к Бонну.
        - А точнее?
        - Миль тридцать западнее.
        - О'кей, все верно.
        Минут двадцать назад группа начала поворот вправо на тридцать градусов, совершая ложную атаку Бонна.
        - Мне кажется, я слышу, как там воют сирены, сэр, - вставил второй пилот.
        - Сирены сейчас воют в доброй сотне нацистских городов.
        Несмотря на усиливающийся холод и все более затекающие конечности, настроение большей части экипажа улучшилось. Двигатели работали исправно, количество топлива, а значит, и избыточный вес заметно уменьшились. За первый час полета они выработали четыреста галлонов бензина из баков № 1, расположенных в крыльях между ближними моттогондолами и фюзеляжем. Возвращаясь на свое место, Алекс ощутил вибрацию от топливных насосов, перекачивающих содержимое первого дополнительного танка в баки № 1. Поскрипывание стрингеров и лонжеронов теперь уже не внушало опасений. Осталось сбросить четыре тонны бомб и налегке лечь на обратный курс. Глядишь, часам к четырем по Гринвичу окажешься в своей кровати. Только бы расчет топлива, выполненный штабистами из отдела планирования с учетом погоды и дальности, оказался верным. А еще лучше - с небольшой ошибкой в сторону плюса. Все хорошо помнили, как в декабре при очередной атаке Берлина РАФ[RAF (Royal Air Force) - Королевские военно-воздушные силы.] потеряли двадцать пять «Ланкастеров», а из-за неправильного расчета топлива еще тридцать машин упали в Северное море на
обратном пути. Хорошо, что сегодня обратный маршрут позволит им в случае необходимости совершить посадку во Франции или Бельгии.
        Настроение же Алекса, напротив, становилось только хуже. Отцу он конечно же ничего не скажет, но ведь не в этом дело. Сейчас ему оставалось одно - уповать на стихию, которая все-таки сорвет сегодняшние планы сэра Харриса.
        В это время в Деберице, недалеко от Берлина, в подземном штабе 1-й дивизии истребительной авиации несколько девушек из женского вспомогательного корпуса люфтваффе, взобравшись на стремянки, приклеивали к огромному вертикальному экрану из матового стекла контуры маленьких, вырезанных из плотного картона самолетиков. Стекло, разрисованное множеством цветных линий и испещренное всевозможными надписями, представляло собой карту Германии, на которой каждую минуту, и днем и ночью, отображалась оперативная обстановка воздушной войны. Девушки в сизо-синих жакетах с петлицами, но без погон находились по одну сторону этой карты, штабное начальство и весь остальной персонал - по другую. Здесь, в просторном зале, спроектированном по типу лекционного амфитеатра, за тремя рядами столов, уставленных телефонами, сидели операторы наведения; вдоль задней стены и в отдельных кабинах располагались радисты, включая отделение фельдъегерской связи. Они поддерживали постоянный контакт со своими коллегами в штабе верховного командования люфтваффе в Берлине, в замке Геринга Каренхалле, а также в штабах четырех других
истребительных дивизий в Арнеме, Штаде, Меце и Шлайссхайме. Отдельные каналы связи предназначались для станций дальнего обнаружения «Фрея», пунктов радиоперехвата и метеорологических служб, спасательных служб, служб оповещения, директоров крупных авиационных заводов, а также высших партийных руководителей гау.
        С утра до вечера и с вечера до утра здесь царила сдержанная сутолока. Когда плотные тучи, несущие снег или дождь, накрывали Германию, на стеклянной карте почти не было вражеских самолетов. Исключение могли составлять отдельные высотные разведчики или объекты сомнительной природы, как, например, плотная стая птиц. В последнем случае на соответствующее место карты прикрепляли крестик из красного картона. В такие дни и ночи многочисленный персонал штаба мог немного расслабиться. Несколько десятков маленьких комнат отдыха находилось здесь же, под двадцатиметровой толщей земли и бетона, а более комфортные условия - в гостинице, расположенной наверху в уютном лесном массиве, защищенном двумя батареями зенитных пушек. Когда же где-либо в Германии немцы могли видеть солнце или звезды, из картонных коробочек извлекались белые, желтые или оранжевые самолетики, и проворные женские пальчики с аккуратным маникюром, но без малейших признаков лака, под руководством внимательной оберфюрерины наклеивали их, начиная с левой верхней части карты, где жирными контурами были очерчены береговые линии Британии, Франции и
Бельгии. Правда, в последнее время, когда все бельгийское побережье с некогда мощной линией радарной обороны уже находилось в руках противника, низколетящие бомбардировщики засекались значительно позже, и, соответственно, их картонные аналоги начинали появляться на матовом стекле только у западных границ рейха. Самолетики постепенно вытягивались змейками вправо, начиная свое медленное движение в направлении на восток. Таких змеек могло быть две, три или больше. Некоторые потом исчезали, другие удлинялись и меняли цвет в зависимости от степени опасности. Рядом наклеивались большие белые цифры, означавшие предполагаемое число самолетов в каждой группе.
        В такие часы обстановка в аналитическом зале резко накалялась. Народу прибывало втрое. Стрекот телетайпов и дребезжание телефонов смешивались с гулом голосов и топотом ног. Из разных точек страны с сотен локаторов, на девяносто процентов обслуживаемых все теми же женщинами из вспомогательного корпуса, поступали данные. Постепенно в дело вступали и британские говоруны из Кингстауна. Они быстро распознавали новые пароли и часто сообщали правдивые данные о координатах и направлении движения ударных групп, с тем чтобы войдя в доверие, сбить противника с толку в ответственный момент. Чтобы разобраться в этом потоке правдивой, ошибочной и заведомо ложной информации, необходимо было иметь крепкие нервы и большой опыт. Командование требовало правильных решений. Проще всего было объявлять тревогу в максимальном количестве городов, но при этом останавливалось производство вооружения, парализовывался транспорт, в конце концов, люди просто не высыпались ночью, напрасно проведя ее в бомбоубежище, и шли наутро далеко не с тем настроем на трудовой подвиг, которого от них требовали фюрер, Геббельс и Альберт
Шпеер.
        Со стороны аналитического зала стекло было чистым, лишенным наклеек и рисунков. С этой стороны на него особыми фломастерами наносилась метеорологическая обстановка, в условных обозначениях которой, впрочем, мог разобраться только специалист. Движение облачных масс, осадки, температура воздуха и скорость ветра по высотам учитывались при присвоении тому или иному району степени грозящей опасности. Четвертая - низшая - быть готовым к объявлению воздушной тревоги; первая - высшая
        - необходим взлет истребителей ПВО; дополнительные средства артиллерии, как, например, поезда с зенитными батареями на платформах; мобилизация всех пожарных и спасательных служб гау и прилегающих зон. С этой стороны стекла города, плотины и промышленные районы обводились определенным цветом, рядом рисовались цифры, означавшие возможное время подлета противника в минутах. Все это постоянно стиралось мягкими тряпочками, смоченными в особом растворе (отчего в зале стоял легкий запах эфира), заменяясь другими данными. Эту работу, как правило, выполняли два или три младших офицера штаба.
        За столом, установленным на небольшом возвышении непосредственно перед картой, сидели два-три старших офицера, принимающих ответственные решения. Для них была предусмотрена отдельная комната отдыха с мягкими диванами, прохладительными напитками, фруктами и сигаретами, которых не купишь на самом черном рынке Берлина. Но больше всего здесь выпивалось кофе. Имелась также аптечка с особыми таблетками, которые, как говорят, могли на время активизировать умственную деятельность или, по крайней мере, подавить сон.
        Зона ответственности 1-й дивизии истребителей распространялась на марку Бранденбург, Нижнюю и Верхнюю Силезию, Саксонию, Судеты и Богемско-Моравский протекторат. Эта зона была разделена на несколько районов, каждый из которых курировал офицер ВВС, бывший, как правило, из тех мест. В обязанность таких офицеров входило знать весь партийный и промышленный актив своего района, командование СС и полиции, руководящих работников гитлерюгенда, Красного Креста и множества других организаций. Кроме этого они должны были свободно ориентироваться в таких показателях, как мощность электростанций, ТЭЦ, пропускная способность и состояние автобанов и железных дорог, мостов и судоходных рек. Одним из таких офицеров был гауптман с изуродованным лицом, левая половина которого представляла сплошной ожоговый рубец. Место левого глаза закрывала широкая черная повязка, рот из-за рубцов на губах и утяжках обожженной кожи щеки был несколько перекошен. Капитан отвечал за Саксонию, звали его Эйтель Шеллен.

* * *
        - Алекс, вставай, если не хочешь остаться. Тебя никто ждать не будет. Толстый с Очкариком уже внизу, вон, машут руками… два балбеса.
        - Да… пошли они к черту… - промычало из-под одеяла, - чего так рано-то? Мы же не в Гитлерюгенде…
        Вместо ответа засоня получил увесистый удар подушкой, после чего с него было сорвано одеяло. Пришлось встать. Протирая глаза и щурясь, Алекс босиком прошлепал к распахнутому окну. Солнце уже освещало верхние этажи зданий, но площадь в этот ранний час была пуста. Только дворник мел тротуар под маркизами магазина мануфактур Моритца Хартунга да возле комплекса белоснежных статуй в самом центре Старого рынка маячили две маленькие фигурки: те самые балбесы - Толстый и Очкарик.
        - У тебя десять минут, - бросил брат и вышел из комнаты.
        Оба рюкзака стояли собранными еще с вечера. Алекс подошел к одному из них и потянул за лямку. Ну конечно, так он и думал, опять им предстоит суровый поход с полной выкладкой.
        - Эйтель, ты несешь ответственность за всех детей, - наставляла за летучим завтраком фрау Шеллен своего старшего сына. - Сколько всего вас будет?
        - Девять или десять, - прошамкал набитым ртом Эйтель.
        - И куда же на этот раз? - поинтересовался отец.
        - На наше место, к заброшенной ферме. Папаша Котлеты обещал подбросить до Хайденау, а там километров восемь на восток.
        - Папаша кого?
        - Котлеты. Ну… Густава. Это младший сын мясника Поккуса. Герр Поккус едет сегодня в Пирну за поросятами. Пап, знаешь, какой на Везенице клев! На Эльбе такого не бывает.
        - Эйтель, ты должен помнить о двух вещах, - продолжала мать.
        - Огонь и вода, - закивал Эйтель. - Я помню, мама. Мы всегда очень осторожны. У нас дисциплина. Спички только у меня одного, а утонуть в Везенице еще никому не удавалось.
        Через пять минут братья были внизу. В узком переулке между их домом, в котором на первых двух этажах располагался магазин одежды Роберта Бёме, и узким зданием с мебельным магазином Беннера их поджидали уже шестеро пацанов в возрасте от девяти до двенадцати лет. Четырнадцатилетний Эйтель Шеллен был самым старшим в этой компании. Следующим шли его брат-погодок Алекс и их товарищ по прозвищу Птицелов, но стопроцентное лидерство всегда принадлежало Эйтелю. Всех их, кроме того что они жили по соседству, объединяло общее стремление к независимости. Они не признавали никаких организаций и молодежных союзов, пытавшихся в те годы прибрать к рукам подрастающее поколение. Особенно они не признавали Гитлерюгенд с его муштрой, флагами и барабанами. В основном это были дети тех, кто не тянул руку вверх, приветствуя колонны штурмовиков. И, хотя жили они в мансардах и чердаках самого центра Старого города, а их отцы далеко не всегда относились к рабочему сословию, в их семьях преобладал дух рабочих окраин, отдававших свои голоса социал-демократам, коммунистам, католикам или не отдававших их никому.
        Маленький отряд двинулся в сторону набережной к мосту Альберта, где их должен был подобрать отец Котлеты, владевший небольшим грузовичком. Почти у каждого за спиной висел рюкзак с одеялом и продуктами. Толстяк - он же Генрих Виллашек - гордо топал с «обезьяной» на спине, неся настоящий солдатский ранец с деревянным каркасом и крышкой из рыжей с белыми подпалинами телячьей шкуры. Птицелов - Максимилиан Беппе
        - получил в наследство от отца - бывшего солдата альпийских батальонов Эрвина Роммеля - австрийский горный рюкзак со множеством карманов, ремешков и кулисок. Самый маленький из всех - Вальтер Фишер по прозвищу Таблетка (а также Пилюлька, Аптекарь и т. п.) - пришил лямки к старой солдатской сухарной сумке и носил ее на боку, словно почтальон. Его отчим работал провизором в небольшой аптеке в Нойштадте, и Таблетка, как никто другой из местной детворы, разбирался в назначении лекарств, советуя их всем подряд: и больным, и здоровым.
        Алекс, будучи родным братом лидера этой шайки, не имел по этому поводу никаких преимуществ перед остальными. По складу характера он был мягок и даже застенчив. Общаясь со сверстниками, он мог позволить себе крепкое словцо, но в присутствии взрослых всегда был предельно вежлив и уважителен. Обычно матери любят как раз таких, невольно превращая некоторых из них в «маменькиных сынков», но материнское сердце Вильгельмины Шеллен больше принадлежало ее первенцу, ее маленькому Принцу, который вырос и, несмотря на некоторую ершистость, был так же нежно привязан к матери. Алекс чувствовал это, но их искренняя дружба с братом, готовым всегда вступиться за младшего, кто бы его ни обидел, компенсировала некоторую несправедливость в распределении материнской любви. Словно эта любовь и забота переходили к нему, пройдя через Эйтеля.
        Конечно, не одна только страсть к рыбалке объединяла этих ребят, заставляя совершать походы в поисках клевых мест на Везенице, Мюглице, Поленце и десятках других мелких притоков Эльбы, куда заходили спустившиеся с Рудных гор ленок и даже форель. Очкарик, например, вообще никогда не брал с собой удочку, предпочитая альбом для рисования или книжку, а вечно голодные братья-близнецы Хольцеры - Франц и Леопольд (по прозвищу Француз и Суслик), кроме рыбалки занимались еще и расстановкой силков на зайцев и прочую мелкую живность здешних полей и лесов. С помощью хитроумных клеток, мастером по изготовлению которых был Птицелов, ловили они и птиц. Их затем продавали на птичьем рынке в Дрезден-Плауене. Что касается Таблетки, то этот веснушчатый паренек, если не мешался у всех под ногами, то носился с сачком за бабочками или с видом знатока собирал лечебные травы. По большому счету всех их сплачивала любовь к природе и искренняя детская дружба, не признающая ни сословных, ни профессиональных различий их родителей. Их, детей безработного и доцента, художника и мясника, рабочего фарфоровой фабрики и
солдата-инвалида, собирал вместе ночной костер с печеной картошкой, страшными рассказами и нескончаемыми затеями.
        Они были индейцами и мушкетерами, рыцарями круглого стола и полудикими викингами, пиратами, заброшенными на необитаемый остров, и старателями, всерьез пытавшимися найти золото на безымянном ручье. А вообще-то они называли себя «Дрезденскими чертополохами». Как и любая другая более или менее сформировавшаяся городская подростковая группировка, они просто обязаны были иметь название. Часто, рассевшись вокруг костра, насытившись и выкурив трубку мира, еще днем слепленную из прибрежной глины и обожженную тут же на углях, они приступали к одному из самых значительных для мальчишеского детства таинств - ночным рассказам. В этом особого рода театральном действе каждый принимал участие, но в какой-то момент кто-то наиболее одаренный завладевал всеобщим вниманием, а все остальные становились самыми внимательными и благодарными слушателями. В компании «чертополохов» таким был конечно же Очкарик (он же Заика) - Вилли Гроппнер - сын университетского доцента. После недолгих уговоров, когда подходила его очередь, он с показной неохотой брался за дело:
        - Н-на чем мы там остановились, в прошлый раз? Я что-то уже и н-не помню…
        Ему наперебой подсказывали, и через несколько минут ни резкий крик ночной птицы, ни выстрел смолевого сучка в костре были уже не в силах отвлечь слушателей от очередной захватывающей истории. Никто не замечал, что порой рассказ изобиловал противоречиями и пропусками, а нить повествования была сложна и запутанна, словно морской узел.
        - Я вам забыл сказать, джентльмены, что этот герцог, н-ну… тот, что упал с лошади, так вот, он имел шрам на щеке от копья, и за это его прозвали Меченым…
        Маркизов и герцогинь «Двух Диан» через несколько вечеров сменяли старатели и собачьи упряжки «Белого Клыка», сорванцов из «Тома Сойера» - безнадежные окопы и смерть «Западного фронта», на котором не было перемен… Все это в пересказе сверстника-мальчишки воспринималось и впитывалось гораздо лучше, нежели на школьном уроке в хорошо отработанном литературном изложении штудиенрата. А потом, когда глаза многих уже слипались, они выбирали дежурных, а все остальные перебирались в большой шалаш, построенный из сухих жердей и еловых веток. Но и здесь, в кромешной темноте кто-нибудь вдруг вспоминал страшную историю про
«черного» рыцаря или болотную ведьму, и сон откладывался еще на целый час.
        В тот день они шли на одно из «своих» мест - поле Германа близ давно заброшенной фермы на берегу крохотной речки Везениц. Говорят, что в самом начале Великой войны хозяин фермы и четверо его сыновей продали скот, отправили женщин в город, забили окна и двери дома досками, а сами записались в резервный полк саксонской кавалерии. Никто из них не вернулся назад. После войны земельный комитет выкупил часть земли у вдовы хозяина, но участок с постройками та отказалась продавать. Возможно, и теперь он числился во владении кого-то из наследников, однако никто из них в этих местах не появлялся. Когда-то, еще в начале двадцатых, ферму разграбили: вероятно, не раз здесь останавливались отряды Фрейкора или Черного рейхсвера. Не исключено, что в те неспокойные годы она служила прибежищем для бандитов и была свидетелем их преступлений. Но с тех пор вот уже много лет все в этих местах заросло кустами дикой малины и ежевики вперемешку с крапивой и осотом. Ковер высокого разнотравья скрыл последние следы ведшей туда когда-то дороги, а заросли ольхи не позволяли даже с близкого расстояния угадать, что за ними
скрывается дом с остатками красной черепицы на покрытых мохом и плесенью черных досках. В отличие от заброшенных замков и монастырей, которых в те годы еще немало встречалось в Веймарской Германии, эти руины не привлекли бы теперь внимания даже бездомных.
        Но однажды они просто очаровали «племя индейцев чиануко», которыми под воздействием романов Карла Мая и Фенимора Купера прошлым летом был отряд со Старой Рыночной площади. Как-то весной братья Шеллен в сопровождении Генриха Виллашека привезли сюда свой новый планер. Большая и ровная поляна была подходящим местом для испытаний. Помешанный на авиации Эйтель почти всю зиму собирал точную копию
«фоккера» Красного Барона. Он покрасил модель в ярко-алый цвет, наклеил на киль и крылья вырезанные из белой и черной бумаги кресты и, выпросив у отца флакон дамарного лака, довел свое детище до совершенства: В разобранном виде мальчики привезли модель на автобусе в Хайденау, откуда почти до самой поляны их подбросил на своей телеге местный крестьянин. Однако собранный триплан, оснащенный слабеньким мотором из скрученной резины, оказался слишком тяжел. Всякий раз, пролетев несколько метров, он падал на сухую траву, бессильно молотя по ней пропеллером. Братья были вынуждены снять верхнее крыло - летные качества заметно возросли. Вздохнув, Эйтель убрал и среднее крыло, превратив знаменитый триплан в моноплан, и, немного помедлив, снял еще и колеса. Алекс до отказа закрутил резину, Эйтель разбежался, и красный самолетик впервые пошел вверх. Встречный ветер поднял его очень высоко, развернул и понес в сторону леса. Мальчишки с криками бросились следом. Продираясь сквозь заросли ольхи и кустарников, они неожиданно наткнулись на забытую ферму.
        - Мы н-назовем эту поляну полем Германа, - сказал позже Очкарик.
        - А почему не лужайкой Фридриха Великого? - усмехнулся Эйтель.
        - Потому, д-досточтимый сэр Быстрый Бизон, что, согласно исследователям н-наших ученых, Тевтобургский лес был где-то здесь, в Саксонии. А раз никто не знает, где точно произошло сражение, то будем считать, что как раз вот тут. Пусть кто-нибудь д-докажет обратное.
        На том и порешили. Ферму назвали замком «Мертвого викинга», присвоив персональные и не менее зловещие названия каждой постройке. В первый же день они нашли здесь кучу всевозможных предметов исключительной ценности, включая ржавый пистолет, солдатскую фляжку и зазубренный штык.
        - Чтобы это место стало по-настоящему нашим, - не унимался неугомонный Очкарик, - нужно провести обряд освящения.
        - Попа, что ли, сюда позвать? - спросил Толстяк.
        - Нет, это должен быть языческий обряд и непременно в полночь п-полнолуния. И обязательно с жертвоприношением, - добавил Очкарик.
        - Здорово! - обрадовался Толстяк. - А кто будет жертвой?
        - Да кто угодно! Суслик с Французом поймают какого-нибудь зайца или курицу. На поляне есть большой камень - он будет алтарем. На нем мы произведем заклание жертвы, которую посвятим духам древних германцев… - Отец Очкарика работал на кафедре индогерманистики, что не могло не отразиться на наклонностях сына.
        В целом обряд «освящения» прошел на высоком уровне. Через несколько дней как раз была фаза полной луны. Прознав о готовящемся, к основному составу «язычников» прибилось еще несколько шалопаев из соседних дворов. Очкарик, Котлета и Алекс (за высокий рост, худобу и стройность прозванный Мачтой) изображали жрецов, Эйтель (лет с пяти, возможно за достаточно редкое имя, к нему приклеилось прозвище Принц) был чем-то вроде верховного понтифика. В то время, когда жрецы произносили магические заклинания, а усевшаяся вокруг большого костра толпа, предвкушая нечто страшное, тихо подвывала и дурачилась, он с важным видом бросал щепотки пороха в огонь. На нем была мантия из старой простыни с нарисованной на груди красной руной смерти. Потом, накинув на головы одеяла, «язычники» обступили алтарь, и «жрецы» зарезали бедного кролика. Мальчишкам не раз доводилось убивать и освежовывать мелкую живность, а порой и бездомную собаку, но убийство кролика на этот раз привело Алекса в особенный трепет. Когда Очкарик, воздев руки к луне, общался с духами Оттона или Генриха Птицелова, он вместе с Толстяком держал теплую
трепещущую тушку в томительном ожидании, когда его брат совершит ритуальный удар кинжалом. Он осознавал жестокость этого убийства ради забавы, но ничего не мог поделать. Затем состоялся шумный пир. По кругу вместо кубка пошла бутылка кислого рислинга…
        Это было прошлым летом. Шел тридцать второй год. Политическая неразбериха с постоянными перевыборами и отставками, экономическая разруха и безработица, как ни парадоксально, делали мальчишек более свободными. Летом, когда не было занятий, а оплачиваемую работу не могли найти даже взрослые, подростков легче отпускали из дома на два или три дня в деревню и на природу, хотя бы потому, что в это время не нужно было заботиться об их пропитании. Они возвращались загоревшими и голодными, бросали в угол рюкзаки и удочки и, схватив кусок хлеба, уплетали все то, от чего раньше воротили нос.
        - Алекс, - подозвал Эйтель брата, - смотри.
        Он указал на смятую траву. Неприметная тропа вдоль леса, ведшая к поляне Германа, превратилась в дорогу.
        - Словно дивизия прошла, - констатировал Алекс.
        Все остановились. Кто-то рассмотрел след протектора грузовика. После короткого обсуждения отряд свернул в лес и пошел к поляне кратчайшей дорогой по дну заросшего высокой травой оврага. Когда они поднялись на пригорок, первым в облупленный цейссовский бинокль увидел противника Эйтель:
        - Так я и знал.
        Он несколько раз чертыхнулся и сбросил рюкзак на траву. В самом центре их поляны был разбит лагерь: три или четыре десятка белых конусообразных палаток, похожих на индейские вигвамы; в центре на высоком флагштоке красный флаг с белым орлом гитлерюгенда. Лагерь еще не был обнесен изгородью, но в том месте, где к нему подходила дорога, стояла широкая арка, сколоченная из длинных жердей и густо увитая сосновыми ветками. Перекладину украшал все тот же белый орел со свастикой на груди, молотом в одной лапе и мечом в другой. Он был вырезан из фанеры. По обе стороны арки находились будочки для часовых.
        - Бьюсь об заклад, джентльмены, это гитлерюгенд, - со знанием дела произнес Очкарик.
        - Слышь, Гроппнер, - повернулся к нему Эйтель, - ты самый здесь начитанный, к тому же в очках. Давай, бросай рюкзак и поди разведай, что к чему. Таблетка, дай ему свой сачок. Толстый, а ты дай на время панаму. Вот так… молодец. А теперь прикинься придурком, сынком какого-нибудь местного бауера. Видишь часовых? Порасспроси их хорошенько. Мы должны знать о них все.
        Очкарик ушел.
        - Гефольгшафт из 178 банна «Каменц», - доложил он, вернувшись минут через пятнадцать. - Наши, саксонские, основной состав - десять-одиннадцать лет. Здесь уже третий день.
        - Юнгфольк, значит, - кивнул Эйтель. - Сколько их?
        - Человек полтораста, не меньше.
        - Чего им надо?
        - Будут стоять лагерем до осени. Помогать фермерам на полях.
        - Черт! Не могли найти другого места, - воскликнул Алекс. - Теперь все тут истопчут, и прощай наша рыбалка.
        - Верно, и замок они отыщут… - заговорили разом остальные, - …если уже не нашли… Что будем делать, Принц?
        Вечером, собравшись в большом шалаше, они держали совет. Котлета предложил
«чертополохам» объявить захватчикам войну. Остальные бурно поддержали эту идею. Только Эйтель отнесся к ней скептически.
        - Вы, конечно, можете заодно объявить и революцию, а также отставку канцлера, - вяло заявил он, раскуривая припасенную сигарету. - Только что толку?
        - Ребята! - закричал неожиданно Таблетка. - В прошлом году мой старший брат ездил в трудовой лагерь - тоже в деревню - так вот, дня через три они все там опоносились и лагерь тут же сняли!
        - Погоди, погоди, - воскликнул Алекс, - это же идея. Откуда пимпфы[Пимпф - мальчик в возрасте от 10 до 14 лет, член юнгфолька - младшей секции гитлерюгенда.] берут воду?
        - У них там бочка возле кухни, - важно пояснил разведчик Очкарик.
        - Таблетка, ты сможешь достать чего-нибудь такого, ну… навроде слабительного? - спросил Алекс.
        Вальтер смешно наморщил свой конопатый нос:
        - Дайте подумать, господа…
        - Чего тут думать! - вскочил Суслик. - Чего думать. Дохлая кошка - лучше всякого там слабительного. Ночью сунем ее в бочку, глядишь, к вечеру уже никого тут не будет…
        Все загалдели, наперебой предлагая план действий.
        - Принц, а ты чего молчишь? - спросил всегда спокойный и рассудительный Птицелов.
        - А чего говорить. - Эйтель щелчком выбросил из шалаша окурок. - Чушь все это. Вот ты, Таблетка, должен, наверное, понимать, что дохлая кошка - это не пурген. Поносом тут не отделаешься, и по головке за это не погладят. Нет, братцы, вы мне лучше скажите, какой нынче год на дворе? Если вы газет не читаете, то хотя бы киножурналы смотрите перед сеансом? Вы видели, как в мае они жгли книги перед Берлинским университетом? Между прочим, и «Западный фронт» тоже. И это только начало. Мы, конечно, можем отдубасить десяток пимпфов, и даже нескольких парней из гитлерюгенда. А дальше что? Их тысячи, а нас… Да что говорить, половина из вас на будущий год уже будет ходить строем с черными галстуками на шее.
        - Только не я, - сказал мрачно Котлета.
        - А ты чем лучше других?
        - Я - еврей. Евреев они не принимают.
        Эйтель махнул рукой, в сердцах растолкал сидящих и выбрался из шалаша.
        Ночью, когда вся банда, тесно прижавшись друг к другу, посапывала под одеялами, Принц и Птицелов курили у догорающего костра.
        - Слышь, Максим, а что случилось с твоим братом? Расскажи, - попросил Эйтель.
        - Его убили эсэсовцы. В Гамбурге в позапрошлом году.
        - Об этом я знаю. Но он же был штурмовиком, таким же, как и они…
        - Был. Но, значит, не таким. - Максимилиан разворошил догорающие угли. - Я знаю не больше твоего. В газетах писали, что берлинские СА выступили против Гитлера и Геббельса. Они отлупили эсэсовцев и захватили в Берлине штаб-квартиру национал-социалистов. Но продержались всего несколько дней. Приехал Гитлер с Ремом и Геббельсом и уговорил мятежников не бузить. Он много чего им пообещал, и, говорят, даже при этом прослезился. Те поверили. Штеннеса - их командира - сняли. Потом стали наводить порядок на севере, в тех городах, где СА поддержали берлинцев. Один человек потом рассказывал моему отцу, что эсэсовцы получили тайный приказ убивать активистов, тех, кто подбивал остальных. Моего брата и двух его товарищей нашли на болоте за городом. Его опознали по татуировке на плече. Говорят, всего было убито человек пятьсот. А полиция уже тогда старалась ни во что не вмешиваться…
        Через несколько дней, находясь в городе, они узнали, что старую ферму начали разбирать. Руководство Гитлерюгенда решило построить на этом месте пансионат.
        А в самом начале сентября братья Шеллен и еще несколько их товарищей стояли на мосту Аугустуса. Они сгрудились на треугольнике одной из многочисленных смотровых площадок и, облокотившись на каменные перила, наблюдали, как буксир внизу вытягивает из-под моста огромную баржу с глиной для дрезденских фарфоровых фабрик. Мальчишки что-то кричали, а Суслик швырнул огрызком яблока в человека на барже и скорчил ему рожу. В этот момент послышалась барабанная дробь. Все обернулись. Со стороны Альтштадта на мост вступала широкая колонна. Впереди на высоченных бамбуковых древках густо колыхались десятки красно-белых полотнищ. Три самых первых ряда состояли из барабанщиков и горнистов. Над покачивающимися в такт шагу длинными черными барабанами, расписанными языками белого пламени, высоко взлетали кленовые палочки. Полицейские заставили весь транспорт прижаться к узким тротуарам, а два желтых дрезденских трамвайчика просто замерли там, где их застигло появившееся шествие. Прохожие потеснились к перилам. Многие замахали руками, приветствуя колонну.
        - Это еще что? - удивился Француз.
        - А ты не понял? - Эйтель легонько щелкнул Франца Хольцера по затылку. - Гитлеровская молодежь направляется в Нюрнберг на съезд партии. Топают на вокзал. Попросись, глядишь, возьмут и тебя.
        - Какой партии, Принц? - пропищал увязавшийся за старшими младший братишка Хольцеров.
        - В Германии теперь одна партия, малявка.

«Дрезденские чертополохи» долго смотрели на проходящие шеренги подростков в темно-коричневых шортах, белых гетрах и белых рубашках. Их было не меньше двух тысяч. Они шли, как и положено на мосту, не в ногу, но старательно держали строй, слегка сутулясь под тяжестью больших одинаковых ранцев. Черные галстуки, только что введенные цветные пятиугольные погоны и дробь подковок тысяч тяжелых черных ботинок по булыжной мостовой производили серьезное впечатление. Следом шли шеренги юнгфолька с черными флагами, на каждом из которых ярко выделялась белая молния зиг-руны. Замыкали шествие сотни три девчонок из юнгмёдель, одетых в новенькие курточки из оранжевой замши и темно-синие юбки. Вместо флагов они несли черные треугольные вымпелы, с одной стороны которых были нашиты красно-белые ромбы гитлерюгенда, с другой - номера подразделений и рунические символы.
        - Слышь, Котлета, ты все еще мечтаешь объявить войну гитлерюгенду? - тихо спросил Эйтель Густава Поккуса.

* * *
        Как только на экране из матового стекла отчетливо оформились две длинные змейки, составленные из картонных самолетиков, они получили обозначения групп «А» и «В», соответственно для северной и южной группировок. Первый вопрос, над которым ломали голову аналитики в Деберице и в четырех других дивизионных штабах, формулировался коротко: есть реальная угроза Берлину или нет? Метеорологическая обстановка над столицей благоприятствовала ее защите, но исключить возможность беспокоящего налета было нельзя. При обнаружении третьей группировки, число самолетов в которой значительно превосходило их суммарное количество в двух первых, стало понятно, что это силы второго удара. Группе присвоили обозначение «С». Она шла с отставанием в три часа и с вероятностью 90 процентов была нацелена туда, куда ударит одна из двух первых групп. Нельзя было также исключать вариант, при котором группы «А» и
«В» имели общую цель. Ситуацию сильно осложняли постоянные завесы из десятков миллионов дипольных отражателей, которые тоннами сбрасывали как с самолетов атакующих групп, так и с одиночных бомбардировщиков, пересекавших Германию в поперечном направлении, то есть с юга на север и обратно. Несколько раз казалось, что противник готовится начать атаку, производя резкие маневры в сторону Бонна, Дортмунда или Касселя. К этим и другим городам приближались также небольшие группы из трех-четырех «Москито», которые иногда имитировали прицеливание, якобы начиная маркировку, а несколько раз реально сбрасывали «красные капельки» или «розовые анютины глазки»[«Red Blob», «Pink Pansy» - типы маркеров цели (особого вида зажигательная бомба), отличавшиеся химическим составом смеси и цветом создаваемого ею пламени.] . В таких случаях операторам наведения не оставалось другого выбора, как давать команду на взлет истребителей. Но пока атаки были ложными, и все три вражеские группы продвигались все дальше на восток.
        - Шеллен, свяжитесь с Мучманом[Мартин Мучман - гауляйтер Саксонии.] . Пора объявлять тревогу по всей Саксонии. Дальше им идти уже некуда. Лейпциг или Хемниц
        - одно из двух.
        Полковник с рыцарским крестом военных заслуг, бледным лицом и красными глазами усиленно тер одной рукой висок, сжимая другой трубку телефона. Пора было докладывать рейхсмаршалу, который полчаса назад в третий уже раз потребовал разобраться наконец в обстановке и доложить, существует ли угроза Берлину.
        - А если Дрезден? - спросил капитан с черной повязкой на изуродованном лице.
        - Дрезден? - Полковник прикрыл глаза и плотно сжал губы. - Дрезден… Нет, не думаю. Меня сейчас больше тревожит группа «А». Они могут запросто повернуть на Берлин. Какое у них время подлета?
        - В районе сорока пяти минут, господин полковник. Если ветер переменится, то больше.
        Берлин являлся главным объектом ответственности Деберица. Впрочем, его были обязаны защищать все пять истребительных дивизий ПВО. Учитывая возможный маневр противника, с аэродромов Бранденбурга, Потсдама и Веймара уже были подняты несколько десятков «Мессершмиттов» и «Фокке-Вульфов», ждавших только команды, чтобы ринуться на перехват. Наготове под Мюнхеном и Лехфельдом стояли реактивные Ме-262 из 44-й эскадрильи, но они, как правило, использовались днем против
«Летающих крепостей» и «Либерейторов».
        Еще через пятнадцать минут стало понятно, что Хемниц остается в стороне. Головные эскадрильи обеих групп прошли севернее, при этом группа «В» начала плавно поворачивать на юго-восток, в сторону Лейпцига, на одной линии с которым, но еще восточнее лежал Дрезден. Около десяти вечера пришло сообщение, что скоростные бомбардировщики сбрасывают осветительные ракеты в районе нефтеперерабатывающего завода Брабаг, что на окраине города Белен. Туда же подтягивались «Галифаксы» группы «А».
        - Что думаешь, капитан? - спросил полковник. - Блефуют или сейчас начнут?
        - Думаю, что берлинцы могут укладываться спать. Но и Белен сегодня не главная цель англичан. Не столь уж он важен, чтобы бросать на него восемьсот «Ланкастеров» группы «С», да еще при низкой облачности.
        Полковник согласно кивнул. У него отлегло от сердца, когда стало ясно, что сегодня Берлин не интересует противника (во всяком случае, англичан), о чем он и сообщил на Лейпцигерштрассе, 7[Адрес рейхсминистерства авиации.] , Герингу двадцать минут назад. И, стало быть, не ошибся.
        - Отлучусь на пять минут, - сказал он, вставая.
        Эйтель тем временем ожидал худшего. Взглянув на карту, он вдруг увидел, как один из синоптиков что-то спешно меняет в районе Дрездена. По всему выходило, что там появился большой просвет. Вот на что рассчитывали Харрис и его банда! Шеллен бросился к операторам наведения с требованием немедленно поднять в воздух все имеющиеся эскадрильи и направить их на защиту саксонской столицы. Он прекрасно знал, что топлива катастрофически не хватает и что, пока не поступит подтверждение из Берлина, ни один самолет не взлетит. Он также знал, что для подъема двухмоторного «Мессершмитта» на высоту эффективной атаки потребуется не менее тридцати минут. И еще он вспомнил, что как раз сегодня утром пришел приказ о резком сокращении операций истребителей ПВО с целью экономии авиационного бензина для фронтовых эскадрилий.
        - Поднимай хотя бы 28-ю и 11-ю, Фриц, - умолял он одного из операторов.
        - Но у меня нет подтверждения…
        - Оно сейчас придет! Пускай они набирают высоту!
        - Не могу, капитан. Н-е м-о-г-у! С меня снимут голову.
        - Пусть хотя бы прогреют моторы, черт бы тебя побрал!
        - Да пойми ты, Шеллен, что меня и за прогрев моторов расстреляют. Ты успокойся, летчики уже часа два безвылазно сидят в кабинах. Как только будет приказ, они тут же взлетят…
        Шеллен и без него знал, что сотни пилотов сидят сейчас в промерзших кабинах своих самолетов в ожидании приказа. Правда, после недавнего расформирования Гитлером авиагруппы ПВО «Рейх» десятки опытных «ночников» отправили на фронт. Там многие из них, овладевшие тактикой свободного ночного боя «дикий кабан», а также ее модификацией для двухмоторных истребителей, прозванной «ручной кабан», но утратившие навыки боя при свете дня, сгорали в первые же недели. Авиацию ПВО тем временем пополнили юнцами, которые не имели опыта обращения с бортовым радаром и шарахались в темноте, как слепые котята. У них не было навыка ориентирования по лучам своих прожекторов, выводящих на вражеские самолеты или на аэродромы для дозаправки. Они забывали держаться на заранее оговоренной высоте и попадали под разрывы своих зенитных снарядов. Они гробили машины при посадке в ночном тумане, когда альтиметры при резком изменении атмосферного давления давали неверные показания. Их успели научить взлетать и нажимать на гашетку, но они путались в таблицах девиации, и магнитный компас уводил их в ночную темноту в неизвестном
направлении, так что потом приходилось собирать тех, кто сумел благополучно сесть, по отдаленным аэродромам и лесным полянам.
        Что говорить, если эти выходцы из летных секций гитлерюгенда не умели ориентироваться по картам! Знакомый пилот рассказывал Эйтелю, что во время новогодней операции «Боденплате»[1 января 1945 года за 230 уничтоженных самолетов союзников немцы отдали более 300 своих.] , когда тысяча самолетов Люфтваффе поднялась для атаки вражеских аэродромов во Франции и Бельгии, молодых вели к целям мигающие огнями ночные «Юнкерсы». «Восемьдесят восьмые» пилотировали мастер-штурманы, тут же прозванные «поводырями». Несколько дней после этого дикторы Геббельса вещали на весь мир, что «германские орлы снова расправили свои крылья». Однако гибель почти трети этих самых орлов произвела на самих летчиков гнетущее впечатление.
        Эйтель чертыхнулся и медленно побрел на свое рабочее место. Он понимал, что от него уже ничего не зависит. По громкой связи поступило сообщение о вражеских скоростных бомбардировщиках, замеченных в районе Марта-Генрих. Через минуту из Дрездена передали о первых тяжелых бомбардировщиках у Нордполь-Фридрих, затем в районе Отто-Фридрих. Вскоре, правда, выяснилось, что эти данные не совсем верны. Оператор службы оповещения спутал переданные ему записки и поменял местами легкие
«Москито» с тяжелыми «Ланкастерами». Но принципиально это уже ничего не меняло. Первые боевые коробки ударной группы «В» приблизились к Дрездену с северо-запада со стороны Ризы. В десять пятнадцать поступило последнее сообщение, в котором говорилось, что бомбы падают на Дрезден.

* * *
        - Фаррел!
        - Да, сэр.
        - Наши координаты, - запросил Хокс навигатора.
        - Не могу поймать второй луч…
        - Черт побери, Гарри, мне нужны координаты!
        - Сэр, я не вижу второго луча…
        - Гарри, мы не на джипе, и я не могу притормозить. Ищи этот проклятый луч, пока мы не опустились в облака…
        - Командир! - Это был голос Аркетта. - Впередиидущие снижаются. В облаках просвет. Кажется, я вижу свечение.
        - Я тоже вижу, - несколько секунд спустя ответил Хокс. - Ваше счастье, Фаррел. Снижаемся.
        - Сэр, я его нашел. Еще несколько секунд…
        - Поздно.
        Алекс тоже увидел край облаков и сияние внизу. Он не мог знать всех тонкостей операции, тем более что в некоторые ее детали посвящались лишь непосредственные исполнители, но сияние внизу означало только одно: осветители выполнили свою работу.
        Несколькими минутами ранее эскадрилья осветителей, сориентированная на шестикилометровой высоте лучами системы «Лоран», один из которых пульсировал с британских островов, а другой из Северной Франции, резко устремилась вниз, прощупывая поверхность земли бортовыми локаторами. По характерной S-образной излучине Эльбы они подкорректировали курс и. через несколько секунд засекли очертания большого города, высвеченные на зеленых экранах панорамных прицелов светлым пятном. Идентифицировав цель, «Ланкастеры» стали подвешивать над нею магниевые осветительные бомбы на парашютах, которые медленно, с легким потрескиванием опускались вниз, разливая красное сияние и удивляя спешащих в укрытия жителей. Если берлинцев, переживших около трехсот воздушных налетов, это зрелище уже вряд ли могло удивить, то жители саксонской столицы видели все впервые. А поскольку небо над Дрезденом в эти минуты и вправду очистилось от облаков, ночные «санта-клаусы» оставили горожан без самой эффектной части своего светового представления. Восемь самолетов «слепого» маркирования получили отбой и легли на обратный курс, унося с собой
настоящее чудо пиротехники - осветительные бомбы «Вангануи». Брошенные на парашютах в облака, они помимо красного света каждые пять секунд вспыхивали ярко-зелеными зонтичными фейерверками, разбрасывая вокруг сотни ракет.
        К этому времени над городом появились новые действующие лица: головной бомбардировщик с главным штурманом наведения, его ведомый и три самолета спецсвязи с мощными радиоретрансляторами на борту. С их помощью главный штурман поддерживал связь с базой на острове и руководил действиями остальных самолетов группировки. Несколько выше расположились самолеты из эскадрильи радиопротиводействия. В их задачу входило глушение частот немецкой ПВО, что привело к обрыву радиосвязи между дрезденским аэродромом в Клоцше и штабом 1-й дивизии истребительной авиации в Деберице, а значит, и с Берлином. Кроме этого ими была подавлена немецкая система распознавания радиокодов, и немецкие зенитчики лишились возможности отличать свои самолеты от чужих.
        Теперь настала очередь главных асов королевских ВВС. Восемь скоростных «Москито», стартовавших с аэродрома в Конингсби спустя два с лишним часа после взлета основной группировки, достигли Дрездена по кратчайшей прямой на десять минут раньше передового звена «следопытов». Каждый из них нес одну 113-килограммовую маркировочную бомбу указателя цели, прозванную «огненным пятном». Взрываясь на высоте около 500 метров, она в течение двадцати минут давала десятки ярко горящих фрагментов. Сегодня их цвет был красным. Кроме этого на борту «Москито» находились ракеты белого цвета для отмены неверной маркировки и зеленого для нейтрализации огней ложных целей, созданных немцами. Сориентировавшись по навигационным лучам, патфиндеры[Патфиндер (Pathfinder - следопыт, первооткрыватель) - самолет, обозначающий цель светящимися маркерами ночью или дымовыми днем.] начали поочередно пикировать на уже освещенный Дрезден, заходя с северо-запада. Но их интересовал не сам город, а лишь один из трех его открытых стадионов недалеко от реки и железнодорожного моста. Это была отправная точка атаки - цель зеро.
        - Главный штурман наведения лидеру маркировщиков: видите ли вы цель?…
        Режим радиомолчания был нарушен, значит, атака началась.
        - Внимание, парни. Через десять минут будем на месте. Наши огни красные. Всем искать красные огни. - Командир Хокс говорил неспешно и негромко, стремясь унять нервную дрожь экипажа.
        Не обращая внимания на резкую боль в ушах, Алекс прильнул к стеклу своей турели
«Мартин». Как завороженный, он смотрел на приближающееся сияние. Чуда не произошло. Спасительное облачное покрывало разорвалось над его городом. Сейчас он увидит извилистую ленту не очень полноводной в этих местах Эльбы, ее мосты, каменный купол церкви Богородицы… и все будет кончено.
        Из переговоров штурмана наведения с маркировщиками Алекс понял, что те справились со своей задачей на «отлично». «Москито» получили разрешение на отход. К сотням красных огней, рассыпанных на стадионе Дрезден-Фридрихштадт и вокруг него, цепью устремились шестьдесят четыре «следопыта» из 98-й эскадрильи. С них, словно горох, посыпались вниз светящиеся пиропатроны, по сносу которых бомбардиры оценивали боковой ветер вблизи цели. «Гном» шел в числе последних, и Алекс видел, как над ночным городом одна за одной появляются гирлянды ослепительно-белых огней. Они веером расходились от красных огней стадиона, размечая сектора бомбометания. Уже через несколько минут весь Старый город был накрыт светящейся сетью.

«Почему они не обороняются? - лихорадочно спрашивал себя Шеллен. - Почему не стреляют их хваленые зенитки? Где истребители?»
        Он спиной чувствовал, как позади идут полторы сотни бомбовозов, в которых полторы сотни бомбометателей уже прильнули к своим прицелам. Теперь город перед ними был как на ладони, и, судя по всему, город был беззащитен. Только лучи прожекторов раскачивались из стороны в сторону, словно пытаясь отогнать стаю налетевших ворон.
        - Штурман наведения «тарелкосушилкам»! Приготовиться бомбить в соответствии с планом строго по огням указателей целей. Наземное огневое противодействие слабое. Отмечен взлет истребителей в семи милях к северу от центра цели. Удачи!

«Гном», за несколько последних минут снизившийся на пять тысяч метров, несся уже над самой землей, пропуская под собой красные огни, разбросанные маркировщиками. Алекс снял маску. Справа внизу стали отчетливо видны хитросплетения железнодорожных путей сортировочной станции Фридрихштадта с маленькими вагонами и дымящим паровозом. Хорошо различались станционные строения и даже фигурки людей. Потом Алекс увидел летящие снизу яркие оранжевые шарики. Он собрался уже мысленно произнести фразу: «Наконец-то! Хоть кто-то стреляет», - но не успел. Самолет сильно тряхнуло, после чего последовал удар по корпусу. Смотревшего в этот момент в сторону правого крыла Алекса ослепила яркая вспышка. На месте правого ближнего мотора возник огненный болид, жаром которого пахнуло в лицо даже сквозь стекло колпака. При этом Алекс отчетливо увидел, что винт «тройки» исчез. Корпус
«Ланкастера» скрежетал и вибрировал, словно по нему продолжали бить осколки или шрапнель. По интеркому кто-то громко закричал, но это не был голос командира. Алекс почувствовал резкий запах гари, сорвал с головы шлемофон и бросился вниз.
        Со стороны пилотской кабины в лицо ударили порывы холодного ветра, смешанного с дымом. Пробираясь вперед, Шеллен догадался, что их бомболюк открыт, а по характерному скрежету понял - включен конвейер бомбосброса. Цепляясь чехлом парашюта за хомуты кабельной трассы, на которую его швырял крен самолета, он бегом бросился к носовой части.
        То, что Алекс увидел там, повергло его в ужас: кабина ходила ходуном из стороны в сторону, словно была связана с фюзеляжем шарнирами. Посреди нее, как раз на линии кресел пилотов, в виде гигантской буквы «Y» торчал покачивающийся пропеллер. Это был винт их «тройки», того самого правого ближнего «Мерлина», в который попал снаряд. Сорвавшись с вала, он в бешеном вращении ударил по корпусу самолета, пробил его, искромсав все, что оказалось на пути, и застрял, словно крест, приготовленный для распятия. На одной из верхних лопастей висела куртка Хокса. Алекс узнал ее по белому меховому воротнику. Из рукава свисала рука с командирским хронометром, по кисти которой сочилась черная жидкость. Ближе к ступице на лямках болтался разорванный чехол с вывалившимся парашютом. Лампы на панели приборов не горели, кабина освещалась только наружным светом от вспышек ракет и зарева первых пожаров. За правым креслом Алекс успел рассмотреть бесформенные останки одного или двух тел, засыпанных разбитыми стеклами и обломками конструкции. Почти отрубленная лопастями носовая часть самолета скрежетала и раскачивалась,
поддерживаемая, вероятно, лишь напором встречного воздуха.

«Лонгмор и Фаррел могли не пострадать, - подумал Алекс. - Их места ниже и дальше».
        Он собирался уже закричать, но в этот момент нос самолета вместе с пропеллером стал медленно уходить вперед и вниз, разрывая связывавшие его с остальной частью самолета нервюры и кабели. Следом, словно жилы разрываемой плоти, потянулись провода и шланги. Шеллен отшатнулся назад, ухватившись за какую-то скобу. В следующее мгновение ураганный ветер сбил его с ног, пытаясь зашвырнуть в чрево обезглавленного бомбардировщика. Три оставшихся мотора заглохли, но механизмы конвейера бомбосброса продолжали работать, и «Ланкастер», ежесекундно освобождаемый от сотен килограммов бомб, каким-то чудом еще держал высоту.
        - Йонас! - закричал Алекс в наполненный ревущим вихрем коридор. - Йонас! Ты жив? Прыгай!
        Вряд ли кто-то мог услышать этот крик. Шеллен понимал это. Он подтянулся к краю и посмотрел вниз. В его мозгу навсегда запечатлелся зрительный образ удаляющейся носовой части и проносящиеся темные кварталы Нойштадта. Белые огни разметки и разгоравшиеся ниже пожары остались позади. Машинально проверив крепление ремней ирвинговской системы и нащупав кольцо парашюта, Алекс подтянулся еще и перевалился через край. Над ним пронеслись раскрытые створки бомболюка.

* * *
        Однажды Эйтель загорелся идеей построить собственный телескоп. Не то чтобы он увлекся астрономией и хотел обзавестись инструментом для наблюдения за звездами. Просто как-то ему попалась на глаза книга о том, как самому изготовить настоящий мощный рефлектор с параболическим или даже гиперболическим зеркалом. Эйтель пару дней листал эту книжку, после чего посвятил в свои планы брата:
        - Понимаешь, тут нет ничего заумного и сложного. Надо только начать, а для начала кое-что раздобыть.
        Самое важное, что нужно было «раздобыть», - это заготовка для главного зеркала. В качестве нее автором пособия рекомендовалось использовать иллюминатор самолета или парохода.
        - Только он должен быть круглым, иначе две недели убьем на обточку углов.
        - Но ведь зеркало должно блестеть, - недоумевал Алекс.
        - Разумеется. Мы нанесем на него серебряную амальгаму.
        - А где мы возьмем серебро?
        - Откусим маленький кусочек от старой серебряной ложки. Там нужно-то всего пару граммов. Еще потребуется азотная кислота, а Таблетка поможет достать кое-какие реактивы.
        Вдоль всей набережной от моста Августа до самого Альберта и еще дальше тянулись многочисленные причалы для прогулочных пароходов и судов дальнего следования. На пришвартованных к этим причалам пароходах было много больших и малых круглых иллюминаторов, но Эйтель понимал, что для него они недосягаемы. А вот старый ржавый буксир, из тех, что таскали баржи по Эльбе, вполне подходил для этой цели. На правом берегу в затоне за мостом Альберта он присмотрел один такой.
        - Этой посудине не меньше ста лет, - говорил он брату. - Она вот-вот утонет, и, если перед этим мы стащим с нее один-единственный иллюминатор, никто и не заметит.
        - А сторож? - боязливо спросил Алекс.
        - Сторож сидит в будке на берегу. Он старше этого буксира еще лет на пятьдесят и ничего не видит и не слышит. Правда, у него там здоровенная собака.
        - Тоже старая?
        - Не знаю, но мы отвлечем ее. У меня есть план.
        План состоял в поимке бездомного кота, которого затем, пробравшись на стоявшую поблизости баржу, братья вытащили из мешка и бросили в пустой гулкий трюм. Через некоторое время из ржавой утробы баржи потянуло заунывным кошачьим воем.
        - Порядок, - прошептал Эйтель. - Теперь за мной!
        Они пробрались на старый буксир, все двери и люки на котором, если и были закрыты, то не более чем на проволочку. Наверху, правда, ничего интересного для них не оказалось - стекла в самой рубке были большими, тонкими и прямоугольными, но, спустившись вниз, они нашли то, что искали, - круглый иллюминатор диаметром около двадцати сантиметров, вставленный в дверь, ведущую в какое-то небольшое помещение. Алекс осветил его фонариком, а Эйтель достал стамеску, молоток и отвертку и только приготовился приступить к «резекции», как они оба услыхали глухое рычание. Братья мгновенно обернулись и замерли в испуге. На ступени узкого трапа, по которому они сами только что спустились вниз, упали колышащиеся пятна желтого света, сопровождаемые шорохом тяжелых приближающихся шагов.
        Как и следовало ожидать, это был сторож с большим старинным масляным фонарем в одной руке и тростью в другой. Его сопровождала большая собака, которая, впрочем, вела себя достаточно спокойно, только утробно рычала.
        - Ага, - произнес сторож, поднимая фонарь повыше, - этих разбойников, Луиза, мы заприметили с тобой еще три дня назад.
        У братьев сразу отлегло от сердца - вид старого сторожа, его добродушный голос и переставшая рычать Луиза внушали надежду на то, что им будет дарована жизнь, а возможно, и свобода.
        - Дедушка, - первым из братьев обрел дар речи Эйтель, - говорят, что этот буксир завтра отправляют на Шпигель-Верке, и мы хотели взять с него одно только стеклышко. Вот это. - Он показал на дверь за своей спиной. - Одно-единственное.
        Тростью с резиновым набалдашником дед отодвинул Эйтеля и Алекса в разные стороны и осмотрел дверь.
        - «Гром», конечно, старый буксир, разбойники, но я что-то не слыхал, чтобы его завтра куда-то отправляли. А зачем вам иллюминатор?
        - Понимаете, в чем дело, герр сторож, - чувствуя, что со стариком можно договориться, совсем оживился Эйтель, - мы с моим братом строим большой телескоп, чтобы изучать звезды. Если бы нам удалось достать иллюминатор размером в тридцать сантиметров, мы смогли бы построить такой же телескоп, как у Энгельгардта[Василий Павлович Энгельгардт (1828-1915) - русский астроном, основавший обсерваторию в Дрездене.] , только у него это рефрактор, а мы хотим сделать рефлектор системы Ньютона, то есть не с линзой, а с вогнутым зеркалом…
        Старик внимательно выслушал объяснение подростка, молча повернулся и сделал знак следовать за ним. Они выбрались наверх, сошли по сходням на берег и направились вдоль причала. В этот момент братья, конечно, могли бы дать деру, но опасались собаки.
        - Не бойтесь, в полицию я вас не сдам, - сказал, не оборачиваясь, шедший впереди старик. - Сейчас отправляйтесь домой, а завтра приходите сюда, - он указал тростью на пристройку к большому пакгаузу, где и располагалась его сторожка. - Будет вам иллюминатор на десять дюймов. На двенадцать у меня нет, а на десять и на восемь имеются.
        - Вы не шутите, герр сторож? - От радости Эйтель едва не запрыгал, как маленький шкет. - Нам как раз два и нужно: маленький пойдет на шлифовальник, а второй - на само зеркало. А то, что он меньше, так это даже лучше, потому что большие гораздо дольше шлифовать - почти полгода, а с десятидюймовым я справлюсь месяца за три.
        На следующий день, стащив из дома чай и печенье, братья пришли в гости к сторожу. Оказалось, что он служил когда-то старшим матросом на «Эльбинге» - легком крейсере Кайзермарине, участвовавшем в битве при Скагерраке и едва оставшемся на плаву после боя.
        - После победного сражения при мысе Скагеррак, - уточнял Венцеслав Фриш. - Жаль, вы не видели Берлин в те июньские дни, - с какой-то горечью рассказывал он, усадив мальчишек в тесном помещении своей конторы на потрепанный в морских походах рундук. - Весь город был украшен флагами, играла музыка, а школьников на день освободили от занятий, чтобы они со всей нацией могли встретить эту победу. В реляциях адмирала Шеера ни слова не говорилось о расстрелянных «Эльбинге»,
«Лютцове» или «Ростоке», зато там перечислялось много британских кораблей, которые мы общими усилиями отправили на дно и которые потом чудесным образом снова оказались в строю Грандфлита.
        Мальчишки с интересом разглядывали на стенах комнатки, более походившей на маленький музей, фотографии кораблей, портреты матросов и всевозможные предметы, среди которых были секстант, судовая лампа и измятая осколком боцманская дудка на цепочке.
        - 5 июня мой старший брат Готвард видел нашего кайзера в Вильгельмсхафене, - рассказывал старый матрос, раскурив свою трубку, - император поднялся на борт флагмана «Фридрих дер Гроссе» и долго обнимал адмирала Шеера, а потом, пустив слезу, сказал, обращаясь к команде, что «Рок Трафальгара отныне больше не существует и что Северное море теперь снова немецкое».
        - А при чем тут Трафальгар, дядя Венцеслав? - спросил Алекс. - Мы же не французы.
        - Наш император в те дни пребывал в особенном расстройстве, - доверительно пояснял Фриш, - он путал все на свете. Одни вещи он путал сознательно, другие его заставили спутать его адмиралы. Самое интересное, юнги, что после столь блестящей победы наш флот «открытого моря» в море больше не совался.
        В тот день Эйтель стал обладателем двух великолепных иллюминаторов диаметром 254 и
202 мм толщиной в полтора дюйма - как раз то, что надо! Внешне они выглядели не очень - мутные, иссеченные мелкими царапинами, со сколами по краям, но для конечного результата все это не имело никакого значения. В благодарность Эйтель подарил старому моряку одну из своих лучших моделей самолетов, которую тот повесил на стену рядом с ручкой машинного телеграфа эсминца V-155, тоже участвовавшего в том крупнейшем в истории морских войн сражении при мысе Скагеррак.
        - Как будет готов ваш телескоп, позовете старого моряка, - сказал довольный Фриш.
        - Я ведь, ребята, видел на небе Южного полушария не только Южный Крест, но еще Насос, Компас, Паруса, Циркуль, Телескоп и много других полезных в мореплавании предметов.
        Но, увы. Спустя две недели братья узнали, что бывший старший матрос Венцеслав Фриш умер. Хоронили его всем дрезденским затоном. Шеллены и представить не могли, что у неприметного сторожа столько знакомых и что в далеком от моря Дрездене живет столько моряков. Несмотря на жаркий день, они шли за гробом в шерстяных, доверху застегнутых черно-синих бушлатах, неся свои старые бескозырки с названиями давно не существующих кораблей в опущенной правой руке. Один из них вел на поводке скулящую Луизу - собаку Фриша.
        Братья погоревали, но делать нечего. Постепенно работа по строительству телескопа закипела. В отгороженном ими закутке чердака их дома, служившем и мастерской по изготовлению моделей самолетов, и фотолабораторией, и «штабом верховного командования», где вырабатывались всевозможные планы, можно было найти многое. На полках самодельного стеллажа, например, стояло несколько десятков склянок с различными химикатами. Метол и гидрохинон, красная кровяная соль и медный купорос, алюмокалиевые квасцы, тиосульфат натрия и множество других порошков разного цвета и зернистости. Имелось здесь и несколько бутылочек с изображением черепа на наклейке, содержавших нитрат свинца и даже сулему, которую по просьбе Эйтеля ухитрился выкрасть у своего отца Таблетка и которая использовалась для приготовления сверхмелкозернистого проявителя.
        Использовав в качестве основания нижнюю часть старой этажерки, выброшенной на чердак еще прежними хозяевами квартиры, Эйтель соорудил из нее шлифовальный станок. Он раздобыл какие-то смолы и абразивные порошки. Порошки он отмучивал в большой стеклянной банке с водой, получая нужные по крупности фракции, носившие названия «трехминутников», «пятиминутников» и так далее, вплоть до
«двухсотсорокаминутника» - самой мелкой полировальной кашицы, сумевшей продержаться во взвеси четыре часа. Но грубую обдирку стекла Эйтель начал простым речным песком с правой отмели Эльбы, также тщательно отмученным[Отмучивать - химический процесс.] , просушенным и просеянным на мелком сите, чтобы очистить его от пыли и крупных зерен. Честно говоря, Алекс не очень-то верил в то, что из этой очередной затеи брата получится что-то действительно стоящее. Эйтель умел делать красивые модели аэропланов, но летали они неважно (что не слишком-то и расстраивало их автора). Его вообще захватывал не столько сам подчас весьма далекий результат, сколько обстоятельно организованный процесс его достижения. Аккуратно расставленные на полках баночки с химикатами и абразивами с однотипно выполненными наклейками, наборы различного размера линз, большинство из которых казались совершенно бесполезными для задуманного предприятия, но которые, тем не менее, были тщательно разложены по картонным коробочкам с обозначением диаметров и фокусных расстояний, - вот что было совершенно необходимо прежде всего. Все это производило
впечатление на посетителя мастерской и внушало уверенность самому мастеру.
        В центре столешницы старой этажерки Эйтель приклеил на предварительно разогретой смоле большой иллюминатор - заготовку будущего зеркала, а к тому, что был поменьше, он также с помощью смолы прилепил большую круглую, тщательно ошкуренную деревянную ручку. Насыпав песок на стекло, он принялся с хрустом тереть его шлифовальником, совершая возвратно-поступательные движения и одновременно медленно обходя «станок» по кругу.
        - Главное - делать однообразные движения с одинаковой силой нажима, - пояснял он брату. - Где-то через месяц я планирую получить здесь сферическое углубление с фокусом около двух метров.
        - А если оно будет неточным? - интересовался Алекс.
        - Для проверки существует простой способ с помощью теневого метода Фуко и лампочки, а для устранения обнаруженных дефектов в руководстве приводятся особые движения шлифовальника. Между прочим, зеркала всех настоящих телескопов после шлифовки на специальных машинах все равно доводят вручную.

* * *
        Примерно в эти же дни в возрасте тринадцати лет Алекс впервые по-настоящему влюбился. Несколько дней он далее не знал, в кого именно. Просто в универмаге
«Реннера» увидал незнакомую девочку своего возраста или чуть младше и понял, что хотел бы увидеть ее снова. Но только через три дня, когда образ незнакомки начал уже затушевываться в его сознании, она снова попалась ему на глаза в магазине школьных принадлежностей на Кройцштрассе. Потом он заметил ее выходящей из Крестовой церкви в сопровождении хорошо одетых мужчины и женщины. Алекс бежал тогда из булочной, но остановился и решил проследить, куда они направятся. Но те дошли до трамвайной остановки и уехали на правый берег. С этого дня он уже не находил себе места. Ему хотелось во что бы то ни стало узнать, как ее зовут, где она живет, кто были эти люди (конечно же, родители). После школы он уже не спешил домой, предпочитая зайти во все местные магазины и потолкаться среди праздно гуляющих горожан на набережной. Если дома вдруг выяснялось, что нужно сбегать в лавку за молоком или отнести мамину записку портнихе, он с готовностью вызывался выполнить все это, правда, возвращался не так скоро, как того следовало бы ожидать. Возвращался с налетом печали в глазах и старался уединиться.
        - Ты часом не втюрился? - равнодушно спросил его как-то готовивший уроки Эйтель.
        - Еще чего!
        - Ну-ну…
        После этого короткого разговора Алекс крепился минут двадцать, делая вид, что читает журнал, потом не выдержал:
        - Эйтель.
        - Чего?
        - Ты ведь умеешь хранить тайны?
        - Тайны? - Эйтель повернул голову и с прищуром посмотрел на брата. - Ну… это смотря какие.
        - Я серьезно… Понимаешь…
        - А говоришь, не втюрился, - усмехнулся Эйтель и снова склонился над тетрадкой. - Давай, выкладывай, раз уж начал. - Говорил он это с видом полного безразличия, поскрипывая пером и то и дело сверяясь с учебником. - Ну? Кто твоя Дульсинея?
        - Да я, понимаешь, сам не знаю, - решился наконец Алекс.
        - А вот это неправильно, - закрывая тетрадь и отшвыривая учебник в сторону, твердо заявил брат. - Предмет своего воздыхания нужно хорошо знать. Я бы даже сказал, досконально изучить. А то потом окажется дура какая-нибудь. Она-то хоть тебя знает?
        - Думаю, она обо мне понятия не имеет.
        Алекс рассказал брату о своих встречах с незнакомкой.
        - Выходила с родителями из церкви, говоришь? Значит, послезавтра в воскресенье мы их там обязательно срисуем. Ты только не кисни. Женщины не любят кислых и робких.
        - Эйтель подсел к брату на диван. - Организуем наблюдение, подключим агентуру. Таблетка знает всех в радиусе пятисот метров, особенно новеньких… Шучу, шучу… Успокойся, сами справимся.
        Воскресным утром братья стояли в переулке возле Кройцкирхе. Мимо проходила празднично одетая публика. Алекс увидел знакомых ему уже мужчину и женщину, но девочки с ними не было. Он указал на них брату. Тот велел ему оставаться на улице, а сам пошел следом.
        - Герр Либехеншель, - сказал он, вскоре вернувшись. - Так к нему обратился один из знакомых.
        Они дождались, когда интересующая их пара вышла, и проследили за ней до парадного подъезда дома на Кольбергштрассе.
        - Та-ак, - многозначительно протянул Эйтель, - Кольбергштрассе, девять. Совсем недалеко от нас. Остается только узнать - они тут живут или пришли в гости. Ладно, пошли. Остальное - дело техники.
        К вечеру от одноклассника Эйтеля, жившего в том же дворе на Кольбергштрассе, братья уже знали, что семья Либехеншелей приехала в Дрезден из Гамбурга. Герман Либехеншель, инженер-оптик, был приглашен на завод «Эрнеман-Верке» на какую-то руководящую должность. Этот факт чрезвычайно заинтересовал Эйтеля.
        - Ты только представь, что мы сможем достать через этого инженера, - возбужденно говорил он вечером, когда они сидели на своем чердаке. - Любые стекла для окуляра, любые порошки и мази для шлифовки зеркала.
        - С какой стати он станет давать тебе стекла и порошки? - резонно заметил Алекс.
        - Ну… если не мне, так тебе. Ты ведь влюблен в его дочь.
        - Ну ты, Принц, даешь, - изумился Алекс. - Может быть, ты собираешься ждать, когда мы поженимся? А если я ей не понравлюсь?
        - А ты понравься. - Эйтель внимательно оглядел брата и далее поправил ему воротник курточки. - Это в наших общих интересах. Сходи в парикмахерскую, подстриги ногти и уж, будь добр, чем-нибудь обольсти ее.
        - Чем обольстить?
        - Своим обаянием! Чем еще можно обольстить женщину. Денег ведь у тебя нет. Если бы ты учился в школе получше, мог бы похвастать оценками.
        - Но мы даже не знакомы, - вздохнул Алекс.
        На следующий день братья снова были на Кольбергштрассе.
        - Зайдем во двор? - предложил старший.
        Они направились через длинный гулкий проезд, у выхода из которого Алекс внезапно замер как вкопанный. В небольшом уютном дворике на лавочке под тенистой липой сидела она. На коленях у нее возился маленький котенок.
        - Стой, Эйти! - зашипел Алекс.
        Старший брат мгновенно все понял. Он подошел к девочке, делая вид, что высматривает что-то в верхних этажах.
        - Простите, фройляйн, вы не подскажете, в какой квартире проживает семейство Браунштайнеров? - спросил он вдруг.
        - Не знаю, мы здесь совсем недавно и еще не со всеми познакомились, - с готовностью и очень вежливо ответила она тоненьким голоском. - Попробуйте спросить вон у того мальчика. - Движением головы девочка показала на замершего в стороне Алекса. - Может быть, он знает.
        Эйтель удивленно обернулся:
        - Этот?… Этот ничего не знает. Это мой брат Алекс. Алекс! Ну чего ты там застрял, иди сюда.
        Алексу ничего не оставалось, как подойти.
        - Кажется, мы ошиблись адресом, - сказал Эйтель подошедшему брату. - Видимо, Браунштайнеры живут в другом месте. Иначе эта милая фройляйн непременно бы их знала.
        - А кто такие Браунштайнеры? - не понимая, о чем идет речь, спросил Алекс.
        Эйтель с сожалением посмотрел на брата:
        - Я тебе потом расскажу. Ты лучше посмотри, какая чудесная кошечка.
        Безжалостный убийца кроликов, приносящий их в жертву в ночи полнолуния, с умилением посмотрел на котенка.
        - Это Минолли, - пропел тоненький голосок.
        Эйтель, напустив на лицо выражение крайней степени умиления, наклонился к котенку:
        - Алекс, ты слышал - это Минолли! Не правда ли, прелесть! Скажите, а как зовут вас?
        - Шарлотта.
        - Да что вы! Какое редкое и красивое имя! А я Эйтель. Эйтель Шеллен.
        - Шарлотта Термина Либехеншель.
        - Очень, очень приятно! А это Алекс, мой младший брат. У него золотое сердце, и мы все его очень любим.
        И без того красный Алекс сделался совсем пунцовым.
        - Здравствуйте, Алекс, - сказала Шарлотта, - а я вас уже видела.
        Они разговорились, перейдя на ты. Беседу в основном вел и направлял старший брат, рассказывая всякие истории и вовлекая в разговор Алекса фразами «ты помнишь…» или
«Алекс не даст соврать…».
        - Скажи, Шарлотта, твой папа, наверное, крупный ученый? - спросил Эйтель, подбираясь к главному, что его интересовало.
        - Мой папа - инженер-оптик.
        - Ух ты! Здорово! У вас дома наверняка много всяких микроскопов и подзорных труб?
        - Да нет, что-то я не замечала, - рассмеялась она.
        - Но телескоп-то у вас наверняка должен быть?
        - И телескопа нет. Но папа как-то брал меня на Кассельскую обсерваторию, и мне разрешили посмотреть на звезды…
        - Лотти! - послышалось откуда-то сверху. - Лотти! Пора домой, уже холодно.
        - Это моя бабушка, - сказала девочка. - Извините, мальчики, мне пора.
        - Нет, ты слышал, «Лотти»! - смеялся Эйтель, когда спустя полчаса они не спеша прогуливались по набережной. - А вообще, девчонка - что надо. Ты молодец. Теперь главное - действовать самому и побольше инициативы. И потом, перестань ты краснеть, аж смотреть противно. Чего ты их боишься? Между прочим, у принца Эйтеля
        - это второй сын кайзера - жену зовут Шарлотта. Она датская принцесса. Эйтель и Шарлотта! А что… звучит.
        - Что ты этим хочешь сказать? - насторожился Алекс.
        - Ничего. Так, вспомнил.
        - Но для чего-то ты об этом вспомнил?
        - Да успокойся ты, она не в моем вкусе.
        Шарлотта… Он никогда не предполагал, что на свете есть такое красивое женское имя. Теперь же, стоило только произнести его про себя, и все существо его охватывала трепетная истома.
        - Послушай, Эйтель, а ты не знаешь известных женщин по имени Шарлотта? - поинтересовался он в тот вечер у брата.
        - Спроси лучше у мамы, - пробурчал Эйтель, занятый своими делами. - Хотя, - он поднял голову и задумчиво посмотрел на Алекса, - была одна француженка, которая убила не то Робеспьера, не то Марата. Это когда французы посходили с ума со своей революцией. Мы проходили ее прошлой зимой. Вроде бы у папы есть про эту француженку небольшая книжка с картинками.
        Через полчаса Алекс был погружен в трагическую историю Шарлотты де Корде д'Армон, заколовшей кинжалом одного из лидеров французской революции Жана Поля Марата. В книжке имелось несколько цветных и тонированных иллюстраций Давида, Бодри и других художников. Каково это, восхищенно думал Алекс, отрываясь в мечтах от пожелтевших страниц, - в центре Парижа убить народного кумира, осознавая, что будешь неминуемо растерзан толпой. Что могло толкнуть двадцатипятилетнюю красавицу, в семье которой никто не пострадал от репрессий, на это героическое самопожертвование? Ее схватили, всячески унижали во время следствия и суда, в процессе которых она вела себя гордо, словно была второй французской королевой, и на четвертый день гильотинировали под улюлюканье толпы. А через годы ее сделали национальной героиней - второй после Жанны д'Арк.
        Да, пойти против всех! Вот мужество, вот поступок. Смог ли бы он когда-нибудь решиться на нечто подобное? Но ради чего? Должно же быть что-то, ради чего человек жертвует собой. Или кто-то. Не ради же одних только убеждений. Хотя у греков подвигом считался как раз именно такой поступок, за который, несмотря на риск и страдания, не только не полагалось награды, но о котором и знать-то никто ничего не должен. Алекс откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Ему вдруг остро захотелось совершить подвиг во имя своей Шарлотты. Да такой, чтобы против всех! И чтобы ни один человек в мире не понял и не пожалел его (ну, кроме мамы, папы и Эйтеля, разумеется). И чтобы она, когда его поведут на казнь, была в первых рядах и видела, как он спокойно предает себя в руки палача. Он так живо представил себе свои последние минуты, что даже затряс головой, чтобы избавиться от наваждения.
        Алекс вспомнил, как с месяц назад, зайдя в мастерскую отца и вдыхая такие привычные уже с детства ароматы масел и лаков, некоторое время молча наблюдал, как отец очищает шпателем палитру, а потом неожиданно спросил его: правда ли, что предательство есть самый страшный проступок из всех человеческих проступков в этом мире? Он читал тогда «Ад» Данте Алигьери, из которого узнал, что Иуда и два римлянина, которых звали Брут и Кассий, считаются самыми большими грешниками, предавшими один - величество небесное, другие - величество земное, причем предали тех, кто приблизил их и доверял им. За это их души подвержены самому жуткому наказанию, и иллюстрации Гюстава Доре были ярким тому подтверждением.
        Увидав в руках сына книгу, Николас Шеллен догадался, о чем идет речь.
        - Предательство, говоришь? Безусловно, если это действительно предательство, а не что-то другое. - Он отер тряпкой шпатель и отложил вместе с палитрой в сторону, жестом предлагая сыну сесть рядом. - Только фантазер Данте засунул в пасти Люцифера вовсе не тех, кого следовало, - сказал он. - Понимаешь, сынок, приближенный Цезарем Брут открыто и не раз, наедине и публично высказывал ему свои политические убеждения и несогласия. Он был потомком своих предков, почитаемых всем римским народом, продолжателем великого рода республиканцев, изгнавшим когда-то тирана. Как же он мог согласиться с устремлениями своего благодетеля к неограниченной власти? Трагедия Брута в том, что он убил великого Цезаря, гораздо более великого человека, чем был сам. Он убил его в числе других заговорщиков, исподтишка, хотя и не в спину, а глядя в глаза. Но, как часто бывает в истории, по-другому просто не свалить узурпатора. Долг перед республикой был для него выше долга перед Цезарем, и он сделал свой нелегкий выбор. Что же до его соратника Гая Кассия, то этот в плане предательства здесь вообще ни при чем.
        - Значит, остается один Иуда? - подытожил Алекс, думая, что разговор окончен.
        - А что ты знаешь про Иуду? - неожиданно спросил его отец.
        - Ну, что он был одним из апостолов, а потом выдал Иисуса властям.
        - А давай-ка подойдем к этой истории непредвзято, - сказал отец. - Вот представь себе: за несколько дней до своего ареста Христос свободно разгуливает с учениками по Иерусалиму, посещает храм, где при стечении народа происходит знаменитая сцена с денарием кесаря. Все его знают, всем он открыт. Потом же, в Гефсиманском саду, Иуда подходит к окруженному другими апостолами Христу и целует его, давая понять появившейся страже, кого им нужно схватить. Тебе не кажется странным, что человека, известного всей Иудее в лицо, не знали солдаты Каифы? Да не простые солдаты, а его тайная стража, те, кто следили за Иисусом и знали о каждом его шаге. У меня лично создается впечатление, что ночная сцена ареста нарочито была дополнена сценой предательства. Иисуса можно было совершенно свободно схватить и накануне, и третьего дня, без всякого предательства, которое было разыграно специально. Для чего? Чтобы в мир вошла эта драматическая сцена, ставшая одной из страстей Господних, чтобы вместе с нею в мир вошел гнуснейший из подлецов - Иуда Искариот и чтобы мученический образ Спасителя был оттенен этим негодяем и
стал еще светлее. Вот для чего. А теперь давай подумаем, мог ли нормальный человек совершить то, что совершил Иуда? Он провел бок о бок со своим Учителем несколько лет, делил с ним и другими апостолами пищу и ночлег, тяготы долгих переходов, вместе со всеми переносил зной пустыни и холод зимнего ночлега. Он слышал все проповеди Учителя, видел все совершенные им чудеса, участвовал в задушевных предвечерних разговорах, о которых мы никогда не узнаем. И что же в итоге? Решил предать Его, позарившись на жалкие тридцать сребреников, на которые можно было в то время купить одного раба или худо-бедно прожить один год? Проведенные вместе годы нисколько не сроднили его ни с Христом и ни с кем другим из его окружения? Миллионы произнесенных слов Учителя, зачастую подкрепленные чудесными деяниями, прошли мимо его сердца? Да возможно ли такое?! Ведь это были слова Сына Божьего! Что же это должен быть за человек, и где такого нашли? А главное, с какой целью?
        Алекс сидел с раскрытым ртом, понимая, что то, что сейчас говорит ему отец, из категории интимных откровений, о которых нельзя рассказывать никому, может быть, даже маме.
        - Папа, а что ты думаешь сам? - спросил он.
        - Что думаю… - Николас с минуту сосредоточенно разминал щетину широкой кисти. - Я, Алекс, просто не могу не прийти к одному выводу: молчаливый и замкнутый Иуда был самым преданным учеником Христа. Он был единственным, с кем Иисус несколько раз уединялся в последние дни, и никто не знает, о чем они говорили. Он потому-то и был молчалив и замкнут, что знал свое предназначение и готовился к нему. Он должен был стать квинтэссенцией человеческого порока во имя укрепления веры. Он должен был разыграть сцену предательства, раскаяния и самоубийства. Причем последнее было уже не игрой, а принесением себя в жертву. Задыхаясь в позорной петле, он покидал этот мир, осознавая, что никто и никогда не узнает правды и не оценит его жертвы. Никто, кроме самого Христа. И, если все это так, то там, - Николас Шеллен показал рукой вверх, - они рядом.
        - Значит, это был обман? - спросил пораженный услышанным Алекс.
        - А чем, по-твоему, занимаемся мы с твоей матерью? На всех сценах мира творится обман, иллюзия. Людям это надо. Без этого они просто не мыслят себя людьми. Впрочем, мы с тобой начали разговор о предательстве, и, поскольку тема исчерпана, давай-ка отправляйся делать уроки. И помни: все, что я сказал, - мое личное мнение, которым я поделился только С тобой.
        - Я понимаю, папа.
        Вспомнив этот разговор, о котором он не рассказал даже брату, Алекс пришел к выводу, что, если отец был прав, Иуда все равно не герой, ведь за свою преданность Христу он получил Царствие Небесное.

* * *
        Дня через три, когда братья сидели на чердаке и старший продолжал шлифовать свое зеркало, а младший возился с их старым трехколесным велосипедом, который они решили отремонтировать и затем продать кому-нибудь из ребят, Эйтель поинтересовался, как у Алекса дела на амурном фронте.
        - Да так, - вяло ответил тот. - Встречались пару раз.
        - Вы знакомы уже неделю, а тебя еще не представили ее папаше, - заметил Эйтель.
        - Не стану же я сам напрашиваться, - буркнул Алекс.
        Эйтель вытер руки тряпкой и с сожалением посмотрел на брата:
        - Ладно, придется помочь голубкам, а то, чувствую, толку от вас не будет никакого.
        На следующий день он принес и показал Алексу два билета на цирковое представление.
        - У Сарасани новая программа с жирафами, утконосами и еще с чем-то там. Билетов не достать. Если бы не Слюнявый - у него дядя чистит лошадей в цирковой конюшне - пришлось бы ждать недели две, пока схлынет народ. Между прочим, отдал четыре марки, ну да чего не сделаешь для влюбленных. Держи. Пригласишь Лотика на завтрашнее вечернее представление. Ох, завидую я вам, молодым!
        Алекс от неожиданности некоторое время молча рассматривал билеты, не зная, что сказать.
        - Спасибо, Эйти. А почему ты не взял три билета? Сходили бы все вместе.
        - Потому что завтра утром ты отправишься к Либехеншелям с официальным визитом.
        - Зачем?
        - Затем, что так принято. Мол, позвольте ангажировать вашу прелестную дочурку на вечернее представление.
        На следующий день Алекс долго мялся возле большой дубовой двери с медной табличкой, на которой было выгравировано: «Инженер Г. Либехеншель». Он стоял, аккуратно причесанный и опрятно одетый во все лучшее, что только нашлось в гардеробе братьев, не решаясь нажать на кнопку звонка. Наконец, собравшись с духом, он протянул руку, но как раз в этот момент за дверью послышались шаги, приглушенный разговор, и она неожиданно отворилась. На пороге, увидав Алекса, замер отец Шарлотты.
        - Здравствуйте, господин Либехеншель, - прошелестел Алекс, зачем-то вытаскивая из кармана два заветных билета в цирк.
        - Здравствуй. Что это у тебя?
        - Это? - Алекс посмотрел на билеты. - Это билеты на новое представление в цирке Сарасани, господин Либехеншель.
        - Билеты в цирк? - Мужчина в добротном светлом сюртуке и летней соломенной шляпе приподнял брови. - Что ж, давай посмотрим.
        Он взял красиво оформленные билеты, мельком взглянул на них, отдалив от себя в вытянутой руке и выпятив нижнюю губу, отчего сделался похожим на Бенито Муссолини, после чего повернулся и протянул стоявшей позади женщине, в которой Алекс узнал мать Шарлотты.
        - Кто-то прислал билеты в цирк, Генриетта, - сказал он. - Ну, мне некогда.
        Он похлопал Алекса по плечу и стал быстро спускаться по лестнице.
        Женщина с любопытством посмотрела на мальчика, потом на билеты и, о чем-то догадавшись, крикнула вдогонку мужу:
        - Это, наверное, кузина Гертруда!
        Женщина собиралась что-то спросить у Алекса, но в это время в глубине квартиры зазвонил телефон, и она, поблагодарив, закрыла перед его носом дверь.
        Вот тебе раз! Алекс открыл рот, чтобы объясниться, но было уже поздно. Он немного потоптался возле двери, протянул было руку к звонку, но нажать так и не решился.
        - Что?! - вскричал Эйтель, когда брат вернулся домой. - Ты отдал билеты родителям и ничего не сказал?
        - Понимаешь, Эйти, как-то так получилось… Они сами выхватили их у меня. Ее папаша сильно торопился, а потом там зазвонил телефон и…
        Эйтель некоторое время смотрел на обескураженного ухажера-неудачника, а потом вдруг начал громко смеяться. Схватившись руками за живот, он сначала повалился на диван, потом скатился на пол, лег на спину и принялся дрыгать ногами.
        - Ой, не могу!
        Успокоившись, он уселся прямо на полу, привалившись спиной к дивану.
        - Ну в кого ты такой застенчивый? - спросил он, вытирая слезы. - Трудно тебе было сказать, что пришел ты к Шарлотте, к их дочери, потому что влюблен в нее по уши, да и вообще намерен жениться? Ну где я возьму денег на новые билеты, вежливый ты наш?
        Из глаз Алекса готовы уже были политься слезы обиды. Увидав это, Эйтель поднялся и, отряхивая штаны, деловито произнес:
        - Ладно, все, что ни делается, все к лучшему, как сказал один бюргер, которому трамваем отрезало ноги. А знаешь почему?
        - Знаю, - со всхлипом вздохнул Алекс, - не нужно тратиться на сапоги.
        - Вот именно. Значит, так, - Эйтель задумчиво посмотрел куда-то в сторону, - билеты мы отбирать, конечно, не станем, а поступим по-другому. Только на этот раз действовать буду уже я.
        Вернувшийся откуда-то на следующий день, Эйтель сообщил брату, что Либехеншели приглашают его в гости и завтра - а это как раз будет воскресенье - в десять часов утра ему надлежит явиться к ним при полном параде.
        - Я подкараулил Шарлотту на улице и все ей рассказал, - пояснил он. - Оказывается, в цирк никто из них не ходил: не сумев выяснить, кто прислал билеты, они решили, что это чья-то глупая шутка. К тому же сам Либехеншель был вчера вечером допоздна занят на заводе, а у Шарлотты по пятницам урок музыки. Так что билетики того - пропали задаром.
        - А они меня точно пригласили? - спросил Алекс.
        - Что я, вру, что ли? Наверное, будут извиняться. Если позовут к столу, ты для приличия побеседуй на отвлеченные темы, ну там о погоде или о видах на урожай картошки, а потом, как бы невзначай, возьми да и скажи, что мы, мол, с братом строим телескоп.
        В итоге все вышло как нельзя лучше. Родители Шарлотты очень вежливо извинились за недоразумение и, действительно, пригласили Алекса к столу. Узнав, что их дочь уже несколько дней дружит с братьями, они подробно расспросили его об их родителях и, похоже, остались довольны услышанным.
        - А как твои родители относятся к нашему фюреру и к его программе? - спросил Густав Либехеншель.
        - Они оба голосовали за Гитлера, а мама еще давно сшила флаг его партии, - смекнул, как надо ответить, Алекс и попал в самую точку.
        - А чем вы с братом увлекаетесь в свободное время? - спросила фрау Либехеншель.
        - Представляете, они делают модели аэропланов, а еще строят настоящий телескоп! - ответила за Алекса Шарлотта.
        - Вот как? Прямо-таки настоящий? - удивился ее отец. - Какой же, позвольте узнать, системы.
        - Системы Ньютона, - компетентно ответил Алекс, деликатно отхлебывая из кружки. - Мы думали попробовать Кассегрена, но решили, что для нас это пока слишком сложно.
        - Ну еще бы! А где же вы возьмете зеркало?
        - Делаем сами. Эйтель уже второй месяц шлифует, а я готовлю ему порошки. Один знакомый моряк подарил нам для этого два иллюминатора.
        - Сами шлифуете зеркало? - еще более удивился Либехеншель. - А диаметр?
        - Десять дюймов! А геометрию поверхности мы проверяем теневым методом Фуко.
        Разговор на оптические темы о фокусах, линзах и тому подобном продолжался еще несколько минут, после чего очень довольный Густав Либехеншель пообещал, если братья не против, посетить их мастерскую, а заодно и познакомиться с родителями мальчиков.
        - А почему вы, молодой человек, не вступаете в гитлерюгенд? - спросил он, когда Алекс с Шарлоттой собрались пойти на улицу.
        - Видите ли, герр Либехеншель, я жду, когда мне исполнится четырнадцать, чтобы поступить сразу в старшую группу.
        - А чего ждет твой брат? Ему ведь уже четырнадцать.
        - А он… это… - Алекс уже не знал, что соврать, - он ждет меня, чтобы уж вместе за компанию.
        - Папа, ну чего ты пристал с этим гитлерюгендом? - вмешалась Шарлотта. - Ты лучше не забудь купить нам с Алексом билеты в цирк. Ты ведь обещал.
        - Непременно, но только на утреннее представление - рано вам еще посещать вечерние мероприятия.
        - А ты состоишь в гитлеровской молодежи? - спросил Алекс Шарлотту, когда они вышли на улицу.
        - Да, в «Молодых девушках». Мы собираемся по субботам в школе, а иногда в доме партии, - ответила она.
        - Ну и скукотища же там у вас, наверное? Песенки небось всякие поете или платочки вышиваете.
        - По-разному. Зато в Союзе немецких девушек будет намного интереснее.
        Через несколько дней Густав Либехеншель действительно пришел к Шелленам. Эйтель предупредил отца не заводить разговор о политике, а если такой разговор начнет их гость, быть предельно лояльным к его взглядам.
        - Папа, это нужно для дела.
        В прихожей, в простенке между дверьми, ведущими в комнаты, они вывесили флаг со свастикой, которому инженер Либехеншель отсалютовал поднятой рукой, сопроводив этот жест коротким словом «Хайль!». Вильгельмина, польщенная тем, что ее дети водят знакомство с таким уважаемым человеком, приготовила угощение, и все остались довольны. На чердак в мастерскую братьев их гость, обладавший немалой комплекцией, лезть не решился, но Эйтель принес ему заготовку зеркала, шлифовальник и обстоятельно рассказал о проблемах с окуляром и отклоняющим зеркалом. Инженер пообещал раздобыть для «общего дела» окуляр от настоящей подзорной трубы, а в качестве плоского зеркальца предложил преломляющую призму от морского десятикратника, у которой останется только посеребрить одну из граней.
        А еще через несколько дней Алекс и Шарлотта сидели в первом ряду лучшего в Европе (да что говорить - во всем мире) цирка семейства Сарасани. Представление было феерическим. Страусы, жирафы, слоны, муравьеды, уж не говоря о всяких там антилопах, а в перерывах забавные клоуны, один из которых однажды упал, растянувшись прямо перед Шарлоттой, да так, что его красный нос отскочил в сторону. Все веселились, а она, крикнув «Растяпа!», залилась звонким смехом.
        Потом они гуляли по набережной, и Алекс впервые ощутил свободу их непринужденного общения. Они стали встречаться почти каждый день, часто втроем. Ходили в кино, катались на речном трамвае, посещали музеи, собирались дома, чтобы отметить чей-нибудь день рождения. Инженер Либехеншель однажды устроил мальчишкам экскурсию на свой завод, а фрау Шеллен приглашала Шарлотту и ее родителей на премьеры своего театра.
        На некоторое время эта девочка с редким именем Шарлотта стала неотъемлемой частью мира братьев Шеллен. Частично она даже заслонила собой их мальчишескую компанию, за что ее и Алекса некоторые «чертополохи» стали обзывать невестой и женихом.
        А что касается затеи с телескопом, то в один ненастный дождливый день произошел трагический случай, отбивший всякую охоту заниматься его дальнейшей постройкой. В ту злосчастную среду 13 сентября Эйтель установил заготовку зеркала в вертикальное положение, собираясь в очередной раз проверить его геометрию с помощью лампы и
«ножа Фуко». К этому времени на лицевой поверхности иллюминатора уже имелось практически готовое углубление с нужным фокусным расстоянием, которое оставалось только подправить, и можно было переходить к операциям тонкого шлифования и полировки. Он прислонил стекло к стопке книг, подложив с боков деревянные брусочки, и в этот момент его позвали вниз обедать. Вернувшись, Эйтель обнаружил расколотое на две половины зеркало лежащим на полу. Мокрые кошачьи следы и раскрытое слуховое окно не оставляли сомнений в причинах произошедшего.
        Эйтель, который к этому времени значительно поостыл к своей идее, погоревал, конечно, но не долго.
        - Значит, не судьба, - только и сказал он обескураженному брату.
        Неделю назад по случаю дня рождения старшего сына отец подарил им знаменитую
«камеру Лейтца» - фотоаппарат «Лейка» 2-й модели с отдельным видоискателем и дальномерной фокусировочной системой. Эйтель тут же увлекся фотографией, обретя в этом увлекательном занятии свое утешение.

* * *
        Алекс с размаху шлепнулся в сухую прошлогоднюю траву и от удара едва не потерял сознание. Задержись он в падающем самолете еще на несколько секунд, и его парашюту не хватило бы высоты, чтобы нормально раскрыться и погасить скорость. Несколько минут он лежал лицом вниз без всякого движения и только тяжело дышал. Он осознал, что жив, но не испытал по этому поводу никакой радости. Он не знал, как отнестись к своему спасению. Ощущая только биение собственного сердца, он не чувствовал, как вздрагивает под ним мерзлый грунт, не слышал гула канонады и моторов. Вернее, его мозг просто не воспринимал все эти ощущения.
        Через десять или пятнадцать минут Алекс отметил, что наступила тишина - самолеты улетели. И еще он понял, что все это время лежал с плотно зажмуренными глазами. Алекс перевернулся на спину и посмотрел вверх. Там снова появились облака. Красного цвета, словно намоченная в розовом вине вата. Они наползали, затягивая предательское звездное окно. Но слишком поздно.
        Первой оформившейся мыслью было: «Надо что-то делать». Он сел и отстегнул ремни парашюта. Стоял полный штиль. Парашютный купол накрыл оказавшиеся рядом кусты, превратив их в некое подобие бутафорского сугроба. Алекс встал на колени и принялся стягивать белый шелк с цепляющихся за него веток. Пару раз он останавливался и прислушивался и вдруг уловил едва слышимое журчание. Он поднялся на ноги, так и есть: метрах в двадцати от него текла река. Скомкав парашют, Алекс побрел в сторону воды, подыскивая на каменистой отмели камень покрупнее. Не найдя ничего подходящего, он принялся отбивать каблуком смерзшуюся гальку и засыпать ее в парашютный чехол. Затем как можно туже обмотал все это стропами, взял за лямку и с размаху зашвырнул в воду.
        По наручному компасу и полыхавшим пожарам Алекс установил, что находится севернее Дрездена и почему-то снова на левом берегу Эльбы. Очевидно, после попадания снаряда в их самолет «Ланкастер» завалился на левое крыло и начал описывать большую дугу. Он пересек реку, пронесся над Новым городом и снова перелетел через Эльбу.
        Так и не решив, что ему делать дальше, Шеллен, пошатываясь, побрел в сторону от реки. Он шел не потому, что ему необходимо было уйти с этого места, и не потому, что он хотел куда-то прийти. И здесь, и в любом другом месте, куда бы он ни пришел, он находился на вражеской территории, бывшей когда-то его родиной. Первое время он просто шел, чтобы не стоять.
        Зарево слева от него становилось все больше. Временами казалось, что он слышит отдаленный рев разгоравшегося пожара, но скорее всего этот шум имел иную природу - его продуцировал мозг. Внезапно Алекс явственно различил урчание мотора. В это время, продираясь сквозь кусты и глубокий снег, он вышел на обочину дороги и отшатнулся, ослепленный лучом яркого света. По шоссе ползла колонна бензовозов. Алекс отступил. В соблюдении светомаскировки уже не было никакой необходимости, поэтому машины шли с включенными фарами. По просевшим рессорам и скатам было ясно, что бензовозы идут не порожняком. Пятясь назад, Алекс отступил еще на несколько шагов, продолжая смотреть на проезжавшие мимо машины. Его мыслительная деятельность постепенно восстанавливалась.
        Куда можно везти топливо в таком количестве? Навряд ли в таксопарк. Основными потребителями бензина сейчас являются танки и самолеты. Но танки сосредоточены ближе к фронту, куда их доставляют по железной дороге. Значит, этот бензин везут к самолетам на аэродром. Факт, конечно, не стопроцентный, но…
        Дождавшись, когда проедет последняя, седьмая по счету машина, а также следовавший позади всех кубельваген, Алекс огляделся, вышел на дорогу и быстро зашагал в направлении ушедшей колонны. Он понятия не имел, что будет делать, но знал одно - пешком или на попутке ему отсюда не выбраться. Выбираться нужно тем же способом, каким ты сюда попал, то есть по воздуху. В конце концов - он ведь летчик.
        Идея хоть и казалась достаточно безумной, но другой пока не было. Он неплохо помнил эти места, знал, в какую сторону нужно пробираться, чтобы выйти, например, к швейцарской границе, но без документов и денег это было нереально.
        Он шел не менее двух часов. Иногда подолгу прятался, благо местность была лесистой, а обочина обсажена кустами. Помогала и темная ночь, подсвеченная лишь багровыми облаками. Дважды ему пришлось обходить селения, названия которых он, может, быть когда-то и знал. Несколько раз дорога раздваивалась или пересекалась с другой, но его выручали следы протекторов и масляные пятна. Однажды он чуть не напоролся на дорожный пост со шлагбаумом, долго приглядывался и прислушивался, пока не наметил пути обхода. Стрелки его часов показали ровно час ночи, когда он увидел первые самолеты.
        Это были истребители. Они стояли прямо на лесной поляне, лишь недавно расчищенной от снега и кустов. Никаких ограждений и постов вокруг не наблюдалось. Алекс прошел стороной дальше, поднялся на пригорок и снова увидел самолеты. Их было так много, что он даже протер глаза. Пройдя еще метров триста, он различил, наконец, взлетные полосы, строения, диспетчерскую вышку и предположил, что это аэродром Клоцше, располагавшийся в восьми километрах от окраин Дрездена. Одна из взлетных полос была плотно уставлена одномоторными и двухмоторными самолетами с хорошо различимыми крестами и свастикой, другая - относительно свободна. Возле некоторых машин копошились люди. Алекс достал из-под куртки небольшой шестикратный бинокль и, прислонившись к дереву, несколько минут рассматривал сверху самолеты и людей. Затем он снял свою куртку и аккуратно сложил ее здесь же под деревом вместе с документами. Два свитера, фланелевая рубаха и теплое белье могли еще минут двадцать удерживать тепло разгоряченного ходьбой тела. Потом, особенно если поднимется ветер, станет холодно. Головного убора на нем не было.
        Алекс спустился с пригорка и осторожно приблизился к кромке летного поля. Здесь он увидел двух часовых, повернувшихся в направлении горящего города. Пройдя в сторону и улучив момент, он пересек воображаемую черту охраняемой зоны, очутившись возле одиноко стоявшей деревянной будки. Сообразив, что это всего-навсего туалет, Алекс собрался уже было пройти мимо, но заметил, что на вбитом в стенку гвозде висит шинель. Ее хозяин, скорее всего, в данный момент находился внутри туалета. Воровато оглянувшись, Шеллен схватил шинель и, перебросив ее через плечо, быстро пошел к стоявшим поодаль самолетам. Он шел, стараясь не привлекать внимания и не крутить головой.
        Изредка он видел людей. В основном это были техники или аэродромная обслуга. Одеты они были по-разному: укороченные шинели, всевозможные куртки, утепленные комбинезоны. На многих не имелось никаких знаков различия. Попадались и летчики, отличавшиеся короткими куртками и меховыми сапогами, очень похожими на те, в которых шел сейчас Алекс. У некоторых над коленями были надеты патронташи с сигнальными ракетами. На Шеллена никто не обращал внимания. В одном месте группа из пяти или шести человек, глядя на зарево, обсуждала недавний налет. В другом - двое копались в правом моторе «Ме-110». «Интересно, - подумал Алекс, - тот, что в сортире, уже хватился своей шинели? Не поднимут же из-за этого общую тревогу?» Он шел все дальше, так и неся украденную шинель на плече. Его целью был «Фокке-Вульф
190».
        Весной сорок четвертого в их эскадрилье появился трофейный «сто девяностый», прозванный за свою хищную натуру «летающим мясником». Раненый немецкий ас, потеряв ориентацию, посадил свой истребитель на поляну прямо перед штабом пехотной воинской части в Уилтшире. Летчика отправили в госпиталь, а самолет - из серии А-4
        - сначала обследовали спецы, а потом передали истребителям для ознакомления. Это был уже второй «Фоккер», доставшийся англичанам «за здорово живешь». Первый - серии А-3 - еще в июне сорок второго был совершенно спокойно посажен неким растяпой по фамилии Фабер, спутавшим Ла-Манш с Бристольским заливом. Думая, что сел на аэродроме в Северной Франции, он подрулил к стоявшим под маскировочными сетями «Спитфайрам» и заглушил мотор. Возле «Фоккера», на капоте которого красовалось изображение петушиной головы, на крыльях - кресты, а на киле - свастика, собралось десятка два человек из аэродромной обслуги. Расслышав английскую речь, Фабер заподозрил неладное. Он попытался запустить пропеллер и улететь, но колеса уже обложили стояночными башмаками, так что пилоту осталось только снова заглушить мотор, откатить фонарь и сдаться в плен.
        Алекс в числе других совершил на трофейном «Фоккере» пару полетов. Немудрено, что кому-то из начальства пришла мысль использовать немецкий самолет для разведки, тем более что лучшей кандидатуры на роль пилота-разведчика, чем Шеллен, трудно было и желать. Сказано - сделано. Алекс сделал еще несколько тренировочных полетов, все более убеждаясь в превосходстве «Фоккера» над менее поворотливыми «Темпестами» и
«Харрикейнами».
        Потом бортовой номер перерисовали, на Шеллена напялили немецкую флигерблузу с погонами фельдфебеля, и он беспрепятственно пролетел на «Гадком утенке» (или, если угодно, «Гаденыше») - так окрестили трофейный истребитель - над бельгийским побережьем. Затея обещала успех. Командование распорядилось подвесить к «Фоккеру» четыре автоматические фотокамеры, с помощью которых фиксировалось расположение вражеских радаров и зениток. Когда немцы запрашивали Алекса по радио, он отвечал, что самолет поврежден, так что система опознавания «свой - чужой» вышла из строя. А вообще-то он свой, только неважно себя чувствует, так как тоже ранен. Несколько раз это срабатывало, тем более что бортовые номера постоянно перекрашивались. К тому же разведка сообщала Шеллену номера немецких эскадрилий и аэродромы базирования и, отвечая на запрос, он говорил: «Я такой-то, возвращаюсь на базу туда-то». И все же на пятый раз немцы что-то заподозрили, а на шестой поняли, что их дурачат.
        К счастью для Алекса, в тот день над Амстердамом висела большая низкая туча. Он нырнул в нее снизу и минут пятнадцать кружил внутри, играя в прятки с дюжиной
«Мессершмиттов». Дул довольно свежий восточный ветер, и туча быстро двигалась в западном направлении - в сторону Англии. «Мессершмитты», поджидавшие Алекса снизу, попали под обстрел британских эсминцев. «Гаденыш», в баках которого оставалось все меньше топлива, сумел выскочить незамеченным из спасительной тучи. Он оторвался от преследователей, но был пойман в перекрестье прицелов дуврских зенитных батарей.
        В тот день артиллеристам не только забыли сообщить новый номер «Фоккера», но и вообще не предупредили о его очередном полете. «Гаденыша» изрешетили так, что из него все сыпалось и лилось. Из-за перебитых шлангов гидросистемы самопроизвольно вывалились шасси. Левая панель капота отлетела, а руль высоты превратился в порхающие лохмотья, так что Алекс шел на посадку на одних триммерах. Несколько раз его рука тянулась к красной кнопке сброса фонаря, расположенной возле тумблера магнето. Он уже отстегнул ремни, но самолет не только не горел, но даже не дымил, и Алекс решил садиться. А когда, в довершении ко всему, подвернувшаяся внизу поляна оказалась плотно утыкана острыми кольями, которые местные жители вкопали по всей Англии еще в сороковом, опасаясь десанта вражеских планеров, прыгать было уже поздно.
        Спасло Шеллена то, что либо колья были неглубоко вкопаны, либо они уже изрядно подгнили. Его рассыпающийся на запчасти «Гаденыш» снес несколько десятков из них, после чего застрял в кустах на краю поляны. Но самым удивительным в этой истории было все же то, как при таких повреждениях на «сто девяностом» не возник пожар? Разумеется, немалую роль здесь сыграло отсутствие баков в крыльях, и все же зенитчикам, сбившим Шеллена, послали запрос: применяют ли они вообще зажигательные боеприпасы? Останки же трофейного «Фокке-Вульфа» еще раз обследовали на предмет наличия особой системы пожаротушения - в ту пору самолеты лучших экипажей королевских ВВС только-только начали оснащать азотными баллонами.
        Итак, Алекс шел и искал «сто девяностый». Он, конечно, мог бы попробовать удрать и на чем-то другом, но только в крайнем случае, если не останется выбора. Самолеты, выезд которым на взлетную полосу был затруднен, он игнорировал. Он также догадывался, что многие истребители стоят здесь с сухими баками, вследствие чего обращал внимание на колеса шасси. Его наблюдения, правда, не позволяли сделать однозначный вывод.
        Внезапно Шеллен услыхал отдаленный гул. Он доносился со стороны горящего города, резко меняясь по громкости и тональности. Алекс повернулся в том направлении и напряг слух. Так и есть - это пикируют «Москито», маркировщики второго эшелона. Он посмотрел на часы - все правильно, почти половина второго. И не единого выстрела или прожекторного луча. Сирены тоже не было. Алекс постоял еще несколько секунд, затем бросился бегом в сторону свободной взлетной полосы. Впереди он явственно различил целую шеренгу «сто девяностых», аккуратно елочкой расставленных вдоль обочины.
        - Стой! Пропуск.
        На его пути возник унтер-офицер полевой жандармерии. Рядом стоял солдат с автоматов.
        - Чего? Какой пропуск? - искренне удивился Алекс.
        - В эту зону вход по пропускам. Вы кто? Документы!
        Алекс, не снимая с плеча шинели, похлопал себя по карманам штанов.
        - Они… это… в моей куртке. Послушайте, я ищу майора… Розеля, - он выпалил первое, что пришло в голову, - Вильгельма Розеля. Это наш инженер. Мне сказали, что он пошел в эту сторону. Вы не видели? Вот только что, минут пять назад?
        - Я не знаю никакого Розеля. - Унтер подозрительно осмотрел стоявшего перед ним человека в сером свитере, с растрепанными волосами на непокрытой голове и лицом, вымазанным сажей. - Вы сами-то кто такой?
        - Гауптман Шеллен, - выпалил Алекс, не подозревая, что человек в таком звании и с такой фамилией и вправду имеется в вермахте. - Я ищу…
        В это время позади жандармов ярко вспыхнули посадочные огни взлетной полосы. Унтер и рядовой обернулись. Огни погасли, но тут же снова зажглись. Все трое смотрели на них, вслушиваясь в приближающийся гул, который теперь шел прямо на них.
        - …майора Розеля, - закончил Алекс начатую фразу.
        Его не слушали.
        - Еще, - сказал рядовой. - Куда они их будут ставить…
        Алекс увидал первые самолеты. Они по очереди возникали из облаков, продолжая снижаться и предельно сбросив скорость. Это были четырехмоторные бомбардировщики.
        - Налет, - спокойно сказал он, - все в укрытие.
        Некоторое время пораженные жандармы, раскрыв рты, смотрели на снижающиеся
«Ланкастеры», потом, осознав, что это вовсе не очередная партия своих истребителей, а какие-то монстры с кругами на крыльях, бросились в направлении леса.
        Алекс побежал следом, но через несколько метров резко повернул в сторону. Он мчался, держа в руке тяжелую шинель. Посадочные огни погасли и… снова зажглись. Нет, другого такого случая не будет - сейчас или уже никогда.
        Он подбежал к первому самолету. Ни единой вмятины, совсем новенький, только с завода. Прекрасно! Так, капот… теплый. Отлично! Значит, недавно прогревали. Теперь на крыло… защелка фонаря… Черт! Почему он не откатывается? Ага! У этой модели откидной… Есть!
        Алекс ввалился в кабину, затолкал скомканную шинель под сиденье и захлопнул фонарь. Как и полагалось, ключ зажигания был на месте. Это позволяло в случае тревоги и под огнем противника воспользоваться самолетом не только хозяину, но и любому другому пилоту. Очень правильное решение.
        - Теперь сосредоточиться и все вспомнить, - произнес Алекс вслух, осторожно включая тумблер электропитания.
        Панели осветились зеленым светом, стрелки некоторых приборов ожили. Дрожащей от возбуждения рукой Шеллен включил стартер. Винт дернулся и мгновенно взял обороты.
        - Закрылки… на тридцать, радиатор… открыт, тормоза… отпущены, шаг винта… норма, газ… блокирован. Вперед!
        Алекс осторожно отжал от себя рычаг дросселя, самолет потянуло вперед и стало круто заворачивать влево.
        - А-а, чтоб тебя!
        Под левым колесом что-то подложено. Как он не посмотрел! Алекс снова дал газ, надеясь соскочить с башмака. Руль направления он до отказа вывернул сначала влево, затем вправо. Снова повторил эту процедуру, стараясь раскачаться. Ударяясь в плоскость руля, воздушный поток от пропеллера заносил хвост истребителя то в одну, то в другую сторону. Поелозив так туда и обратно, самолет сделал на месте четверть оборота влево, потом рванулся вперед и по касательной, едва не задев соседний истребитель, выкатился на взлетную полосу. Повезло!
        Все это время над аэродромом на высоте около двух тысяч футов продолжали пролетать бомбардировщики. Ложась на правое крыло, они немного доворачивали в направлении Нойштадта, пытаясь в отсветах пожара и клубах дыма различить новые сектора бомбометания. Посадочные огни погасли. Алекс бросил «сто девяностый» вперед, в сторону видневшихся аэродромных построек. Хватит ли длины полосы, ведь он въехал на нее где-то посередине? Не лучше ли прокатиться до конца, развернуться и начать разбег в обратном направлении, когда вся полоса окажется в твоем распоряжении?
        - Будь что будет. В конце концов полоса рассчитана на тяжелые самолеты.
        Он дал полный газ и оторвал-таки истребитель от земли за сотню ярдов до конца полосы. Его скорость в этот момент не превышала 150 километров, и ему следовало бы почувствовать особую легкость машины, но в тот момент он был опьянен своей фантастической удачливостью и не замечал мелочей.
        Отлично! Черт возьми, он сделал это! Так, теперь эта кнопка - шасси быстро ушли вверх, уложившись в крылья, - закрылки подняты. Порядок! Куда теперь? В Швейцарию или Францию? Ладно, сначала на юго-запад, а там посмотрим. Но улететь просто так он не мог. Повернув штурвал и обходя Дрезден с запада и юга, Алекс по огромной спирали стал набирать высоту. Внизу он видел сплошной столб огня диаметром в полторы мили, переходившего выше в гигантские жгуты черного дыма. Это горел Старый город на левом берегу Эльбы. Одни бомбардировщики продолжали сыпать в этот костер сотни тысяч зажигалок, другие обрабатывали нетронутые кварталы Нойштадта тяжелыми бомбами, подготавливая строения к новому пожару. Самолет Шеллена поднимался вверх, приближаясь к нижней кромке облаков. Теперь слева от него далеко внизу проплывали пылающие аллеи Королевского парка, заводские корпуса «Заксенверка», новые застройки Йоханштадта. Откуда-то издалека в небо уходили пунктиры трассирующих снарядов и лучи прожекторов. Бомбардировщики были совсем рядом и уже ниже. Алексу хотелось крикнуть им: «Я свой!» - но вместо этого, опасаясь попасть
под огонь пулеметов, он держал дистанцию.
        Алекс заметил, что правый элерон плохо слушается штурвала. Возможно, при выруливании он все же зацепил за крыло рядом стоящего истребителя. Внезапно мотор начал фыркать. Несмотря на холод у Алекса вспотели ладони. Уже понимая, в чем дело, он опасливо скосил глаза на панель приборов - баки были пусты! Он взлетел на резервном запасе топлива, не обратив внимания на мигающую лампочку индикатора. Попытка сбросить обороты, оттянув рычаг дросселя назад, ни к чему не привела - мотор фыркнул в последний раз и заглох. Если бы не рокот бомбардировщиков и не доносившийся снизу гром разрывов, Алекс услыхал бы только свист ветра в неподвижном пропеллере.
        Пропеллер! Его нужно немедленно расстопорить, переведя в положение флюгирования. Это уменьшит лобовое сопротивление при планировании. Хорошо, что он набрал высоту,
        - можно попробовать посадить машину, предварительно ее разогнав. Парашюта теперь у него нет, так что ничего другого не остается.
        Алекс положил самолет на правое крыло, уходя в сторону от горящего города, и отжал штурвал от себя. «Фокке-Вульф» круто пошел вниз, набирая скорость. Отсоединенный от мотора пропеллер стал быстро раскручиваться под напором встречного ветра. Следя за показаниями альтиметра, Алекс одновременно подыскивал на земле место для своей вынужденной посадки. Но на последних оборотах коленвала выхлопные патрубки выдули на стекла фонаря не меньше литра масла, смешанного с гарью, что резко ухудшило видимость. Он попытался обмыть стекло - безрезультатно: для обмыва использовался бензин из топливной системы, но как раз его-то и не было. Алекс вдруг с тоской подумал о поляне Германа, однако до нее было слишком далеко, и эта мысль, когда требовалось максимальное сосредоточение, только отвлекала. Садиться без двигателя, да еще ночью, ему не приходилось. Он даже не мог припомнить таких случаев и не знал, бывали ли вообще подобные посадки успешными. Если бы не покрывавший землю снег, его шансы что-либо разглядеть там упали бы до абсолютного нуля.
        На высоте около ста метров Шеллен начал плавно выходить из пике. Самолет хорошо держался, почти не просев на глиссаде. До земли пятьдесят метров. Внизу проносились деревья, сельские строения, дороги. Вот большое ровное поле. Тридцать метров. Выпускать шасси или в снег прямо на брюхо? Алекс вспоминает свою посадку на утыканной кольями поляне. Тогда вопрос о шасси не стоял. Прямо под собой он видит проселочную дорогу, идущую точно по его курсу! Вот за это спасибо! Он решает выпустить колеса - они помогут сбросить скорость перед касанием. Закрылки до отказа… Удар… подскок… Снова удар. До судорог в ноге он жмет на тормоз, самолет несется вперед, а дорога куда-то пропадает. Скорость резко падает, но колеса вместе со стойками проваливаются то ли в глубокий снег, то ли в подвернувшуюся яму. Самолет клюет носом, раскрученный пропеллер взметает снежный вихрь и тут же клинит согнутыми лопастями. Алекса с силой бросает на приборную панель. Истребитель, задрав хвост, капотирует, переворачивается на спину и, прочертив килем в снегу глубокую борозду, замирает.

* * *
        В тридцать третьем году Николасу Шеллену исполнилось пятьдесят пять. Он был старше своей жены на двадцать лет и очень ее любил. Как театральный художник он состоялся давно, пользовался авторитетом у режиссеров и директоров дрезденских театров. Он мог бы без труда устроиться в оперу Земпера, но, опасаясь, что там его творческая свобода будет стиснута рамками великой классики и знаменитых постановщиков, предпочитал работать со своим другом Зигмундом Циллером, руководителем и одновременно режиссером одного из известных своими новаторскими постановками коллективов. Дома у Шелленов имелась небольшая мастерская, где Николас набрасывал эскизы декораций и костюмов. Большую же часть времени он проводил в театре Циллера
«Облако». Там же играла его жена Вильгельмина.
        То, что мать и отец неоднозначно оценивают происходящие в Германии события, Эйтель и Алекс заметили еще несколько лет назад, однако обращали на это внимания не более, чем на споры родителей относительно новой театральной постановки. Иногда к отцу приходил какой-нибудь знакомый из городской театральной или художественной богемы или живший этажом ниже торговец нотами, и они, устроившись в мастерской, часами обсуждали отставку рейхсканцлера, перевыборы парламента или очередную выходку национал-социалистов. Несколько раз после этого братья слышали, как их мать долго выговаривала отцу, что он якшается совсем не с теми, с кем следовало бы. Однажды, вернувшись в феврале тридцать третьего из берлинской командировки, Николас Шеллен рассказывал жене:
        - Представляешь, в «Леоне»[Кафе «Леон» на Курфюрстендамм в Берлине, бывшее местом встреч художников, литераторов и музыкантов. В начале 30-х в нем нередко устраивались собрания представителей всевозможных еврейских организаций.] 30 января они обсуждали проблемы ремесленничества. Речь Траммера не произвела на них никакого впечатления.
        - Ну и кто такой Траммер? - раздраженно спросила Вильгельмина.
        - Ганс Траммер - известный берлинский раввин. Он целый час говорил им о грядущих в связи с избранием Гитлера неприятностях, а им и дела нет. Их больше беспокоит спад цен на мануфактуру и затоваривание гамбургских складов.
        - Ну а ты-то здесь при чем? Ты-то как там оказался, Николас? У тебя что, других забот нет, как только слушать, о чем говорят евреи?
        - Я обсуждал с Куртом Якобом смету затрат на наши декорации к новому спектаклю, - оправдывался супруг. - Ты же знаешь, мы везем его в Берлин уже в этом сезоне и не хотим тащить нашу бутафорскую рухлядь на столичную сцену. Она того и гляди развалится еще на вокзале. А что до евреев… но, дорогая моя, у нас в театре их почти половина! Ты что, об этом не знала? А Циллер, а помощник главного режиссера, а наша прима или… вот, к примеру, старший костюмер Плюгель?
        Упоминание о приме выводило мать Шелленов из себя. Она считала ее выскочкой, бездарностью и (не при детях будет сказано) женщиной легкого поведения, окрутившей и режиссера, и кое-кого еще. Лозунги нацистов, провозглашавших Германию, а значит, и ее театральные подмостки, только для немцев, пришлись Вильгельмине по душе. Однажды назло мужу она даже сшила домашний вариант нацистского партийного флага, однако ни разу не решилась вывесить его в окно в подходящие для этого дни.
        К парламентским выборам 5 марта родители Эйтеля и Алекса окончательно разошлись по разные стороны политической баррикады: отец голосовал за социал-демократов, мать - за блок Гитлера-Гугенберга. Победа осталась за Вильгельминой - правые получили в рейхстаге большинство.
        С созданием по инициативе Курта Зингера «Еврейского культурного союза» театр, в котором служили родители Эйтеля и Алекса, перешел под юрисдикцию KDJ[«Kulturbund deutscher juden» - Культурный союз немецких евреев.] . Его почти сразу покинули все, кто не пожелал связывать свою судьбу с гонимыми и все более ущемляемыми в правах согражданами. Ушла из театра и Вильгельмина. Мужу она объяснила свое решение узостью репертуара на еврейских сценах. Действительно, весь германский романтический эпос отныне стал для них недосягаем (а она так любила играть древних королев). Одними из первых были изъяты оперы Рихарда Вагнера, а также музыка Рихарда Штрауса. Какое-то время, правда, продержались Шиллер, Гёте, Моцарт, Йоганн Штраус, но в основном приходилось обращаться к иностранцам: Оффенбах, Верди, Доницетти, Россини, Чайковский… Что же до Вильгельмины, то ее приняли в Саксонский Народный театр, куда она настойчиво предлагала перейти и мужу.
        Николас долгое время старался обращать все происходящее в шутку.
        - Мы ставим «Вильгельма Телля» Шиллера, а вы? Эту новомодную сказочку про Шлагеттера?[Альберт Лео Шлагеттер (1894-1923) - борец за освобождение Рура, казнен французскими оккупационными властями 23 мая 1923 года.] - подначивал он жену, имея в виду сочинение Ханса Йоста, назначенного за свое верноподданничество главой Имперской Театральной палаты. - Я слышал, что Лео у вас играет сам Вильмар? Он же годится молодому патриоту в отцы, если не в деды. Я видел его в сцене расстрела в прошлом году. Скажи, зачем он взбирается на табурет, да еще стоит на нем на коленях? Ведь это не повешение. А связанные за спиной руки и карикатурно задранная вверх голова с выражением надменного идиотизма на лице? Я понимаю, что сие призвано убедить зрителя в его отваге и презрении к врагам, но в такой позе он похож на обиженного ребенка, которого ни за что поставили в угол. Хорошо, что всего этого пафоса не видит сам Шлагеттер. Он пришиб бы Вильмара тем самым табуретом и был бы совершенно прав.
        Официальное, так называемое «немецкое искусство» тех дней под руководством министерства пропаганды быстро осваивало новые горизонты. Отдельные представители этого искусства наперебой кинулись славить нового рейхсканцлера, посвящая ему свои труды, а также работы возглавляемых ими творческих коллективов. Тот же Йост, посвящая своего «Шлагеттера» фюреру, написал: «Создано для Адольфа Гитлера, с трепетным благоговением и неизменной преданностью». Прочтя это в «Берлинер цайтунг», Николас свернул газету трубкой и, нервно расхаживая по квартире, принялся колошматить ею по различным предметам мебели, словно убивая мух.
        Но самым противоестественным в те дни было то, что и евреи из мира науки и искусства не отставали в своих попытках восславить нового канцлера. Они слали на имя Гитлера длиннейшие письма с перечнем собственных заслуг; предлагали себя на вакантные должности руководителей театров и оркестров, не понимая, что должности потому и стали вакантными, что до недавнего времени их занимали другие евреи. Они организовывали творческие союзы для составления альбомов и пухлых фолиантов, в которых на тысячах примеров пытались доказать новой власти, как много пользы принесла их диаспора Германии в годы Великой войны и как много она еще сможет сделать для возрождающейся родины. Летом тридцать третьего театральный художник Шеллен прочел в газете «Еврейского культурного союза» публикацию вступительного слова, произнесенного в начале своей лекции профессором истории Кильского университета Феликсом Якоби. Предваряя рассказ о римском поэте Горации, тот торжественно заявил: «Как еврей я нахожусь в трудном положении, но как историк я знаю, что историческое событие нельзя рассматривать только с позиций личной перспективы. Я
голосовал за Адольфа Гитлера с 1927 года и счастлив теперь, что в год подъема национального духа могу читать лекцию о поэте императора Августа. Ибо Август - единственный образ в мировой истории, с которым я могу сравнить Гитлера». На этот раз газета была просто разорвана в клочья.
        И, тем не менее, восприняв идею «Еврейского культурного союза» как разумный способ преодоления временно (как считали многие) сложившихся противоречий, присоединившиеся к нему режиссеры, дирижеры, концертмейстеры, композиторы, драматурги, писатели, артисты и музыканты окунулись в работу. Десятки оперных постановок, сотни концертов. Казалось, все еще может выправиться. Возникла надежда, что, придя к власти, Гитлер постепенно отойдет от своего оголтелого антисемитизма, который и нужен-то ему был лишь как один из приемов предвыборной агитации, нацеленный на низменные чувства определенных слоев населения.
        Как бы не так.
        Очень скоро пришли времена, когда и Шиллер в еврейских театрах попал под запрет. Чуть позже очередь дошла до Гёте. Из титанов оставался, правда, Шекспир, этот универсальный драматург всех времен (включая те, в которых теперь пребывала Германия). Но и здесь начались цензурные изъятия. К примеру, центральный монолог Гамлета «Быть или не быть», без которого и «Гамлет-то» не «Гамлет», был напрочь запрещен, «…глум времен, презренье гордых, притесненье сильных, закона леность, и спесь властителей, и все, что терпит достойный человек от недостойных…». Власти усмотрели в этих словах, произносимых евреями для еврейской, а вместе с нею и для чисто немецкой аудитории, явную двусмысленность. К тому же посещение еврейских театров «немецкими расовыми товарищами» не запрещалось и, к неудовольствию нацистов, носило массовый характер.
        Меж тем репертуар и список авторов продолжал неудержимо сжиматься. Причем процесс этот протекал по обе стороны установленного властями барьера. «Уриэль Акоста» Карла Гуцкова, ставившийся еще на сценах придворных театров Берлина, Мюнхена и Дрездена почти сто лет назад, стал совершенно непригоден для новой немецкой культуры. А только что написанный «Профессор Мамлок» Фридриха Вольфа был запрещен даже еврейским театрам, хотя с успехом шел на сценах Цюриха, Варшавы и Москвы. Апелляции к конституционному главе государства и гаранту прав граждан президенту фон Гинденбургу ни к чему не приводили. «Престарелый господин» отправлял все жалобы главе правительства, но в ответ шли либо отписки, либо обвинения в адрес самих жалобщиков: мол, эти господа беззастенчиво лгут, никто их не притесняет, а если таковые факты и имеют место быть, то это, ваше высокопревосходительство, не что иное, как результат народного волеизъявления. В августе тридцать четвертого не стало и «гаранта». После торжественных похорон Гитлер тут же упразднил пост президента, так что жаловаться более было некому. Еврейским театральным
коллективам все чаще приходилось обращаться к произведениям чисто еврейских авторов.
        Однажды театр Циллера взялся за постановку пьесы Эмиля Бернхарда «Охота Бога». Шеллен много работал над декорациями и эскизами костюмов, вложив в материалы и краски часть своих денег, чем вызвал многочисленные упреки со стороны жены. Однако накануне премьеры, когда все билеты уже были распроданы, пришло распоряжение эксперта-драматурга министерства пропаганды Райнера Шлёссера о запрете постановки. Аргументация министерства была следующей: «Чрезмерное выпячивание еврейских проблем, призванное закалить еврейские сердца и утешить их души». А уж сцены насилия со стороны русских казаков над главными героями этого (надо сказать, весьма посредственного в драматургическом плане) произведения и вовсе были квалифицированы как недопустимые. Слишком уж прозрачные намечались параллели касательно современной действительности.
        - Ну и чего ты добился своим упорством, - упрекала и без того расстроенного супруга Вильгельмина. - Ты же не еврей, Ники, зачем тебе это все нужно?
        - Затем, что я - художник, Гели. Я не хочу и не буду работать по указке сверху, даже если бы она находилась в руке самого Господа Бога. А ты прекрасно знаешь, в чьих руках она находится теперь.
        Он продолжал упорствовать. С одной стороны, из принципа солидарности с людьми, которых уважал, с другой - вследствие природного упрямства своего характера. Конечно же, в те годы Николас Шеллен не мог разглядеть в «Еврейском культурном союзе» предтечу некоего гетто, многочисленные следы которых вскоре проступят кровавыми пятнами по всей Европе. И все же постепенно он осознавал, что союз этот создан только для того, чтобы собрать все творческие силы немецкого еврейства под единым руководством, установить над ними полный контроль со стороны властей, а затем, планомерно сужая рамки его деятельности, полностью ликвидировать.

* * *
        Однажды Николаса пригласили в дрезденское отделение Театральной палаты - одного из департаментов министерства пропаганды, располагавшееся в неброском двухэтажном здании на Шеффельгассе. Чиновник с приветливым лицом и холеными руками долго расспрашивал его о творческих планах. На лацкане его коричневого пиджака поблескивал золотой значок ветерана партии, а в глазах за стеклами очков читался пристальный интерес к собеседнику.
        - Скажите, господин Шеллен, а что вас так привязывает к Зигмунду Циллеру?
        - Он хороший режиссер, мы всегда находили с ним общий язык.
        - А с немецкими режиссерами вы не находите общий язык? С вашей-то репутацией мастера? Нет уж, позвольте не поверить.
        - Видите ли, господин…
        - Поль. Моя фамилия Поль.
        - Видите ли, господин Поль, хороший режиссер - прежде всего талантливая творческая личность. Кроме этого он выдающийся организатор, знаток психологии зала, дипломат по отношению к автору произведения, духовный отец и наставник труппы. Я мог бы перечислить еще несколько важных для хорошего режиссера черт, но вот национальность… она не имеет к этому никакого отношения. Ну ни малейшего.
        - Вас послушать, так Циллер просто гений, - сказал Поль без тени нервозности в голосе. - Ну хорошо, если в Дрездене ему нет равных, то, может быть, стоит поискать в столице?
        - Вы делаете мне конкретное предложение? - удивился Шеллен.
        - Вам и вашей очаровательной жене.
        От неожиданности и чтобы отвязаться, Николас обещал подумать и посоветоваться с супругой. Они еще некоторое время беседовали, однако никакой конкретики касательно работы в Берлине более не наблюдалось. Из этого Николас сделал вывод - его просто проверяли «на вшивость».
        А буквально через три дня он посетил премьерный спектакль «Народного театра», в котором Вильгельмина играла одну из двух главных женских ролей. Это была комедия Дарио Никодеми «Скамполо». Постановка удалась, заключительные аплодисменты долго не смолкали. Выждав время, Николас отправился в гримерную жены, чтобы поздравить с успехом, но еще в коридоре заметил, как в ее дверь прошел тот самый чиновник из Театральной палаты. В одной руке у него был букет роз, в другой - плетеная корзинка, из которой выглядывало горлышко бутылки в золотой фольге. Растерявшись, Шеллен вернулся в начало кишащего артистами и поклонниками коридора, откуда долго наблюдал за сделавшейся сразу ненавистной ему дверью. Дверь эта часто открывалась, пропуская внутрь мужчин и женщин с цветами и без. Но все они довольно быстро возвращались назад, а ни Вильгельмина, ни господин с маленьким золотым значком на коричневом пиджаке не выходили. Наконец, поклонники рассеялись, актеры смыли грим и переоделись. Кто-то крикнул: «Позовите же, наконец, фрау Шеллен». Николас в растерянности отпрянул за угол. Он увидел, как его жена вышла в
сопровождении министерского чиновника и как тот взял ее под руку. Труппа отправилась в ресторан праздновать премьеру.
        На следующий день, когда сыновей не было дома, между их родителями состоялся непростой для обоих разговор.
        - Пойми ты, Ники, что я не могу вот так просто послать Генриха Поля куда подальше,
        - морщась от головной боли, оправдывалась Вильгельмина. - От него во многом зависит и наш театр, и… и ваше «Облако» тоже.
        - Наш театр - в подчинении другого ведомства, - почти кричал Шеллен.
        - Не будь таким наивным, мы все под присмотром одного министерства. Ты что, газет не читаешь? Любая официальная рецензия - это либо приговор, либо индульгенция.
        - Ну хорошо, - Николас мерил шагами их гостиную из одного угла в другой, - что он тебе предлагал? Он проторчал в твоей уборной почти сорок минут. Может быть, ты и переодевалась при нем?
        - Во-первых, не ори на меня; во-вторых, он женат, а у них с этим строго; в-третьих, я не из таких. - Она картинно откинулась на валик дивана, прижав тыльную сторону ладони ко лбу. - Боже, моя голова…
        - Он предлагал тебе переехать в Берлин? - Николас остановился и в упор посмотрел на жену. - Только не ври.
        - В Берлин? - Она искренне удивилась. - Ничего подобного. С чего ты взял?

«Этот гад либо действительно проверял меня на вшивость, - решил Шеллен, - либо задумал спровадить отсюда только меня одного».
        Недели через две Николаса снова попросили зайти в местный офис Театральной палаты. В кабинете кроме известного ему уже господина Поля находился еще один человек в хорошо сшитом сером костюме. В середине его черного галстука был приколот красно-серебряный значок члена НСДАП. Человек этот никак не представился.
        - Садитесь, господин Шеллен, - предложил Поль. - Мы пригласили вас по одному весьма щепетильному делу.
        Он встал, обошел стол и остановился около стоявшего у стеллажа с книгами стула. На стуле находился какой-то высокий плоский предмет, прислоненный к его спинке и закрытый куском белой ткани. Поль убрал драпировку. Оказалось, что она скрывала картину в вычурной, явно бутафорской раме из позолоченного гипса. Во многих местах гипс на багете белел сколами и царапинами. Вероятно, картина некоторое время небрежно хранилась где-нибудь на театральном чердаке или в кладовке.
        Николас сразу узнал ее. Он вспомнил нашумевшую постановку «Портрета Дориана Грея», сделанную их театром в 1930 году. К этой пьесе он написал тогда пять портретов: на первом в полный рост был изображен златокудрый молодой человек чрезвычайно смазливой наружности с выражением самолюбования на белом лице. На нем были красный пиджак, оливковый жилет, узкие темно-коричневые брюки. На последующих портретах отражались метаморфозы внутреннего мира главного героя, в соответствии с совершаемыми им поступками. Но в отличие от описания Оскара Уайльда лицо на портрете не столько искажалось уродливой гримасой, сколько трансформировалось, приобретая черты другого человека. Менялась и его одежда. С последнего, пятого портрета на зрителей смотрел некий злобный тип в тропической австрийской униформе желто-песочного цвета, подпоясанный ремнем. Узкие брюки преобразились в коричневые галифе с широченными пузырями, а щегольские туфли - в черные глянцевые сапоги. На согнутой в локте левой руке «падшего Дориана» краснела повязка со свастикой, а в его желтовато-сером лице с нелепыми усиками, подпирающими широкий нос,
недвусмысленно угадывался лидер национал-социалистов Адольф Гитлер, хотя никаких реплик на этот счет по ходу действия спектакля не произносилось. Был ли такой ход рискованной авантюрой? Как оказалось чуть позже - да.
        В том году звезда будущего фюрера нации, казалось, пошла на закат. Газеты пестрели предсказаниями раскола в рядах его сторонников, что чуть было не произошло на самом деле, когда берлинские штурмовики подняли против верхушки партии мятеж. Успехи же левых и центра вселяли надежду на демократические перемены, провоцируя журналистов и прочих деятелей, формирующих общественное мнение, подшучивать над тем, кто, как оказалось впоследствии, шуток не понимал. Публика оценила новаторство постановки. Критика, большей частью ангажированная, как и пресса, ее представлявшая, разошлась во мнениях. Тем не менее спектакль заметили. Но… все решила грубая сила. На третье представление «Дориана» в зал набилось около сотни штурмовиков. В пятом отделении они устроили погром, забросав сцену гнилыми помидорами. Если бы не недавний приказ Гитлера «мускулам партии» вести себя тихо, в здании театра скорее всего не осталось бы ни одного целого стекла и ни одного не изрезанного кресла. Сам Циллер и некоторые ведущие артисты получили персональные письма с угрозой физической расправы. На другой день пьесу пришлось снять с
репертуара.
        Шеллен не знал, что стало с реквизитом. О новых постановках «Дориана» в театре Циллера, пускай и в классическом варианте, то есть без всяких намеков на личности, не могло быть и речи. Николас и думать забыл о тех портретах, и вот один из них теперь перед ним. Причем пятый, последний, самый недвусмысленный.
        - Ваша работа? - вежливо поинтересовался Поль. - Узнаете?
        Отпираться не имело смысла.
        - Моя.
        - Сейчас вы станете утверждать, что это Дориан Грей кисти Бэзила Холлуорда в момент наивысшего падения героя, - в голосе министерского чиновника проступили нотки ехидства.
        - А у вас другое мнение? - также съехидничал Николас.
        - Скажите, милейший, - внезапно заговорил человек в сером костюме, - а вы знакомы со статьей имперского уголовного кодекса о посягательстве на честь и достоинство рейхсканцлера Германии?
        Николас вздрогнул, но тут же взял себя в руки:
        - Вполне допускаю, что такая статья существует. Только какое отношение она имеет ко мне?
        - Но вы не станете отрицать, что при работе над этим портретом ставили перед собой цель добиться сходства с Адольфом Гитлером? - продолжил допрос неизвестный.
        Глядя на стоявший перед ним портрет в облупленной раме, Николас понимал, что отрицать это сложно.
        - С Адольфом Гитлером… пожалуй, не стану. Но не с рейхсканцлером. Тогда он им не был, да и названной вами статьи, насколько я могу предположить, тоже еще не существовало.
        - Но эта ваша мазня, - тон разговора явно менялся, - стоит перед нами сейчас, когда и статья есть, и фюрер - глава правительства и государства. Что скажете?
        Николас Шеллен начал понимать, что в него крепко вцепились.
        - Эта… мазня, как вы сказали, не предназначалась для музея или выставки и вообще для длительного хранения. Это всего лишь сценический реквизит. Лично я считал, что сразу после отмены нашего спектакля все пять портретов были выброшены на помойку. В любом случае не я вытащил его сейчас на свет Божий. В конце концов, возьмите газеты тех лет. Вы найдете там множество карикатур и на Гитлера, и на действующего рейхсканцлера, и даже на рейхспрезидента. Тогда это было в порядке вещей.
        - А сейчас другие порядки! - рявкнул человек в сером. - И если ты этого еще не понял, то тебе объяснят! В другом месте.
        Ранним утром на следующий день после визита на Шеффельгассе к Шелленам пришел Зигмунд Циллер. Он был крайне расстроен, если не сказать совершенно подавлен.
        - Они грозят закрыть наш театр, если ты, Николас, не уйдешь сам или если я тебя…
        - Понятно, - прервал его Николас. - Они чем-нибудь это мотивировали?
        - В основном кулаком по столу. Добавили, правда, что немцам нечего делать в еврейских коллективах и что скоро всех вас оттуда вытурят.
        - Но не было же никакого постановления, - хотел было возмутиться художник. - Хотя,
        - он махнул рукой, - если понадобится, за этим дело не станет. Их указы летят как из пулемета, каждый божий день новые запреты и циркуляры.
        Циллер молча кивнул. Сняв очки, он принялся протирать стекла.
        - Не беспокойся, - сказал Николас спустя минуту тягостного молчания, - возвращайся и пиши распоряжение о моем увольнении по собственному желанию. Прямо с сегодняшнего числа. А сейчас пошли, позавтракаешь с нами.
        Однако это было только начало. Через несколько дней безработный художник Шеллен понял, что его нигде не принимают. Во всех театрах Дрездена, где он предлагал свои услуги, ему довелось выслушать вежливый отказ.
        - Ты попал в черный список, Николас, - сокрушенно констатировала Вильгельмина. - Я ведь предупреждала, что твоя дружба с евреями до добра не доведет.
        - Да при чем здесь моя дружба! - в сердцах выкрикнул Николас. - Эта скотина положила глаз на тебя, неужели не понятно? Завтра он с дружками придет в твой театр и потребует от твоего режиссера, чтобы ты со мной развелась. Да, да! Или придумает что-нибудь другое. Увидишь, продолжение еще последует. Это лишь первый акт.
        Он не особенно верил в то, о чем говорил, но, к несчастью, оказался прав.
        Угрозы относительно злосчастной картины из «Портрета Дориана Грея» вовсе не были пустым звуком. На него поступил донос, в котором идея трансформации портрета в карикатурное изображение лидера национал-социалистов не только целиком и полностью приписывалась ему (что, в сущности, было правдой), но которую он якобы хотел развить, настойчиво предлагая внести в текст пьесы соответствующие реплики оскорбительного для всей партии содержания.
        Донос подписали трое бывших работников театра: столяр бутафорской мастерской, костюмер и один из окончательно спившихся к настоящему времени актеров по фамилии Дельбрюк. Этот последний в свое время прозябал у Циллера на проходных ролях и держался в «Облаке» лишь на тот случай, когда по замыслу новой пьесы вдруг понадобится сыграть фактурного забулдыгу. Он хоть и путал частенько текст, но зато ему не требовалось перевоплощаться. В римской ли тоге, в лохмотьях или во фраке он оставался самим собой, заявляя после спектакля своим друзьям собутыльникам, что шнапс и пиво - основа его актерского мастерства. В конце концов Зигмунд Циллер все же выгнал его около года назад, а Герман Поль, просматривая списки уволенных из
«Облака», взял на заметку. У Дельбрюка оказались проблемы с полицией, и он охотно согласился сгладить их, написав с подачи Поля донос. В своем пасквиле Дельбрюк сделал упор не на оскорбление личности фюрера, а на подлые нападки на саму партию, ту партию, которая теперь под руководством вождя поднимает Германию с колен, а в трудный тридцатый, избиваемая коммунистами и жидомасонами, нуждалась в поддержке. Донос заканчивался выводом о том, что история с портретом была не ошибкой и не дешевым трюком на потребу жидовской публике, а продуманным актом Николаса Шеллена, не желавшего своей стране перемен к лучшему. «Такие люди своих убеждений не меняют», - написал Дельбрюк в заключении.
        Воскресным утром 10 июня 1934 года Николаса Шеллена остановили на улице двое полицейских и отвели в участок. Продержав там пару часов, его отвезли в городскую тюрьму и заперли в камеру для подследственных. Бесстрастный голос коротко сообщил Вильгельмине по телефону, что муж ее арестован по подозрению в антиправительственной деятельности, после чего раздались короткие гудки. Вечером того же дня Шелленов навестил сам Герман Поль. Он пришел с небольшим букетом роз и долго успокаивал Вильгельмину, говоря, что это недоразумение и что скоро все выяснится. Повзрослевшие в тот день сразу на несколько лет братья сидели молча в своей комнате. Они не понимали причины произошедшего, но чувствовали, что непоследнюю роль в случившемся сыграл этот господин с золотым значком на лацкане коричневого пиджака.
        - Завтра я обязательно постараюсь что-нибудь разузнать и навещу вас, фрау Шеллен,
        - пообещал Поль на прощание. - А где ваши дети?
        - Мальчики очень подавлены. Мне никто ничего не объяснил, и даже не хотят говорить, где он теперь.
        Придя в театр в понедельник, Вильгельмина хотела отпроситься с репетиции, но заместитель режиссера заявил ей, что она снимается с роли как в готовящемся спектакле, так и в текущем и, таким образом, вольна распоряжаться собой по своему усмотрению. На вопрос, в чем причина, он сказал, что ее семейные неурядицы могут негативно отразиться на игре (у них все же комедия), что ей надо отдохнуть, да и другим актрисам пора бы дать возможность проявить себя в главных ролях. Ее намек на то, что она поставит в известность об этом Генриха Поля, не произвел впечатления, вызвав лишь кривую усмешку.
        Весь этот день она вместе с Эйтелем обивала пороги и просиживала в приемных. Ничего не добившись в полицейском управлении, они записались на прием к гауляйтеру, но их принял только секретарь, который посоветовал несколько дней не предпринимать никаких шагов и не писать прошений и жалоб.
        - Если ваш муж ни в чем не виноват, вам нечего беспокоиться - в Германии не сажают в тюрьму невиновных.
        Вечером, когда Вильгельмина готовила на кухне, а сыновья мыли пол в прихожей, заявился Поль. Он снова притащил букетик цветов и, остановившись в дверях, осведомился, дома ли фрау Шеллен. Услыхав утвердительный ответ, он намеревался было вытереть свои сапоги о мокрую тряпку, но Эйтель вдруг сказал, что их отец никогда не ходит по комнатам в уличной обуви, да и все их знакомые, приходя в гости, тоже ее снимают.
        - Что ж, в таком случае держи. - Поль протянул Алексу букет и осмотрелся в поисках чего-нибудь, где можно было присесть.
        Алекс принес стул. Поль сел и принялся стаскивать левый сапог.
        - Позвольте, я вам помогу, - сказал Эйтель, вставая на колени, чем немало удивил младшего брата.
        Он стянул оба сапога и аккуратно примостил их возле стены. Алекс тем временем принес тапочки для гостей.
        - Хорошие ребята, - похвалил Поль, вставая и забирая букет. - Ну, кто проводит меня к вашей матушке?
        - Ты чего это? - спросил Алекс старшего брата, когда гость в галифе и тапочках был препровожден в гостиную. - Чего ты кинулся стягивать ему сапоги?
        - Сейчас узнаешь. Пошли.
        Тихо прикрыв за собой дверь, они отправились на чердак.
        - Тащи-ка ступку с пестиком, - велел Эйтель Алексу.
        - А где она?
        - Кажется, в мастерской у отца. Только тихо.
        Алекс ушел, а Эйтель остановился, перед стоявшими на стеллаже двумя прозрачными банками, содержимое которых походило на неровные продолговатые таблетки из чего-то мутно-белого и твердого, похожего на сухой лед. Едкий натр и едкое кали.
        Немного подумав, Эйтель откупорил банку с едким натром и, отерев ладонь левой руки о штаны, высыпал на нее штук пятнадцать таблеток. Затем он тщательно растолок их в принесенной братом чугунной ступке, превратив в белый порошок. Свернув из клочка бумаги пакетик в виде воронки, Эйтель ссыпал порошок в него.
        - За мной, - скомандовал он брату.
        Вернувшись домой, братья с минуту постояли возле двери гостиной, прислушиваясь, потом Эйтель развернул бумажный пакетик и аккуратно, стараясь разделить содержимое поровну, высыпал его поочередно в каждый сапог господина Поля. Он сделал так, чтобы порошок оказался в области носков, постучал сапогами друг о дружку и снова поставил у стены.
        - Эйти, может, не стоило этого делать? - испуганно спросил Алекс.
        - Может, и не стоило, но уже сделано, - сухо ответил брат.
        Минут через сорок, сопровождаемый их расстроенной матерью, Генрих Поль вышел в прихожую. Братья стояли молча возле входной двери, словно караульные.
        - Ну, сорванцы, как учитесь? - бодро спросил Поль, потрепав Эйтеля по вихрастому чубу.
        - Да какая тут учеба, - прикинувшись дурачком, проканючил Эйтель, - папка в тюрьме, мамку с работы выгнали. - Швыркнув носом, он смачно вытер рукавом рубахи воображаемые сопли.
        - Ну-ну, не надо только делать из себя идиота, - укоризненно сказал Поль, принимаясь, покряхтывая, натягивать сапоги. - Идиоты нам сейчас… а-ага… не нужны. У нас теперь… а-ага… грандиозные планы и задачи.
        Потоптавшись, чтобы обтянутые тонкими носками ступни лучше распределились в узком пространстве, стиснутые лакированной кожей, и еще раз подтянув голенища, он собрался потрепать по щеке Алекса, но тот увернулся.
        - Что ж, до свиданья, фрау Шеллен, навещу вас на днях, как только что-нибудь разузнаю. Подумайте о моем предложении.
        - Мам, чего ему нужно? - как только закрылась дверь, спросил Эйтель.
        Вильгельмина Шеллен грустно посмотрела на сыновей:
        - Он хочет помочь, мальчики.
        Она ушла в спальню, попросив детей дать ей с часок отдохнуть.
        Тем временем Генрих Поль, поскрипывая хромовыми сапогами, спустился вниз и вышел на улицу. В этот душноватый июньский вечер площадь Старого рынка была заполнена людьми. Никто никуда не спешил, как не спешил и сам Генрих Поль. Он остался доволен своим сегодняшним визитом. Он чувствовал, что скоро сломает эту актрисочку, считавшую себя настолько одаренной и востребованной, чтобы игнорировать таких людей, как он. Общительна и весела, и порой даже кокетлива, но на деле неприступна, как Бастилия. Черта с два! И Бастилию растащили по камушку.
        Перед тем, как отправиться домой, Поль решил прогуляться по набережной, подышать речной прохладой, отдающей ароматом тины и свежей рыбы, продававшейся поймавшими ее мальчишками прямо здесь же за бесценок. Проходя мимо монумента Победы, он ощутил легкий зуд в передней части обеих ступней, остановился и, пошевелив потными пальцами ног, потер их друг о друга. Зуд не прошел. Более того - он усилился, переходя в некое жжение и тревожа уже не только пальцы, но всю нижнюю часть каждой ступни. Что за дьявол, насторожился Поль, прислушиваясь ко все более неприятным ощущениям. Нет, в самом деле, что за хреновина! Жжение делалось нестерпимым. Он остановился в полной растерянности, не зная, что предпринять. Не будешь же стаскивать сапоги прямо на улице на глазах у всех. Поль заметался, поднимая ноги и подпрыгивая, словно цапля на углях. Он бросился сначала в одну сторону, затем в другую. Расталкивая прохожих, пронесся мимо полицейского, вылетел на Аугустусштрассе, попрыгал там на одном месте, выбирая направление дальнейшего движения, после чего, вскрикивая: «Ой! Ой! Ой!» - рванул мимо Гофкирхе в сторону
Театральной площади. Минуя по левую руку оперу Земпера, он кинулся к ближайшему спуску к реке, но споткнулся о бордюр и с громким шлепком хлопнулся о мостовую, чем напугал до слез маленькую девочку, игравшую рядом на газоне. После такого удара ему бы немного полежать, прийти в себя и собраться с мыслями, да где там. Не встав, а подлетев в воздух, оттолкнувшись от мостовой одновременно всеми четырьмя конечностями, чиновник Театральной палаты Генрих Поль устремился по ступеням вниз к мирно плескавшимся о гранитные камни водам спасительной Эльбы. Не обращая внимания на двух рыбачивших здесь пацанов, одним из которых оказался Толстяк, а другим Птицелов, он повалился на спину, силясь стянуть с себя оба сапога разом.
        - Помогите! Помогите снять сапоги, - извиваясь, простонал он куда-то в пространство, отчаянно дрыгая ногами. - Да помогите же…
        Мальчишки, не сговариваясь, пришли к выводу, что три пойманные ими сегодня рыбешки
        - вполне приличный улов, в мгновение ока смотали удочки и стреканули наверх, откуда, укрывшись за парапетом, все же решили понаблюдать за сумасшедшим дядькой. Надо отдать должное упорству Генриха Поля, которому в конце концов удалось снять оба сапога. Усевшись на самый краешек мокрого гранита, он опустил обе ноги в реку и принялся интенсивно ими болтать, словно резвящаяся купальщица. Стоны прекратились. Раздвинув собравшихся возле спуска зевак, позванивая на каменных ступенях подковками, к Полю спустился полицейский. Тот самый, что наблюдал за ним еще с Аугустусштрассе.
        - В чем дело? - спросил он.
        Вместо ответа Поль стянул с одной ноги черный расползшийся носок, и они одновременно произнесли: «Ого!»
        Через полчаса, покрытые сочащимися лимфой и кровью волдырями ноги пострадавшего обрабатывали в дерматологической клинике имени Карла Густава Каруса.
        - Что с ним? - поинтересовался у врача доставивший Поля полицейский.
        - Химический ожог какой-то едкой солью или кислотой. Угрозы жизни нет, но недельку стационара я ему настоятельно рекомендую.
        - Что же с вами все-таки произошло? - стал допытываться полицейский, когда пахнувшего специфическими мазями Поля отвезли в палату.
        - Вы же слышали - химический ожог, - проворчал он.
        - Но как это случилось?
        - Я сам виноват. Спутал тальк с какой-то дрянью.
        - А зачем вам было сыпать тальк в сапоги?
        - Мне посоветовали от грибка, - ляпнул Поль.
        Заглянувший в этот момент в палату врач заметил:
        - Чего-чего, а уж грибка-то у вас, милейший, теперь нет.
        Еще в процедурном кабинете, лежа на кушетке, Поль лихорадочно думал не столько о том, как ему стереть в порошок двух малолетних террористов, этих мерзких свинячьих выблядков, сколько соображал, как все случившееся скрыть от фрау Поль, его супруги и одновременно дочери крупного министерского чиновника, частого посетителя кабинета доктора Геббельса. Если он сейчас напишет заявление в полицию - будет следствие и суд, на который его непременно призовут в качестве потерпевшего. И вот там ему непременно зададут вопрос, а что он, собственно говоря, делал в квартире фрау Шеллен без сапог? И все бы ничего, но этот же вопрос и гораздо раньше ему задаст его жена Эмма. Сначала она спросит, что он вообще делал в квартире актрисы, муж которой в этот момент так надежно отсутствовал? А уж потом очередь дойдет до снятых сапог. Где это видано, чтобы пришедший в чужой дом с официальным визитом государственный чиновник снимал сапоги и расхаживал в галифе (не в брюках, а именно в галифе) и носках? Она, конечно, тут же предположит, что он снимал там не только сапоги, но и кое-что еще, и предположение это будет
высказано с таким визгом и сопровождено такими тумаками и затрещинами, что о нем мгновенно узнают все соседи, а вскоре и тесть. Такое, правда в гораздо меньших масштабах, уже бывало. Слушок, что Генрих похаживает по актрисам, уже достигал ушей фрау Поль, и не далее как месяц назад она предупредила:
        - Смотри, Генрих, доиграешься.
        И это была не пустая угроза. Тесть, старый прусский солдафон, и так-то его не жаловал, считая прохиндеем, пристроившимся на тепленькое местечко. Честь семьи для него была столь же значима, что и честь генерала. Старикан вполне мог приравнять измену зятя но отношению к своей дочери к государственной измене со всеми вытекающими последствиями. А дойди эта история до ушей Геббельса, мастера как создавать героев из всякого быдла, так и устраивать показательные порки, и беды не миновать.
        Совсем недавно в прессу просочились неблаговидные факты о подкормке нескольких генералов, адмиралов, чиновников столичного магистрата, и даже парочки крупных партийных функционеров. Некий владелец большого продовольственного магазина регулярно отсылал им посылки с продуктовыми наборами, от одного перечня состава которых у большинства немцев темнело в глазах. И это в стране, где еще не отменена карточная система и где многие члены партии не в состоянии уплатить членские взносы по пятьдесят рейхспфеннигов в месяц! Они, эти ветераны партии, пишут прошения о предоставлении льгот и материальной помощи, в то время как другие жируют.
        Узнав об этом, доктор Геббельс, из всего умевший извлечь выгоду, не преминул воспользоваться малозаметным слушком, раздув его в скандал имперского масштаба на страницах центральной прессы. Кое-кто слетел с постов, а владелец магазина узнал не понаслышке, что такое остракизм. И имидж партии вырос еще на несколько пунктов. Так же круто иногда поступали и с высокопоставленными прелюбодеями (уж не говоря об извращенцах).
        Хорошо зная отношение фюрера к семье и браку, Геббельс не упускал случая отхлестать по голому заду застигнутого в чужой спальне партийца или хозяйственника. Иных, если они и их пассии были холосты, заставляли жениться, и это считалось «легко отделался». Сам «тевтонский замухрышка», имея кучу детей и такую «партийную» супругу, не прочь был приударить за юбкой, не обходя стороной и актрис. Но, как всякий ханжа, он не упускал случая, чтобы с особым удовольствием заклеймить собрата по греху.
        К великому счастью Генриха Поля, его жена в настоящее время гостила в Берлине у папы и должна была вернуться только к концу июня. При встрече ее на вокзале от него требовалось одно - твердо стоять на ногах и, по возможности, не морщиться.
        - Значит, у вас ни к кому нет претензий? - спросил полицейский.
        - Ну конечно же ни к кому, - ответил Поль и отвернулся к стене.
        Полицейский взял под козырек и удалился, а пострадавший, скрипнув зубами, принялся обдумывать план возмездия.

* * *
        Через десять дней Генрих Поль выписался из клиники. Его ступни уже не болели, но все еще нуждались в мазях и повязках, страшно зудели, а дома еще и неприятно пахли. Тем не менее прохлаждаться далее в палате бок о бок с покрытыми струпьями и коростами «прокаженными» он не мог. Не потому, что брезговал, хотя и не без этого тоже, но по двум гораздо более серьезным причинам. Во-первых, дня через три-четыре возвращалась его жена, а во-вторых, назавтра намечался приезд в Дрезден его главного столичного шефа доктора Геббельса, и Полю, кровь из носу, нужно было присутствовать на официальной церемонии.
        Купив новые сапоги на два размера больше предыдущих, он приковылял на службу. Немногочисленные сотрудники его подотдела были осведомлены, что их шеф ошпарил ноги, опрокинув на них кофейник с кипятком. Ничего удивительного, с кем не бывает, когда жена в отлучке. Они порывались навестить его в больнице, но он категорически запретил по телефону.
        На другой день, морщась от донимавшего его зуда, Поль в числе многих ожидал у парадного подъезда на Гётештрассе. Йозеф Геббельс приехал в Дрезден по случаю открытия очередного Дома Литераторов - филиала Имперской Палаты Литературы при недавно созданном министерстве культуры и пропаганды. Приехав прямо с вокзала и сопровождаемый многочисленной свитой министерских чиновников, газетчиков, деятелей местного партаппарата во главе с гауляйтером, а также десятком мужчин в мундирах и аксельбантах и несколькими женщинами в длинных темных платьях, прихрамывающей походкой он медленно обходил прохладный вестибюль Дома, осматривая его обновленный, еще пахнувший сырой штукатуркой интерьер. Растения в кадках вдоль стен; ковровая дорожка, ведущая на широкую центральную лестницу; светильники из кованого железа, дающие красноватое факельное освещение. Вверху на стене слева - в строгих рамах портреты классиков германской литературы, справа - современные писатели. И те и другие тщательно отфильтрованы очистительным пламенем костров, вспыхнувших 10 мая прошлого года на университетских площадях и выжегших из немецкой
писательской среды всякую скверну, после чего германская литература стала походить на обожженного паяльной лампой, ошпаренного кипятком и выскобленного острым ножом поросенка. Розовенького, но мертвого.
        По одну руку от Геббельса неотлучно находился нынешний президент Палаты Ханс Блунк, автор нашумевшего «Народного рубежа», по другую - его конкурент и тезка Ханс Йост, выпустивший в прошлом году свою «Бессмертную мать». Улыбающийся Геббельс, которому эти двое беспрестанно что-то нашептывали, поднял глаза вверх и скользнул взглядом по портретам. Галерею современников открывал портрет фюрера, единственная книга которого по праву делала его главным писателем рейха. Картины висели достаточно высоко, и Геббельс, никогда особенно не жаловавшийся на зрение, прищурился. Какой странный портрет, подумал он, всматриваясь в знакомые черты вождя. Сколько экспрессии, какой смелый, на грани разнузданности мазок, придающий всему облику ярость неколебимого борца.
        - Чья это работа? - тихо спросил он у Блунка.
        - Сейчас уточню, господин рейхсминистр.
        Взмахом руки Блунк подозвал кого-то из топтавшихся в сторонке.
        - Это местный художник по фамилии Шеллен, господин рейхсминистр.
        - Шеллен? Смело написано. Очень смело. Прямо-таки на грани.
        - Совершенно с вами согласен, - Блунк замялся и полушепотом спросил: - Может, заменить?
        - Не знаю. Посмотрим. В сущности таков он и есть, наш фюрер.
        Экскурсия двинулась дальше. Вспышки блицев, скрип десятков сапог, шуршание платьев. Вестибюль опустел, и только один человек остался стоять, будто пригвожденный к полу. Задрав голову, он смотрел вверх и впервые самым натуральным образом не верил своим собственным глазам. Что это… как это? Это лее тот самый портрет из проклятой пьесы! Заменена только рама. Но каким образом он мог попасть на стену? Не получив на свой немой и безадресный вопрос ответа, он вдруг спохватился и, прихрамывая, как человек, изувечивший мозолями обе ноги, выбежал на улицу.
        Генрих Поль остановил такси (до персонального авто он еще не дорос) и велел гнать на Шеффельгассе. Взбежав на второй этаж и отмахнувшись от секретаря, он отпер ключом свой кабинет и ринулся внутрь. Справа от окна, за длинной до самого пола шторой, должна была стоять эта пахнувшая подвальной сыростью мерзость в обшарпанной бутафорской раме. Но ее там не оказалось. Поль обшарил весь кабинет, заглянул в шкаф, за шкаф и под шкаф… Все. Мебели у него было немного, так что искать более было негде. На всякий случай он открыл дверцу стоявшей у стены слева от стола тумбочки, в которой портрет мог поместиться только в сложенном пополам виде. Тумбочка, предназначавшаяся для графина с водой и пары стаканов, была забита одним хламом. Выпив воды, Поль крикнул секретаря и повалился на стул.
        - Здесь была картина в гипсовой раме… вот здесь вот, за шторой. Где она?
        - Картина?
        - Ну да, портрет. ПОРТРЕТ! - Ребром ладони Поль принялся истерично колотить по столу. - Портрет, черт вас дери! Портрет Адольфа Гитлера! Где он?
        - Так это… - растерявшийся было секретарь стал соображать быстрее, - Шмуль его забрал позавчера…
        - Какой такой Шмуль!?
        - Ваш помощник Эрнст Шмуль…
        Поль вспомнил, что у него действительно есть помощник с подозрительно жидовской фамилией Шмуль. Толку от этого Шмуля было не больше, чем от плесени на стене сортира, но его протежировал какой-то козел из какого-то гестапо (это слово в то время только-только входило в обиход и еще мало кого успело напугать). Он, этот Шмуль, был эсэсовцем «из народа», туповатым от природы сельским парнем из глухой баварской деревушки, который бездарно лез во все, путал театральные репертуары с киноафишами и, вполне возможно, шпионил за своим шефом. Хорошо, что у Поля имелся свой человек в полицейском управлении, с помощью которого они и засадили Шеллена…
        Стоп! А что теперь делать с Шелленом, мужем этой дуры актрисы и папашей двух ее сынков-террористов? Его имя (он это слышал отчетливо) прошептали на ухо Геббельсу, а у того память почти как у фюрера. Поль поставил локти на стол и обхватил голову руками.
        - Где Шмуль? - взвыл он. - Найдите его срочно.
        Шмуля нашли, и в конечном счете выяснилось примерно следующее.
        Где-то на второй или третий день пребывания Поля в клинике в его кабинет вошла приходящая уборщица, чтобы помыть пол и протереть пыль. Она зацепила шваброй за что-то стоявшее за портьерой, и это что-то грохнулось на пол, обретя еще несколько сколов и щербин на золоченом гипсовом багете. Женщина подняла портрет и временно примостила его на тумбочке, прислонив к стене позади графина. Когда она ушла, портрет так и остался стоять там. Еще через несколько дней маявшийся от безделья Эрнст Шмуль отпер кабинет шефа, чтобы позвонить по телефону. В историю с портретом Поль его намеренно не посвятил, и он, увидав фюрера, с минуту рассматривал его, дивясь, какая это сволочь запихала Адольфа в такую позорную раму. Шмуль тихонько вынес портрет и на всякий случай припрятал его в своем кабинете - совсем крохотной комнатушке. Спустя еще пару дней, прогуливаясь по Гётештрассе, он зашел в вестибюль смежного ведомства, где вовсю кипела работа. Штукатуры и маляры уже закончили отделочные работы и ушли, а привлеченные на подмогу девушки из гитлерюгенда с помощью щеток и тряпок наводили по всему зданию лоск. В вестибюле
царило оживление, схожее с предпраздничной суетой. Передвигая огромную стремянку, трое парней заканчивали развешивать портреты. Слева от входа, на высоте около трех с половиной метров от пола, где висели классики, все было в полном ажуре, а вот справа осталось пустое место. Явно не хватало еще одного портрета, самого первого, но его не было, и парни стояли в растерянности: то ли перевешивать всё заново, увеличив промежутки, то ли искать что-то еще.
        Понаблюдав за девушками в косынках, Шмуль подошел к парням, один из которых был ему знаком.
        - А это кто таков? - спросил он, показывая пальцем на одного из писателей.
        - Фаллада.
        - Фаллада? Чё-то не слыхал. А кто это?
        - Писатель такой.
        - Ага… а тот?
        - Келлерман. Тоже писатель. Здесь все - писатели.
        - И этот, с еврейским носом?
        - Это Эрнст Юнгер. Слушай, не мешай, сейчас не до тебя. Завтра приезжает Геббельс, а у нас тут ничего не готово.
        - А в чем дело? Вроде все ровненько.
        - Видишь, пустое место получилось?
        - Ну так суньте кого-нибудь, чё, мало этих писак?
        - Да в том-то и дело, - подключился парень в очках, - раньше было много, а теперь мало.
        - Тогда повесьте Гитлера, - посоветовал Шмуль.
        - А он-то при чем?
        - Фюрер всегда «при чем».
        - Стой, а ведь он прав, - оживился очкастый. - Гитлер книжку написал? Написал! Значит, тоже писатель, причем первый. Вот только где мы за два дня найдем портрет таких же размеров?
        - У меня есть. - Шмуль выщелкнул из пачки сигарету и полез за спичками. Выпустив струю дыма, он важно добавил: - У меня в рабочем кабинете есть точно таких же размеров, только в полный рост и в паршивой раме.
        - Да раму мы поменяем, Эрнст! - воскликнул знакомый. - А хороший портрет? Чей он?
        - Я же говорю, мой.
        - Да мы не о том - кто художник? С чьей работы сделана репродукция? - спросил очкастый.
        - Это подлинник! - Шмуль выпустил струю дыма прямо в очки. - Я, по-твоему, копию с такими вот засохшими мазками, - он показал корявый ноготь большого пальца, - не отличу от гладенькой лепродукции.
        Шмуль так и выразился: «лепродукции».
        - А что она собой представляет: холст на подрамнике или картон? - спросил третий.
        - Вроде картонка. Там с обратной стороны написано «Шеллен», - добавил он.
        - Это не тот Шеллен, что работает художником в «Облаке»? - предположил один из парней.
        - Видимо, тот, больше некому, - согласился второй.
        - Тогда это то, что надо, - подытожил третий. - Шеллен - признанный мастер. Давай, Эрнст, неси. Пиво за нами.
        - Ладно, ждите меня тут и, пока я хожу, определитесь, где в субботу будете угощать меня «баварским».
        Дойдя до этого места расследования, Поль заорал на подчиненного:
        - Кто тебе дал право брать чужую вещь?!
        - Но, шеф, я же для общего блага и только на время. Хотите, заберу хоть завтра. Они заменят чем-нибудь, и все дела.
        - Завтра фотографии открытия Дома Литераторов попадут в газеты, - медленно, с расстановкой проговорил Поль. - Наверняка там окажется и этот портрет. Моли Бога, чтобы на снимках эту мазню было плохо видно.
        Он вскочил и, скорчив гримасу, принялся ковылять по кабинету туда и обратно.
        - Ну хорошо, ты, положим, тот еще знаток живописи, но те-то три придурка могли разобрать, что ты им притащил?
        - А их не было, - спокойно ответил Шмуль.
        Оказалось, что, когда он вернулся назад (правда, поздним вечером), парадный вход был заперт и Шмулю стоило больших усилий уговорить сторожа впустить его внутрь - не тащить же картонку обратно. Он побродил немного по пустому вестибюлю и уже собирался оставить портрет возле стоявшей на прежнем месте стремянки и уйти, как увидал какого-то деда с кайзеровскими усами и карандашом за ухом. Дед, как нельзя кстати, оказался здешним столяром, тоже собиравшимся отправиться домой. Шмуль начальственным голосом велел ему срочно вставить картонку в раму и прицепить веревку, а потом сам забрался на стремянку и повесил портрет на уже вбитый в нужное место гвоздь.
        - Ну чё там, ровно висит? - крикнул он сверху.
        - Да вроде ровно, - ответили сторож со столяром.
        - Ну и ладно.
        Окончательно разобравшись в деталях произошедшего, Генрих Поль некоторое время с молчаливой тоской смотрел на своего подчиненного.
        - Я только одного не пойму, шеф, - в чем проблема-то? - спросил тот.
        - Проблема в том, что ты… - Поль хотел было обозвать помощника обидными словами, но понял, что только потратит время попусту. - Ты думаешь, что повесил на стену фойе Дома Литераторов портрет фюрера и канцлера Адольфа Гитлера?… Черта с два! Ты украл из моего кабинета и собственноручно повесил на всеобщее обозрение грязную карикатуру на нашего вождя, автор которой уже две недели как раз за это сидит в тюрьме под следствием. Понял, в чем проблема?
        Лицо Шмуля посерело.
        - Не может быть. Но я ж не знал! Что же делать?
        - Да тебе-то уже ничего делать не нужно. На тебя повесят табличку с надписью
«Баварский идиот» и расстреляют. - Поль в раздумье взялся рукой за подбородок. - А вот что делать мне?
        Шмуль посерел еще больше и стал мерно покачиваться, поскрипывая стулом.
        - Но-но, ты только в обморок тут не шлепнись и смотри не обгадься в моем кабинете. Ладно, пора действовать. - Он снял трубку телефона и набрал номер: - Алло, это из Имперской Театральной Палаты, могу я переговорить со старшим следователем Райнером?
        Поль долго упрашивал кого-то, чтобы разыскали следователя Райнера, который, как потом оказалось, был занят на очной ставке. Райнера все же нашли и пригласили к телефону.
        - Людвиг? Это Генрих. Нужно срочно выпускать Шеллена!… Какого Шеллена?… А ты уже забыл?… Как невозможно?… Ладно, это не телефонный разговор, бросай все и приезжай ко мне… Да, прямо сейчас. Жду!
        Прибывший через час томительного ожидания Людвиг Райнер, тот самый человек в сером костюме, который когда-то пообещал Николасу Шеллену объяснить, какие нынче в Германии порядки, выслушал сбивчивый рассказ Поля и долго не мог поверить в услышанное.
        - Где ты нашел этого дебила? - наконец спросил он, глядя в упор на притихшего Шмуля.
        - Да черт с ним, Людвиг, надо что-то делать с Шелленом. Если не вспомнит о нем Геббельс, вспомнит Мучман или кто-нибудь еще. А теперь вообрази - его картина в государственном учреждении, а его самого за нее упекли в тюрьму.
        Спустя пятнадцать минут был выработан план действий.
        - Слушай сюда, Эрнст, - записывая что-то на вырванном из блокнота листке, стал объяснять Райнер Шмулю, - поедешь по этому адресу, разыщешь Альфонса Дельбрюка и заставишь его написать заявление по поводу своего доноса на Николаса Шеллена. Вот тебе копия самого доноса на случай, если он не помнит. Пускай напишет, что оговорил честного человека из мести, зависти или по любой другой причине. Подробно пусть напишет, по каждому пункту, и вот еще что - в конце пускай засвидетельствует, что Шеллен - лояльный новым властям гражданин, добропорядочный отец семейства, ну и так далее. Все понял?
        - А если откажется? - промямлил Шмуль.
        - А ты постарайся. Можешь пообещать ему выпивки (должно сработать), можешь пригрозить, мол, факты не подтвердились и лучше сознаться по-хорошему. В общем делай, что хочешь, но чтобы, - следователь посмотрел на часы, - к шести вечера его признание лежало у меня на столе в следственном управлении на Фрайгерихтштрассе,
8. Все, свободен!
        - Гони ты этого недоумка, - сказал Райнер, когда за Шмулем захлопнулась дверь. - Кто тебе его прислал?… Зинталь?… Это какой?… Ах да, знаю, знаю - это человек Гейдриха. Я тебе искренне сочувствую, но, как говорится… - Райнер беспомощно развел руками. - Теперь о Шеллене.

* * *

23 июня Николаса Шеллена впервые за все время пребывания его в камере следственного изолятора пригласили в кабинет следователя. Худой, обросший, едва не подвинувшийся рассудком от почти двухнедельного одиночного заточения без предъявления обвинения и без известий о родных, он сидел на стуле перед следователем Райнером и готовился к самому худшему.
        - Что же, господин Шеллен, пора что-то решать, - холодно начал следователь. - Подзадержались вы у нас, и все исключительно благодаря хлопотам господина Поля. Кабы не он, греться вам уже на солнышке где-нибудь в Дахау в компании с гомосексуалистами и саботажниками. Вот, почитайте.
        Райнер положил перед арестантом снятую на гектографе копию доноса.
        - И все равно не понимаю, даже если принять на веру все это вранье, в чем моя вина, - искренне произнес художник, возвращая бумагу. - Я совершил уголовное преступление?
        - Да нет, любезный, у нас с вами речь идет не об уголовщине, а о гораздо худшем. Вас вполне можно заподозрить в антиправительственной деятельности, а это уже государственное преступление со всеми вытекающими. - Райнер выдержал паузу, внимательно наблюдая за состоянием собеседника. - И все же, учитывая, что за вами, кроме этой крайне неприглядной истории с портретом лидера нашей партии, ничего такого не числится - а мы, как вы догадываетесь, не сидели без дела и навели о вас кое-какие справки, - вам предлагается выбор: либо вы остаетесь тут и ждете суда, либо уезжаете из страны.
        - То есть как? - удивился Шеллен.
        - Очень просто, как многие другие. Не вы первый.
        - А моя семья?
        - Семья может остаться. К вашей семье у нас нет претензий. Впрочем, - следователь понизил голос, наклонившись к столу, - если вы подпишете обещание уехать в течении
48 часов, мы сможем изъять все материалы по вашему делу, включая главную улику, и тогда, глядишь, месяцев через шесть у вас будет возможность вернуться.
        - Вы серьезно?
        - Вполне. Ваш отъезд будет оформлен как совершенно добровольный, никакого изгнания и никакой политики. И все опять же благодаря хлопотам господина Поля.

«Эта сволочь, похоже, добилась своего», - подумал Николас.
        - У вас ведь есть родственники в Англии? Вот и поезжайте. Возьмите сыновей. А к Рождеству вернетесь. Так многие делают. Главное - не маячить тут и не раздражать.
        - Райнер достал из папки бумажку с отпечатанным текстом. - Вот здесь распишитесь и поставьте дату. Кстати - ваша жена уже знает и целиком и полностью одобряет такой исход.
        - И если я подпишу, то…
        - То через десять минут будете на улице за воротами, где - я знаю - вас уже ждут.
        Замороченному Николасу Шеллену, услыхавшему, что на улице его ожидают родные, ничего не оставалось, как подписать.
        Разумеется, все это было блефом, сочиненным и разыгранным двумя проходимцами. Протокол об освобождении Шеллена за недоказанностью обвинения был подписан еще накануне без всяких условий.
        У ворот тюрьмы его действительно ждали Вильгельмина, Эйтель и Алекс.
        - Представляете, мне придется уехать, - сказал он, когда после слез и объятий они медленно пошли домой.
        - Мы знаем, Ники, но это ведь ненадолго, - вытирая мокрые глаза, сказала супруга.
        - Пап, мы с Алексом решили, что один из нас поедет с тобой, а другой останется с мамой - принялся весело рассказывал Эйтель. - Жребий выпал Алексу, но это и справедливо, ведь английский дается ему гораздо лучше, чем мне. Чтобы тебе не было скучно, он там будет с тобой, а я буду заботиться здесь о маме. А потом мы снова все будем вместе.
        - Но как же школа? - возразил отец.
        - Я нагоню. Буду там заниматься, - стал уверять Алекс. - Я возьму с собой учебники. Ты знаешь, мы уже собрали вещи и купили билеты до Бремена! Мама послала телеграмму тете Эльвире, и она нас ждет.
        Придя домой, они еще долго обсуждали все нюансы предстоящей разлуки. Недолгой, как считали все они, и вечной, как оказалось в действительности.

* * *
        Однако история злосчастного портрета на этом не закончилась. Как раз в день отъезда Николаса и Алекса Шелленов, когда они прощались с Вильгельминой и Эйтелем на вокзале, к прибывшему из Берлина поезду прямо на перрон вышла небольшая толпа чиновников городского магистрата, партработников и нескольких деятелей искусств города. Они несли пышный букет цветов и улыбки. На этот раз в Дрезден приехала вдова недавно почившего главного архитектора рейха Людвига Трооста - Герди Троост. Высокую и худую как жердь женщину лет пятидесяти сопровождала группа экспертов и критиков в области живописи во главе с признанным ценителем прекрасного графом фон Баудизеном. Этим летом фрау Троост вместе с графом совершала поездки по городам Германии с целью ознакомления с их художественными галереями и всевозможными фондами. И хотя распоряжение фюрера об отборе живописных полотен для мюнхенского Дома Немецкого Искусства еще не поступило, фрау Троост уже составляла кое-какие списки. Будущий главный музей империи, строящийся по проекту ее мужа и походивший на мощный крепостной бастион, обнесенный дорическими колоннами,
должен был вобрать в себя все лучшее, что есть в изобразительном искусстве новой Германии в жанрах живописи и скульптуры. Было ясно, что попутно с отбором лучшего будет произведена выбраковка всего недостойного и декадентского, включая импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, дадаизм и тому подобную дребедень.
        Гостей разместили в двух автобусах и в сопровождении нескольких легковых автомашин повезли по городу, устроив что-то вроде экскурсии. Проезжая по Гётештрассе, обер-бургомистр Дрездена обратил внимание столичных визитеров на новую достопримечательность - отреставрированный Дом Литератора.
        - Давайте посмотрим, - предложила фрау Троост.
        - А давайте!
        И они посмотрели. Впрочем, дальше вестибюля экскурсия уже не пошла. Когда фрау Троост, приложив к глазам театральный бинокль с длинной изящной ручкой из слоновой кости, направила его на крайний портрет справа от входа, ноги ее подкосились и она едва не рухнула на пол.
        - Что это там? - тихо спросила она.
        - Портрет фюрера… Кажется, - пробормотал обербургомистр.
        - Прикажите спустить это вниз, - прошептала фрау Троост.
        Бросились искать стремянку, а когда нашли, наверх, скрипя сапогами, полез какой-то толстяк в униформе штурмовика с болтавшимся на боку громадным форменным кинжалом (как впоследствии было внесено в протокол - местный писатель, автор рассказов для детей и юношества). Портрет спустили вниз и поставили на пол, прислонив к стене.
        - О, майн Гот! - простонала фрау Троост. - Что же это такое? Граф, вы видите? Нет, я лично не могу на это смотреть!
        - Как это сюда попало? - спросил граф фон Баудизен. - И кто автор?
        Началось шумное разбирательство, которое тут же возглавил руководитель местного отделения государственной тайной полиции, некий гауптштурмфюрер СС Зинталь, бывший в числе встречающих на вокзале. Разыскали коменданта здания, привели сторожа, дежурившего в роковую ночь накануне приезда доктора Геббельса, подключили полицию и нашли усатого столяра, изготовившего для злосчастного портрета рамку. Сегодня он врезал дверной замок в учреждении на соседней улице, и его так и приволокли со стамеской в руке и огрызком карандаша за ухом. Перепуганные сторож и столяр рассказали, как все произошло, но решительно не могли ответить на вопрос, кем был тот молодой человек, принесший портрет.
        - Здесь написано «Шеллен», - прочитал один из экспертов на обратной стороне картона. - Пахнет какой-то плесенью. Такое впечатление, что эта, с позволения сказать, живопись долго хранилась в сыром помещении. Вот тут ее даже мыши погрызли.
        - Шеллен - это здешний художник, - пояснил кто-то их местных.
        - Разузнайте адрес, - скомандовал Зинталь.
        Через несколько минут в сопровождении двух полицейских он пешком (благо было совсем рядом) отправился на площадь Старого рынка. Когда они подходили к подъезду дома, где жили Шеллены, Эйтель, шедший в этот момент с матерью через площадь со стороны универмага «Реннера» (они как раз возвращались с вокзала), заметил их и дернул мать за руку:
        - Мам, смотри!
        Они остановились. Эсэсовец в черном и двое полицейских в зелено-голубых мундирах полиции правопорядка с минуту постояли у подъезда, потом эсэсовец с одним из полицейских вошел внутрь, а второй остался стоять на тротуаре.
        - Это к нам, - констатировал Эйтель. - Больше не к кому.
        - Боже, когда это кончится! - запричитала фрау Шеллен. - Что им еще нужно? Они же обещали.
        - Давай подождем.
        Минут через десять эсэсовец с полицейским вышел, нервно потоптался возле дверей, посмотрел на часы, затем махнул рукой, и все трое быстро пошли по переулку в сторону Крестовой церкви. Когда они скрылись за поворотом, Эйтель схватил мать за руку и потащил к дому.
        В квартире он бросился к комоду и отыскал в нем красный флаг со свастикой, тот, что фрау Шеллен сшила в «период борьбы» в пику своему мужу. Прямо напротив входной двери Эйтель кнопками приколол флаг в простенке между дверьми, ведущими в гостиную и в спальню родителей (как делал это уже однажды). Из гостиной он притащил небольшую тумбочку и приставил ее к стене под флагом. Затем он бросился в свою с Алексом комнату, снял со стены паспарту с пикирующим трипланом Красного барона и побежал с ним в мастерскую отца. Порывшись в кипе художественных журналов, он отыскал в «Германии» цветной портрет Гитлера и схватился за ножницы. Вскоре на тумбочке под вертикально приколотым флагом стоял портрет фюрера и маленький цветочный горшочек с россыпью нежно-розовых азалий.
        Когда спустя полтора часа в дверь позвонили, Эйтель встретил гостей - это были Зинталь с полицейскими, а также супружеская пара - соседи, проживавшие этажом ниже.
        - Квартира Николаса Шеллена? - спросил эсэсовец.
        - Да. Но папы нет.
        - Где же он?
        - Папа уехал в позапрошлую пятницу, - грустно произнес мальчик.
        - В позапрошлую пятницу? - удивился Зинталь. - И с тех пор не возвращался?
        - Нет, - Эйтель всхлипнул. - Они с мамой поругались, и я думаю, что папа уже никогда не вернется.
        - Вот как!
        Вошедшие уставились на флаг, портрет Гитлера и горшочек с цветами. Им стало неловко, ведь в их собственных домах не было столь любовно оформленных «уголков фюрера».
        Эсэсовец взъерошил Эйтелю волосы:
        - Ну-ну, куда же уехал твой папа?
        - В Англию.
        - Как в Англию? Он что же, эмигрировал?
        Эйтель молча кивнул и опустил голову:
        - Они часто ругались, особенно когда были выборы канцлера или в рейхстаг.
        Соседи, которые, по счастью, не видали возвращения Николаса из тюрьмы, так как последние два дня уезжали за город, подтвердили, что фрау Вильгельмина расходилась со своим супругом в политических взглядах.
        - А где твоя мама? - спросил Зинталь.
        - Она в спальне. Мама плохо себя чувствует, господин офицер.
        - Хорошо, мы не станем беспокоить твою маму, но ты разрешишь нам осмотреть комнату твоего отца?
        Эйтель провел гостей в мастерскую. Особенно смотреть здесь было нечего, так как перед отъездом Николас с помощью сыновей и супруги навел в ней порядок. Зинталь походил из угла в угол, догадываясь, что никакой дурак, уезжая в эмиграцию, не оставит после себя компромата. Еще он понял, что, раз художник уехал десять дней назад, значит, картину в Дом Литераторов принес и повесил кто-то другой. А поскольку она, как выяснилось, несколько лет валялась где-то среди мышей и сырости (никак не в домашней мастерской), сам автор к ее водружению на стену, скорее всего, не имеет отношения.
        Зинталь вернулся в прихожую, еще раз потрепал Эйтеля по голове, отсалютовал портрету фюрера поднятой рукой (это же следом проделали и оба полицейских) и вместе со всей компанией удалился.
        Вечером гауптштурмфюрер докладывал гауляйтеру, до которого дошла эта история с портретом, что художник Николас Шеллен, бросив семью, эмигрировал за границу и вряд ли вернется обратно. Он, таким образом, вошел в список из нескольких сотен писателей, живописцев, скульпторов, музыкантов, а также деятелей театра и кино, кто к этому времени покинул страну и кого несколько позже фюрер назовет «заиками от искусства».
        - Какая же грязная жидовская морда повесила эту пачкотню, опозорив всех нас? - прорычал Мучман. - Зинталь, найди эту тварь, вбей тут большой гвоздь, - он ткнул толстым пальцем в стену своего огромного кабинета, - и повесь мне эту тварь здесь вместо картины.
        - Я найду, партайгеноссе, - щелкнул каблуками Зинталь.

* * *
        В Деберице не знали, что происходит в Дрездене. Единственной и одновременно самой грозной информацией было полное отсутствие связи с городом. Город словно пропал. Не отвечала ни одна муниципальная служба, ни один штаб, включая военных, ни одна организация. Отбомбившаяся группировка сначала отходила строго на юг, затем, изогнувшись, стала поворачивать на запад. На ее пути лежал почти уже полностью разрушенный Нюрнберг, и существовала некоторая вероятность, что часть бомбардировщиков придержала свои бомбы для него. В это же время с запада к Нюрнбергу приближалась группа «С». Однако все понимали, что 750 «Ланкастеров» второй волны идут добивать именно Дрезден, а не представлявший уже никакого интереса Нюрнберг.
        Капитан Шеллен понуро смотрел на экран. В его город уже отправили спасателей и пожарных отовсюду, где только сочли целесообразным поднять их по тревоге. Туда же покатились несколько зенитных поездов, но они при всем желании не могли заменить восемьдесят стационарных орудий ПВО Дрездена, которые ничего не смогли противопоставить врагу в эту ночь. Сообщений о сбитых самолетах противника пока вообще не поступало.
        Эйтель знал, что в Дрезден-Клоцше сконцентрировано более тысячи истребителей, которые несколько последних дней перегоняли на фронт. Из-за перебоев с авиационным бензином, вызванных рядом сокрушительных налетов англо-американцев на нефтеперерабатывающие заводы, в Клоцше не сумели своевременно подвезти горючее. Однако для взлета нескольких эскадрилий должно было хватить и резервных запасов. А такие запасы, как правило, имелись на каждом аэродроме. Пока самолеты в Клоцше, их можно было бы задействовать в интересах ПВО. Еще ничего толком не решив, Эйтель напрарился к столу одного из операторов.
        - Можете пойти отдохнуть, - сказал он обер-лейтенанту. - Впереди трудная ночь. Думаю, следующие минут тридцать особых новостей не будет. Если что, я вас вызову.
        Рыжеватый, с конопушками на бледном лице и почти белыми ресницами офицер поблагодарил и отправился в одну из комнат отдыха. Эйтель прошелся по залу и, как бы невзначай, сел на место ушедшего оператора. Надев наушники, он назвал себя и попросил подключиться к коммутатору штаба истребительной дивизии.
        - Я Магда-Элеонора. Прошу соединить с…
        Он запросил Клоцше. Некоторое время там не отвечали, затем связь восстановилась. Оказалось, что аэродром совершенно не пострадал. Шеллен осведомился о потерях, ему что-то невнятно ответили. Он понял только, что из Клоцше во время налета стартовало не более тридцати истребителей. Еще около сотни поднялись в Баварии и под Прагой, но вскоре получили команду вернуться. Это было следствием утреннего приказа о запрете полетов без особого разрешения. Приказ убил последнюю инициативу, никто не хотел рисковать головой.
        - Сколько у вас самолетов, готовых к старту. Что?… С вами говорят из Деберица, черт возьми! Немедленно освобождайте полосу и начинайте выруливание. Через час вас атакует от восьмисот до тысячи «Ланкастеров». Вам все понятно? И прекратите запрашивать бесконечные подтверждения. Действуйте хотя бы сейчас! Не слышу… Подтвердите…
        Эйтель отключился от коммутатора, снял наушники и ушел на свое место. Его затея могла сработать только в одном случае - если истребители (пока там не разобрались) успеют взлететь, а подоспевшие сразу после этого англичане забьют их радиочастоты, лишив связи. Но всерьез рассчитывать на такое стечение обстоятельств мог только трижды контуженный идиот.

* * *
        Их было двое: пожилой майор с железным крестом и другими наградами на кителе и молодой рыжеволосый фельдфебель в куцей флигерблузе. Кроме маленького значка гитлерюгенда, на куртке унтер-офицера - совсем еще недавнего школьника - не было ничего, даже пуговиц, зато на шее красовался дурацкий красный платок в белый горошек. Майор поздоровался и, опершись на спинку кровати, изучающе посмотрел на раненого.
        Раненый, в свою очередь, посмотрел на майора и понял - сейчас ему зададут такие вопросы, вразумительно ответить на которые он не сможет.
        Раненым был Алекс Шеллен. Последнее, что он отчетливо помнил, - это снежный вихрь, поднятый пропеллером угнанного им «Фокке-Вульфа». Потом первыми проблесками возвращающегося сознания стали ощущения, что его куда-то тащат. Уже лежа на госпитальной койке, он старался восстановить в памяти подробности, но они, словно черепки разбитого горшка, валялись в различных закоулках его мозга отдельно друг от друга, никак не складываясь в нечто связное и последовательное. Говорил ли он что-нибудь, когда его вытаскивали? Что говорил и, главное, на каком языке? Но нет, черепки состояли только из отрывочных физических ощущений. Он помнил ледяной холод на своих щеках - возможно, снегом с его лица стирали кровь. Еще он помнил вспышки яркого света - вероятно, его освещали фонариком. И запах, странный такой, но до боли знакомый запах, откуда-то из детства. И скрип, и приглушенные голоса. В конце концов Алекс то ли вспомнил, то ли догадался, что его везли на устланной соломой телеге. Долго везли, укрыв чем-то тяжелым. Но он все равно замерз, и его бил озноб. Потом его внесли в помещение, раздевали, осматривали,
задавали какие-то вопросы. Он что-то мычал и жаловался на сильную головную боль. Наконец, ему сделали укол, после которого он уснул.
        Проснувшись через несколько часов и относительно придя в себя, Алекс понял, что находится в маленькой госпитальной палате, освещенной свисавшей с потолка лампочкой без абажура. Некоторое время он прислушивался к своим ощущениям, постепенно убеждаясь, что снова, уже во второй раз в течение одних суток свалившись с небес, отделался относительно легко. Руки, ноги, глаза и все прочее оставалось на месте и, кажется, вполне сносно функционировало. Его немного подташнивало, перевязанная голова побаливала, но это были сущие мелочи. Он осмотрелся. Кроме него, в комнате никого не было. Странно. Все госпитали и больницы Германии должны быть переполнены. Может быть, это не больница? Однако в углу рядом с расположенной прямо напротив Алекса дверью стоял шкаф со стеклянными дверцами, на полках которого виднелись всевозможные склянки, да и весь облик комнаты, а также специфические ароматы не оставляли сомнений - это лечебница. Покрутив головой, Шеллен не обнаружил в комнате окна.
        За стеной послышался шорох. Алекс услыхал, как в замке несколько раз повернули ключ, после чего дверь отворилась. В комнату вошла молодая женщина в белом халате. Увидев, что раненый очнулся и смотрит на нее, она вздрогнула и отшатнулась.
        - Ой! Как вы себя чувствуете? - спросила женщина.
        - Да… вроде бы ничего. А где я нахожусь?
        - В больнице. Это Мейсен. Простите, я сейчас.
        Женщина поспешно удалилась, прикрыв за собой дверь. В замке снова щелкнул ключ.
        Мейсен. Небольшой городок километрах в десяти северо-восточнее Дрездена. «Это тебе вместо Франции со Швейцарией», - мрачно подумал Алекс.
        Прошло более получаса, прежде чем в дверном замке снова защелкало. Вошла медсестра
        - женщина лет сорока с петличками оберхельферины на воротнике белого халата - и эти двое военных в форме люфтваффе.
        - Я майор Штальп, - представился офицер. - А вы - фельдфебель Зигфрид Малер, я полагаю?
        Майор раскрыл протянутую медсестрой солдатскую книжку.
        - Разумеется, нет, - неожиданно для самого себя выпалил Алекс. - Не знаю никакого Малера.
        - Разве это не ваша? - Майор помахал серой помятой книжечкой.
        - С какой стати мне тут подсовывают чужие документы?
        - Но их нашли в вашем самолете, - возмутилась оберхельферина.
        Майор попросил сестру оставить их одних, и та, гневно посмотрев на раненого, удалилась.
        - Мало ли что, - буркнул Алекс.
        Он понимал, что врать бесполезно, однако так сразу сдаваться тоже не собирался. Просто из своего вранья нужно было исключить все то, на чем его тут же поймают.
        - Они, видите ли, нашли… А если бы они нашли там маршальский жезл Геринга? Что тогда? Какой-то растяпа оставил свои документы, а я при чем?
        - Так это ты угнал мой самолет?! - уставился на него рыжий унтер.
        - Ну я… Я! И что? - Алексу все вдруг стало совершенно безразлично, словно бы это происходило не с ним. - Ты, что ли, этот самый Малер?… Нет?… А ты хоть знаешь, что у тебя заедает правый элерон? Да, да, я чуть не навернулся при взлете.
        - Что? - Летчик от неожиданности растерялся. - Заедает?… Да, верно, я зацепил при посадке верхушку дерева. - Он посмотрел на майора и ткнул в лежащего на койке пальцем: - Герр майор, это точно он!
        - А я и не отрицаю. И потом, - Алекс приподнялся на локте, и в его голосе прозвучали нотки укоризны, - какого черта ты бросаешь машину с пустыми баками на взлетной полосе?
        - А ты кто такой, чтобы спрашивать? - вскипел фельдфебель. - Нас только что перебросили из Померании, и у всех топлива оставалось на донышке. Некоторые вообще садились в Ваутцене…
        - Ну, хватит, - прекратил их пререкания майор. - Кто вы такой и зачем угнали чужой истребитель? - спросил он лежавшего на больничной койке.
        Алекс откинулся на подушку, заложив руки за голову. От осознания безысходности своего положения он сделался совершенно спокоен.
        - Я увидел, что аэродром атакуют бомбардировщики и что летчики, вместо того чтобы взлетать, разбегаются как тараканы. Естественно, у меня сработал, как бы это выразиться… рефлекс. И потом, что за дела? В первый раз никто не поднялся, так и во второй такая же история. Мало того, они еще огнями мигают. У меня даже возникло подозрение: а не сошли здесь все с ума? А может, это похуже слабоумия, а? Включить посадочные огни во время вражеского налета!
        Майор с интересом рассматривал странного парня с повязкой на голове. Говорил тот на чистом немецком, да еще с хорошо уловимым верхнесаксонским диалектом. Стало быть, местный. По свидетельству очевидцев, сразу после взлета он заложил крутой вираж, пытаясь, вероятно, уйти от низколетящих бомбардировщиков. Несомненно, такое под силу только опытному летчику.
        - Насчет огней вы правы, - сказал он спокойно, - мы получили приказ принять еще одну эскадрилью с фронта. Они уже подлетали, и мы вынуждены были включить огни на запасной полосе, чтобы истребители не начали садиться на заставленную самолетами основную. Локаторы и радиосвязь не работали, и оператор принял подлетающего противника за своих.
        - Вот и я говорю…
        - И все же, - перебил Алекса майор, - кто вы такой? Как вас зовут, и в каком вы звании?
        - Я… лейтенант Шеллен, - сознался Алекс, - Алекс Шеллен.
        При этих словах майор вдруг понимающе закивал головой, словно ему все стало ясно.
        - Из какой эскадрильи?
        - 21-я ночная истребительная, - не моргнув глазом, Алекс назвал первый пришедший в голову номер и, чуточку помедлив, добавил: - Авиагруппа «Рейх».
        Майор посмотрел на фельдфебеля и едва заметно усмехнулся.
        - Авиагруппы «Рейх» уже месяц как не существует, - сказал он спокойно, - или я что-то путаю, Зигфрид?
        - Совершенно верно, господин майор, - подтвердил рыжий, - по приказу фюрера ее расформировали в пользу пополнения фронтовых групп. Еще в начале января.
        - Черт знает что такое, - возмутился Алекс, - ночных истребителей отправлять на фронт. Посмотрите, к чему это привело, - он показал рукой в сторону стены, словно там можно было что-то увидеть.
        - Тут я с вами, пожалуй, соглашусь - это неразумно. Вы позволите? - Майор присел на краешек кровати. - А где ваши настоящие документы, лейтенант?
        - Они пропали вместе с моей курткой.
        - С вашей курткой, говорите? Положим, что так. А скажите, вы садились с работающим мотором?
        Алексу хотелось ответить, что, если бы этот чертов мотор работал, он бы улетел куда подальше и не отвечал сейчас на все эти дурацкие вопросы.
        - Нет. Мотор заглох в самый неподходящий момент.
        - И вы хотите сказать, что совершили посадку без двигателя? - В голосе майора сквозило нескрываемое удивление.
        - Так точно, герр майор. Если это, конечно, называется посадкой.
        - Мм-да… - Майор переглянулся с «желторотиком», как мысленно окрестил унтера Алекс. - А что это у вас на пальце? - показал он взглядом на серебряное кольцо.
        - Это? - Алекс уставился на безымянный палец своей левой руки. - Это память о проигранной битве за Англию. В нашей эскадрилье все носили такие кольца.
        - Это в какой же, позвольте узнать?
        Алекс собрался уже было выдумать новый номер, но в этот момент дверь палаты отворилась. Вошла старшая медсестра, следом за которой двое мужчин в кожаных плащах и фуражках с черными бархатными околышами, на которых тускло белели алюминиевые черепа. Майор встал с койки и одернул китель.
        - Хайль Гитлер! - старший из вошедших небрежно поднял ладонь согнутой в локте правой руки на уровень плеча. - Гауптштурмфюрер СС Цальман.
        Летчики козырнули и представились.
        - Это ваш? - спросил эсэсовец майора.
        - Мы еще не совсем разобрались, - ответил тот. - Гауптштурмфюрер, у меня к вам просьба: дайте нам пять минут.
        - Зачем? Впрочем… - эсэсовец не стал кочевряжиться, - хоть десять. Где у вас здесь телефон? - Скрипнув плащом, он повернулся к медсестре, и они все втроем вышли из тесной комнаты.
        - Хотите, чтобы вашим делом занялись в гестапо? - тут же обратился майор к Алексу.
        - Так они это мигом. Завтра же расстреляют как диверсанта.
        - Почему… диверсанта? - приподнял голову Шеллен.
        - А кто вы? С чужими документами, без знаков различия, да еще самолеты угоняете. Самый что ни на есть диверсант. Вас даже кормить не станут.
        - Почему?
        - Потому что не успеете проголодаться.
        Майор снова подсел на край кровати и посмотрел на часы.
        - У вас четыре с половиной минуты, решайте. Либо вы говорите правду и отправляетесь в лагерь для военнопленных, либо мы уходим, а вы продолжаете валять дурака, но уже с этими господами, - майор кивнул в сторону двери.

«Он прав, - подумал Алекс, - чертовски прав. Но как он догадался?»
        - Я согласен, - сказал Алекс. - Раз такое дело… В общем… наш самолет был сбит тринадцатого февраля во время первой атаки Дрездена.
        - Кто-нибудь еще уцелел?
        - Теоретически мог спастись хвостовой стрелок, но мне о его судьбе ничего неизвестно.
        - Ну, вот и все, давно бы так. Об остальном вас расспросят в другом месте.
        Майор встал и собрался направиться к двери.
        - Подождите, майор, а когда вы поняли, что я британский летчик? - спросил Алекс.
        Штальп снова сел. Он производил все более благоприятное впечатление на Шеллена.
        - Да почти сразу. Прежде чем войти сюда, мы посмотрели вашу одежду. Нас интересовали маленькие ярлычки и метки на всем, включая носки и носовой платок. Зигфрид, - майор обратился к фельдфебелю, - ты когда-нибудь слыхал, чтобы мы закупали для своих летчиков джемпера, связанные из верблюжьей шерсти на ливерпульской фабрике? А сапоги, пошитые из аргентинских коровьих шкур в Манчестере? Вот и я такого не слыхал. У нас вообще последнее время с импортом слабовато. Даже румынской нефти не стало. - Майор встал и прошелся по комнате. - А еще, - продолжал он, - вчера нам принесли сумку от английского парашюта. Ее нашли в реке. Как водится, она оказалась подписана.
        Майор достал блокнот, раскрыл в нужном месте и показал своему собеседнику. «F. О. Shellen», - прочел Алекс обведенную рамкой запись.
        - Когда вы несколько минут назад назвали себя, то я понял, что на этот раз вы наконец-то сказали правду. - Майор убрал блокнот. - Но началось все еще вчера - в состоянии полубреда вы много говорили по-английски, выкрикивали какие-то имена, приказывали прыгать. Старшая медсестра заподозрила неладное, сверила записи в вашей медкарте (то бишь в медкарте фельдфебеля Зигфрида Малера) и не обнаружила на вашем теле шрамов от ожога на левом плече. Собственно говоря, она и сообщила сначала нам, а потом в гестапо. Или наоборот. Вот так. - Майор Штальп снова облокотился на спинку кровати. - И последнее, если вам это интересно, - любой мальчишка в Германии знает, что кольца «Мы идем против Англии!» у нас носили только военные моряки, только подводники и исключительно из 4-й флотилии. Такое кольцо, например, было у моего сына. Они заказали всем экипажем сразу сорок штук в Амстердаме. Теперь это большая редкость. Почти весь списочный состав 4-й флотилии сорокового года лежит на дне Атлантики. Вместе со своими кольцами. Зигфрид, найдите гауптштурмфюрера.
        - Ну что, выяснили? - спросил вернувшийся Цальман.
        - Это флаинг офицер Алекс Шеллен, - сказал майор, показывая на раненого. - Был сбит тринадцатого числа над Дрезденом.
        Эсэсовец подошел к койке Алекса и уставился на него в упор.
        - И вы можете это доказать?
        - Разумеется, - ответил майор.
        Он сообщил Цальману кое-какие подробности, и тот, казалось, был вполне удовлетворен.
        - Вот только как же нам быть с диверсионной деятельностью вашего протеже? - вкрадчиво спросил он майора. - Целые сутки этот субъект осуществлял ее на нашей территории без знаков различия и с чужими документами.
        - Бросьте, гауптштурмфюрер, - улыбнулся майор. - Что же ему, по-вашему, сразу после приземления бежать с поднятыми руками в поисках ближайшего полицейского? Да и чужих документов на тот момент у него не было. Это потом они нашлись в кабине самолета. Совершенно случайно. Ну а уж стремление вернуться к своим есть законное право каждого солдата. Будем считать, что он просто вскочил на вражескую лошадь, когда под ним убили его собственную.
        - Я, конечно, мог бы с вами поспорить, майор, но… - эсэсовец, не торопясь, натянул перчатки, - …но не стану этого делать. Однако рапорт все же напишу. А там пусть решают. Хайль! - Он вскинул руку и удалился вместе со своим помощником.
        Майор достал блокнот, написал что-то и вырвал листок.
        - Зигфрид, найди здесь телефон и позвони по этому номеру. Пускай пришлют двух охранников. Ну а вы, - обратился он к Алексу, - отдыхайте и набирайтесь сил. С этой минуты вы - военнопленный.
        Когда они ушли, Алекса сводили в туалет, дали выпить стакан чаю, более походившего на отвар прелого сена, поменяли повязку на голове, затем вкололи что-то в плечо, и он, ни слова не говоря, отошел ко сну.
        На следующее утро его осмотрел врач и констатировал, что пленный вполне пригоден для этапирования. Через час Алексу еще раз сменили повязку и велели одеваться. Поскольку у него не было зимней одежды, ему дали пахнувшую хлоркой поношенную шинель и отвратительного вида кепи из колючего сукна грязно-коричневого цвета. У дверей госпиталя Алекса встретил вчерашний майор.
        - Вас будет сопровождать флигеринженер Бордони, - представил он стоявшего рядом с ним офицера. - Надеюсь, мистер Шеллен, вы будете благоразумны. Желаю удачи.
        - Подождите, майор.
        Алекс жестом пригласил Штальпа отойти в сторону.
        - Вы говорили, что ваш сын имел такое же кольцо? - Он показал кисть своей правой руки. - А где он сейчас?
        - Вместе со всем экипажем. Его лодка не вернулась в сорок третьем.
        - Тогда возьмите, - Алекс снял с пальца свой талисман и протянул майору. - Вы правы, я не должен носить подобную вещь. Прощайте.
        Майор взял кольцо. Они козырнули друг другу, и Шеллен направился к конвоирам.
        Как это ни удивительно, но уже на четвертый день после сокрушительных налетов на столицу Саксонии южная ветка дрезденского железнодорожного узла была полностью работоспособна. Поезда шли в обоих направлениях, обходя все еще пылающий город с юга.
        Алекса поместили в отдельном купе с постоянно занавешенным окном. Напротив него расположился Эрих Бордони, тридцатилетний офицер с розовыми петлицами инженера и полным отсутствием военной выправки. Никто из двоих охранников в купе ни разу не заходил. Алекс догадывался, что его везут во Франкфурт, точнее в Оберурзель, городок, расположенный в тридцати километрах северо-западнее Франкфурта. Все английские и американские летчики знали, что там находится дознавательный лагерь, называвшийся официально Центром обработки данных «Запад». Возможно, на востоке был аналогичный центр «Восток», предназначенный для русских, но о нем Алекс никогда ничего не слыхал.
        - Как вы считаете, лейтенант[Флигеринженер соответствовал рангу лейтенанта.] , лето в этом году будет таким же жарким, что и в прошлом? - пытался завязать разговор Шеллен.
        Бордони поначалу сделал вид, что не хочет знаться с врагом, но потом, очевидно посчитав, что глупо сидеть и молчать целые сутки, особенно если этот самый враг свободно изъясняется по-немецки, постепенно разговорился. Он оказался инженером авиационного завода, мобилизованным в сорок третьем году. Помимо доставки военнопленного в Оберурзель он должен был отвезти какие-то документы на один из военных заводов Гессена.
        - Что вы собираетесь делать после войны? - спросил его Алекс.
        - Что делать? По-моему, всем немцам придется делать одно и то же: заново строить свои города.
        - Вы женаты?
        - Да. У меня трое детей.
        Бордони несколько минут крепился, но все же не выдержал и извлек из внутреннего кармана кителя портмоне с несколькими фотографиями. Потом он долго рассказывал о своей жене и каждом из малышей.
        - Хоть бы с ними все было в порядке, - вздохнул он, убирая снимки.
        - А где они сейчас?
        - В Гросенхайне у родителей жены. Вы собираетесь бомбить Гросенхайн?
        - Лично я собираюсь сбежать при первой же возможности, - совершенно серьезно сказал Алекс. - А насчет Гросенхайна… думаю, что как цель он слишком мал. Хотя все зависит от военного значения.
        - А какое военное значение было у Дрездена?

* * *
        По прибытии во Франкфурт все четверо, включая все тех же вооруженных карабинами охранников, сделали пересадку и уже минут через сорок снова вышли на перрон. Бордони дождался, когда их поезд уедет, и они перешли через две линии железнодорожных путей на другую сторону. Там, прямо напротив вокзала, находилась трамвайная остановка.
        Алекс осмотрелся. Народу было достаточно много, в основном военные, большинство с чемоданами. В одном месте он увидел группу человек из пятнадцати, одетых в английские и американские куртки и комбинезоны. Алекс даже протер глаза. Некоторые были в фуражках с кокардами королевских эскадрилий, большинство - в меховых кепи и разного рода шапках без знаков различия. Поеживаясь от ветра, они курили и о чем-то оживленно разговаривали. Кто-то смеялся. Алекс поискал глазами охрану, но обнаружил лишь пару-тройку стоявших в стороне немецких солдат, из которых только один был вооружен автоматом.
        - Это что же, пленные? - спросил он своего конвоира.
        - Где?… Ах, эти. Наверное, из тех, кто постоянно живет в Центре.
        - А что они тут делают?
        - Не знаю. Некоторые ездят на работу, другие просто шляются от безделья.
        - И их отпускают? - все больше удивлялся Алекс.
        - Под особую подписку. В основном нижних чинов. Да и куда им бежать? Здесь на каждом шагу КПП.
        - Мне, конечно, нельзя подойти?
        - Абсолютно исключено. Пока вы под следствием, вам нельзя общаться ни с кем, кроме следователей. Даже с охраной.
        Шеллен еще немного понаблюдал за соотечественниками, затем принялся разглядывать двухэтажное здание вокзала с высокой черепичной крышей и башенками. Оно было выстроено в средневековом фахверковом стиле: второй этаж замысловато расчерчен темными линиями стоек, ригелей и гнутых раскосов с белеными плоскостями оштукатуренных простенков; цоколь местами выложен из камня и прорезан в центре большой готической аркой центрального входа, над которой располагался каменный барельеф герба города Оберурзель.
        - Вот куда вам надо перевезти вашу семью, - сказал Алекс инженеру. - Этот город никогда не станут бомбить.
        Подошел длинный двухвагонный трамвай. Бордони показал кондуктору какой-то документ, вероятно, освобождавший его команду от покупки билетов. Тот, коротко взглянув на Алекса, отвернулся. Никто из пассажиров не обратил на их компанию ни малейшего внимания. Они уселись на задних сиденьях, и со стороны было совершенно незаметно, что кто-то кого-то конвоирует.
        Минут через двадцать трамвай остановился возле приземистого здания с большими воротами, сбоку от которых Алекс рассмотрел небольшую вывеску, на которой было написано «Аусверштелле Вест». В обе стороны от здания уходил высокий забор с колючей проволокой наверху, но никаких вышек с прожекторами и пулеметами видно не было. Бордони, оставив охранников снаружи, вошел вместе с Алексом внутрь. Дежурный офицер провел их в караульную комнату, принял от него тоненькую папку, бегло просмотрел ее и расписался в получении пленного.
        - Он ранен? - спросил офицер.
        - Легко, - ответил инженер, пряча расписку во внутренний карман кителя. - Кроме этого он говорит по-немецки и склонен к побегу. Прощайте, - последнее было обращено уже к Алексу.
        Офицер вывел пленного на внутренний двор и, проведя мимо двух длинных одноэтажных зданий с множеством окон, подвел к третьему такому же, где велел стоявшей у входа охране вызвать начальника караула.
        - В тридцать шестую «А», - сказал он появившемуся оберфельдфебелю. - И пусть его посмотрит врач.
        В одиночной камере размером 2,5 на 3 метра находились кровать, небольшой стол и массивный табурет с продолговатым отверстием для переноски одной рукой. Довольно большое окно было забрано решеткой, ниже располагался круглый ребристый радиатор парового отопления. Для вызова охраны в стене возле двери имелась кнопка звонка. Не успел Шеллен повесить на крючок вешалки свою шинель, как дверь отворилась. Вошедший охранник бросил на кровать поношенный, больничного вида халат и на ломаном английском велел пленному снять с себя всю одежду (а также наручные часы) и свернуть в узел.
        - Потом вернут, а пока надень это, - указал он на халат и вышел.
        Когда одежду принесли назад, у Алекса не попадал зуб на зуб от холода - батарея под окном была совершенно холодной. Охранник, здоровенный детина с квадратной челюстью, жирным, налитым кровью лицом и выпученными глазами, швырнул узел на кровать:
        - Забирай и пошли мыться.
        Не дожидаясь пленного, он вышел. Босиком, по обжигающему холодом полу, с узлом в руках Алекс засеменил следом. Они прошли в самый конец длиннющего коридора с расположенными по обе стороны десятками одинаковых дверей с номерами, потом свернули налево во второй коридор, пересекающийся с первым под каким-то тупым углом, снова прошли десятка три или четыре комнат, миновали еще один примыкающий коридор и уперлись, наконец, в дверь.
        - Сюда.
        Алекс вошел в крохотный предбанник, за которым находилась небольшая душевая с кафельным полом. Было очевидно, что все помещения здесь рассчитаны на единовременное пребывание только одного человека, и что пленные нигде не должны были встречаться друг с другом.
        Слава богу, вода оказалась достаточно теплой. Стараясь не намочить повязку на голове, Алекс кое-как помылся. Обмылок, которым снабдил его охранник, производил после усиленного трения о тело не пену, а лишь немного сомнительной слизи. После душа Алекс с удовольствием натянул свои кальсоны, брюки и джемперы. Он заметил, что некоторые швы на его бриджах распороты и снова наспех зашиты. Ну понятно: искали пилки и проволочки с алмазным напылением. В кармане шинели он обнаружил и свои часы. Они не представляли особой ценности. Алекс слышал от кого-то, что немцы забирают у пленных штурманские хронометры, объявляя их государственным трофеем.
        Выйдя в коридор, он узнал, что в комнате по соседству располагается цирюльня. Поскольку пленным полагалось иметь приличный вид, а режущие предметы были для них строжайше запрещены, в каждом из бараков имелся штатный брадобрей-парикмахер.
        Когда они вошли, в кресле перед зеркалом с газетой в руках сидел старичок лет семидесяти. На нем, как и на всех здесь, была сизо-синяя форма германских ВВС. Увидав клиента, старичок резво встал. Алекс рассмотрел зеленые петлицы чиновника, на каждой из которых блестело по одной алюминиевой «птичке», означавшей ранг рядового. На кителе висел потертый железный крест за прошлую войну, в центре которого вместо свастики была отштампована буква «W», увенчанная короной. Старичок взбил пену и, подправив на ремне бритву, не спеша принялся за дело.
        - У вас, наверное, отбоя нет от клиентов, - поинтересовался Алекс, просто для того, чтобы хоть с кем-то перекинуться парой слов.
        - Но-но! Разговорчики! - крикнул из коридора охранник.
        После парикмахерской Алекса завели еще в одну комнату, где сфотографировали и сняли отпечатки пальцев, оттиснув их на разлинованном бланке из розового картона. Потом его взвесили, измерили рост, и, наконец, он вернулся назад.
        - Отдыхай, - сказал охранник, запирая дверь.
        Несколько часов Алекс лежал, сидел и прохаживался, а точнее, топтался возле кровати - пять коротких шагов туда и пять обратно. Временами, чтобы согреться, он начинал приседать и размахивать руками. Разглядеть что-либо через волнистые, армированные проволочной сеткой стекла окна было невозможно. Временами он слышал шум проезжающего грузовика, глухие хлопки дверей в коридоре, голоса, но разобрать, о чем говорили, не мог. Несомненно, здесь была усиленная звукоизоляция, такая, чтобы пленные не могли даже перестукиваться. В тот день ему принесли миску ячменного супа, кусочек хлеба и чай, а когда за окном совсем стемнело, повели на допрос.
        Они снова шли длинными коридорами, но уже с новым сопровождающим. Не выходя на улицу, по соединительной галерее с редкими окнами они перешли в соседнее здание, такое же одноэтажное, но с гораздо более просторными помещениями. Здесь Алекс увидел других военнопленных. Они молча сидели на скамейках вдоль стены коридора под наблюдением нескольких охранников. «Как на приеме в поликлинике для эмигрантов в лондонском Ист-Хэме», - подумал Шеллен. Но ему ждать не пришлось.
        В относительно просторном кабинете за большим столом сидел интеллигентного вида человек в безупречно чистом, отглаженном мундире с погонами и петлицами оберста. Ему было чуть больше пятидесяти. Утонченные черты худого бледного лица, залысины над большим лбом и очки в роговой оправе придавали полковнику сходство с профессором медицины. Не хватало только белого халата и фонендоскопа.
        - Итак, давайте знакомиться, - на почти безупречном английском заговорил оберст, после того как Алекса усадили напротив. - Я - полковник Лаубен, старший офицер следственной группы. Ваше имя?
        - Алекс Шеллен.
        Полковник обмакнул перо в чернильницу и стал писать на простом листке бумаги.
        - Что ж, мистер Шеллен, прежде всего должен начать наш разговор со стандартной в этом месте фразы - война для вас закончена.
        Алекс кивнул, как бы смиряясь с неизбежным. «Вам тоже недолго осталось», - подумал он про себя.
        - Сейчас, - продолжил следователь, - вы должны ответить на ряд вопросов, необходимых для заполнения карты военнопленного, а также для постановки вас на учет в контролирующей организации международного комитета Красного Креста. Вы согласны? Отлично! Потом наш писарь перепишет мои каракули. Итак, год рождения, месяц и день?
        - 1920-й, 14 марта, - сказал Алекс чистую правду.
        - Место рождения?
        - Англия, Норидж, - а на этот раз, не моргнув глазом, соврал.
        - Норфолк? - уточнил полковник записывая данные. - Я не ошибся?
        - Нет. Все верно.
        - Вероисповедание?
        - Англиканская церковь, - во второй раз соврал Алекс.
        - Превосходно. Ваше воинское звание и должность?
        - Флаинг офицер РАФ, бортовой стрелок бомбардировщика.
        Полковник оторвался от бумаг и внимательно посмотрел на пленного.
        - Офицер и бортовой стрелок? Были ранены?
        - Да. Прошлым летом. Контузия.
        - Тип самолета, бортовой номер, бортовой код?
        - «Ланкастер», КВ-734, код VR-X.
        - Эскадрилья?
        - 98-я Ванкуверская Королевских канадских ВВС.
        - Личное прозвище имеете?
        - Был Мигелем, когда летал на истребителе, а стрелку прозвище ни к чему.
        Алекс знал, что должен отвечать на все эти вопросы, если не хотел быть урезанным в правах военнопленного, гарантированных ему Женевской конвенцией. Тем более что данная информация не представляла никакой ценности. Он желал только одного - скрыть истинное место своего рождения.
        - С какого аэродрома взлетали?
        - Фискертон.
        - Ноттингхемшир?
        - Да.
        - Когда и при каких обстоятельствах были сбиты?
        - 13 февраля примерно в десять часов пятнадцать минут вечера во время налета на Дрезден.
        - Налет на Дрезден… - Лаубен отложил перо и снова посмотрел на пленного. - Мне мало что известно об этом. Нас здесь не особенно информируют. Говорят, город полностью разрушен?
        - Я знаю меньше вашего, - сказал Алекс. - Нас сбили в начале первой атаки, а потом…
        - Понимаю, потом вам было не до этого. Вы ведь пытались бежать?
        - Бегут из плена, господин полковник. На тот момент я просто свалился с небес на землю и продолжал вести с вами войну на законных основаниях.
        - Да-да, конечно, - закивал Лаубен. - Никто не ставит вам в вину ваши действия. Скажите, вас сбил истребитель?
        - Ваших истребителей я что-то не заметил, - с легкой усмешкой сказал Алекс. - Нет, в нас явно попал снаряд, выпущенный с земли.
        - А остальные члены экипажа? Кто-нибудь спасся кроме вас?
        - Скорее всего - никто. Думаю, это нетрудно выяснить, если покопаться на месте падения бомбардировщика.
        - Вряд ли сейчас там до этого дойдут руки. Всего в ту ночь было сбито шесть
«Ланкастеров», поди теперь разбери, где ваш.

«А говорил, что их не информируют, хитрюга», - подумал Алекс и спросил:
        - А вы не знаете, сколько человек уцелело из остальных пяти экипажей?
        - Даже если бы я и знал, мистер Шеллен, то все равно не имею права сообщать вам подобную информацию. - Он пошелестел бумажками. - В вашем досье написано, что вы в совершенстве владеете немецким. Это так?… Тогда, может быть, перейдем на язык Шиллера и Гейне?
        - Насколько я знаю, Гейне был евреем, - заговорил по-немецки Алекс. - Разве ваш Гитлер не запретил евреям пользоваться немецким языком?
        - Что за чушь! - искренне удивился полковник. - Как можно запретить кому бы то ни было его родной язык. Вот они, издержки вашей пропаганды. В тридцать третьем еврейским писателям в Германии запретили применять готический шрифт, но никак не немецкий язык. Но мы отвлеклись. Вы не могли бы коротко рассказать о каждом члене вашего экипажа?
        - Мне бы этого не хотелось, - ответил Алекс.
        - Вы считаете, что их родным будет лучше оставаться в неведении о судьбе близких?
        Действительно, подумал Алекс и назвал имена и воинские звания всех, кроме хвостового стрелка, который теоретически мог остаться в живых.
        - А где же седьмой? Кроме себя, вы назвали пятерых, - спросил Лаубен.
        - Пускай дома считают, что он пропал без вести. Пожалуй, вам я про него не скажу.
        - Жаль. Тогда расскажите поподробнее о себе. Где вы научились так хорошо говорить по-немецки.
        - В семье. У моей матери немецкие корни. Кроме того я бывал в Германии… Гостил у родственников.
        - Когда последний раз?
        - В тридцать четвертом.
        - Учились?
        - Да… в обершколе в Дрездене. Совсем недолго. Практиковался в немецком. Мечтал о дипломатической карьере, да не хватило времени. Ваш фюрер оказался шустрее, чем многие предполагали.
        Полковник снова обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать.
        - Вы женаты?
        - Нет.
        - Стало быть, детей не имеете.
        - Разумеется.
        - Родители?
        Алекс замялся, не зная, отвечать ему на этот вопрос или нет. Следователь, проведший за несколько лет не одну тысячу допросов, прибег к стандартной уловке.
        - Поймите, мистер Шеллен, если мы не получим сведений о родственниках, то не сможем сообщить им, что вы живы и что с вами все в порядке.
        Алекс не стал упрямиться:
        - Отец, Николас Шеллен, в прошлом театральный художник. Он очень пожилой человек. Живет в Стокон-Тренте, на Ривер-стрит, 17. Мать умерла перед самой войной. Этого достаточно?
        - Да, вполне. Имеете гражданскую профессию?
        - Нет. К началу войны мне было девятнадцать.
        - Где учились летать? Вопрос на ваше усмотрение, - добавил следователь.
        - Сначала 7-я авиашкола в Десфорде, потом 11-я в Шоубери.
        - Шоубери, - медленно повторил полковник, - это под Шрусбери? Живописное местечко. Я был там перед самой войной. Поля, коровы, а в небе стрекочут тихоходные бипланы. Совсем как в нашем Графенвёре. - Он вздохнул, с минуту помолчал, после чего поинтересовался: - Вы курите?
        Алекс давно приметил на столе пачку сигарет с изображением верблюда.
        - Нет. Как ни пытался, курильщик из меня не вышел.
        - Завидую. А я бросил только совсем недавно. До ранения вы были истребителем? В Шоубери ведь готовили истребителей. Не расскажете? А я закажу кофе.
        Не дожидаясь ответа, полковник вызвал звонком охранника и попросил принести два кофе с печеньем.

«Почему бы и нет, - подумал Алекс. - В камеру кофе не подадут, а этот парень, похоже, не такой уж зануда».
        - Что вас интересует?
        - Ну, например, на каких самолетах летали?
        Вошел охранник - пожилой солдат со следами обморожения или ожога на лице. Судя по всему, заваренный кофе был где-то рядом в постоянной готовности и все время подогревался в ожидании команды от кого-нибудь из следователей. Комната наполнилась ароматом настоящего «Нескафе».
        - Берите печенье, - предложил полковник. - Итак?
        Алекс поблагодарил и взял в руки чашку:
        - В последнее время летал на «Харрикейне», - сказал он. - До этого приходилось на
«Темпестах» и «Тайфунах».
        - А «Фокке-Вульф 190»? - с налетом таинственности спросил Лаубен. - Взлететь на незнакомом истребителе, с незнакомой полосы, да еще ночью… - Он постучал пальцем по досье пленного. - Простите, в это трудно поверить.
        - Ну… да, был у нас трофейный «сто девяностый», - дабы не вызвать лишнего недоверия, сознался Алекс. - Но… это так… Пара полетов над Ла-Маншем, не более. Мы изучали слабые стороны, возможности маневра.
        - Каковы же ваши выводы?
        - О самолете? - Шеллен на минуту задумался. - В управлении несложен, но на вираже неуклюж, инерционен, обзор из кабины тоже не ахти какой. При посадке вообще ни черта не видно. Хорошо, что фонарь откатывается назад и можно просто высунуться, как на грузовике. Опять же бензобак не бронирован.
        - Неужели все так плохо?
        Алекс почувствовал себя чуточку неловко, охаяв хорошую машину.
        - Ну-у… есть и плюсы. Высокая скорость, потолок, живучесть…
        Полковник пристально смотрел прямо в глаза пленного, словно читал его мысли, отчего тому стало очень неуютно.
        - Каков же ваш персональный счет?
        - Ну… до ваших асов нам как до луны. - Алекс наконец-то пригубил уже порядком остывший напиток. - Если сложить победы всех британских истребителей, мы вряд ли сравняемся с одним вашим Хартманом, - с иронией сказал он, отмечая про себя крепость заваренного кофе и отменный вкус. - Не знаю, как вы подсчитываете очки, но у нас по этому поводу шутят, что, если сбитый немецким летчиком самолет при падении развалился на две части, ему записывают две победы, на четыре - четыре и так далее, но не более шестнадцати. Шестнадцать считается уже перебором. Вы спросили о моем счете? Две личных победы, две в составе звена и три сбитых
«жужжалки». И это за три года. Ваш Геринг выгнал бы за такие показатели в пехоту. Не так ли?
        - Под «жужжалками» вы подразумеваете «Фау-1»?
        - Ну да.
        - Действительно негусто, - согласился полковник, - хотя… как сказать. Если один из тех двоих, сбитых вами, был бы упомянутым только что Хартманом, то сейчас я бы беседовал никак не меньше чем с командором Ордена Британской империи.
        Этот, в общем-то, непринужденный разговор продолжался еще четверть часа. Пояснив, что для начисления денежных выплат пленному необходимо знать размер его жалованья на родине, полковник поинтересовался зарплатой Алекса, затем, сверившись с какой-то таблицей, перевел фунты и шиллинги в рейхсмарки и записал полученную сумму. Иногда он задавал вопросы об именах командиров или численном составе эскадрилий, о расположении баз или оснащении бомбардировщиков новейшими прицелами, но никогда не настаивал на ответе в случае отказа со стороны пленного. «Пока мне везет на приличных парней», - подумал Алекс.
        Когда он вернулся в камеру, на столе опять стояла тарелка остывшего ячменного супа и стакан с чем-то лишь отдаленно напоминающим чай. Не иначе это был чей-то чужой ужин. Того, кому он предназначался, наверное, отправили в другое место и, чтобы не пропадать добру, его пайку переставили сюда. А может быть, просто ошиблись - все нижние чины здесь, похоже, либо отмороженные, либо контуженые.
        По-прежнему было холодно. Чувствовалось, что за окном мела метель. Алекс завернулся в одеяло и в таком виде немного поел. Потом он лежал, укрывшись сверху еще и шинелью, и долго не мог уснуть.
        - А ведь вы были со мной неискренни в прошлый раз, - сказал полковник, когда утром следующего дня военнопленного Алекса Шеллена снова привели на допрос.
        Алекс увидел лежащую на столе перед Лаубеном розовую карточку - тот самый бланк, на котором вчера оттиснули его отпечатки пальцев. Только теперь он был густо исписан, а рядом с пятнами отпечатков имелась фотография их владельца.
        - Вы хотите сказать, что я вас обманул? - удивился Шеллен. - В чем же? Я завысил размер своего жалованья?
        - Нет, с этим все в порядке. Мы и без вас знаем, сколько ваш король платит своим солдатам, а если потребуется, запросим данные через Британский банк. Но вот за другую неверную информацию вас запросто можно лишить выплат, положенных пленному офицеру. И не только.
        - Это за что же?
        - А вот, посмотрите. - Полковник достал из лежащей на столе папки лист бумаги. - Это отчет двух наших экспертов в области языковой фонетики. Они прослушали наш с вами вчерашний разговор (он был записан на пленку) и пришли к единодушному выводу о том, что немецкий язык для вас первичен, а английский вторичен. Впрочем, даже я, не будучи лингвистом, уловил в вашем английском произношении немецкий акцент.
        - Ерунда какая-то, - проворчал Алекс, - первичен… вторичен. Я постигал их одновременно. Возможно, я просто больше читал на немецком, чем на английском. В библиотеке отца было много немецких книг…
        - Глупости. Никакие книги, мистер Шеллен, не могут выработать у человека ни венский, ни мекленбургский, ни даже самый вульгарный и грубый берлинский диалект. И уж тем более саксонский, такой лирически-деревенский, я бы сказал домашний. В вашей речи присутствует именно он. На мой взгляд, как раз саксонское произношение должно было бы стать образцовым для всей Германии. Недаром, когда Лютер переводил для нас Библию, он взял за основу именно саксонскую грамматику и народные выражения. Ну да ладно. - Полковник вернулся к листу с отчетом экспертов. - Вот послушайте, что пишет о вашем произношении профессор Штайнховер, та-ак… ага, вот:
«в достаточной мере выражено передвижение взрывных беззвучных согласных "р", "t" и "к" к двойным спирантам "ff", "zz" и "hh" в поствокальной позиции или на конце слова и к аффрикатам "pf", "z", "kch" в начале слова после согласного. Также во втором перебое согласных взрывной звучный дентальный "d" преобразован во взрывной беззвучный дентальный "t"». Ну… и так далее. - Полковник отложил листок. - Что касается вашего английского, то здесь уделено внимание и этому вопросу. Наши эксперты пришли к выводу, что вы начали углубленно заниматься английским произношением уже после подростковой мутации голоса, то есть в возрасте не ранее двенадцати, максимум - четырнадцати лет. Избавиться от акцента в этом случае почти никогда не удается.
        Алекс молчал, лихорадочно соображая, чем ему грозит такое разоблачение.
        - Что скажете? Убедительно, не правда ли? - продолжил полковник. - По-моему, очень убедительно. Здесь много терминов, но суть одна - вы немец, мистер Шеллен, и вы попытались скрыть это. В качестве военнопленных к нам попадают поляки, евреи и даже негры. Много негров, особенно после высадки в Нормандии. И ко всем у нас совершенно одинаковое отношение, такое же, что и к чистокровным англичанам. Но только в том случае, если человек изначально принадлежит к вооруженным силам Британии или Соединенных Штатов.
        - Вы хотите сказать, что я к ним не принадлежу? Кто же я, по-вашему? Перебежчик? - оторопел Алекс.
        Полковник развел руками, как бы сожалея:
        - Ну посудите сами: вы немец, родившийся и выросший в Германии, хотя и пытались скрыть этот факт. К тому же вы прекрасно владеете немецким истребителем. Можем мы предположить, что вы немецкий летчик, попавший в плен к противнику и затем сменивший имя и перешедший на его сторону? Как по-вашему?
        Алекс не на шутку испугался. Теперь он прекрасно понимал, чем ему грозит такое предположение.
        - Но, в отличие от вас, у нас не вербуют пленных, - с жаром заговорил он. - Это вы зазываете кого попало во всякие легионы. Нам же хватает людей, преданных британской короне, в наших доминионах. Одна только Индия готова поставить на фронт три с половиной миллиона добровольцев. Зачем нам еще связываться с военнопленными?
        - Я все понимаю, мистер Шеллен. Более того - вы мне симпатичны, и я вам верю. Но поймите и вы, что с меня могут потребовать доказательства. В сомнительных случаях мы вынуждены подключать к расследованию гестапо. А вы, вместо того чтобы быть искренним, отказываетесь отвечать на многие мои вопросы.
        - Хорошо, что конкретно я должен вам доказать?
        - Ну, например, то, что еще до начала войны вы жили в Англии.
        - И только-то? Вам этого будет достаточно?
        - Вполне. Только доказательства должны быть вескими. Увы, - полковник сочувственно посмотрел на собеседника, - презумпции невиновности в нашем случае не существует. Чем вы занимались, к примеру, в тридцать восьмом году?
        Алекс пожал плечами:
        - Учился в школе.
        - В какой?
        - В школе грамматики королевы Элизабеты. В Хорнкэйстле.
        - Постойте-постойте, - оживился Лаубен. Он снял очки, прижал одну дужку к губам и пристально посмотрел на военнопленного. - Это в Линкольншире?
        - Да. Вы бывали и там?
        - Нет, но здесь я встречал уже выпускников этого заведения. И у меня о них сложилось самое высокое мнение. А как вы оказались в этой школе?
        - Очень просто. - Алекс понял, что теперь ему придется отвечать на все вопросы любопытного полковника. - С тридцать четвертого мы жили в Сток-он-Тренте у родственников отца. Это часа четыре на поезде от Линкольна. Отец хотел, чтобы я как можно скорее натурализировался и не чувствовал себя эмигрантом. А для этого нужно было штурмовать английский. Язык я более или менее знал благодаря моей троюродной тетке, но мое произношение… В общем, он устроил меня в эту школу. Кроме всего прочего она славится спортивными праздниками и командами. И еще отец не раз говорил, что этот городок построили саксонские купцы. После распада нашей семьи он хотел отвлечь меня от… Впрочем, сейчас это неважно.
        - Сейчас все важно, господин Шеллен. А что значит «после распада вашей семьи»? Кто-то остался в Германии? Кто именно?
        - Моя мать. Вильгельмина Шеллен. - Об Эйтеле Алекс решил ни в коем случае не рассказывать. Он не знал, жив ли его брат и кто он теперь. Дотошные нацисты могли его разыскать, и неизвестно, чем бы это для него кончилось. - Она умерла перед самой войной от туберкулеза. Последний раз мы виделись перед отъездом.
        - М-да. Ну ладно. - Полковник надел очки и извлек из папки несколько листов чистой бумаги. - Сейчас вас отведут в камеру, вы напишете о вашей грамматической школе что-то вроде сочинения. Побольше мелких подробностей - интерьеры, картины на стенах, разбитое стекло, вывалившийся кирпич. Опишите запомнившиеся случаи из школьной жизни, побольше имен. Ну, в общем, вы меня поняли. Избегайте общих фраз. Только конкретика. Да, и непременно о газонах и цветах на школьном дворе. Англичане обожают возиться со своими газонами. Вот вам карандаш и точилка. Не забудьте потом вернуть.
        В камере Алекс лег на кровать и долго обдумывал свое положение. Может, его просто берут на пушку, чтобы заставить говорить лишнее? Полковник знает свое дело. Но, с другой стороны, какой им в нем - Шеллене - интерес? Никакими особыми сведениями он не обладает. Нет, вряд ли. А вообще-то, странно все, думал Алекс. Такое впечатление, что этот Лаубен собирается воевать еще несколько лет. Неужели он не видит, что скоро вся эта возня с расследованиями и сбором данных будет никому не нужна? У них на востоке уничтожен красивейший город, каждый день бомбежки в других местах, а им тут вроде и дела нет. Или их действительно ни о чем не информируют. А, впрочем, чему удивляться. Английская Би-Би-Си первые полтора года войны тоже обходилась общими фразами и откровенно утаивала информацию от населения. Пока до них, наконец, не дошло, что «Вызывает Германия» со своим знаменитым ведущим по прозвищу Лорд Гав-Гав пользуется большей популярностью у британского населения, и как раз потому, что у Гав-Гава можно было узнать много реальных подробностей…
        - Что ж, очень даже правдоподобно. У вас недурной слог. Вы не пробовали писать?… Нет?… Потом обязательно попробуйте. Только не пишите о войне - это будет никому не интересно. А теперь, - полковник убрал сочинение в папку, - ответьте мне на пару вопросов. Итак, вопрос первый: что примечательного произошло весной тридцать восьмого года в Хорнкэйстле?
        - Весной тридцать восьмого? - Алекс наморщил лоб.
        - Да. Не торопитесь, хорошенько все вспомните.
        - Да, собственно… тут нечего вспоминать - наводнение, - уверенно произнес Алекс. - Конечно же наводнение. Понимаете, господин полковник, они там нередки, но в ту весну Бэйн и Уоринг особенно сильно разлились. Это началось в первых числах марта. Старожилы сравнивали его с наводнением двадцатого года. Затопило даже исторический дом сэра Джозефа Бэнкса, так что, когда вода спала, нашу школу несколько раз снимали с уроков на уборку территории, прилегающей к дому…
        - А в конце лета тридцать девятого? - внезапно спросил Лаубен.
        - В конце лета тридцать девятого? - Алекс задумался. - Это перед самой войной…
        - Это не связано ни с войной, ни с политикой, - подсказал следователь. - Это касалось только вашего городка. Ну? Сосредоточьтесь.
        - Не знаю… Разве что… августовская ярмарка лошадей. В Хорнкэйстле - это ежегодное традиционное мероприятие. Но тогда ее отменили. Что-то связанное с заболеванием животных. Какая-то эпидемия…
        - Достаточно, - прервал пленного Лаубен. - Я вполне удовлетворен.
        Шеллен облегченно вздохнул:
        - Значит, мое алиби вас устраивает?
        - Более чем. - Полковник закрыл тонкую папку из серого картона и принялся завязывать тесемки. - Предварительно я навел кое-какие справки. Сейчас вас отведут в камеру, и мы, скорее всего, больше не увидимся. Вот, возьмите и не потеряйте. Теперь это ваш главный документ до конца войны.
        Он протянул Алексу сложенную пополам розовую картонку с его фотографией и отпечатками пальцев, попросил расписаться в каком-то гроссбухе и потянулся к кнопке звонка.
        - Простите, господин Лаубен, могу я поинтересоваться, что будет со мной дальше?
        - Конечно. - Полковник отвел руку и откинулся на спинку стула. - Завтра вас отправят на пересыльный пункт в Вецлар, а оттуда по мере комплектования команд военнопленных этапируют по лагерям.
        - А кто решает, кого куда направить?
        - Руководство дулага в Вецларе. Вы хотите, чтобы я за вас похлопотал? Говорите, не стесняйтесь.
        - Если это возможно… я хотел бы, чтобы меня отправили в Саксонию. В Дрезден.
        - На родину? - Лаубен снова с интересом стал рассматривать пленного, словно сожалея, что не изучил его лучше. - Что ж, я попробую что-нибудь сделать, мистер Шеллен. В самом Дрездене, правда, сейчас не живут даже крысы, но поблизости есть несколько лагерей с англичанами. Один совсем рядом. Вот только дело осложняется тем, что все шталаги переполнены. Особенно там, на востоке, куда эвакуируют лагеря из Польши и Восточной Пруссии. Но это ничего. Я сегодня же позвоню оберсту Варнштадту относительно вас.
        - А кто это?
        - Комендант дулага.
        - Благодарю вас, господин Лаубен.
        - Желаю удачи, - полковник нажал кнопку звонка.

* * *
        На следующее утро Алекса вывели во двор и велели ждать возле какого-то сарая. Впервые за три дня Шеллен оказался на свежем воздухе и старался дышать полной грудью, чтобы провентилировать легкие. День выдался теплым, чувствовалось приближение весны.
        - Эй! - кто-то окликнул его по-английски. - Иди сюда.
        Алекс увидел возле сарая лавочку и сидящего на ней человека в обрезанной шинели. Он подошел. Деревенского вида парень с добродушным лицом предложил закурить:
        - Садись. Отстрелялся?
        - То есть? - не понял Шеллен.
        - Ну, с тобой закончили?
        - Вроде да. С тобой тоже?
        - Да я тут уже год околачиваюсь, - парень протянул руку, - Тони Дуглас, сержант, морская авиация.
        - Алекс Шеллен, - представился Алекс, - бортовой стрелок. А что ты тут делаешь столько времени?
        - Работаю. Нас здесь человек семьдесят таких. Трудовая бригада. Я и еще трое зимой котельной занимаемся, - сержант указал головой в сторону приземистого кирпичного строения с высокой железной трубой. - Кочегарим, значит. Летом дрова заготавливаем или что-нибудь еще. В общем, кто чем. Сегодня я свободен до обеда.
        - Вас немцы заставляют? - спросил Шеллен.
        Сержант замотал головой, прикуривая потухшую сигарету:
        - Ну что ты. Здесь образцово-показательное заведение. Комиссии крестоносцев чуть не каждый месяц. Да и в других местах я не слыхал, чтобы принуждали.
        - Какие комиссии? - не понял Алекс.
        - Красного Креста. На той неделе опять ждем. Из Швеции.
        Они немного помолчали.
        - А ведь я тебя видел три дня назад на вокзале, - сказал сержант. - Запомнил по повязке на голове и этой твоей кепке.
        Алекс сразу вспомнил группу пленных на трамвайной остановке, которых никто не охранял.
        - А ты что там делал? - спросил он.
        - Возвращался из города. Мне по субботам разрешено поплавать в ихнем бассейне. Что-то вроде абонемента. Заработанные деньги, хоть они и не большие, надо куда-то тратить, - нравоучительно произнес Тони. - Другие предпочитают в пивной посидеть, а я считаю, что нужно держать себя в форме.
        Алекс от удивления замотал головой:
        - Погоди-погоди, это что, плен такой? Вам еще и по пивным разрешают ходить?
        - Ну, не всем, конечно. Мы же вроде как обслуживающий персонал. А что? Это же не тюрьма.
        - И никто не пытался бежать?
        - Да пытались. Но всех ловили. Без документов дойдешь до первого полицейского или патруля, а без языка и того меньше, пока кто-нибудь у тебя не спросит, который час или дай прикурить. Так что мой тебе совет: найди работенку по душе и ни о чем таком лучше не помышляй.
        - Слушай, ты вот топишь котельную, так? - уточнил Алекс. - А почему в бараке собачий холод?
        - А угля нет, - равнодушно ответил сержант, сплевывая. - Дрова кончились еще в декабре, а уголь мы сами возим со станции. В мешках на старой кляче. Хватает только на обогрев казармы, козлятника - это там, где тебя допрашивали, - администрации и лазарета. В конце января я был во Франкфурте - нам нужно было найти задвижку взамен сломанной для одной из труб, так там ситуация с топливом нисколько не лучше нашей. Между прочим, бараки здесь так и называют - холодильниками. Не знал? Тебе, кстати, повезло, что ты не попал сюда летом - в солнечные дни температура в камерах на южной стороне поднимается до 119 по Фаренгейту.
        - Не может быть! - удивился Алекс. - Это же под пятьдесят по Цельсию.
        - Сорок восемь. Я лично замерял. Окна большие, задраены наглухо, помещения крохотные, вентиляции никакой, да еще звукоизоляция из какой-то дряни вроде стекловаты. А теперь представь: ты не один в камере, а вас четверо или пятеро.
        - Как пятеро? - еще больше изумился Шеллен.
        - Так, пятеро. Это сейчас здесь мало народу, а прошлым летом ты бы посмотрел. В одном только июле мы приняли шесть тысяч. - Сержант так и сказал: «мы». - Почти все из Франции и в основном десантники. А «холодильники» рассчитаны на двести человек. Вот и прикинь. Следователи работали в три смены. На каждого пленного два часа, не больше. Зато уж посылок скопилось…
        - Каких посылок? Красного Креста?
        - Ну да. Считай, на каждые восемь человек полагается одна в неделю. Так?… А поскольку сидят здесь по два-три дня, то они вроде как и не заработали и им можно не давать. Соображаешь?
        - Вот, значит, откуда у немцев натуральный кофе, - догадался Алекс. - Что же вы крестоносцам не сказали? А говоришь, образцовое заведение.
        - Да ты, я вижу, не понял, - засмеялся сержант, - немцы-то тут ни при чем. К посылкам они вообще не касаются. Распределением занимаются наши. - Тони бросил окурок и вдавил его ботинком в талый снег. - Ты еще многого не знаешь. Эти самые посылки, в разобранном, конечно, виде, потом оказывались на черных рынках Оберурзеля, Франкфурта и даже Висбадена. Пустые коробки и ящики мы предъявляли потом для учета, после чего сжигали в котельной. Всё чин чинарем.
        - Продавали, значит, обкрадывая своих?
        - Можно сказать и так. У нас тут был один, который как раз сидел на распределении, так ему по выходным разрешали даже полетать на их «сто девятом».
        - На «Мессершмитте?» - не поверил Алекс.
        - Ну да. Здесь, в Эшборне, неподалеку, есть летное поле, так они там устраивали пикники с девочками и полетами.
        - Черт! - возмутился Алекс. - Можно же было улететь. Тут до Бельгии двести километров.
        - Ну улетит один, и что? - не согласился Тони. - Остальных за это под замок, и прощай пивная. Потом ведь все равно лавочку с посылками прикрыли, ни сюда, ни в пересыльный теперь их не возят. Нам сказали, раз вы разбомбили Любек, через порт которого шли основные грузы Красного Креста, то и сосите теперь лапу. Хрен вам, а не посылки. А жаль. Особенно хороши были наши, из Англии, - произнес сержант, мечтательно причмокнув. - Кроме овсянки с тушенкой там были порошки для всяких бульонов, а также яичный порошок, порошок для заварного крема, пудинга и чего-то еще. Я уж и не помню. В новозеландские клали много всяких сладостей - различные джемы, мед, сгущенку и шоколад. А вот канадские я не любил: масло, невкусный мясной рулет, чай, кофе да бисквиты. И всегда соль. Ну скажи, на кой черт слать сюда соль, которой и так хватает?
        - Слушай, у меня от твоих воспоминаний живот сводит, - взмолился Алекс. - Ты лучше расскажи, что потом-то было?
        - А что было? Люфтваффовская комиссия тоже навела тут порядок: кое-кого из своих на фронт за панибратство с пленными, почти всю нашу бригаду - в дулаг и по
«санаториям». Вот так. А с тобой, кстати, кто тут работал?
        - Оберет Лаубен.
        - Так ты офицер, что ли? Лаубен работает с офицерами.
        - Флаинг офицер.
        - Понятно, - кивнул сержант. - Тебе повезло. Лаубен никого не сдает в гестапо.
        - А другие?
        - Другие - бывает. Не понравишься - найдут какую-нибудь закавыку или сами выдумают. И за телефон. Подследственного во Франкфурт. Особенно доставалось полякам. Всех, правда, возвращали, но, сам понимаешь: или несколько суток здесь, или месяц, а то и два в тюрьме, где тебя каждый день обещают расстрелять как шпиона.
        В это время они заметили направлявшегося к ним гауптмана. Это был тот самый офицер, что три дня назад принимал Алекса. Оба встали, сержант отдал честь.
        - Вы Шеллен? - спросил немец Алекса, глядя в какой-то список.
        - Да.
        - Идите к центральным воротам и ждите там.
        Алекс попрощался с разговорчивым сержантом и пошел в указанном направлении.
        Через час ему и еще шестерым только что подошедшим пленным велели выйти за ворота и забираться в стоявший на обочине грузовик с тентом. К ним залезли два солдата: один - юнец с впалыми щеками и бледным лицом, второй - его полная противоположность. Немолодой и очень полный, этот второй, кряхтя, кое-как перебрался через борт и после долго пыхтел. Подошел офицер, сделал перекличку. Несколько раз хлопнули двери кабины, и машина тронулась.
        С полчаса ехали по шоссе, потом свернули на раскисшую от весенней оттепели объездную дорогу, поползли по ней, виляя из стороны в сторону, и вскоре застряли. Из разговора охранников Алекс узнал, что шоссе впереди разбито бомбами. Несколько раз пленные вместе с немцами выпрыгивали из кузова и совместными усилиями толкали грузовик. На третий раз пожилой солдат, которого звали Хольм, совершенно уже выбился из сил и не мог самостоятельно забраться в машину. Видя, что щуплый немец также не в состоянии затащить напарника, на помощь пришли пленные.
        Алекс спрыгнул вниз и взял у толстяка его карабин. Двое пленных стали тянуть пыхтящего Хольма за руки вверх, а Шеллен, весь вымазавшись об его сапоги, подсаживал снизу, держа карабин как перекладину. В следующий раз толстому немцу хором предложили оставаться в кузове, что он и сделал, перебравшись поближе к кабине.
        Семьдесят километров до Вецлара они преодолели за три с половиной часа. В пересыльном лагере их встретил сам комендант.
        - Это дулаг люфт, - коротко пояснил он. - Надеюсь, вам здесь понравится. Я - комендант лагеря полковник Варнштадт. Кто из вас Шеллен?
        - Я, - вышел из строя Алекс. - Флаинг офицер Алекс Шеллен.
        - На ваш счет у меня особые инструкции. Дежурный, уведите остальных. - Он повернулся к Алексу: - Пошли.
        В канцелярии у Алекса забрали его единственный документ, который назывался кригсгефангененкартой, поставили на нем синий штампик со словами «дулаглюфт» и дату прибытия.
        - Сейчас на медосмотр. Вне очереди, - скомандовал Варнштадт находившемуся тут же оберфельдфебелю, - Сегодня же пусть выпишут медкарту. Потом, Фриц, найди ему койку на одну ночь.
        Медосмотр заключался в нескольких вопросах, заданных фельдшером.
        - Что с головой?… Какие еще жалобы?… Дизентерия?… Венерические заболевания?… Чесотка?…
        Алекс так и стоял в шинели и грязной, съехавшей набок повязке, сняв только свое несуразное кепи.
        - Все, свободен. Что?… Выписать карту?… Ладно, обожди в коридоре.
        Поиски свободного места для ночлега оказались делом менее простым. Подойдя к одному из бараков, Фриц велел Алексу зайти внутрь и пройтись по комнатам.
        - Потом вернешься и назовешь мне номер, - сказал немец, прикуривая сигарету.
        Алекс стал поочередно заходить в комнаты и спрашивать, все ли места заняты (назвать эти комнаты камерами было бы неправильно, поскольку они не имели решеток на окнах и не запирались). Ему кто-нибудь отвечал «Все», и он шел дальше. Комнаты были ненамного больше, чем в «холодильниках» Аусверштелле. Почти все их пространство занимали двухъярусные нары на шесть или восемь мест, установленные квадратом вдоль стен. В центре стоял небольшой стол, часто заваленный газетами, какими-то баночками, мисочками и прочим хламом, включая игральные карты. В нетопленых помещениях стояла сырость, и все свободное пространство стен, утыканное гвоздями, было увешано одеждой. Всевозможное тряпье свисало и с нар, так что комнаты походили на неприбранные кладовки.
        Многие в этот теплый день находились на улице. Алекс видел, как человек пятнадцать сгребали кусками фанеры талый снег на спортплощадке. Другие ходили группками по территории, толкались в клубном бараке или библиотеке. Те же, кто оставался в комнатах, как правило, лежали на нарах, читали или играли в карты. Внутри барака пленные вольны были менять место жительства по своему желанию. Немцы знали, что южноафриканцы, например, недолюбливают канадцев. Австралийцы, новозеландцы, американцы, французы и все прочие тоже старались абсорбироваться от остальных и часто менялись друг с другом местами. В нескольких комнатах жили одни только негры. Понятно, что никакого списка свободных или занятых мест здесь не могло существовать.
        В самой последней комнате Алексу неожиданно повезло: хозяин одной из верхних лежанок два дня назад ушел в лазарет и, похоже, надолго там слег.
        - Давно в плену? - спросил единственный из присутствующих постояльцев, оторвавшись от потрепанного журнала.
        - С четырнадцатого числа. А вы?
        - Почти месяц. Располагайся, если на одну ночь. Я - Кларк Спидман, кличка Джей. Уорент офицер.
        Алекс тоже назвал себя и, сняв запачканную шинель, сел на край лежака.
        - Как тут? - поинтересовался он.
        - Хреново, - отшвырнул журнал молодой черноволосый уорент офицер с тонкой линией усиков над самым краем верхней губы. - Красный Крест нас не снабжает, немцы пособие не выплачивают, письма писать нет смысла - пока придет ответ, тебя отправят неизвестно куда и никто разыскивать не станет. Заняться совершенно нечем, народу много, а толку из-за постоянной текучки никакого. Ни в футбол поиграть, ни шахматный турнир организовать. Спортинвентарь: несколько пар рваных боксерских перчаток, гантели, ржавая штанга и пара турников. Есть, правда, площадка, но ее нужно ровнять, а немцы лопат не дают. Да и кто будет этим заниматься, когда завтра тебя могут отсюда вытурить.
        - А как с кормежкой? - спросил Алекс, у которого многодневный голод, только еще более обостряемый ячменной похлебкой, отшиб всякий интерес к штангам и спортивным площадкам.
        - А вот с этим хуже всего. Я же говорю, посылок мы не получаем. Сможешь найти работу и договориться, чтобы тебя выпускали, тогда еще ничего. Но для этого нужно основательно понравиться начальству.
        Алекс побродил по лагерю; заглянул в клуб - там какой-то щуплый белый сержант показывал кучке негров карточные фокусы; посетил библиотеку - оказалось, что все книги на руках, а в наличии только несколько затасканных до дыр французских журналов. Потом он разыскал столовую, но там ему объяснили, что нужно иметь пищевой талон, иначе не получишь ни обеда, ни ужина. Хорошо, что здесь же Алексу попался один из его сегодняшних попутчиков. Он рассказал, где находится «офис» старшего офицера лагеря и что как раз он-то и выдает талоны. Старший офицер - сам из пленных - попросил предъявить карту военнопленного, после чего вырвал из школьной тетради два белых квадратика с печатями - «На обед и на ужин, а завтра, если не отправят в другое место, придешь опять». - Потом Алекс сходил в медпункт и попросил сменить ему повязку, под которой обозначился подозрительный зуд.
        Весь этот день его не покидала мысль, что теперь отцу сообщат, при каких обстоятельствах он оказался в плену. Два известия лягут на чаши весов: одно - он остался жив и практически невредим, другое - он бомбил их Дрезден. И Алекс не знал, какое из них в сознании его отца окажется весомее.
        Вечером, лежа на своем месте наверху, он в полудреме слушал разговор собравшихся внизу постояльцев комнаты. Все они были из летного состава, и все из разных экипажей. Желая подключить к своему разговору новичка, тот, что назвался Кларком Спидманом, встал и толкнул Алекса в бок:
        - Ты ведь совсем недавно из Англии? Как там погода?
        - В середине февраля было холодно.
        - Ну а вообще?
        - Как тебе сказать… лучше, чем здесь.
        Постепенно завязался разговор, и Алекс спустился вниз. Он коротко рассказал свою историю, и ему дружно посочувствовали.
        - Слушай, а ведь нечто подобное случалось уже не раз, - весело сказал один из летчиков по фамилии Тэрум.
        Росту в нем было чуть более пяти футов, а несвойственная военнопленному полнота, маленький носик на круглом розовом лице, небольшие, слегка припухшие глазки и смешно выглядевшие на нем короткие штанишки на лямках делали его похожим на Наф-Нафа из трех поросят. Неслучайно летным прозвищем Тэрума было Пигги[Piggy - поросенок (англ.).] .
        - Бывают вообще потрясные случаи. Помните, - он обратился к старожилам, - нам расказывал Динги Хатч? Это тот, что заболел, - пояснил Тэрум. - Совсем недавно, кажется в конце января, американцы летали на своих «Крепостях» на Лейпциг или что-то в этом роде. В общем, в ту сторону. - Наф-Наф махнул рукой в направлении коридора. - Так вот, одна эскадрилья, шедшая, кстати, последней, отстала и сбилась с пути. Русло какой-то реки они приняли за другую и долго шпилили по ней на восток. Вдруг штурман одного самолета выходит в эфир и открытым текстом (правда, с изрядным акцентом) говорит командиру, что, вместо Торгау, они только что прошли Фрейбург. Ошибка, мол, нам не сюда, сэр. Ему, естественно, советуют тут же заткнуться и не нарушать радиомолчание. Ну, что же, - рассказчик радостно хлопнул себя ладошками по коленям, - летят дальше. Летят это они, летят… видят впереди большой город, пересеченный изгибом полноводной реки. Вроде все верно, так и должна выглядеть их цель. Правда, что-то не видно ни дымов, ни пожаров, а ведь только что здесь должны были отбомбиться более трехсот «Летающих крепостей». Но
командир не обращает на это ни малейшего внимания, а тот факт, что в городе что-то уж слишком много мостов - вместо четырех штук эдак пятнадцать, - и вовсе его не трогает. Сейчас, мол, станет меньше. Он отдает приказ начать атаку по радарам. Бомбардиры считывают углы прицеливания, лидер открывает бомболюки, остальные это видят и в порядке очереди делают то же самое. Сорок «крепостей» разгружаются и с чувством исполненного долга поворачивают назад.
        Командир благодарит экипажи за отлично выполненную работу. Настроение, понятное дело, у всех приподнятое, но тут снова раздается голос того штурмана, и он опять что-то мелет про ошибку, причем каким-то совсем уже плаксивым тоном. Его пытаются утешить, типа, какие пустяки, не бери в голову. Короче, американцы возвращаются домой и через пару часов узнают, что вместо Лейпцига (или чего-то там, я уж не помню) их эскадрилья отбомбилась по Праге! Представляете? Где Лейпциг и где Прага! Как у них горючки хватило? Вот уж правда - наши «Ланкастеры» с ихними мастодонтами лучше не равнять. Ну так вот… ага, стали, значит, выяснять что к чему и как это получилось. На разборе полета главный штурман спрашивает штабистов: в чьих руках Прага? Да все в тех же пока, в немецких, отвечают. Тогда по какой причине кипиш? Чего вас не устраивает? Да, собственно, особого кипиша и нет, говорят ему, только в следующий раз будьте повнимательней. Там недалеко и до русских, а это уже скандал. Погоди-погоди, - Тэрум пресек чью-то попытку вставить слово, - главное-то не в этом. Тот самый штурман, который твердил про ошибку,
оказался чехом. Родился и вырос в этой самой Праге, перед войной бежал в Штаты от немцев, специально выучился штурманскому делу и записался в американские ВВС, чтобы мстить фрицам за Судеты и прочее, и на тебе - бомбил собственный город. Каково! Говорят, его до сих пор поят всей эскадрильей, чтобы залечить душевные раны.
        Рассказанное Тэрумом было чистейшей правдой. Алекс тоже слышал про этот случай. Он даже запомнил, как звали того несчастного чеха из 389-й бомбардировочной группы американских ВВС. Вонючка-младший. Не очень благозвучное прозвище. Вероятно, где-то неподалеку служил и Вонючка-старший.
        У американцев вообще считается, что, чем одиознее название самолета и дурашливее прозвища членов экипажа, тем больше шансов у них отлетать свой тур из тридцати боевых и вернуться домой живыми. Всякие там «Ночные почтальоны», «Око возмездия» или «Шаги в тумане», хоть и отдают известной долей абстракции, но разбиваются чуточку чаще, чем, скажем, «Шлюха из Бредока» или «Тухлая свинья». Особым шиком считается назвать свой самолет с намеком на инферно вроде «Жажды смерти» или
«Билета в один конец» и украсить кабину раскроенным черепом.
        Алексу припомнилось, как родилась и утверждалась эмблема их эскадрильи. Если отдельный самолет можно было разрисовать чем угодно, не выходя, конечно, за рамки приличия - все-таки летчиков иногда посещала королевская чета, то в отношении эмблемы всего подразделения вольности не допускались. На листе ватмана их лучшие живописцы изобразили черного медведя, пронзенного пущенной из облаков стрелой, намекая на то, что этот зверь - исторический символ Берлина - поражен их усилиями. Долго спорили над девизом, перебрав десятки латинских изречений, но так ни на чем и не остановились. То слишком высокопарно, то длинно, то затасканно. Решили плюнуть на девиз и с одним из отпускников отправили рисунок в Лондон на согласование в Королевскую геральдическую палату. Ответ пришел на удивление быстро. Эмблема в целом была одобрена, ее только подправили, убрав или упростив некоторые детали, а на оперении стрелы изобразили цифры «9» и «8». К новому рисунку было приложено чрезвычайно лаконичное словесное описание - «Небесная стрела пронзает черного медведя». Командование поддержало инициативу, а тут еще по случаю
очередного крупного успеха эскадрилью посетил король. Он тоже одобрил эмблему и даже расписался на ее эскизе. А через месяц в штаб части доставили пакет с красивым фирменным бланком, на котором была отпечатана эмблема, ее описание, некоторые другие данные, касающиеся воинской части, а также печать и роспись главного герольда двора. На следующий день на каждом самолете 98-й Ванкуверской появилось изображение ее эмблемы. Оно было не более восьми дюймов в поперечнике, чтобы не бросаться в глаза и не информировать противника при встрече с ним в воздухе. А еще через несколько дней эскадрилью прозвали Линкольнширскими браконьерами.
        - Что скажешь, дрезденец? - спросил Тэрум-Наф-Наф.
        - Интересная история, - улыбнулся Алекс, - только говорили, что эта эскадрилья все же не дотянула до базы. Они садились куда попало в Бельгии и Франции.
        - Все дело в том, господа, что янки безразлично, как и куда бросать бомбы, - сказал один из присутствующих. - Ни осветителей, ни маркеров, ни секторов. Внизу что-то дымит, ну и отлично, нам сюда, парни. Наши друзья англичане поработали здесь ночью на своих самолетиках. Вечно за ними приходится доделывать…
        - Интересно, что бы они делали, если бы получили приказ атаковать ночью нетронутый город, да еще при плохой погоде? - усмехнулся Спидман.
        - Им пришлось бы прежде подкупить бургомистра, чтобы он включил все уличные фонари, - выпалил Тэрум.
        Англичане засмеялись.
        - И все равно бы промахнулись…
        - Нет, друзья, вы несправедливы, - решил защитить союзников самый старший из присутствующих по имени Рон Дэниелс. - У янки отличное оборудование. Мы сами используем их радары и многое другое. А вот насчет уличных фонарей, так, кроме шуток, я где-то слышал, что было такое предложение, причем как раз от бургомистра крупного немецкого города. Он испросил разрешение у своего гауляйтера во время налета при небольшой облачности включить не только все фонари в городе, но и свет во всех домах при отдернутых шторах. Это, по его мнению, должно подсветить нижний слой облаков и скрыть нашу световую разметку.
        - И что? - спросил кто-то.
        - Гауляйтер, конечно, не разрешил.
        - А ваше мнение? - поинтересовался Алекс.
        - Перед войной я не раз пролетал над ночным Лондоном при не слишком плотной облачности или в туман, - ответил Дэниелс. - Иногда подсветка была настолько яркой и равномерной, что даже Темза не просматривалась. Так что в этом есть определенный смысл, когда речь идет о большом городе, в котором нужно разбомбить определенные цели. Если же город вроде нашего Ковентри или ихнего Хемница, это если и забьет нашу разметку, то взамен все равно очертит нужные нам границы. А вот если включить весь городской свет в момент маркировки цели зеро, - понизил голос Дэниелс, - и если при этом будет необходимая концентрация низкого тумана, «Мосси» рискуют не найти объект, особенно когда он находится где-то внутри пятна, а не за окраиной. И знаете почему? Потому что подсветка снизу - это совсем не то, что подсветка сверху. Она полностью устраняет тени от высоких строений. Весь рельеф растворяется, и разобрать что-либо, если и возможно, то на порядок сложнее. А когда маркировщики, побросав куда попало свои светлячки, улетят, выключай фонари.
        - Дэниелс жестом руки опустил ручку воображаемого рубильника. - Подлетевшим следопытам придется ломать голову, от какого маркера плясать.
        - Все это очень сомнительно, а в случае Хемница, о котором ты, Ронни, только что упомянул, так и вовсе бессмысленно, - возразил редко вступавший до этого в разговор бомбардир, попавший в плен совсем недавно. Его имя Алекс не расслышал.
        - Понятно, Хемниц не так велик…
        - Не в этом дело. Просто исходная цель там выбрана в трех милях за чертой последних строений. Она достаточно протяженная и совершенно плоская, так что тени не отбрасывает в любом случае. Зато в хорошую погоду даже при слабой луне видна издалека.
        - Что же тогда нам никак не дается этот Хемниц? Сколько уже было попыток? Три?
        - Три, - подтвердил бомбардир, - не считая американцев. Я лично участвовал во всех трех, но те атаки производились еще по старому плану, кроме самой последней, где нас опять же подвела погода. Сэр Харрис внес Хемниц в список приоритетов в августе прошлого года в рамках программы «Удар грома» вместе с Берлином, Лейпцигом и Дрезденом, которые уже разделаны под орех. Так что Хемниц спасала только облачность. Но маршал не отступится от своего. На такие упрямые цели, даже если они не столь важны, у нашего «бомбера» отрастает ба-альшущий зуб. Уверяю вас, он дождется благоприятного момента и сотрет этот чертов Хемниц в порошок, даже если до конца войны останется меньше часа.
        Как только разговор зашел о Хемнице, Алекс навострил уши. Перед ним возник образ отца, сидящего в скрипучем кресле с клетчатым шотландским пледом на коленях. Он держит фотографию женщины в костюме средневековой королевы. Из нескольких десятков других это был его любимый снимок. С ним были связаны какие-то события или воспоминания, но Алекс не знал, что именно. В тот теплый августовский день пришло известие о смерти Вильгельмины Шеллен, урожденной Альтрауд. Из писем они знали, что еще в тридцать пятом она вместе с Эйтелем переехала в Хемниц - свой родной город, где пять дней назад скончалась от легочного кровотечения. Похоронить ее должны были там же в небольшом фамильном склепе Альтраудов. Как-то, когда Алексу было лет восемь, их с Эйтелем приводили на это кладбище. Они гостили тогда у своей бабушки - матери Вильгельмины, которая вскоре сама была погребена под почерневшими от времени известняковыми плитами. Алекс запомнил высеченную на камне надпись
«Porta Coeli»[Небесные врата (лат.).] и изображение ангела с дубовой ветвью в вытянутых руках. Получив известие о смерти жены, Николас Шеллен собрался было ехать в Германию, но сначала заболел, а еще через несколько дней это стало совершенно невозможным - Соединенное Королевство объявило рейху войну.
        - А что это за цель такая: плоская и хорошо видимая? - поинтересовался Спидман. - Стадион, что ли?
        - Вроде того, только без трибун - что-то для выездки лошадей, - ответил бомбардир.
        - А вообще-то, мы не имеем права обсуждать такие вопросы. Этот план совсем свежий и, насколько я могу судить, его еще не отменили.

* * *
        На следующий день вместе с небольшой командой пленных Алекса посадили в железнодорожный вагон и отправили на восток. 22 февраля его доставили в один из филиалов шталага люфт IV под Дрезденом, но уже в тот же день переправили на северную окраину города, где часть территории завода «Цейсс-Икон Гулеверк» была предоставлена под размещение пятисот британских военнопленных, временно переведенных сюда из переполненного лагеря под Радебойлем. Эти пленные составляли два отряда из шестидесяти семи, расквартированных вблизи саксонской столицы. Им отвели два недостроенных здания с частично выбитыми стеклами, но зато с добротной крышей и внутренними перегородками. На строительство нар отпустили старый запас досок. Разрешили также забрать несколько возов соломы, которую в эти дни в больших количествах везли в чадящий вялыми дымами центр города.
        Завод, как и вся эта часть Нойштадта, мало пострадал от бомбежек. Электроснабжение восстановили уже к вечеру пятнадцатого числа, так что основной урон, нанесенный заводам и фабрикам промышленных окраин, заключался в потере части инженерно-технического персонала, семьи которого проживали в Старом городе. Простые же рабочие - жители предместий и ближних поселков - почти полностью уцелели. Министерство Альберта Шпеера незамедлительно откомандировало в Дрезден специалистов из других городов, и то небольшое военное производство, которое имелось в городе: оптика, сборка частей для радаров, изготовление противогазов, - потихоньку оживало. На все остальное: фабрики знаменитой дрезденской посуды, фарфора, пивоварни - ни централизованных средств, ни людских ресурсов уже не оставалось. Из нескольких табачных фабрик - а чуть ли не каждая вторая выкуренная сигарета в Германии была изготовлена здесь - решено было восстановить одну, но не в первую очередь.
        В лагерной управе Алекс подслушал разговор двух немцев.
        - Чем думало наше партийное руководство? - возмущенно говорил один. - В районе Дрездена сейчас больше двадцати пяти тысяч пленных англичан, не считая американцев. Надо было давно всех их собрать в центре города, глядишь, эти мерзавцы поостереглись бы бросать бомбы на своих.
        - Где же ты разместил бы двадцать пять тысяч, Алоиз? - неторопливо и рассудительно возражал ему другой. - Ты видел, что творилось здесь до налета? От беженцев яблоку негде было упасть. Особенно на вокзале. Это же не русские, которых можно загнать в холодный барак на солому. Этим подавай условия.
        - Условия… - пробурчал первый. - Да пожалуйста! Сколько угодно. Была ведь опера Земпера, Китайский дворец, Цвингер, театры, музеи. Всех туда. Я давно говорю, что пленных всех до единого нужно размещать в центре наших городов. Пускай при бомбежках англо-американцы в первую очередь убивают своих.
        Зарегистрировав Шеллена, худющий флигер-оберлейтенант, тот, что ратовал за предоставление пленным дворцов и музеев, протерев грязным платком очки, велел ему разыскать старшего офицера отряда, назначаемого из числа военнопленных, и все бытовые вопросы решать с ним.
        Алекс долго бродил по территории. Подойдя к забору, он услыхал характерные лязг и треньканье, издаваемые трамваем. «Если уже ходят трамваи, значит, не так все и плохо, - радостно подумал он. - Значит, город жив. Не может в мертвом городе ходить трамвай!» Эта мысль настолько воодушевила его, что на некоторое время он забыл о своем положении. Весна. Немцы скоро запросят мира. Ведь все вокруг хотят мира не меньше, чем он.
        Старшим офицером отряда оказался сквадрон лидер по имени Колин Смарфит - человек средних лет с седыми висками и глубокими морщинами на аристократическом лице. Осознание возложенной на него ответственности и два с половиной года плена сделали Смарфита рассудительным и осторожным. Его главной задачей было сохранить каждого военнопленного до конца войны, а для этого нужно ладить с немецким персоналом от коменданта до последнего «хорька»-охранника.
        У Смарфита был отдельный кабинет с обшарпанным письменным столом и несколькими стульями вдоль стены. В комнате, как раз на этих стульях, сидели еще двое - что-то вроде членов штаба или заместителей.
        - «Флаинг офицер Алекс Шеллен, - прочел Смарфит в карте военнопленного, протянутой новеньким. - Только что из дулага. Сбит неделю назад как раз здесь, над Дрезденом». Интересно… Ага! Так вы еще и местный, - он посмотрел на своих помощников. - Уроженец города Дрездена, джентльмены. Немец?
        - Частично… процентов на восемьдесят, не больше.
        - Ну и ладно. Итак, мистер Шеллен, с прибытием вас в нашу команду. Вы знаете, что вам чертовски повезло? Нет, не с нашей командой, хотя и это тоже. Вы остались живы, вот что главное. Вам известна статистика? Из каждых восьми сбитых британских летчиков выживает лишь один. Так что здесь собрались сплошные везунчики. Чем думаете заняться?
        - Работать в отряде по расчистке завалов, - твердо заявил Алекс. - Я слышал, что из военнопленных сформированы такие отряды.
        - Все верно, но учтите - немцы за это не платят.
        Старший офицер вернул документы, списав данные новичка в свой журнал.
        - Только дополнительное питание килокалорий на восемьсот в виде сушеной репы и моркови, - сказал один из присутствующих. - И все.
        - Зарплата и кормежка тут ни при чем, сэр. Просто - это мой город.
        - Как знаете, - равнодушно продолжил Смарфит. - Вам как флаинг офицеру полагается сорок четыре марки в месяц.
        - Хорошие деньги, сэр, - делано оживился Алекс. - Только что же так мало? На следствии мне обещали больше.
        - Но вы и их не увидите.
        - Вот это номер! Но почему?
        - Потому, что все деньги, выплачиваемые нам немецкой стороной, оседают вот здесь.
        - Смарфит похлопал по небольшому облупленному сейфу сбоку от себя. - На руки я выдаю по пять-десять марок в зависимости от звания. Вот, получите.
        Он достал из стола и протянул Алексу странного вида бумажку с серыми узорными линиями, цифрой «5» и летящим орлом со свастикой в когтях левой лапы. С обратной стороны бумажка оказалась совершенно белой, проштампованной синей печатью с надписью «Stalag Luft IV» и чьим-то росчерком.
        - Это деньги? - недоуменно спросил Алекс.
        - Для нас - самые что ни на есть, - вставил один из присутствующих. - Пять рейхсмарок лагерного образца. Так и называются - «лагергельт».
        - М-да-а, - постучал пальцами по столу Смарфит. - Не гинеи, конечно, и не соверены с профилем королевы Анны, однако имеют хождение как раз на территории всех филиалов шталага люфт IV. Можете покупать на них все, что найдете в лагерных магазинах. Сейчас, правда, магазинов у нас нет, но бумажку советую не выбрасывать. Что касается остальных тридцати девяти марок вашего пособия, то они будут поступать в наш фонд, треть которого переводится в лагеря с унтер-офицерами и рядовыми, поскольку они никаких выплат не получают, двадцать пять процентов конвертируется и отсылается особо нуждающимся семьям на родину, оставшуюся сумму мы расходуем на приобретение мыла, зубной пасты, почтовой и туалетной бумаги, спортинвентаря, музыкальных инструментов, аренду театральных костюмов для нашего театра, спектакли которого, я думаю, скоро возобновятся… ну и тому подобного. Это повсеместная практика распределения пособий.
        - Я понял, сэр, - вяло произнес Шеллен.
        - Что ж, отлично. - Смарфит встал, давая понять, что ознакомительная аудиенция закончена. - Сейчас пайлэт офицер Хардисон поможет вам выбрать место для проживания. Мы здесь всего несколько дней, так что сами понимаете… Потом обратитесь к старшине 1631-го отряда флайт лейтенанту Гловеру. Это насчет работы на развалинах. Вопросы есть?
        - Есть, сэр. Один.
        - Ну, если один… давайте.
        Алекс на секунду замялся, опасливо оглянувшись на дверь.
        - Сэр, как вы отнесетесь к тому, если я удеру? - понизив голос, спросил он.
        Присутствующие штабисты, как прозвал их про себя Шеллен, оживились и заерзали на своих стульях.
        - Сынок, - улыбнулся Смарфит, - здесь очень легко стать беглецом, и для этого совершенно не нужно записываться в рабочий отряд. Ты сам, наверное, заметил, что колючей проволоки, вышек и овчарок тут не имеется. Во всяком случае, пока. Но стать беглецом еще не значит убежать. Ты, вообще, слыхал там, в Англии, про Саган?
        Ну?… И чем это кончилось для пятидесяти человек, тоже знаешь?
        - Но нескольких все же не поймали, - возразил Шеллен.
        - Только троих, - жестко заметил один из штабистов. - Троих из семидесяти пяти.

«Черт меня потянул за язык», - подумал Алекс. Он отдал честь и попросил разрешения удалиться.
        Офицер Хардисон вышел с вновь прибывшим на плац. Он оказался разговорчивым и доброжелательным человеком.
        - С лагерными порядками знакомы? Из немцев честь отдавать только коменданту,
«хорьков» игнорировать. В восемь утра и в восемь вечера всегда быть на месте - общее построение и проверка. Письма - не более двух в месяц. О немцах и вообще о войне не пишите, только о себе, иначе письмо не дойдет. Воду пейте исключительно свежекипяченую - становится тепло, а значит, есть опасность эпидемии. В свободное время старайтесь чем-нибудь заняться: спорт, музыка - у нас имеется неплохой оркестр и отдельно джаз-банд. Скоро подвезут нашу библиотеку из Радебойля. Некоторые рисуют. Для таких Смарфит закупает краски и бумагу. Главное - не лежать, уставившись в потолок. И выбросьте из головы мысль о побеге. Русские уже в ста километрах отсюда. Наша задача - просто выжить.
        - Говорят, у вас даже театральная труппа имеется, - без особого интереса спросил Алекс.
        - Я сам в ней состою, - живо ответил Хардисон. - К Рождеству мы поставили
«Полуденного гостя», а наши оркестранты играли в тот день ораторию Штайнера
«Распятие на кресте». Кстати говоря, костюмы нам одалживали некоторые дрезденские театры. Они же присылали и сценарии. Сразу после Рождества мы собрались ставить Гамлета, но наш главный режиссер, лейтенант Уайтекер, не смог никого подобрать на роль Офелии. Если королеву-мать еще мог изобразить какой-нибудь напудренный молокосос невысокого роста в париках и юбках, то для Офелии Уайтекеру позарез понадобилось нежное создание с женскими чертами и тоненьким голоском. А где такое взять? Некоторые из наших работали тогда на сортировке почты на вокзале и главпочтамте. Там они подыскали с десяток кандидатур из местных девушек. Из тех, что живут в Радебойле, отрабатывая в Дрездене трудовую повинность, и более или менее понимают по-английски. Мы договорились с комендантом (он, кстати, сам заядлый театрал) и получили разрешение приводить их в лагерь на два-три часа на репетиции. Гораздо труднее было этим девицам уговорить своих родителей. В итоге разрешили лишь трем, и это стали наши Офелия, Гертруда и одна из фрейлин. - Хардисон засмеялся. - Вы не поверите, Шеллен, но наш клуб во время вечерних репетиций
заполнялся до отказа, словно в день премьеры. В моду вновь вошел галстук, а те, кто брились по вторникам, пятницам и воскресеньям, стали скоблить себя дважды в сутки, да еще ухитрялись доставать через охранников хороший одеколон.
        - Сколько же раз вы ставили каждый свой новый спектакль? - спросил Алекс. - Только не говорите, что вас выпускали на гастроли.
        - Ха! К этой зиме нас в Радебойле набилось до четырех с половиной тысяч. Вместимость клуба - человек сто пятьдесят. Вот и считайте. Да приплюсуйте тех, кто посещал спектакли по нескольку раз. Уверяю вас, «Гамлета» нам хватило бы до конца этой проклятой войны.
        - Как же прошла премьера?
        Хардисон жестом предложил идти в сторону одноэтажного строения.
        - Понимаете, премьера была намечена на двадцатое. Это день рождения коменданта - полковника Карла фон Груберхайнера. Он остался в Радебойле с основным контингентом. Да, да, офицер Шеллен, полковник - очень приличный человек. Нам с ним повезло. Мне кажется - он все прекрасно понимает.
        Они остановились у входа в барак, и здесь внимание Алекса привлек один человек. Он стоял вполоборота, жадно вытягивая дым из малюсенького окурка, обжигавшего ему пальцы и губы. Алекс поблагодарил Хардисона, пообещав, что дальше устроится сам. Благо опыт уже имеется.
        - Постельные принадлежности вам выдаст староста коридора. Он в первой комнате.
        Хардисон ушел, а тот, что курил, отбросил окурок и повернулся:
        - Алекс?!
        Это был Каспер Тимоти Уолберг, старый приятель Алекса, а также наследник титула своего отца - лорда Уолберга. Пожалуй, именно благодаря знакомству с Каспером Шеллен написал когда-то прошение в министерство авиации и стал военным летчиком. Они вместе учились в летной школе в Десфорде и потом некоторое время летали в одной эскадрилье. Однажды их звено, возвращавшееся из Франции с расстрелянными боекомплектами, столкнулось с группой «сто девятых». Немцев оказалось не меньше двадцати. Они словно горох высыпались из облака и ринулись в атаку. Это были
«бубновые тузы» эскадрильи «Дортмунд», те, что носили почетную манжетную ленту Хорста Весселя. Они устремились почти вертикально вниз на шестерку англичан, прижимая их к покрытым белыми барашками водам пролива. Первый, второй, третий… Тяжелые и неповоротливые «Харрикейны» один за другим падали в волны. И при равном соотношении сил и полных боекомплектах им было бы трудно противостоять
«Мессершмиттам».
        В своем звене Алекс шел тогда первым «красным». Он видел, как на него стремительно надвигаются меловые скалы дуврского побережья, и понимал, что либо врежется в них, либо будет изрешечен пулями. Но шедший позади вторым «красным» Каспер спас тогда ему жизнь. Он сумел как-то вывернуться и вспороть последней очередью подбрюшье одного из дортмундцев. Самолет вспыхнул. Внимание двух других истребителей, атакующих «Харрикейн» Шеллена, было на секунду отвлечено, и на крутом вираже он сумел уйти вбок, почти касаясь крылом воды. Пулеметы береговой обороны отогнали немцев, разорвав на части еще два «Мессершмитта». Счет сравнялся.
        В начале прошлой весны самолет Каспера исчез где-то между бельгийским Намюром и французским Камбре. Рассказывали, что уже на обратном пути он внезапно пошел на снижение, сообщив командиру группы о неполадках в моторе. Горючего у всех оставалось только на то, чтобы, перелетев Канал, добраться до Биггин-Хилла в Восточном Суссексе или сесть в Хорнчерче в графстве Кент. Вследствие этого ни у кого не было возможности сделать даже один лишний круг. Месяца два Уолберг считался пропавшим без вести, потом, уже поздней осенью, Алекс узнал от его родителей, что он в плену в Восточной Пруссии и что с ним вроде бы все в порядке. От радости Шеллен в тот день крепко выпил и даже подрался с двумя моряками из русского конвоя, а через пару дней он впервые написал рапорт с просьбой о переводе в бомбардировочную авиацию.
        Но узнать былого дамского любимчика теперь было непросто. На белом исхудавшем лице болезненно блестели усталые бледно-голубые глаза. Лоб украшали сразу несколько сиреневых шрамов, а аккуратную прическу из волнистых каштановых волос заменяла пятимиллиметровая поросль неопределенного цвета. Такая же поросль покрывала щеки и подбородок.
        - Мы шли от самых Восточных болот пешком, - проведя ладонью по обритой голове, словно оправдывался за свой вид Каспер. - За сорок дней мне ни разу не удалось нормально помыть руки, я уж не говорю об остальном. Появились вши. А тут еще разговоры о тифе то здесь, то там. Нам выдали машинку и велели всем остричь волосы. Мы были опытной партией, набранной в плане физического состояния из середнячков. Потом я понял, что немцы решили на нашей группе определить способность тысяч других ослабленных голодом пленных к пешему маршу на запад. Из Хаммерштайна - это шталаг II Б - мы прошли до Фюрстенберга - в шталаг III Б, оттуда, после двухдневного отдыха двинулись в шталаг люфт III под Саганом, а потом уже притопали сюда. Шли вперемешку с беженцами, питались чуть ли не подаянием. Представляешь, один раз нас накормили вареной картошкой эсэсовцы из какой-то танковой части. Единственным средством от дизентерии у нас были угли из прогоревшего костра. Нескольких заболевших немцы оставили в подвернувшейся на пути сельской больнице. Без всякого присмотра. А теперь скажи мне: какой смысл был в том большом побеге
прошлой весной, если теперь нас могут запросто бросить посреди этапа в каком-нибудь сарае?
        - Ты имеешь в виду побег из Сагана? - спросил Алекс.
        - Да. Столько трудов с рытьем подземных туннелей, а в итоге почти всех поймали и пятьдесят человек убили по приказу Гиммлера.
        - А ты уверен, что по приказу Гиммлера? Ведь СС не имеют отношения к лагерям шталаг люфт.
        Они уединились на старых, почерневших от солнца и воды деревянных ящиках, прислонившись к доскам высокого забора. Каспер закурил.
        - Мы пробыли в том лагере два дня, и нам кое-что рассказали об обстоятельствах побега. Ты знаешь, долгое время этот шталаг считался образцовым лагерем. Туда пускали любые комиссии от международных общественных организаций. Им там чертовски повезло с начальством. Комендантом у них был один пожилой аристократ, дай бог памяти… что-то вроде фон Вильдау[Оберст Фридрих-Вильгельм фон Линдейнер-Вильдау. После побега военнопленных был отдан под суд и приговорен к двум годам тюрьмы.] , а его заместителем майор ВВС, доктор истории и этнографии, знавший кучу восточных языков типа чешского, русского и польского[Майор Густав Симолейт.] . Оба также прекрасно говорили на английском. Они уважали военнопленных и соблюдали все требования Конвенции. Так вот, после того как стало известно о расстреле пятидесяти беглецов, новый комендант заверил нескольких старших офицеров из числа пленных, что Люфтваффе не имеют к этому никакого отношения. Он принес свои соболезнования и сказал, что все офицеры Люфтваффе потрясены случившимся. И ему нет оснований не верить. Вскоре в лагерь прислали урны с прахом погибших и разрешили
захоронить их со всеми воинскими почестями. Более того, когда лагерный актив обратился к коменданту с просьбой построить на месте могилы мемориал, им не только позволили и это, но даже снабдили необходимыми материалами. Я видел это сооружение. Проект выполнил один из бывших архитекторов.
        - А что случилось с тобой? - спросил Алекс.
        Каспер рассказал про то, как из-за отказа двигателя совершил вынужденную посадку на чудом подвернувшейся поляне.
        - Ты же знаешь наши «Харрикейны», черт бы их побрал. И при обычной-то посадке на мягкий грунт они могут запросто кувыркнуться, а тут я не столько планировал, сколько падал.
        Каспер непроизвольно потер шрамы на лбу. Потом он рассказал, как долго прятался в лесах, стремясь пробраться к побережью, и как, в конечном счете, был выдан приютившим его добрым бельгийским крестьянином.
        - Ну а ты? Как ты оказался здесь?
        Алекс коротко поведал о себе, о том, что сам попросил немцев перевести его в Дрезден.
        - Давно ты здесь? - спросил он товарища, обведя взглядом территорию лагеря.
        - Дня четыре. Да, точно, четыре дня. До этого были под Радебойлем, но оттуда слишком много времени уходит на дорогу. Говорят, завтра нашу команду снова переведут. На какую-то табачную фабрику на набережной поближе к центру.
        - А ты был в городе? - спросил Алекс, имея в виду центральные районы.
        - Был. Мы вошли туда одними из первых, уже шестнадцатого. По приказу армейского командования четвертого округа было сформировано несколько отрядов из военнопленных для работ по расчистке завалов в Нойштадте. На левый берег в те дни никого не пускали, да и при всем желании пройти тогда в центр мы не смогли бы. Несмотря на начавшиеся дожди, пожары продолжались четыре дня, потом пламя как-то сразу утихло, но и сейчас на некоторые улицы совершенно невозможно сунуться из-за высокой температуры. Развалины остывают медленно, словно гигантские разрушенные печи. Завтра, если пойдешь с нами, все увидишь сам.
        - А где вы были в тот день, шестнадцатого? - Алекс внимательно вслушивался в каждое слово своего друга, словно тому удалось побывать в родных местах, где сам он еще не был.
        - Расчищали подъездные пути к мосту. Самому дальнему, если идти на восток.
        - Мост Альберта? Он уцелел?
        - Уцелели все мосты. Есть, конечно, повреждения. - Каспер вздохнул. - Знаешь, этот день мне, наверное, запомнится на всю жизнь. Да, так вот… мы шли по северному берегу до набережной Кенигсуфер. Слева от нас сильно горело, из-за дыма трудно было дышать, и мы замотали лица тряпками, смоченными в речной воде. Внезапно мы увидели, как несколько человек тащат к берегу труп какого-то животного. Наши охранники пошли узнать, в чем дело. Оказалось, что неподалеку разбомбило здание цирка вместе с цирковыми конюшнями. Вырвавшиеся лошади устремились в один из дворов, где все были убиты огнем или взрывной волной. Немцы хотели вытащить их трупы на берег. Может быть, они собирались потом погрузить их на баржу, а может, просто столкнуть в воду. Я не знаю. У нас были с собой веревки, и мы решили помочь. Мы набрасывали петли на копыта животных и человек по пять-шесть волокли туши со вздувшимися от жары животами к берегу. Я насчитал тридцать пять лошадей, пони и антилоп. Кажется, там были даже зебры, но их шкура почернела от огня и пепла. Говорили, что еще десятка полтора лошадей убежали в другое место и тоже
погибли. Жаль, конечно, что этих животных нельзя было использовать в пищу. Но дело не в этом. Когда вечером, уже затемно мы возвращались той же дорогой, то в свете пожара увидели какие-то тени на том месте. От неожиданности мы остановились как вкопанные. Это были гигантские птицы, изредка взмахивающие крылами. Ни мы, ни охранники ничего не могли понять. Подошли поближе. Черные птицы с размахом крыльев в полтора-два метра - во всяком случае так мне тогда показалось - рвали мощными клювами плоть тех самых арабских скакунов и антилоп. Это было похоже на галлюцинацию: ночь, красная от зарева пожаров река, на фоне которой пируют черные птицы. И мы - сто человек с замотанными тряпьем лицами, черными от пепла и сажи. В глазах каждого немой вопрос: не сошел ли он с ума? Сбившись поплотнее в кучу, мы с опаской прошли мимо, так ничего и не поняв, а на следующий день нам сказали, что это были грифы, вырвавшиеся из городского зоопарка. И еще мы узнали, что той же ночью всех птиц расстреляли. Был приказ гауляйтера убивать всех животных в городе: от крыс и кошек, которые могут разносить заразу, до жирафов и львов,
которые все равно обречены.
        Алекс молча слушал этот рассказ, не уточняя подробности. Он понимал, что речь шла о знаменитом цирке Сарасани, прославленном на всю Саксонию своими номерами с экзотическими животными. В детстве с друзьями он не раз побывал на этих представлениях. Теперь этого цирка нет, как нет и не менее знаменитого Дрезденского зоосада.
        - Конечно, это не самое страшное, - тихо продолжал Каспер. - Просто мы видели это собственными глазами. Но есть еще много такого, чего мы не видели.
        Каспер замолчал, уставившись в одну точку.
        - Ты о чем? - спросил его Шеллен.
        - Говорят, по случаю масленицы представление было особенно праздничным, с обезьянами и клоунами, и многие дети пришли в карнавальных костюмах. По тревоге их всех спустили в находящееся здесь же бомбоубежище, и ни один ребенок не спасся. Их останки извлекали из подвалов дня через три. Но мы этого не видели.
        - Каспер, - Алекс положил руку на плечо товарища, - найди мне место, где я бы мог свалиться и уснуть. Целый день на ногах.
        - Да-да, пойдем сейчас ко мне, попробуем устроить тебя, - сказал Каспер, вставая.
        - У тебя вообще-то есть рюкзак или чемодан? - спросил он по дороге. - Непременно обзаведись. Это предмет первой необходимости. Нас часто последнее время кидают с места на место, а тебе не в чем носить свои вещи.
        - У меня нет никаких вещей, - возразил Алекс.
        - Будут, - серьезно пообещал Каспер. - Будут. Завтра мы ожидаем привоза посылок из Швеции. Ты заберешь потом пустую банку из-под «Нескафе», вот тебе и вещь. В этой банке ты сможешь что-нибудь хранить, ну… там, я не знаю, табак например, или кусочки хлеба.
        Наследник титула лорда Уолберга шел, рассуждая о банке с кусочками хлеба.

* * *
        Утро следующего дня выдалось пасмурным. Колонна людей шла по мосту Аугустуса в сторону Альтштадта. Это были сто или чуть больше британских военнопленных из
1631-го отряда во главе с флайт лейтенантом Максом Гловером и сопровождавшие их десять охранников. У каждого пленного на левом рукаве имелась белая повязка - лоскут разорванной на полосы простыни. Накрапывал мелкий холодный дождь. Временами он усиливался, тогда в некоторых районах города над развалинами курились облака белого тумана. Вода превращалась в пар на тех самых улицах, куда, как утверждал накануне Каспер Уолберг, до сих пор нельзя было войти из-за высокой температуры. Говорили, что там горят угольные подвалы, потушить которые не имелось никакой возможности. Вопреки строгим указаниям городских властей, дрезденцы тайком накапливали уголь и дрова в своих подземельях, в которых многие из них вот уже семь суток как были заживо кремированы целыми семьями.
        Они прошли к мосту по широкой правобережной отмели, лишенной застроек. Во время весенних паводков Эльба заливала эти низины, занося речным илом, но зато летом они покрывались густым зеленым ковром из луговых трав. Сейчас это была изрытая воронками, засыпанная пеплом, местами полностью выгоревшая земля с редкими клочками сухой прошлогодней травы. Как раз сюда утром четырнадцатого февраля уцелевшие после ночных налетов медсестры и врачи с помощью солдат и прибывших спасателей выносили раненых из госпиталей и горящих улиц Нового города. Здесь было легче дышать. Люди думали, что все кончилось. К одиннадцати часам около семисот человек, укрытых шинелями и одеялами, лежали вдоль этого берега. Но самолеты появились в третий раз. В то время, когда тяжелые бомбардировщики обрабатывали нетронутые еще кварталы Йоханштадта, Гроссера и северо-восточных окраин, звенья проносившихся над самой землей «Мустангов» занялись дорогами и берегами. Их легкие бомбы и пули перемешали золу и песок на этом берегу с кровью тех, кто думал, что спасся. Сейчас трупы уже убрали. Повсюду валялись простреленные одеяла, бинты,
пропитанные засохшей бурой жидкостью клочья одежды.
        Алекс шел по мосту и, всматриваясь в очертания левого берега, искал что-нибудь, на что откликнулась бы его память. Он сразу отметил, что громадного купола протестантской Фрауэнкирхе нет. Ажурная колокольня католической Гофкирхе стала ниже, лишившись своей маковки с острым шпилем. Стены оперы Земпера и королевского замка зияют пробоинами. Нигде не осталось и следа от крыш. Только башня ратуши устояла, возвышаясь над черными пиками выжженных изнутри развалин. И на фоне всего этого настоящим чудом было то, что уцелел этот мост, по которому они шли сейчас. Когда-то Алекс тысячу раз прошел или пробежал по нему в ту и другую сторону. Столько же раз он проехал здесь на желтом дребезжащем трамвае. И в каком бы направлении он ни шел, всегда булыжные мостовые Аугустуса приводили его на улицы самого красивого города в его жизни.
        Теперь же он со страхом приближался к Террасе - каменной набережной перед Замковой площадью. Южный ветер доносил с той стороны смешанный запах гари и трупного разложения. Шеллену непроизвольно хотелось замедлить шаг, но колонна молча шла вперед. Топот ботинок да редкие выкрики охраны. И вдруг команда: «Стой!»
        Метрах в ста впереди, на том месте, что было когда-то Замковой площадью, стояла большая толпа. Было видно, что ее сдерживают. По киверам Алекс различил полицейских. Им помогали солдаты. Через некоторое время стало понятно, что люди хотят пройти дальше, но их не пускают. Слышались крики и ругань, кто-то с помощью рупора требовал разойтись, угрожая применить оружие. Иногда к площади по набережной подъезжали телеги, запряженные лошадьми, мулами или быками, изредка - грузовик или легковушка. Их пропускали, и от этого крики возмущения усиливались.
        - Что там? - тихо спросил Алекс стоявшего рядом Каспера.
        - Власти оцепили весь центр и никого не пускают, - ответил тот. - Пару дней назад некоторые улицы даже перегородили баррикадами.
        - А нас пропустят?
        - Не знаю. Нас впервые ведут на ту сторону. Скорее всего заставят засыпать воронки или расчищать проезды.
        Послышалась команда «Вперед!». Колонна медленно двинулась дальше, и Алекс увидел, как охрана сняла карабины с плеча. Толпа впереди стихла. Опять «Стой!». Командир конвоя подошел к полицейскому заслону и о чем-то поговорил с главным. Потом он махнул рукой, пленных под прикрытием солдат стали пропускать через узкий проход.
        - Быстрей! Быстрей, - подгонял тот, что был с рупором.
        По его красным петлицам с маленькими золотыми орлами и по отсутствию погон Шеллен догадался, что это партийный работник, только не знал, какого ранга.
        Толпа вокруг снова ожила. Люди кричали, что хотят лишь одного - похоронить своих близких, что власти задумали что-то ужасное, что пленных врагов нельзя подпускать к изуродованным телам. Кто-то швырнул в британцев обугленной деревяшкой. Следом полетели камни вперемешку с проклятиями. В ответ раздались выстрелы в воздух. Человек с рупором кричал что-то о приказе гауляйтера расстреливать бунтовщиков и паникеров наравне с мародерами. Но только длинная автоматная очередь заставила затихнуть обезумевших от горя и неведения горожан. Кого-то для острастки схватили полицейские. Воспользовавшись паузой, солдаты стали оттеснять толпу в сторону.
        Пленные, наконец, вышли на простор, обогнули изрешеченные осколками стены Гофкирхе и двинулись по Софиенштрассе. Со стороны Театральной площади в том же направлении тянулись крестьянские повозки, запряженные одной или двумя лошадьми. Одни из них были доверху нагружены соломой, на других Шеллен заметил большие канистры, прикрытые брезентом. По мере приближения к Ташенбергштрассе количество людей и повозок увеличивалось. Здесь были полицейские, солдаты, курсанты, эсэсовцы, молодые люди из Имперской трудовой службы, чины партии и гитлерюгенда. Алекс даже увидел большую группу девушек, шедшую строем в сторону Почтовой площади. По всей вероятности они тоже были из РАД[Имперская трудовая служба (RAD).] .
        По мере продвижения вперед сердце Алекса билось все более учащенно. Если свернуть сюда, на короткую Ташенбергштрассе, а потом броситься направо по Замковой улице, то через несколько минут окажешься на площади Старого рынка, там, где прошло все его детство. И он решил. Он решил во что бы то ни стало попасть туда. Он понимал, что чуда не будет, что там только разрушенная фугасами и выеденная огнем скорлупа стен. Но ни голос разума, ни угроза смерти теперь не могли его остановить. Воспользовавшись каким-то замешательством, он отстал от остальных и уже собирался броситься влево, будучи почти уверенным, что не успеет добежать до поворота. Но в это время в узкий проезд улицы стали сворачивать повозки, высоко груженные соломой и дровами. Возницы шли сбоку, ведя спотыкающихся на разбитой мостовой лошадей под уздцы. Колеса повозок наезжали на обломки битого кирпича, которыми засыпали большую воронку, и то и дело застревали. Тогда стоявшие рядом солдаты помогали вытягивать телегу. Увидав, что большой тюк соломы вот-вот свалится вниз, Алекс бросился к телеге и уперся в него руками.
        - Давай, давай, я держу! - крикнул он по-немецки. - Проезжай. Эй, ты, подтолкни!
        И так, придерживая солому и подбадривая возницу, он беспрепятственно прошел вперед. Он шел не оглядываясь, прижав левое плечо к возу и незаметно снимая правой рукой свою повязку. На нем была немецкая шинель, а на пряжке поясного ремня, подаренного ему утром Гловером, был выдавлен контур лопаты со свастикой в окружении пшеничных колосьев, так что его вполне можно было принять за радовца. Свернув на Шлоссштрассе, он увидел открытое пространство площади, заполненной людьми, а еще минуты через три они вышли на каменную мостовую Альтмаркта.
        Часть стен здесь уцелела до самого верхнего этажа, но сквозь их пустые оконные проемы было видно пасмурное небо или стены соседних зданий. Некоторые дома рухнули до основания, образовав вывалы битого кирпича высотой в четыре-пять и более метров. Самый большой в Дрездене универмаг «Реннер» устоял лишь наполовину. На его развалинах копошилось особенно много людей. С помощью газовых резаков они разрезали арматуру и лебедками вытаскивали из витрин металлические рамы и решетки. Все это затем волокли к центру площади, к памятнику. Впрочем, от памятника, построенного в честь победы во франко-прусской войне, остался только пьедестал и фрагменты женских фигур с четырех его сторон, олицетворявших четыре королевства Второго рейха. Белоснежной центральной статуи с флагом не было. Чувствовалось, что все здесь было выжжено многодневным пожаром. Огненный смерч, в эпицентр которого попал Старый рынок, за несколько часов уничтожил не только все деревянные детали, но даже кровельное железо крыш. И не будь площадь вымощена булыжником, асфальт выгорел бы на ней полностью, превратившись в оплавленный песок, как это
произошло в других местах.
        Почти все расчищенное пространство площади было заполнено рядами тел погибших, между которыми сновали люди с белыми марлевыми повязками на лицах и медленно катились повозки. Особенно много тел было сложено по периметру. Там они лежали в несколько слоев. Их беспрестанно подвозили на телегах из примыкающих улиц и сваливали в кучи. Издали такие кучи выглядели аморфной серо-бурой массой. Отсутствие даже слабого ветерка делало смрад, стоявший в воздухе, совершенно невыносимым. Алекс прижал к лицу рукав шинели и продолжал идти за повозкой, медленно катившейся вдоль тел.
        Строго говоря, назвать телами то, что лежало на брусчатке Старого рынка, можно было далеко не всегда. Более точным было бы слово останки. Те, кто сгорели прямо на улице, превратились в маленькие, не более метра в длину, скрюченные головешки, часто рассыпавшиеся при попытке передвинуть их с места на место. Других привозили в одежде. Вероятно, их извлекали из бомбоубежищ на некотором удалении от эпицентра огненного смерча. Они выглядели гораздо страшнее. Распухшие в жарких подвалах серо-зеленые лица с выпученными глазами и лопнувшей кожей. Трупы сочились зловонной серозной жидкостью, вытекавшей из рукавов шуб и пальто, из раскрытых оскаленных ртов. Еще ужаснее выглядели детские тела, также бесцеремонно сваливаемые в общие кучи. В одном месте лежали несколько сотен совершенно распухших трупов в мокрой не обгоревшей одежде. Алекс не мог понять, что с ними произошло. Тем временем неподалеку от того, что осталось от памятника Победы, продолжалось строительство какого-то сооружения. На уложенные рядами известняковые блоки с помощью лебедки укладывали стальные балки. Поверх балок клали декоративные
решетки из витрин универмага, фрагменты чугунной ограды, вероятно привезенные из парка Цвингера, прутья арматуры. Все это скреплялось проволокой, превращаясь в некий помост высотою около метра.
        - Эй, сваливай сюда, - крикнул эсэсовец с четырьмя звездами в левой петлице.
        Повозка Алекса и несколько других подъехали к помосту, и подоспевшие солдаты стали выгружать солому на брусчатку. На некоторых телегах привезли дрова, напиленные из вывороченных и расщепленных бомбами парковых деревьев Королевского сада. Вооруженные вилами полицейские и солдаты СС стали подпихивать под решетки чурбаки, ветки и солому. Алекс тоже принялся подносить охапки соломы руками, пока перепачканный в саже и извести вахмистр не протянул ему остро заточенные вилы.
        - Погоди, - остановил он его, - где твоя повязка? Вон видишь «санку»? - показал полицейский в сторону стоявшего возле памятника автобуса с красными крестами на бортах. - Поди возьми там пару повязок и перчатки. Здесь нельзя без перчаток.
        Алекс кивнул и побежал к автобусу. От него не ускользнуло, что этот унтер, как и некоторые другие офицеры и политработники, был явно подшофе. Он получил резиновые перчатки, которые ему велели беречь, так как все городские запасы сгорели в пожаре, а того, что успели подвезти, хватит только до вечера. Еще ему дали целую пачку марлевых повязок, пропитанных духами. Вот, оказывается, откуда этот странный запах от вахмистра - смесь спиртного перегара и дамских духов.
        Когда под решетчатый помост затолкали сорок или пятьдесят возов с соломой и дровами, нескольким находившимся наверху полицейским подали канистры, и они стали равномерно поливать солому черной маслянистой жидкостью. В это время Алекс заметил, как солдат, курсантов и радовцев строят в шеренги и уводят с площади. Оставались в основном только полицейские и эсэсовцы. Небольшая группа партийных функционеров и чиновников из городского магистрата собралась в стороне возле раскладного походного столика, на котором была разложена карта и какие-то бумаги. На несколько минут все затихло. Последовала команда отойти подальше от облитого нефтью сооружения и перекурить. То, что началось потом, было самым отвратительным зрелищем, какое только можно представить нормальному человеку.
        - Начали!
        Часть людей стала волоком подтаскивать трупы к месту сожжения. Их зацепляли крюками из толстой проволоки либо накидывали на ноги веревочные петли и тащили по скользкому от сукровицы булыжнику. При этом женские пальто и платья задирались вверх, обнажая страшные от разложения голые ноги, - тревога прозвучала поздно вечером, и большинство женщин накидывали свои лучшие пальто и шубы прямо на ночные сорочки.
        Другие, те, кто был посильнее, забрасывали трупы на решетку. Тут Шеллен понял, для чего так остро заточены зубья его вил. Такие же вилы были и у остальных. Два или три человека вонзали их в тело и с криком поднимали его наверх. С легкими трупами детей или тех, кто сильно обгорел, справлялся и один человек. Также вилами поддевали отдельные конечности и отвалившиеся головы. Иногда, чтобы проткнуть добротную женскую шубу или солдатскую шинель, приходилось бить со всей силы. На тот случай, если зубцы вил затуплялись при ударах о камни, неподалеку стоял педальный точильный станок, какие точильщики обычно носят на плече по дворам.
        Работали быстро. Те, кто был наверху, так же вилами или крюками поправляли тела, подтаскивали их к центру, наваливая в несколько слоев друг на друга. Через какое-то время им пришлось самим уже стоять на мертвецах. Они проваливались в щели решеток, падали на колени, не устояв на зыбкой, словно болотная ряска, поверхности мертвых тел, некоторые спрыгивали вниз, и их заменяли другие. Чтобы лучше было ходить, каждый новый ряд тел прослаивали соломой, беспрестанно подвозившейся на площадь. Время от времени наверх подавали канистры, из которых мертвецов поливали нефтью вперемешку с бензином. Теперь уже курить на территории всей площади было строжайше запрещено. Некоторым становилось плохо. Здесь не было закаленных войной фронтовиков. Почти все они были дрезденцами, а значит, столкнулись с происходящим впервые. Кого-то рвало, кто-то впадал в полуобморочное состояние. На этот случай было два средства - стакан коньяка, несколько ящиков которого стояло на мостовой возле санитарного автобуса, либо вата с нашатырем.
        Впрочем, тем, кто не мог орудовать вилами, предоставлялась другая работа. Перед стеной дома, на пятом этаже которого когда-то жила семья Шеллен, были собраны останки тех, кого пламя фаершторма превратило в уголь. Их не нужно было кремировать. Их просто складывали на застеленные брезентом повозки с высокими бортами и утаптывали ногами. Кто-то трамбовал такие останки в принесенной из развалин оцинкованной ванне, предназначенной для купания детей или стирки. Потом содержимое ванны также ссыпалось на телегу. Когда прах достигал края бортов, кузов накрывали другим куском брезента и повозку откатывали в переулок.
        В течение часа высота груды тел на площади Альтмаркт достигла двух с половиной метров. Трупы стало трудно подавать наверх даже с телег. Ждали автокран, обещанный корпусом экстренной технической помощи, но его все не было. Руководивший всеми действиями один из заместителей гауляйтера махнул рукой. Послышались команды, и работа прекратилась. Взмокшие и валившиеся с ног от усталости люди отошли в сторону. Многие сразу же потянулись к автоцистерне с водой, стоявшей возле санитарного автобуса. К помосту подъехал грузовик, и находившиеся наверху полицейские стали спрыгивать на его кабину. Потом грузовик начал медленно объезжать помост. Оставшемуся на его крыше унтер-офицеру подавали из кузова ведра с бензином, и он плескал из них на тела.
        Все это время Алекс находился неподалеку. Он понимал, что не должен здесь быть вообще, что все происходящее делается тайно от жителей города. Даже простых солдат и молодежь из имперской службы труда удалили, оставив только партруководителей, полицейских и эсэсовцев. Скорее всего, все они дали соответствующие подписки о неразглашении. Он также понимал, что все, что здесь делается, - жестокая, если не сказать скотская, необходимость. Тысячами тонн трупного яда мертвые сограждане могли убить остатки жизни в городе. Они сделались врагами живых. У властей просто не было иного выбора, как на девятый день начать кремацию прямо на улицах.
        Увидав, как пара человек сметают метлами разбросанную солому, Алекс принялся им помогать. При этом он старался не попадаться на глаза кому-нибудь из начальства. Временами он подходил совсем близко к штабелю из мертвых тел, видел сотни свисающих вниз рук и ног. Тогда он не мог понять, почему на кистях многих рук отсутствует один или два пальца, отрезанные, очевидно, совсем недавно.
        Однажды двое немолодых уже эсэсовцев из общей службы, которым он помогал убирать солому, отойдя в сторонку, позвали его.
        - Эй, форман! - крикнул один из них. - Иди сюда.
        Алекс окончательно убедился, что его принимают за рядового радовца, и подошел. Альгемайновцы[Члены общих СС (Algemeine SS).] достали флягу, по очереди наполнили достаточно большой бакелитовый стаканчик коричневой жидкостью, выпили сами и предложили ему. Он поблагодарил и тоже выпил. Залпом. Его тут же вырвало. Он отошел, извинившись.
        В это время пламя с шумом начало охватывать пропитанную нефтью и бензином гору тел. Столбы огня и черного дыма, закручиваясь огромной спиралью, устремились вверх, унося с собой влагу и пары трупного яда. Сотни килограммов превращающегося в пепел человеческого праха поднимались вместе с дымом к серому небу.
        Это было вознесение на небеса.
        Все, кто оказался поблизости, попятились от сильного жара. Лошади со ржанием прянули назад, и несколько телег сцепились осями. Их владельцы - окрестные крестьяне, прибывшие в Дрезден по приказу партии вместе со своими мулами и лошадьми, принялись успокаивать животных и отводить их подальше от погребального костра. Солома, подложенная под гигантский гриль, прогорала очень быстро. Уже минут через десять в раскаленные проходы между каменными блоками стали закатывать деревянные колоды от распиленных вязов и тополей, проталкивая их длинными пожарными баграми.
        Алекс, как завороженный, смотрел на пламя. Голова его кружилась, видимо какие-то миллилитры коньяка все же успели всосаться в стенки изголодавшегося желудка. Потом он снова разглядывал свой дом, примыкавший к узенькому переулку Шрайбергассе. Здания на другой стороне переулка были разрушены полностью, так что прямо с площади стала видна изуродованная бомбами и огнем Кройцкирхе, где его когда-то крестили. Он вдруг отчетливо вспомнил школьный урок по предмету истории родного края. Учитель рассказывал об осаде Дрездена прусской армией в 1760 году. Город устоял, но был сильно разрушен вражеской артиллерией. Целые кварталы оказались сметены ядрами и пожаром. И эта Крестовая церковь, колокольня которой служила защитникам наблюдательным пунктом, обстреливалась особенно яростно. Она сгорела до основания. Ее долго восстанавливали всем миром, и вот теперь, 185 лет спустя, все повторилось. Но в гораздо более чудовищном варианте.
        Триста или четыреста тел первой партии сгорали около двух часов. В конце концов, то, что осталось, провалилось сквозь прутья решеток вниз, и огонь затих. Еще с полчаса ждали, когда не вполне выгоревшая органика немного остынет, после чего на площади снова появились солдаты и трудовики. Им раздали небольшие противогазы, производившиеся здесь же в Дрездене для гражданского населения на случай химической войны. Они стали выгребать золу с полуобугленными костями из каменных коридоров адской печи и грузить ее на телеги.
        - Так нам потребуется несколько месяцев, - услыхал Алекс разговор обходивших место кремации руководителей.
        - Сколько мы сожгли?
        - Не больше трехсот пятидесяти. Сейчас только здесь две тысячи тел, и их все подвозят.
        - В сутки по всему городу нам нужно сжигать не меньше пяти тысяч, если хотим управиться до десятого марта. Необходимо организовать десять пунктов кремации. Корпус техпомощи обещал бульдозеры и автокраны. Но где взять столько горючего? Сегодня мы израсходуем последние резервы партийного автопарка всего гау. Из Берлина требуют ускорить работу, а Мучман только издает карательные указы…
        По мере загрузки, на которую ушло около часа, телеги выстраивались вдоль Зеештрассе. Когда, наконец, обоз тронулся, выяснилось, что один возница куда-то пропал.
        - Чья это повозка? - кричал полицейский лейтенант.
        - Сбежал, - ответил ему другой офицер. - Что с них взять. Эй, форман! - увидел он стоявшего неподалеку Шеллена. - С кобылой управишься? Давай, давай, тут нет ничего сложного. Полезай.
        - А куда ехать? - растерянно спросил Алекс.
        - Туда же, куда и все. Не заблудишься. Потом вместе со всеми назад.
        Алекс взобрался на передок и неумело хлестнул поводьями по бокам лошади. На его счастье, та сразу поняла, что от нее требуется. Она покорно пошла за другими повозками, и ее больше не пришлось ни хлестать, ни направлять. Погребальный обоз, сопровождаемый десятком конных жандармов, двинулся в сторону кладбища Хайдефридхоф.
        Они ехали медленно, с частыми остановками, вызванными заторами на улицах, проезжая часть которых хоть и была расчищена, но не всегда достаточно широко для того, чтобы могли разъехаться два встречных транспорта. Иногда дорогу перегораживал остов сгоревшего трамвая или вздыбленный рельс. Малочисленная служба Тено[Корпус оказания экстренной технической помощи (TeNo).] , восстанавливавшая электроснабжение, контактные линии, трубопроводы и прочие городские коммуникации, работала в тех районах, которые еще можно было оживить. Альтштадт и значительная часть Нойштадта были признаны мертвыми зонами, не подлежащими реанимации. Все работы, производимые здесь, заключались в раскопках бомбоубежищ, установлении личности погибших и их погребении. В спасательных мероприятиях уже не было никакой необходимости - только санация территории.
        Однажды, во время очередной остановки, Алекс слез с телеги, чтобы размять ноги. Неправильно сказать, что бесконечные вереницы тел, выложенных у подножия кирпичных отвалов или прямо на них, уже не так поражали воображение. Нет. Их количество продолжало удивлять, но ужас уступил место обреченному созерцанию. Некоторые тела лежали завернутыми в одеяла, бумагу, засунутыми в мешки. К некоторым были прикреплены записки опознавших их родственников с просьбами не трогать тело.
        Шеллен снова увидел молодых женщин и девушек, ходивших и склонявшихся над телами. Он подошел поближе. Из-за марлевых повязок почти не было видно их лиц. В поисках документов они распахивали на телах одежду, срезая пуговицы садовыми ножницами. Когда было ясно, что документов нет, или они сгорели вместе с верхней одеждой, девушки искали уцелевшие части нижнего белья, вырезая участки ткани с личными метками или фабричными ярлыками. Если на пальце трупа обнаруживалось обручальное или иное кольцо, его снимали, а, поскольку сделать это удавалось далеко не всегда, палец предварительно отрезали теми же садовыми ножницами (увидав это, Алекс вспомнил руки, свисавшие из груды тел на рыночной площади). Добытые таким образом вещи складывались в отдельный бумажный пакет, на котором делались какие-то надписи. После этого к трупу прикреплялась желтая или красная карточка. Алекс скоро понял, что желтый цвет означал невозможность идентификации. Такие тела в первую очередь грузились на телеги и увозились в сторону кладбищ или на площадь Старого рынка.
        К трем часам пополудни обоз с накрытыми брезентом кузовами добрался до территории захоронения. Им снова пришлось проехать через толпы людей, стоявшие по ту сторону заслона. Все понимали, что означал столб черного дыма, с утра поднимавшийся из центра города. Казалось, что люди смирились.
        - Вы едете с Альтмаркта? - спросил кто-то.
        - Здесь только неопознанные, - коротко ответил жандарм из конного эскорта.
        Кладбище также было оцеплено солдатами и полицией. Возле вырытых бульдозерами длинных ям, как и на площади Старого рынка, лежали груды тел. Здесь тоже работали команды из созданной в Дрездене службы опознания. Они занимались останками, сложенными многочисленными рядами в стороне. Когда возле ям накапливалось достаточное количество тел, прошедших идентификацию, их сталкивали вниз бульдозером, после чего таким же способом засыпали землей. После этого бульдозер заезжал прямо на могилу и гусеницами осаживал зыбкий грунт.
        На кладбище вдруг выяснилось, что из-за какой-то путаницы обоз с кремированными приехал не туда. Нужно было на Йоханнесфридхоф. Поступила команда ждать, пока будет вырыта новая яма. В это время Алекс увидал флаги. Они появились на другой стороне кладбища, и многие направились в ту сторону.
        Шеллен пошел вместе со всеми. Он шел и понимал, что находится на свободе. Вышел за ограждение, и иди на все четыре стороны. Только что он видел среди брошенных на траве шинелей форменное кепи имперской службы труда. Украсть его не составило бы большого труда. В этом случае внешне его уже нельзя было бы отличить от формана. Не было, правда, повязки со свастикой, но ее сейчас носили далеко не все. Но вот документы… Без них можно лишь сидеть в каком-нибудь подвале или скрываться в лесах. Нет, бежать сейчас было бы ошибкой.
        По обе стороны громадной траншеи собралось много людей. С одной стороны стояли войска, с другой выстроились представители местных властей и общественности. Расположившиеся позади них знаменосцы развернули не меньше сотни знамен и флагов. Здесь были разноцветные батальонные знамена Вермахта, расшитые орлами, андреевскими и мальтийскими крестами. Почти все остальное пространство занимали красно-белые полотнища со свастикой. Флаги партии и штурмовиков, Имперской трудовой службы и Немецкого трудового фронта, гитлерюгенда и немецкого Красного Креста, штандарты саксонских полков общих СС и выделяющиеся на общем фоне черные флаги Юнгфолька. Там же, примерно по центру, располагалась трибуна с микрофоном.
        Было ясно, что предстоит официальное траурное мероприятие. Алекс заметил в толпе людей с фотоаппаратами и одного человека с кинокамерой. Протиснувшись к боковому краю траншеи, он увидел, что ее дно плотно уставлено несколькими сотнями гробов из неокрашенных свежевыструганных досок. Они стояли вплотную друг к другу в четыре ряда. Центральные были накрыты длинными - не менее двадцати метров - красными кусками материи с белыми кругами и черной свастикой в центре. По всей видимости, это были фасадные баннеры, которыми нацисты украшали стены домов по случаю своих торжеств. Шеллен видел такие полотнища в довоенной кинохронике.
        Траурный митинг открыл бургомистр. Он говорил о тяжелых, нечеловеческих испытаниях, выпавших на долю дрезденцев, и о том, что, несмотря ни на что, город продолжит общую борьбу с врагом. Он назвал бомбардировку актом террора, а англо-американцев - обезумевшими в экстазе разрушения и убийств варварами. Свою речь бургомистр завершил ставшей уже шаблонной фразой: «Могут дрогнуть стены наших городов, но не дрогнут наши сердца!» Затем слово взяла приехавшая из Берлина Гертруда Клинк[Фрауенфюрерина, руководитель женской секции НСДАП.] . Она выступала от имени женщин рейха, утверждая, что вся Германия скорбит по «саксонской жемчужине». «Образцовая немецкая женщина» призвала немецких мужчин к отмщению, а их жен, матерей и сестер сменить скорбь по погибшим на ненависть к врагам, придающую стойкость в дни лишений. Потом выступал представитель Трудового фронта, пообещавший дрезденцам всемерную помощь профсоюза. Его сменил генерал немецкого Красного Креста, призвавший горожан и иногородних, у которых погибли близкие, стойко перенести потерю и отнестись с пониманием к действиям властей, дабы эти потери не
умножила эпидемия. Затем звонкий голос молодой девушки возвестил торжественную клятву гитлерюгенда, который «никогда не склонит свои головы перед врагом».
        - Фюрер может положиться на свою молодежь, закаленную годами испытаний!
        Короткие речи произнесли представители Имперской трудовой службы, промышленности и СС. Последним выступал гауляйтер Саксонии. Он говорил о плане Моргентау, вынашиваемом западными варварами совместно с их русскими союзниками. По его словам, сущность этого плана заключалась в ликвидации немецкого народа, расчленении рейха и заселении его территорий инородцами. В соответствии с этим планом с лица земли должны были быть стерты немецкие города - носители двухтысячелетней германской культуры и истории.
        Мучман говорил сдержанно, без лишних эмоций и воззваний. Он напомнил о своих указах относительно мародеров и тех, кто будет сеять панику и мешать партийным и городским властям. Таких ждал немедленный расстрел, и несколько десятков человек уже были казнены за последние дни. В условиях приближения Восточного фронта он пообещал превратить Дрезден в неприступную крепость. Свою мрачную речь, произнесенную скорее для ушей доктора Геббельса и для страниц партийной прессы, гауляйтер закончил стандартным возгласом «Хайль Гитлер!». Взметнулись вверх сотни рук, и прозвучало троекратное «Зиг хайль!».
        Алекс тоже был вынужден поднять правую руку. Ему вдруг пришло на память, что до недавнего времени все американские школьники точно таким же салютом приветствовали в День Колумба поднятие национального флага на флагштоке своего учебного заведения. Правда, как раз из-за нацистов три года назад это приветствие[Приветствие Фрэнсиса Беллами.] решено было заменить на прижатие правой ладони к сердцу.
        Знаменосцы вышли вперед к самому краю траншеи и склонили флаги. Легкий ветерок колыхал траурные ленты из черного крепа. Музыки не было. Солдаты подняли вверх карабины, прозвучал пятикратный залп, после чего батальон, разделившись на две равные части, прошел вдоль края могилы в стороны. Заработали моторы нескольких бульдозеров, и первые комья находившегося позади строя солдат земляного вала обрушились на крышки гробов.
        Наблюдая за происходящим, Алекс Шеллен сопереживал вместе со всеми. Иначе просто не могло быть. Любой из его товарищей по плену в той или иной мере испытывал бы нечто подобное. Но Шеллен не просто сопереживал - он был частью этих людей, ведь разрушен и его город. Он видел наполненные слезами глаза, понимал, что сегодня на площади Старого рынка наверняка лежали и те, кого он когда-то знал. Как случилось, что он, саксонский мальчишка, выросший на этих мостовых, принявший от этих людей их язык и обычаи, от этого неба, рек и лесов - ощущение родины, вместо того чтобы защищать свой край, прилетел сюда на бомбардировщике?
        Страшные картины сегодняшнего дня перемежались в его сознании воспоминаниями из города детства. Он вспомнил, как они с друзьями отмечали февральский масленичный карнавал. К нему готовились заранее. Несмотря на то что в те трудные годы в иных семьях не было лишнего куска ткани, матери ухитрялись шить своим детям костюмы эльфов, принцесс, королей и гномов. От старших эти наряды переходили к младшим. Наряжались и сами взрослые. Все ждали «неистового понедельника» - первого дня карнавала.
        В этот день на центральных улицах перекрывалось движение транспорта и мостовые на несколько часов отдавались красочному шествию. Во вторник наступал детский праздник. В этот день уроки не отменялись, но дети приходили в школу в карнавальных нарядах, и учителя не ставили им плохих отметок. А вечером компании мальчишек и девчонок отправлялись с поздравлениями по домам и магазинам. В универмаге «Реннера» для них всегда были заготовлены сладости. Потом наступала
«пепельная среда», когда головы взрослых болели от чрезмерного количества выпитого накануне пива.
        Пепельная среда… Они обрушились на город вечером тринадцатого. Это как раз был детский вторник, второй день карнавала. А среда стала действительно пепельной. Для десятков тысяч человек - в самом прямом смысле. И по какому-то совсем уже изуверскому стечению обстоятельств эта среда выпала на Валентинов день…
        - Пошли, - тронул за плечо Алекса один из возниц.
        Они вернулись к своим повозкам. Неподалеку была отрыта совсем небольшая яма, в которую без речей и флагов предстояло ссыпать привезенный с Альтмаркта пепел.
        После Хайдефридхоф они поили лошадей, задавали им корм и обедали сами. Впервые у Алекса появилась возможность основательно подкрепиться, но он не смог ею воспользоваться. Мобилизованные партией крестьяне - хозяева повозок - привезли с собой торбы с провизией и воду. Вместе с полицейскими они собрались в круг, и жандармы достали свои фляги со спиртным. Алексу как неимущему предложили домашний хлеб, сваренные вкрутую яйца и даже кусок ветчины. Он же попросил только воды и после отошел в сторону. Есть он не мог. Кроме этого, он опасался, что какой-нибудь полицейский, захмелев, начнет расспрашивать его, из какого он отряда или что-нибудь в этом роде. Тогда не миновать разоблачения. Затем обоз направился на центральный вокзал, где телеги прямо с вагонов грузили дровами и соломой. К этому времени над городом уже более часа висел новый столб черного дыма. Северо-западный ветер расплющивал его, прижимая к земле, и нес над сотами вылизанных огнем пустых кирпичных коробок и далее, над пробитыми, словно гигантскими пулями, отмелями Эльбы.
        На обратном пути к Альтмаркту Алекс лихорадочно соображал, как быть дальше. Нужно во что бы то ни стало найти своих. Раза два он видел на завалах группы работающих пленных, но это были русские. Они отличались заросшими лицами, изношенной одеждой, более походившей на лохмотья, частым отсутствием обуви, которую заменяло намотанное на ноги тряпье и привязанные к ступням куски от старых автопокрышек. Им запрещалось общаться с гражданским населением, а если кто-то из местных сам заводил разговор, русский пленный не должен был подходить к нему ближе трех метров. За подобное нарушение, особенно в отношении немецких женщин, полагалось жестокое наказание. Существовало много других аналогичных правил обращения с русскими. Все это плюс принудительный труд, от которого любой западный военнопленный был волен отказаться, не могло не наложить отпечаток на их поведение. Они молча пятились назад, когда кто-то посторонний обращался к ним с вопросом. Они не прятались от внезапного дождя, продолжая работать, и спокойно стояли, услыхав сирену воздушной тревоги. Не только из страха перед надсмотрщиками. Просто условия
жизни за месяцы и годы плена сделали тех, кто выжил, невосприимчивыми к таким мелочам. И, тем не менее, они не походили на рабов. Их неисчислимая армия приближалась с востока. Все это знали. И все знали, что никто и ничто ее уже не остановит. Иногда пленные поворачивались в ту сторону. Возможно, ветер доносил до их слуха гул канонады.
        В этот день Алексу определенно везло. Когда обоз выехал на Шульгассе и вдали сквозь дым стал различаться южный фасад Крестовой церкви, он увидал своих. Он узнал их по белым повязкам. Свернув на обочину - благо место позволяло, - он натянул поводья, слез на землю и, подойдя к голове лошади, принялся быстро развязывать какой-то сыромятный ремешок, соединявший хомут с оглоблей. Остальные проехали мимо, а замыкавшему колонну жандарму он сказал, что сейчас догонит. Когда тот уехал вперед, Алекс бросил возиться с гужом, достал из кармана свою белую повязку и напялил ее на рукав шинели. Оглядевшись по сторонам, он стал пробираться в сторону своих. Охрана сгрудилась достаточно далеко в стороне, и все же, когда оставалось уже совсем немного, его заметил невесть откуда взявшийся солдат.
        - Стой!
        Немолодой охранник, более похожий на фольксштурмиста, в замызганной, мешком сидящей на нем шинели, направил на Шеллена карабин.
        - Да я… это… отошел по нужде.
        Алекс, скроив на лице страдальческое выражение, взялся обеими руками за живот. Он был почти уверен, что немцы его еще не хватились. Иначе они не стояли бы сейчас кучкой в стороне, пуская сигаретный дымок.

«Хорек» потребовал кригсгефангененкарту, сверил фотографию с личностью пленного и только тогда опустил карабин. Было видно, что он сконфужен и что никакого шума поднимать не станет, так как ему же первому и нагорит. Он осмотрелся кругом - нет ли кого еще вне зоны оцепления, - потом вернул карту и махнул рукой:
        - Проходи.
        Шеллен зачем-то козырнул и, продолжая изображать человека, угнетенного расстройством желудка, побрел к своим. Первым его увидал Каспер. Он поджидал друга, не веря, что тот ушел насовсем, не предупредив и не попрощавшись. Оступаясь на битых кирпичах, он быстро подошел к нему:
        - Алекс, ты где был? Мы уже не знали что думать.
        - Где старший?
        - Там. Пошли.
        Гловер некоторое время молча смотрел на перепачканного в саже Шеллена.
        - Где вы, черт бы вас побрал, были столько времени? Вы знаете, что за побег одного накажут всех?
        - Не имеют права, сэр, - не придумав ничего лучшего, возразил Алекс. - Согласно Конвенции…
        - Так вы еще и знаток права, мистер Шеллен? Зачем же тогда вернулись?
        - Я не собирался бежать. Если бы в двух кварталах от вас было место, где вы родились и выросли, вы не попытались бы попасть туда?
        Они еще некоторое время пререкались, а потом немцы объявили построение и перекличку.
        Лежа вечером в бараке, Алекс переживал весь прошедший день заново. Он не вспоминал, а просматривал некие бессистемно перетасованные видения этого дня, которые возникали сами по себе, наплывая одно на другое. Когда он пытался ухватить какое-то из них и сосредоточиться на нем, оно ускользало, и в следующее мгновение он уже не помнил, что это было, отвлеченный чем-то новым.
        Он не спал, но его умственная деятельность словно замерла над осмыслением чего-то важного. Над некой логической конструкцией мироздания, которую он хотел, но не мог постичь. Она все время видоизменялась. То он наблюдал ее снаружи, то оказывался внутри. Однажды она была подобна недостроенному готическому храму в городе, опустошенном чумой. Здесь все не завершено, все заброшено и ничто так и не обрело смысла. В простенках между контрфорсами здесь никогда не было витражей. В них только грозовое небо - источник тяжелых сновидений, в них ветры бесконечных сомнений и страхов, которые, врываясь внутрь этого каменного скелета, гонят сухую листву бессвязных мыслей по выщербленным плитам пустынных нефов.
        Возможно, эти видения были навеяны ему воспоминаниями об осенней экскурсии на развалины аббатства Фаунтейнс в Йоркшире еще до войны, возможно, такова была структура внутреннего мира безбожника, пытавшегося, но не смогшего постигнуть Бога. Или… он уже спал.

* * *
        На следующий день отряд Гловера был перебазирован на территорию табачной фабрики Йенидце, располагавшейся совсем рядом с левобережной оконечностью железнодорожного моста Мариенбрюке. В двухстах метрах к западу от фабрики находился тот самый футбольный стадион Фридрихштадта, который штаб бомбардировочного командования избрал в качестве цели «зеро». Выжженная зона полных разрушений шла от стадиона расширяющимся веером на юго-восток, и фабрика, оказавшаяся около вершины этого треугольника, пострадала весьма незначительно.
        Как и все в старой части Дрездена, здание фабрики Йенидце было своего рода шедевром архитектуры. Главный четырехэтажный корпус ее венчал огромный восточный купол. Дымовые и вентиляционные трубы в виде минаретов придавали всему комплексу образ мусульманской мечети, а необычное название фабрики произошло от небольшой местности в Греции, где Хуго Цитц - владелец - закупал табак для производства своих сигарет.
        - Впервые вижу, чтобы в магометанской церкви делали курево, - сказал один из пленных, когда британцы остановились перед громадной аркой главного входа, выложенной цветными изразцами.
        - Это не церковь. Здание только копирует одну из каирских мечетей, - пояснил на весьма сносном английском чахоточного вида охранник в толстых очках (позже Алекс узнал, что он был студентом здешнего университета). - В противном случае городские власти не дали бы разрешения на размещение фабричных построек так близко к Альтштадту.
        Для ста человек 1631-го отряда отвели одно из достаточно просторных складских помещений. В этот день пленных на работу не водили, дав им сутки для обустройства на новом месте.
        С двадцать четвертого числа они продолжали заниматься раскопками бомбоубежищ в мертвых районах города. Их отряд прикрепили к полуроте солдат из народно-гренадерской дивизии, набранной из пожилых бюргеров, ветеранов Великой войны, хилого молодняка и тех фронтовиков, кто носил за полученные ранения серебряные или золотые «каски»[Знаки за ранения средней и тяжелой степени в виде каски со свастикой в дубовом венке.] . Их усилили парой взводов фольксштурма из
4-й категории[Низший по качеству набор из непригодных к полноценной службе в возрасте от 20 до 60 лет.] , придали несколько служащих коммунального хозяйства, которые с помощью путаных карт и схем определяли, где лучше пробиваться к пустотам бомбоубежищ. Иногда им помогала бригада заводских рабочих с ручными лебедками, домкратами и отбойными молотками. В состав этого расширенного интернационального отряда ввели одного инженера-химика, нескольких солдат с переносными огнеметами, а также специалистов по дезактивации зараженной территории. Эти последние имели в своем распоряжении воздуходувку с дизельным электрогенератором и грузовик-топливозаправщик с большой длинной бочкой, снизу доверху вымазанной белой известью и пахнувшей хлором. Иногда рядом работали женщины и старики из люфтшутц - Лиги противовоздушной обороны. На многих были темно-синие облупившиеся каски из тонкой жести или алюминия с большой крылатой эмблемой спереди.
        Алексу удалось найти общий язык с несколькими немцами, вследствие чего он был в курсе некоторых технических проблем. Например, оказалось, что в центральном районе множество подвалов были либо соединены друг с другом тоннелями, либо разделялись достаточно тонкими кирпичными перегородками. В одних случаях это помогло спастись тем, кто после первого налета рискнул выбраться из-под завалов наружу и бежать из города, но гораздо большее число людей погибло как раз из-за беспрепятственного проникновения жара и газов по лабиринтам соединенных подвалов и примыкавших к ним тоннелям канализации.
        Работая кирками, ломами и лопатами, пленные, разбитые на четыре бригады по двадцать пять человек, расчищали места входа в убежища. Иногда было проще, убрав золу от сгоревших стропил, перекрытий и мебели, пробиваться прямо изнутри здания. В очередной образовавшийся пролом спускались только немцы из взвода дезактивации, вооруженные фонарями и противогазами. Чтобы перебить трупные запахи, в коробки противогазов немцы наливали специально выданный им для этих целей коньяк, отчего к середине дня, выбравшись из очередного подвала, сняв маски противогазов и закурив, они говорили оживленнее и громче, нежели утром, а к вечеру и вовсе совели.
        Британцев в подвалы не пускали, да и противогазов им не выдали. Обследовав подвал, немцы решали, где пробивать второе, а, если требовалось, то и третье и четвертое отверстия. После этого в один из крайних проломов заводили толстый гофрированный шланг, какими обычно откачивают нечистоты, затыкали щели вокруг него тряпьем и соломой и включали мощную воздуходувку. Остальные тем временем расширяли другие отверстия, испускавшие коктейль из смеси ядовитых газов и смрада, или шли дальше. Минут через десять в продутое воздухом подземелье спускались уже для более тщательного осмотра. Затем обычно следовала команда размотать к одному из проломов тонкий резиновый шланг, идущий от бензовоза, конец которого подавали кому-то внизу. Таким образом, человеческие останки в виде пропитанной жиром и сукровицей одежды, которая из-за отсутствия кислорода не воспламенилась даже при восьмистах или тысяче градусов, заливались хлорированной негашеной известью. Вопрос об извлечении этой биомассы в ближайшем обозримом будущем даже не ставился.
        Участие Алекса во всей этой работе имело свое тайное обоснование. Он ждал, когда они доберутся, наконец, до бомбоубежищ, где тела сохранились настолько хорошо, что ими могла бы заниматься служба идентификации Дрездена, примерно в эти дни получившая статус имперской организации. Он уже слышал, что такие подземелья обнаруживали во многих местах, там, где не прошел столб огненного смерча. Люди там умирали от отравления и, говорят, выглядели так, словно уснули в зале ожидания вокзала. Только в таком месте можно было найти хорошо сохранившиеся документы и деньги. Ведь все при звуках сирены обязаны были брать с собой в убежища документы, и каждый стремился прихватить самое ценное. Среди погибших было много военных. Как перевалочный пункт, Дрезден с трудом справлялся с потоками беженцев и войск. Оба его вокзала[Здесь имеется в виду также сортировочная станция.] были забиты тысячами людей, и ехавшие с фронта или на фронт солдаты и офицеры на несколько часов, а то и дней застревали здесь. Полтора десятка госпиталей, под которые были отданы лучшие школьные здания города, ежесуточно выпускали сотни наспех
вылеченных раненых, чтобы принять новых. Да и вообще, на пике тотальной войны, провозглашенной Геббельсом еще в прошлом году, среди миллионной толпы, если не каждый второй, то уж каждый четвертый взрослый мужчина должен был быть военным. Вот бы найти молодого летчика. Судя по количеству собранных под Дрезденом самолетов, их должно было быть тут немало.
        Постепенно они продвигались на восток в сторону церкви Богоматери. А над городом тем временем постоянно поднимались два, три, а то одновременно и четыре столба жирного черного дыма. К этому времени большинство горожан смирилось с кремацией неопознанных, понимая, что другого выхода у властей просто нет.
        Во многих местах трехтонные бомбы разорвали трубы водопровода и канализации, и некоторые подвалы были на метр, а то и больше залиты водой и нечистотами. Спасаясь от потоков воды и дыма по разветвленным лабиринтам дрезденской клоаки в ту роковую ночь с неимоверным визгом пронеслись сотни тысяч крыс. Множество их добралось до бомбоубежищ, где они погибали вместе с людьми. Теперь на поверхности черной жижи в затопленных подземельях покачивались их распухшие трупы.
        - Вот самый эффективный способ борьбы с грызунами, - мрачно пошутил кто-то из пленных.
        - А заодно и со всеми остальными, - добавил другой.
        Они вместе с немцами несколько раз пытались откачивать жижу из таких подвалов, но ничего не получалось. Обрывки тряпья и крысиные трупы облепляли решетчатые насадки шлангов, и помпы глохли. Ничего не оставалось, как только лить в такие места хлорку да ставить на плане особые пометки.
        - Единственный способ - взрывать и засыпать землей, - говорил кто-то из немцев. - Земля все примет.
        Но «эффективный способ» оказался не таким уж и эффективным. Через несколько дней измазанные в извести жирные живые крысы уже деловито сновали в развалинах, все более ощущая себя их хозяевами.
        - Теперь я знаю, кто останется на земле, когда мы истребим друг друга, - тихо сказал Каспер Алексу.
        Иногда Алексу удавалось прочесть городские новости. Их вывешивали на открытых местах на стенах домов, к которым можно было легко и безопасно подойти. Главным образом, это была местная газета «Фрайхайт кампф»[«Борьба за свободу».] .
        В одной из них Шеллен прочел об объявлении в Дрездене с 17 февраля чрезвычайного положения. Стало быть, трое суток после налетов городская и партийная власти находились в коме, так что даже в ближайших населенных пунктах ничего толком не знали о тяжести случившегося.
        В других номерах «Борьбы за свободу» он видел указы гауляйтера о том, как следует поступать с мародерами, паникерами и злостными уклонистами от общественных работ. Каждого, замеченного в подобных преступлениях, нужно было немедленно сдавать полиции или отправлять в распоряжение районных партийных комиссаров, адреса штабов которых приводились тут же. В случае, если вина задержанного не вызывала сомнений или он оказывал сопротивление, полиция и СС имели право производить расстрел на месте с составлением соответствующего протокола, заверенного подписями шести свидетелей. Здесь же приводилась информация о казнях, судя по которой, в список расстрелянных наряду с немцами уже попали двое американцев и четверо подданных британской короны. Всех их обвиняли в мародерстве.
        - Ничего не суйте в карманы, - неоднократно повторял Гловер. - Если кто-то из немцев протянет вам пачку сигарет, откажитесь, пошлите его к чертям собачьим. Курите только свои. Упаси вас Бог подобрать коробочку с лекарствами или банку консервов! Даже коробок спичек…

* * *

25 февраля Алекс в числе остальных стоял перед двумя вздымающимися вверх уродливыми скалами, словно выросшими из высокого каменного холма. Подойдя ближе, можно было отыскать в этом холме закопченные обломки барочных капителей и карнизов. Одна скала была поменьше, вторая, более высокая, загибалась вверху обрубком каменного свода. Это было все, что осталось от церкви Богородицы - Фрауэнкирхе - главного протестантского храма Саксонии. Говорили, что свод обрушился в полдень шестнадцатого и что многие восприняли его падение как неопровержимый и окончательный знак гибели города.
        В 1760 году, во время Семилетней войны с Фридрихом II, в каменный купол Фрауэнкирхе попало более ста прусских ядер и ни одно из них не причинило ему сколько-нибудь значительного вреда. Лютеране Дрездена десятилетиями гордились этим фактом: католические храмы были разрушены или сгорели в пожаре, а их «Деву Марию» защитили Небеса…
        Алекс вдруг увидел, как вверх по каменной насыпи карабкается человек. Он был в покрытом известковой пылью длинном балахоне и волок за собой мешок. Следом за ним взбирались двое полицейских. Они несколько раз безуспешно пытались схватить человека, но тот уворачивался, ловко, словно обезьяна, перепрыгивая с камня на камень. Тогда один из полицейских достал пистолет и выстрелил. Человек упал. Полицейские с помощью двух охранников стащили тело вниз и принялись обыскивать. Мешок они вытряхнули еще наверху и там же бросили. Было ясно, что ничего ценного в нем не было.
        Издали Шеллен видел, как после обыска один из вахмистров сходил за мешком, еще раз брезгливо вытряс его, похлопал о камни, после чего полицейские вместе с охранниками надели мешок на голову и плечи убитого. Перекурив, немцы подняли труп и отнесли к ближайшему ряду мертвецов.
        Позже, во время перекура Алекс подошел к знакомому «хорьку».
        - Кто это был? Он походил на сумасшедшего.
        - Так и есть, - ответил пожилой солдат. - Звонарь Фрауэнкирхе. Говорят, он бродил здесь уже неделю, в основном по ночам.
        - А что было в мешке?
        - Кости.
        - Кости? - поразился Алекс.
        - Человеческие кости, - охранник отбросил докуренную сигарету. - Псих, что с него взять. Таких теперь хватает.
        Вечером в лагере их ждал сюрприз в образе молодого армейского капеллана из американской армии. Его прислали по коллективной просьбе отряда Гловера, основанной на том из пунктов Женевской конвенции, который обязывал содержавшую пленных сторону обеспечивать им возможность отправления религиозных потребностей. Правда, численность отряда далеко недотягивала до батальонной и формально ни капеллан, ни пастор ему не полагались, но немцы, приняв во внимание род работ, выполняемых военнопленными, дали свое разрешение. А поскольку свободного английского священника в шталаге люфт IV не нашлось, прислали американца.
        Пока личный состав был на работе, капеллан, которого звали Колин Борроуз, прибрался в одном из свободных и достаточно просторных помещений бывшего склада. С помощью двух человек, оставленных в лагере для плотницких работ, заделал фанерой дыры в разбитых окнах, натаскал ящиков и досок, соорудив из них скамейки для прихожан, после чего развернул свой походный алтарь, умещавшийся в большом ящике.
        После ужина, невзирая на усталость и многоконфессиональность, здесь собрался весь отряд до единого человека. Свою проповедь - а по случайному стечению обстоятельств, этот день как раз был воскресеньем - Борроуз начал с «Реквиема»:
        Вечный покой даруй им, Господи,
        И вечный свет пусть им светит…
        - За кого мы только что молились, святой отец? - спросил кто-то из присутствующих, как только воцарилась тишина.
        - За всех павших на этой войне, братья.
        - А вы видели Дрезден после 14 числа?… И как вы к этому отнеслись?
        Не успев начаться, проповедь трансформировалась в дискуссию. Борроуз никого не перебивал, стремясь выслушать мнение каждого. Однажды слово взял немолодой уже офицер. Он был военным медиком и в отряде Гловера, кроме прочего, исполнял фельдшерские функции. Звали его Эльвегер.
        - Я был свидетелем расстрела двух немецких диверсантов, святой отец. В Бельгии. Они были одеты в форму бельгийских железнодорожников. Таким способом нацисты захватывали мосты через Маас. Так вот, их вина ни у кого из нас не вызывала ни малейшего сомнения, хотя в тот, начальный период войны у нас не было еще ни злости, ни особой усталости. Мы ведь не знали, что впереди Дюнкерк, горящие Лондон и Ковентри, и не испытывали никакой ненависти к тем двоим. Мы понимали, что диверсанты и шпионы выполняли приказы своего командования, но мы также понимали, что, попадая в плен, они подлежали уничтожению. Таковы были правила. Максимум, что сделали бы те двое немцев, не будь они схвачены, - это убили бы нескольких солдат, предотвращая взрыв заминированного моста. Солдат, я подчеркиваю. А теперь скажите, святой отец, мы, убивая тысячи детей и женщин, подкрадываясь к спящему городу ночью, мы не нарушаем неких правил, не прописанных в конвенциях?
        Произошел небольшой шум. Эльвегер поднял руку, давая понять, что еще не кончил.
        - Мы не переодеваемся во вражескую униформу, продолжил он. - Нам это не нужно. Это позволяет нам ощущать себя честными воинами, в правилах ведь не сказано, что нельзя бомбить город без предупреждения. Только не говорите мне, что Гитлер начал первым. Разоблачение вражеского диверсанта ведь не дает законного основания послать в ответ своего. И еще, если вы, святой отец, станете ссылаться на Библию, прошу вас не упоминать о Содоме, Гоморре, Потопе и других подобных событиях. Если Бог и присвоил себе право карать, то мы не должны оправдывать свои действия, сравнивая их с божественными деяниями.
        Шум усилился. Многие не были согласны с такой постановкой вопроса, хотя большинство молчало, ожидая, что ответит на него капеллан.
        - Вы правы, - произнес Борроуз, когда шум стих. - Библия не билль о правах, и в ней не следует искать оправданий нашим поступкам. Вы знаете, что католическая церковь осуждает бомбардировки городских кварталов, точно так же, как осуждает это и церковь англиканская. Но у нас не крестовый поход против альбигойской ереси, и войну ведет не церковь. А вот насчет правил и того, что в них нет запретов бомбить города ночью и без предупреждения, вы очень ошибаетесь. Такие статьи есть в Гаагской конвенции, и они нарушены обеими сторонами.
        - Скажите прямо, святой отец - это убийство? - спросил кто-то весьма раздраженным тоном.
        Борроуз пришел в некоторое замешательство, но все же ответил:
        - Если командование, отдающее приказы, не знает реальной картины, то это ошибка, если же знает - преступление.
        Снова поднялся шум.
        - Послушайте, джентльмены, - слово взял поднявшийся Макс Гловер, - а вам не кажется, что, находясь в плену, на вражеской территории, нам не приличествует разводить диспуты на подобные темы? Святой отец, и вам не следует отвечать на вопросы, несвойственные военнослужащему. Я, как и многие, у кого в груди человеческое сердце, а не чугунная болванка, сожалею о гибели мирных жителей, но давайте не будем строить из себя святош. Мы все здесь нуждаемся в пасторском слове и менее всего в разного рода разборках. - Гловер покрутил головой, выискивая кого-то среди присутствующих. - Среди нас, святой отец, находится один человек, которому больнее всего смотреть на все, что происходит сейчас с Германией. Я говорю об уроженце города Дрездена флаинг офицере Алексе Шеллене, за несколько лет до войны эмигрировавшего из захваченной Гитлером страны в Англию. Я прошу вас, святой отец, прочтите для него проповедь в утешение, чтобы поддержать этого молодого парня, честно выполнявшего свой воинский долг. Всем, кому это не интересно, предлагаю тихо удалиться.
        Наступила полная тишина.
        - Да-да, вы очень хорошо сказали, и я готов, - молодой капеллан, казалось, сам воспрял духом, - только скажите, пожалуйста, какого вероисповедания этот офицер?
        Алексу пришлось встать. Ему было неловко, но одобрительный гул голосов поддержал предложение Гловера.
        - Мне стыдно сказать, святой отец, но я неверующий, - честно признался он.
        Колина Борроуза это признание нисколько не смутило. Он привык встречать неверующих и даже атеистов за годы этой войны, находясь на которой, видел свою роль не в миссионерстве, а в соучастии. Повинуясь велению возвещать Евангелие всем людям, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, он хорошо понимал, что вера есть личный акт - свободный ответ человека на инициативу открывающего Себя Бога. Он понимающе улыбнулся:
        - Тогда давайте просто поговорим, как люди, которых волнует и печалит судьба вашей родины. На мой взгляд, ничто так не утешает и не дарует надежду человеку в годину суровых испытаний, как воспоминание о подобном, уже бывшем в истории его народа, который, несмотря ни на что, все перенес, выжил, залечил свои раны и устремился в будущее.
        Я предлагаю перенестись ровно на триста лет назад, сюда же, в Центральную Европу. Итак, представьте себе 1645 год, двадцать восьмой год Тридцатилетней войны. В разрозненной тогда Германии выросло уже два поколения людей, не знавших мира. Ее города опустели. Они опустели настолько, что в некоторых не оставалось ни одного жителя. Сотни средних и тысячи мелких селений исчезли совсем, и можно было сутками ехать по некогда густонаселенным районам, не встретив ни единого человека - лишь обглоданные животными скелеты попадались по обочинам дорог. По опустевшим улицам городов первое время бродили отощавшие крысы, потом не стало и их. Только стаи волков забредали сюда из разросшихся лесов и уходили ни с чем. Возделанные угодья покрылись непроходимыми зарослями. И, тем не менее, по пыльным дорогам Баварии, Саксонии, Померании, по королевствам и княжествам Священной Римской империи продолжали бродить призраки полков и даже армий. Одни из них считались войсками Протестантской унии (хотя вряд ли помнили об изначальной своей миссии), другие - частью имперской армии, выступившей на стороне Католической лиги.
Иногда они натыкались друг на друга и устраивали сражения, более походившие на драку за фураж и продовольствие. Но зачастую это были лишь банды грабителей под развевающимися лохмотьями знамен. Они грабили и безжалостно убивали крестьян - тех, что еще попадались им на пути. Крестьяне же, одичав и большей частью превратившись в полудиких лесных жителей, в свою очередь, подкарауливали и с неимоверной жестокостью умерщвляли отставших солдат, даже не пытаясь разобраться, кто они: протестанты, наемники императора или иноземцы. Германия, земли которой в довершение ко всему атаковали с юга французы, а с севера шведы, стояла на грани полного вымирания. Люди ели кору, лягушек, полевых мышей, а бывало, что и друг друга. В Рейнском Пфальце, этом «Цветущем саду Германии», по мнению некоторых историков, осталось два процента от довоенной численности населения.
        Вдумайтесь в эти цифры! Население же всей империи уменьшилось с шестнадцати миллионов до шести, причем только 350 тысяч пало в сражениях, остальные умерли от голода и эпидемий или ушли в соседние страны. И, хотя тогда не было танков и самолетов и на города не падали миллионы бомб, эти потери несоизмеримы с нынешними. И все же Германия выжила…
        Далее Борроуз рассказал о Вестфальском мире, в подписании которого участвовала почти вся Европа, и о том, как жизнь постепенно вернулась в разоренную страну.
        - Мы, конечно, рады, что все так хорошо закончилось, святой отец, - взял слово немолодой радиоинженер по фамилии Флэхерти, - но вот пускай теперь нам Шеллен расскажет, как это их, немцев, угораздило выбрать на свои головы (да и на наши тоже) Гитлера? Ведь на этот раз всему виной не религиозные разногласия германских князей и их австрийского императора, а выбор, сделанный немецким народом.
        Как видно, разборок было не избежать. Алекс снова встал и твердо заявил:
        - Ни я, ни мой отец, ни моя… мать, - здесь он запнулся, но все же соврал, - его не выбирали. А через полтора года мы с отцом вообще были вынуждены уехать из Германии.
        - А что случилось?
        Шеллену пришлось рассказать про историю с портретом «Дориана Грея», о подробностях дальнейшего развития которой они с отцом узнали из письма Вильгельмины уже после своего отъезда. Он хотел отделаться коротким повествованием, но история эта настолько всех заинтересовала, что ему пришлось припомнить многие ее детали.
        Когда он рассказывал про сапоги господина Поля, - а о происшествии на набережной они с братом узнали на следующий день от Толстяка и Птицелова, - в бараке стоял гомерический хохот. Громче всех смеялся Каспер Уолберг, еще в Англии слыхавший про этот случай от друга.
        Чтобы напомнить Касперу о своем строжайшем наказе никому не говорить, что у Алекса в Германии остался родной брат, он, многозначительно посмотрев на него, сказал, что родители частенько его баловали, так как он был у них единственным сыном. Конечно, вышло не совсем правдиво - идею насыпать щелочь в сапоги ненавистного нациста поневоле пришлось присвоить себе. Зато «воскресная проповедь» капеллана Борроуза закончилась на веселой ноте, сняв с людей накопившееся за несколько последних дней напряжение.

* * *
        Однажды вечером, когда Алекс сидел в бараке с карандашом в руке и обдумывал, с чего начать письмо домой, к нему подошел долговязый флайт-лейтенант из четвертой бригады. Алекс еще не был хорошо знаком с ним, хотя знал, что зовут его Тони Осмерт и что в плен он попал летом прошлого года. Знал он также, что его совершенно не мог терпеть Каспер Уолберг.
        Внешне от общей массы Осмерт отличался тонкими черными усиками, соединенными в одно целое с аккуратно выбритой бородкой, пролегавшей тонким овалом по самому краешку скулы. Худощавое, даже несколько костлявое лицо, темные, глубоко посаженные глаза и эта хищная бородка придавали Осмерту облик восточного контрабандиста или средиземноморского пирата. Он носил почти новую летную американскую куртку на меху, добротные ботинки с высокой шнуровкой и фуражку с эмблемой своей эскадрильи и относился к тому типу людей, что и в плену умели прекрасно приспосабливаться, не упуская возможности что-нибудь выгодно приобрести. Во время работы на развалинах его главной задачей было поменьше запачкаться самому и побольше дать всевозможных советов другим.
        Немцев за глаза он называл самыми обидными прозвищами, однако в их присутствии, особенно если это был чин лагерной администрации, а не зачуханный «хорек» из инвалидного набора, ничего подобного он себе не позволял.
        Среди своих он стремился быть душой компании, но не располагал необходимыми для этого способностями. Тем же, кого действительно ценили, например, за душевную игру на гитаре, трезвость суждений или просто как веселого и добродушного человека, он тайно завидовал и всячески льстил.
        Любого, кто пробыл в плену хотя бы на месяц меньше его самого, он считал неопытным новичком и при случае поучал фразами типа: «здесь так не принято» или «э-э нет, братец, у нас так не делается».
        Кого-то из числа не слишком бойких он брал под свое покровительство, намекая, что если тот будет держаться его, Тони Осмерта, то не пропадет. Покровительство это, впрочем, не приносило новичку никакой реальной пользы, тем не менее он ощущал себя обязанным.
        - Есть разговор, Шеллен, - сказал Осмерт. - Пойдем-ка прогуляемся.
        Алекс не стал возражать, и они вышли.
        - Говорят, ты можешь свободно ходить за оцепление? - продолжил Осмерт, закуривая.
        - Это не совсем так.
        - Брось, ты ведь немец, да еще, я слыхал, местный. И одет - лучше не придумаешь, во все немецкое.
        - А в чем дело-то? - насторожился Алекс.
        - Дело пустяковое, но этот разговор должен остаться между нами. Идет?
        - Смотря о чем разговор.
        Оказалось, что два дня назад Осмерт припрятал в развалинах пачку найденных им (он не стал уточнять где) немецких денег, которые ему позарез были нужны для благородной цели спасения друга. Друг лежал в лазарете головного лагеря под Радебойлем и чах от туберкулеза. Спасти его могла только немедленная отправка домой либо в Швейцарию на лечение.
        Алекс уже слышал о нескольких случаях, когда немцы передавали Красному Кресту тяжелобольных англичан или американцев. Обычно их забирали навещавшие лагеря люди графа Бернадота[Фольк Бернадот - дипломат и руководитель шведского Красного Креста.] .
        - Главврачу шталага нужно дать на лапу, чтобы он написал нужное заключение, - пояснил Осмерт. - Я хочу связаться с ним через одного «хорька», которому тоже придется отстегнуть.
        - Ну а я-то при чем? - спросил Алекс.
        - Да тут такое дело, Шеллен, я думал, что на следующий день мы вернемся туда, где я спрятал деньги, но, похоже, ошибся. Нас перемещают все дальше в сторону, и, пока мы не ушли совсем далеко, нужно достать их. С территории фабрики не выйдешь - это уже побег, а во время работы за нами никто особенно и не смотрит. Охрана - либо контуженые инвалиды, либо деревенские увальни, на которых только недавно надели шинели. Ей-богу, Шеллен, ты легко мог бы сходить.
        - А ты знаешь, что если я попадусь…
        - Знаю, - перебил Осмерт. - Знаю. Тебе нужно только пронести небольшой сверток через пару кварталов, а как вернешься, мы сразу засунем его в какую-нибудь щель. На все про все не больше десяти-пятнадцати минут.
        - А потом?
        - А потом будем ждать водовозку. К нам она всегда приезжает примерно в одно и то же время под вечер, и она же, если ты заметил, возит воду на фабрику. Засунем сверток под запаску или привяжем проволокой к раме изнутри, пока шофер будет трепаться с охраной. Остальное - дело техники. А после, даже если сверток и обнаружат, то найти, кто это сделал, не смогут. Так что риск, хотя и есть, но он минимальный.
        Насчет водовозки Осмерт был прав. Машины или повозки с бочками чистой воды регулярно объезжали всех, работавших на развалинах. Согласно приказу главного санитарного врача гау всем, включая военнопленных, запрещалось пить воду из Эльбы и городских прудов. В целях безопасности не рекомендовалось ею даже умываться. Говорили, что помимо заражения от разрушенной канализации речная вода отравлена какими-то химикатами, вытекавшими из разбитых резервуаров химической фабрики.
        - А Гловер знает? - спросил Алекс.
        - Нет. Он, конечно, свой парень, но сам пойми: он - лицо почти официальное, и не нужно доставлять ему лишние хлопоты. Вмешивая других, мы перекладываем часть ответственности на них, а это не по-товарищески. Так как? Могу я на тебя рассчитывать?
        - Ничего не обещаю, - пробурчал Алекс.

«Вообще-то, мог бы и сам сходить», - хотел он добавить, но, взглянув на восточную бородку и фуражку с британскими королевскими львами на околыше, промолчал.
        - И все же я на тебя рассчитываю. - Осмерт положил руку на плечо Шеллена и, слегка наклонив голову, доверительно посмотрел ему в глаза.
        Утром, когда отряд занялся расчисткой входа в очередное подземелье где-то между Циркус- и Грюннерштрассе, Осмерт издали знаками подозвал Алекса:
        - Ну?
        - Не знаю. - Алексу ужасно не хотелось ввязываться в предложенную аферу. - Как я найду это место?
        - Три дня назад, помнишь, ты читал нам листовку на стене?
        Шеллен, конечно, помнил.
        - Сможешь разыскать ее?
        Не оставалось ничего другого, как кивнуть и на этот раз.
        - Ну и все! Обогнешь дом слева, залезешь внутрь и под обломком первого же лестничного марша пошаришь руками. Только хорошенько пошарь, встань на колени. Я завернул деньги в серую тряпку. Когда найдешь, в карман не засовывай, неси в руках. Как увидишь кого поблизости, незаметно отбрось в сторону. С тебя и взятки гладки.
        - А где «хорьки»?
        - Там, - показал Осмерт в сторону, - почти полным составом. Травят байки. Давай-ка, берись за эту железяку и потащили.
        Они взялись за концы тонкой, закрученной в замысловатую загогулину водопроводной трубы и поволокли ее в направлении видневшейся башни городской ратуши до ближайшего переулка, делая вид, что расчищают площадку. Алекс убедился, что охраны поблизости действительно нет. Справа, в районе затянутой туманом набережной, урчал бульдозер и слышались голоса, слева, вдали, там где раньше была густая застройка, а теперь образовалось пустое пространство, маячили тени людей и лошадей.
        - Ну все, давай, - сказал Осмерт, бросая трубу и заботливо отряхивая шинель товарища. - Я подожду здесь. Эй, повязку-то сними.
        Еще раз осмотревшись по сторонам, Алекс осторожно двинулся к ратуше. Он хорошо помнил то место с листовкой «Фрайхайтс кампф» на невысокой оштукатуренной стене в середине коротенькой Кройцштрассе. Как раз на полпути от ратуши до Крестовой церкви. Эту улицу он знал когда-то как свои пять пальцев. Там в доме по четной стороне возле самой Ратхаусплац жили Котлета и Птицелов, а по нечетной стороне в полуподвале трехэтажного здания с эркерами и кариатидами - братья Хольцеры.

«Что ж, будем считать это тренировкой, - думал он, взбираясь на гребень кирпичного завала, - когда достану документы, я, пожалуй, точно так же уйду рано утром и к вечерней перекличке буду далеко».
        Выбравшись из руин на относительно хорошо расчищенную улицу - кажется, это была Рингштрассе, - он увидел растянувшийся вдоль нее обоз с соломой и дровами. Жандармов не было. Алекс решительно пересек дорогу, на ходу отряхивая шинель и для вида недовольно бормоча что-то под нос. Разумеется, никто не обратил на него внимания. Он пошел между холмами битого кирпича, бывшими когда-то Кройцштрассе, и остановился перед той самой стеной, на которой за эти дни появились новые листовки. Он вдруг отчетливо вспомнил, что на первом этаже здесь находился магазин школьных принадлежностей, рядом - букинистическая лавка еврея Шиллера, еще дальше
        - фотоателье, хозяином которого был какой-то француз или итальянец. Теперь же, сочтя останки строения неопасными в смысле обрушения, власти решили использовать часть этой стены в качестве одного из мест для официальных объявлений. Для этой цели подступы к ней расчистили, а на Рингштрассе установили указатель.
        Видя, что поблизости никого нет, Алекс бегло просмотрел новые объявления и указы. Здесь же был список адресов муниципальных служб, районных отделений службы идентификации, центрального бюро пропавших без вести, военных комиссариатов, полицейских участков и тому подобного. Отдельно висел строгий запрет размещать на этой стене частные объявления. После этого Алекс обошел дом слева и, взобравшись по кирпичной насыпи, пролез через пролом внутрь здания. Почти все внутренние перегородки здесь обрушились, и Шеллен сразу увидел лестничный марш с торчавшими из него загнутыми прутьями перил. Один конец марша был погребен под обломками кирпичной кладки, под другим, упиравшимся в стену, действительно имелось небольшое пространство.
        Стараясь не зацепиться за торчавшие прутья и острые края свисавших сверху и частично прогоревших листов кровельного железа, Алекс пробрался туда. Подобрав шинель, он встал на колено и принялся шарить рукой. Его пальцы почти сразу нащупали то, о чем говорил Осмерт, - что-то достаточно легкое, завернутое в кусок ткани и обмотанное тонкой медной проволокой. Поднявшись и отряхнув шинель, Алекс прислушался, затем аккуратно размотал проволоку и вынул из тряпки пачку ассигнаций, перетянутых бельевой резинкой. Это оказались серо-голубые с сиреневым оттенком купюры достоинством в сто марок. Они были аккуратно сложены лицевой стороной в одну сторону. На их обороте сверху и снизу числа «100» было написано
«SACHSISCHE BANK ZU DRESDEN». На лицевой стороне между двумя портретами каких-то античных персонажей в овалах, имелась такая же надпись, но выполненная готическим шрифтом. Ниже значилось: «Ein Hundert Mark». С левой стороны, там, где голову на портрете украшал дубовый венок, купюры были сильно обожжены, в особенности их верхний угол.
        Оценив навскидку, что в пачке около четырех-пяти тысяч, Алекс вспомнил, как кто-то рассказывал, что перед самой войной новый «фольксваген» стоил в Германии девятьсот с чем-то марок. Он снова завернул деньги в тряпку и аккуратно обмотал проволокой. Затем примерно наполовину засунул сверток в левый рукав шинели, придерживая пальцами так, чтобы в случае необходимости можно было без труда его отбросить. Со стороны улицы послышались голоса. Пришлось ждать, когда люди пройдут мимо, но они как назло подошли к стене и минут десять читали расклеенную на ней информацию, обмениваясь мнениями. Наконец они ушли, и Алекс осторожно выбрался наружу.
        - Давай сюда, - негромко окликнул его поджидавший Осмерт. - Принес?… Ну вот, я же говорил, что это несложно. Молодчага! Пока оставим здесь, - он засунул сверток в свой солдатский котелок, закрыл крышкой и спрятал между камней, - а когда приедет водовозка, водила, как обычно, вылезет потрепаться. Твоя задача - прикрыть меня и, в случае необходимости, отвлечь любого, кто помешает.
        Алекс еще раз пожалел, что впутался в это дело, но отказаться уже не мог. Про себя он отметил, что Осмерт хоть и не внушает симпатии, но парень он сообразительный, и в решительности ему не откажешь. Когда привезли воду и пленные не спеша достали свои фляги и сгрудились возле заднего бампера, они с Осмертом остановились вблизи кабины. Алекс держал свою флягу, а его сообщник стоял с котелком, словно тот тоже был наполнен водой. При этом он что-то негромко, но оживленно рассказывал, размахивая руками. Здесь, между кабиной и бочкой, непосредственно под емкостью имелась щель, образованная зазором между двумя опорными балками. В щель эту была всунута грязная тряпка. Осмерт, продолжая говорить и махать руками, вытащил ее, стрельнул глазами по сторонам и кивком головы дал понять Алексу, чтобы тот его прикрыл. Открыв крышку котелка, он вынул сверток, быстро засунул его в щель под бочку и заткнул тряпкой. Убедившись, что никто ничего не заметил, подельники направились к крану с водой.
        - А с тобой, Шеллен, можно иметь дело, - похвалил Тони Осмерт Алекса. - Только смотри - пока никому из наших ни слова. Это в их же интересах. Мы не имеем права подвергать товарищей опасности.

* * *
        - Какие у тебя дела с этим Осмертом? - спросил вечером Каспер. - Я видел сегодня, как вы о чем-то шушукались.
        На импровизированной кухне, оборудованной в одном из помещений табачного склада, они жарили на оливковом масле сушеные овощи, предварительно размоченные в воде. Овощи были немецкие, а масло - остатки из личных запасов Уолберга. Посылки Красного Креста не поступали в саксонские шталаги уже давно. Пленные доедали все то, что было отложено каждым из них либо «на черный день», либо по причине несовпадения вкусовых предпочтений с тем или иным продуктом из заветной коробки. Засохший джем, остатки превратившегося от сырости в камень сухого молока, полпачки прогоркшего маргарина - все теперь выскребалось и выдалбливалось из банок. Немцы же говорили, что после бомбардировок пропускная способность дорог в рейхе уменьшилась и командование не может позволить себе такую роскошь, как загромождать их еще и грузовиками с посылками Красного Креста. Возразить на это было нечего.
        - Да так, ничего особенного. - Алекс не хотел рассказывать о деньгах, хотя, в общем-то, так и не дал Осмерту слова не распространяться на этот счет. - А у тебя какие? Чем он тебе так досадил? Вы ведь встретились только в Радебойле? Или раньше?
        Каспер покачал головой и что-то пробурчал себе под нос.
        - Ладно, выключай, пошли покурим.
        Они устроились на лавочке неподалеку от въезда на территорию фабрики. Было уже совершенно темно. У ворот с карабином на плече маячил сухопарый очкарик, тот, что рассказывал им недавно историю фабрики Йенидце.
        - Последние четыре месяца я летал с ним в одной эскадрилье, - начал негромко Каспер. - Мы базировались тогда в Чурч-Фентоне в Йоркшире. Вернее было бы сказать, что я и другие летали, а этот субчик все больше околачивался на аэродроме. Его, видите ли, берегли, как инструктора. В первый же день после моего прибытия в эскадрилью Осмерт стал набиваться мне в друзья. Я отнесся прохладно к его потугам. В общем, мы с самого начала не понравились друг другу.
        Однажды мы проверяли новый самолет. Ты знаешь, что машины одной серии и даже одного завода летают порой совершенно по-разному. Одна делает левый разворот по дуге вдвое большего радиуса, чем правый, другая начинает трястись на форсаже так, что о прицельной стрельбе не приходится и думать. Так вот, я выполнил несколько фигур над полем, после чего сделал свое резюме, но Осмерт назвал мои выводы ерундой. Он сам забрался в истребитель и принялся стрекотать над нами. В итоге этот инструктор чуть не убился на глазах у всех, да еще погнул при посадке винт. Пару дней он ходил притихшим, при встрече со мной не здоровался. А потом вдруг ожил и принялся всячески подначивать меня. Как бы тебе понравилось, если бы, сидя с ним и с другими за одним карточным столом, ты слышал бы, как он нашептывает окружающим «господин аристократ опасно блефует… господин аристократ увеличивает ставку»? Говорит так, словно тебя нет, и при этом искоса, с многозначительной усмешкой поглядывает в твою сторону. Будто знает о тебе что-то такое, о чем ты сам не можешь подумать без стыда.
        Сначала я думал, что у него такая манера игры - вывести противника из себя. Но скоро отметил, что с другими он вполне любезен, а перед нашим сквадрон лидером, например, и вовсе лебезит, хотя тот этого господина «из низов» не очень-то жаловал.
        А скоро у Осмерта появилась еще одна причина ненавидеть меня. У нас в клубе работала хорошенькая официантка. Она многим нравилась, но этот тип почему-то решил, что имеет на нее особые права. А тут появился я и… Ну, ты понимаешь, я умею расположить даму к себе. Короче говоря, она стала оказывать мне некоторые знаки внимания. Ко всему прочему этот «выходец из рабочих окраин», как он сам себя называл, умудрился крупно проиграться, да не кому-нибудь, а мне. Сто фунтов. В долг. Для него это были крупные деньги, а если учесть, что Осмерт - жмот, каких мало, то можешь себе представить, как он взъелся. Я только и слышал его высказывания про «сынков богатых родителей» и про тех, кто всего добивается сам. Сволочь…
        Каспер достал сигарету и долго чиркал спичкой.
        - Однажды мы чего-то отмечали… чью-то победу или день рождения. Я уж не помню. Как говорится, был бы повод. В общем, пригласили нескольких медсестер, девушек из дивизиона радиосвязи и устроили танцы. Ну и, конечно же, была Энни. Та самая Энни. Она танцевала со мной и обращала на Осмерта внимания не больше, чем на стоявший в углу пыльный фикус в горшке. А этот инструктор как обычно лез во все разговоры, балагурил и пытался петь. Он всегда доставал окружающих своими идиотскими песенками, когда выпьет. Хорошо, что тут у нас нет спиртного, - ты бы уже давно познакомился с его вокалом. Но это ладно. Потом он решил отыграть свой долг, выписал на мое имя расписку на новые сто фунтов и стал приглашать меня за карточный стол. Я отказывался. Осмерт был уже настолько пьян, что над ним откровенно смеялись. Меня принялись уговаривать. Некоторым хотелось просто поразвлечься. И Энни была в их числе… В общем, кончилось тем, что ловелас-инструктор, которого, как я полагаю, командование предпочитало держать на земле, чтобы он не переломал последние самолеты, так вот он в придачу к той сотне проиграл мне еще пятьсот
с лишним. Можешь себе представить? Лично я, сказать по правде, никакой радости от этого не испытывал. Позлорадствовал, конечно, про себя, но понимал, что добром это не кончится: и денег он не отдаст, и врага я себе нажил окончательно. Правда, Осмерт, как ни странно, со следующего дня, наоборот, как-то попритих. То ли понял, что стал посмешищем, то ли что-то задумал. Разумеется, долг я ему прощать не собирался, да и не имел такого права. В этом деле нельзя допускать подобных прецедентов, иначе всякая игра потеряет остроту и превратится в дурачество. Но отсрочку я дал. Вот…
        А в марте, это было шестнадцатого, в четверг, мы вылетели на разведку. Тогда уже вовсю готовилась операция по высадке и постоянно требовались разведданные по разным зонам. Мы вылетели на безнадежно устаревших к тому времени «Харрикейнах», хотя как раз для разведки эти «летающие баржи» вполне подходили. Благо что от армий и корпусов Люфтваффе во Франции и Бельгии оставались только жалкие призраки. Нам подвесили резервные баки, снизу, ближе к хвосту, что даже улучшило взлетные характеристики - из-за утяжеления хвоста мы перестали перекувыркиваться при старте. Я слышал, - усмехнулся Каспер, - что русские при взлете на наших
«Харрикейнах» сажают на хвост механиков, которые в момент отрыва спрыгивают, а потом, потирая синяки и ссадины, долго костерят наших конструкторов. Короче, когда наша семерка уже легла на обратный курс и все дружно включили насосы и переключились на дополнительный бак - и я в том числе, - мой двигатель тут же стал глохнуть.
        Ты знаешь, такое бывает при резком пикировании, особенно на «Темпестах», но я-то шел ровно. В общем, я успел только сообщить ведущему об отказе мотора и снова переключился на основные баки. Мотор заработал. Я тут же его заглушил, решив сначала спланировать пониже, а потом запуститься и на остатках бензина совершить посадку. Можно было, конечно, прыгнуть, но это означало неминуемый плен, а если посчастливится сесть на пустынной полянке, то, даст Бог, устранишь неисправность и взлетишь. - Каспер потер шрамы на лбу и вздохнул. - Да… Сесть-то я сел, да только так, что о ремонте не приходилось и думать. Разбил голову. С час висел вверх тормашками без сознания. Хорошо, что не случилось пожара.
        Когда я пришел в себя, то долго не мог понять, что произошло: перевернулся ли я дома при посадке или меня сбили немцы. Потом в мозгах немного прояснилось, и я первым делом нажал кнопку уничтожения «IFF»[Identification friend or foe - секретная радиосистема определения «свой-чужой».] . Что было дальше, я уже частично тебе рассказывал. Но не все. Будучи под следствием в Оберурзеле, я не стал скрывать, что оказался на территории противника в результате поломки самолета. Немцы знали, что из-за плохой погоды в те дни в районе франко-бельгийской границы воздушных боев не было. Не скрывал я и места своего приземления, ведь я был уверен, что «IFF» уничтожен. В то время в Люфтваффе еще живо интересовались всеми случаями наших аварийных посадок. Вели какую-то там статистику, а главное - охотились за системой радиоопознавания. В общем, через пару дней они нашли мой «Харрикейн». Там ведь не так и далеко. Помогли им опять же добрые местные крестьяне. Следователь даже показал мне фотографию: мой «Харри» лежит вверх копытами с большой дырой в боку позади фонаря - след от взрыва системы. Но не это главное,
знаешь, что он сказал?… Не догадаешься. У меня был перекрыт кран топливопровода дополнительного бака! Затянут намертво. Тот, что возле самой канистры.
        Каспер достал новую сигарету. Алекс молча ждал.
        - Моя первая мысль - механик. Мой Биггс забыл открыть кран после заправки. Но, понимаешь, Алекс, если бы это был кто-нибудь другой, а не Толстый Бигги, я бы мог еще допустить подобное. Но Биггс… У него есть даже песенка, которую он сам сочинил, да так ловко. Это своего рода инструкция, рифмованный перечень всех действий, которые необходимо сделать механику перед вылетом его самолета. Перед каждым стартом он обходил истребитель и пел эту свою песенку. На мотивчик:
        …Жила-была мышка Мауси
        И вдруг увидала Котауси…
        При этом еще и пританцовывал. У нас даже говорили: «Погода завтра будет плохая, так что Биггс не споет своей песенки». Нет, Биггс отпадал. И вдруг я понял - Энтони Осмерт! Наш виртуозный инструктор и мой должник, вот кто мог это сделать. В то утро он ошивался на аэродроме, поучал кого-то из новичков. Он вполне мог отвлечь Биггса и закрыть кран. Он знал, что мы переключимся на допбаки еще над континентом. Он знал также, что по радио ничего путного я сообщить не смогу. Просто не успею. «Заглох двигатель, задайте там трепку мотористам». Вот и все. Он был уверен, что я прыгну, истребитель - вдребезги, и концы в воду. Даже если я останусь жив и вернусь, то никогда ничего не докажу, а если упаду в море, то и вовсе все шито-крыто. Вот так.
        Каспер замолчал.
        - Ты об этом еще кому-нибудь рассказывал? - спросил Алекс.
        - Конечно нет.
        - А Осмерту, когда встретил его здесь?
        - Напрямую тоже нет. Когда я увидел его в лагере, то сперва не поверил своим глазам: Осмерт - и здесь. Видимо, у нас и впрямь стало туго с летчиками. Меня он не узнал, а я решил до поры до времени не обнаруживать своего присутствия и держаться от него на расстоянии. В четырехтысячной толпе это было не так трудно. А после войны, если мы оба останемся живы и вернемся домой, будет видно. Спускать этому негодяю я вовсе не намерен.
        Но через несколько дней в клубе я увидел Осмерта в компании картежников. Играли, правда, на дурацкие лагерные бумажки, но этот джентльмен снова швырял на стол долговые расписки. Я не сдержался, подошел и при всех заявил, что ему не следовало бы делать новые карточные долги, пока он не расплатился по старым.
        Видел бы ты его рожу! Я и сумму назвал. Когда он пришел в себя, то стал все отрицать. Мол, ничего мне не проигрывал и вообще плохо помнит, кто я такой. Присутствовавший при этом старший офицер спросил, подтверждаю ли я все сказанное. Я дал слово офицера. Он обратился к Осмерту, и что ты думаешь? Эта шельма, не моргнув глазом, тоже дал слово офицера. Тогда я заявил, что готов немедленно при всех написать кому-нибудь из нашей эскадрильи и попросить прислать подтверждение моим словам с подписями не менее десяти свидетелей. Меня поддержали.
        Наш старший офицер, уинг командор Кларк велел принести перо и бумагу. Я тут же написал своему кузену - он тоже летчик нашей авиагруппы - и попросил его выполнить мое поручение. Кларк выразил надежду, что письма такого рода не должны вызвать подозрений у немецкой лагерной цензуры, так что через полтора-два месяца все выяснится.
        - Когда это было? - спросил Шеллен.
        - Четыре недели назад. Но это не все. В тот же день я подкараулил Осмерта и сказал, что его вранье насчет карточных долгов далеко не главное. За ним числится кое-что и покруче, и я располагаю доказательствами, чтобы отправить его за это на виселицу. Насчет доказательств я, конечно, блефовал, но по его роже понял, что попал в точку. Он что-то там проблеял, а я повернулся и ушел. А после налетов на Дрезден этот лодырь и прохиндей одним из первых записался в трудовой отряд. Ясное дело - он попросту решил смыться. Куда угодно, только подальше от меня. Если письмо с подтверждением моих слов о карточном долге придет, а его, Осмерта, рядом не окажется, то, как говорится, засуньте вашу бумажку куда подальше. Поэтому я последовал за ним сюда.
        - А как думаешь, Осмерт поверил, что ты сможешь что-то доказать про тот случай с краном? - спросил Алекс.
        - Сейчас он, конечно, уже все обмозговал, успокоился и уверен, что опасаться нечего.
        Впоследствии Алекс неоднократно вспоминал этот разговор. Если бы он мог тогда хоть как-то предвидеть, какие последствия для его друга будет иметь эта история уже в ближайшие дни…
        На следующий день Алекса откомандировали в базовый филиал под Радебойлем. Нужно было отсортировать и привезти почту, какие-то лекарства и что-то еще. Прошел слух, что привезли двойную, а то и тройную порцию посылок, причем из Аргентины. Последнее уточнение придавало слуху большую достоверность. Шеллен, как свободно говорящий по-немецки, был придан в помощь заместителю Гловера, сухопарому, неразговорчивому офицеру по фамилии Скотт, находившемуся в плену уже более двух лет. С ними были охранник и двое незнакомых унтер-офицеров, ехавших в том же направлении по своим делам.
        Большую половину дня Алекс с остальными сначала трясся в автобусе, потом шел пешком по автобану, асфальтовое полотно которого местами было разорвано, так что то и дело приходилось, увязая в раскисшей почве, обходить воронки. Затем они снова ехали на попутном грузовике, устроившись на мотках каких-то кабелей или шлангов. Из разговора немцев он узнал, что англичане бомбили Хемниц, но город, прикрытый низкими тучами, почти не пострадал. Алекс попытался завязать с ними разговор, но один из унтеров вдруг вытащил из кобуры пистолет и направил его прямо в лоб пленного. Он что-то сказал про английских свиней и про то, что, если сейчас в небе появится хоть один вражеский самолет, он пристрелит обоих англичан (то бишь тех самых свиней) при попытке к бегству.
        В лагере и в самом деле оказалось несколько тысяч человек. Большая партия пришла буквально пару часов назад и за неимением крыши над головой расположилась на скамейках возле футбольного поля. Переговорив с некоторыми из «местных», Алекс понял, что тайные надежды «дрезденцев» на аргентинские (а равно и на все прочие) посылки не оправдались. Здесь было еще голоднее. Все лагерные магазины, кроме одного, закрылись, а тот, что работал, имел в своем ассортименте низкосортное потрескавшееся мыло да заплесневевшие немецкие сигареты. Не лучше обстояло дело и с лекарствами. Подвезли, правда, какой-то дезинфицирующий раствор. Прямо в десятилитровых канистрах из-под бензина. Что же касается почты, то ее было много. Она пылилась целыми тюками в почтовом пакгаузе, заваленном пустыми коробками.
        - Ищите своих, - сказал ответственный за получение и раздачу почтовых отправлений пожилой человек со связкой ключей на поясе. - Только все это старые. Адресат либо выбыл еще до их получения, либо и вовсе никогда здесь не значился. Если повезет, после войны отправим все в Англию, пускай там разбираются.
        - Где же самая свежая почта? - спросил Скотт.
        - Писем не было уже более месяца, - ответил пленный почтмейстер, - газеты изредка к нам попадают, но… сами понимаете…
        Испросив разрешения, летчики заночевали тут же в почтовом сарае, укрывшись какими-то мешками. Шеллен долго не мог уснуть, обдумывая услышанное от немцев-попутчиков о Хемнице. Неужели и этот, второй после Дрездена город Саксонии ждет участь ее столицы. На этот раз повезло, но Хемниц включен в список приоритетных целей, а это значит, что, как только позволит погода, его обязательно атакуют. Еще не было ни одного случая, чтобы бомбардировочное командование отступилось от намеченного.
        Чтобы не возвращаться совсем уже с пустыми руками, Скотт и Шеллен выпросили три десятка книг из лагерной библиотеки. Незаметно Алекс засунул в свою связку две книжки на немецком: Шиллер и сборник рассказов, описывающих подвиги немецких воздушных асов.
        Вечером 6 марта они вернулись в Дрезден. Здесь Алекса ждала потрясшая его новость: Каспера Уолберга уличили в мародерстве. Немцы устроили обыск прямо на развалинах и вытащили из-за обшлага его куртки крупную денежную купюру. Каспера тут же увели.
        Гловер пригласил Шеллена в свой закуток и прикрыл дверь.
        - Вы ведь друзья? Вам что-нибудь известно? - спросил он, откинувшись на спинку стула.
        - Сэр, это не он, - растерянно пробормотал Алекс.
        - Что не он?
        - Не он взял деньги.
        - Вы хотите сказать, что их ему подложили?
        - Не знаю, но Каспер не собирался бежать и вообще не замышлял ничего такого, на что могли понадобиться деньги. Да и от меня он не стал бы скрывать.
        - Но вас вчера не было.
        - А когда был обыск? - спросил Алекс.
        - Почти сразу, как мы пришли на место работ… где-то около десяти.
        - Вот видите! Значит, деньги он мог найти только накануне, то есть четвертого, но тогда он бы обязательно мне сказал.
        Гловер молчал, что-то обдумывая.
        - Что же делать? - спросил Шеллен. - Ведь его расстреляют. Нужно провести расследование. Необходимо связаться со Смарфитом…
        - Смарфит в курсе, а расследование проведут без нас, - проворчал Гловер.
        - Хардисон говорил, что комендант лагеря хороший человек. Нужно сообщить в Радебойль…
        Флайт лейтенант раздраженно качнул головой:
        - Не говорите чепухи. В такой ситуации комендант, каким бы расхорошим он ни был, не смог бы отстоять и собственного сына. Буквально три дня назад они расстреляли своего унтер-офицера за несколько обручальных колечек, а тут сто рейхсмарок…
        - Сто? - Алекс вдруг напрягся, пристально посмотрев на командира. - Погодите… одной купюрой?
        - Да, а что? - Гловер, в свою очередь, тоже внимательно посмотрел в глаза офицера.
        - Вам все-таки что-то известно, Шеллен?
        - Сэр, вы лично видели эти деньги?
        - Разумеется! «Хорьки» тыкали бумажкой мне прямо в лицо.
        - Как выглядела купюра?… Подождите… сэр, постарайтесь вспомнить…
        Макс Гловер хотел было уже вспылить, но почувствовал, что Шеллен задает свои вопросы неспроста. Он задумался.
        - Такая серая… почти новая… с одного края немного обожжена…
        - Вот! - едва не закричал Алекс. - Уголки обгорели, причем немного, что означает, что банкнота находилась в одной толстой пачке. Сэр, нужно немедленно позвать сюда Осмерта!
        - Осмерта? - удивился Гловер. - Для чего? Впрочем, его все равно нет.
        - Как нет?
        - Заболел и отправлен в базовый госпиталь…
        - Когда? - вскричал Алекс.
        - Как раз в то утро, пятого. Слушайте, Шеллен, давайте-ка уже выкладывайте все, что знаете, черт бы вас побрал!
        Алекс рассказал все, что знал про деньги, про взаимоотношения Каспера и Осмерта, включая историю с закрытым краном топливного бака.
        - Да-а, - покачал головой Гловер. - Час от часу не легче. Ну и что теперь прикажешь делать? Чтобы разоблачить этого прохвоста, придется рассказать о том, как ты ему помог с этими деньгами. Тебя самого тут же поставят к стенке. А других доказательств у нас нет. Немцы решат, что мы сваливаем вину на Осмерта только потому, что его сейчас нет поблизости.
        - Как же быть?
        Гловер покачал головой.
        - У меня плохие предчувствия, - произнес он после долгого молчания. - Завтра по этому случаю должен приехать комендант. Я, конечно, сделаю все, что смогу, но… но у меня очень плохие предчувствия.

* * *
        Рано утром Алекс, Гловер и капеллан Борроуз были доставлены к месту суда над мародерами. Их присутствие требовалось для соблюдения необходимых формальностей. Вообще-то для этого достаточно было и двоих, но Гловер настоял на третьем представителе от военнопленных, чтобы иметь независимого переводчика. Кандидатура Борроуза, чьи услуги как священника в данной ситуации были вполне уместны, возражений у немцев не вызвала.
        Под присмотром охранника они долго ждали возле двухэтажного серого здания, на фасаде которого был растянут красный баннер со свастикой и где, по всей видимости, располагался один из партийных комиссариатов. Им не повезло: вместо Груберхайнера приехал его заместитель, человек абсолютно равнодушный к судьбе пленных. Он неплохо говорил по-английски и все время пытался прервать рассказ Гловера об обстоятельствах дела, а предложение флайт лейтенанта отказаться всем отрядом от ежемесячных выплат в обмен на жизнь их невиновного товарища встретил презрительной ухмылкой.
        - Вам и так никто ничего не будет больше платить. И вы это знаете. И не надо здесь устраивать торг…
        Попытки капеллана тоже ни к чему не привели. Майор с зелеными петлицами чиновника Люфтваффе сказал только, что он не судья и, тем более, не адвокат. Алекс Шеллен, попытавшийся было привести дополнительные доводы, получил приказ майора вообще не вмешиваться, иначе его отправят обратно в лагерь.
        Когда их провели в зал суда, Каспер был уже там. Судьи - партийный ляйтер, полицейский офицер и пожилой человек в штатском сидели за общим столом. За исключением двух стоявших полицейских, все остальные, включая Каспера, разместились на скамьях напротив. Отсутствие представителей обвинения и защиты указывало на то, что это трибунал.
        Ляйтер зачитал короткое обвинение, которое мужчина в штатском перевел на ломаный английский. Каспер не признал себя виновным. Он выглядел растерянным то ли от свалившегося на него несчастья, то ли от того, что неожиданно увидал своих.
        Вызвали первого и, как выяснилось потом, единственного свидетеля, которого сочли нужным пригласить. Им оказался охранник Ганс Мёбиус, известный всем пленным под кличкой Гвоздодер. Поговаривали, что он - бывший вор-карманник, из тех, кого выпускали теперь из лагерей, чтобы подлатать прорехи Вермахта в самых его неприглядных местах. Худой, как жердь, с насупленными бровями на вечно не бритой физиономии и поредевшими от цинги или кастета неровными зубами, этот тип с первой минуты производил неприятное впечатление.
        Со слов Мёбиуса выходило, что он некоторое время наблюдал за Уолбергом, а потом взял да и обыскал его. Трибунал был удовлетворен и собирался уже отпустить свидетеля, но Макс Гловер встал и попросил слова.
        - Раз уж мы здесь, разрешите задать вопрос свидетелю, - спросил он через Алекса.
        Ляйтер нехотя разрешил.
        - Что побудило вас произвести обыск именно этого человека? - обратился Шеллен к охраннику, указывая на своего друга.
        - Он давно казался мне подозрительным, - ответил тот.
        - Что значит давно? Почему вы не обыскивали его раньше? Почему именно вчера утром, когда нас только привели на работу? Вам кто-то подсказал?
        Алекс уже не переводил вопросы Гловера, который только кивал в знак согласия, а говорил от себя.
        - Никто мне ничего не подсказывал. Господин оберберейхсляйтер, - охранник обратился к судье с партийными петлицами на коричневом пиджаке, - мне нечего добавить. А этого, - он ткнул пальцем в Шеллена, - вчера вообще не было.
        - Может быть, вы тоже причастны к преступлению? - с ехидством спросил Алекса ляйтер.
        - Нет. Во всяком случае, сегодня утром я тщательно проверил свои карманы. Но я знаю совершенно точно, что военнопленный Уолберг ни в чем не виновен. Деньги ему подложили, возможно ночью. Ведь это так просто - сунуть в карман куртки скрученную в трубочку бумажку. Почему вы не хотите рассмотреть эту версию?
        Ляйтер побагровел. С ненавистью глядя на англичан, он склонился над столом и, указав вытянутой рукой на Алекса, зарычал:
        - Вы не имеете права задавать суду вопросы! Вы все вообще не имеете здесь никаких прав. Молчать! Почему их трое? - обратился он непонятно к кому. - Достаточно двоих. Уберите этого!
        Полицейские бросились к Шеллену и потащили его к дверям.
        - Быстрей! Быстрей! - кряхтели они, выталкивая его в коридор.
        Прошло не более пяти минут, когда через неплотно прикрытую дверь Алекс услыхал приговор.
        - У следственной комиссии в составе оберберейхсляйтера Приттвица (председатель), майора полиции правопорядка Катте и члена магистрата Цайтеля вина обвиняемого не вызывает сомнений. В соответствии с действующими на территории Дрездена положениями о борьбе с мародерством и саботажем он приговаривается к расстрелу. Приговор не обжалуется и приводится в исполнение в течении двух часов с момента оглашения.
        Алекс сел на стул, в отчаянии обхватив голову руками. Дверь отворилась. Полицейские вывели бледного словно мел Каспера и повели по коридору. Шеллен встал. Проводив друга взглядом, он направился к двери. Не обращая внимания на вскочившего следом «хорька», он распахнул ее и бросился в зал.
        - Вы совершаете убийство невиновного человека! - закричал он. - После войны, господин Приттвиц, вас обязательно разыщут и повесят. Это я вам обещаю, можете не сомневаться. Завтра же все в британских лагерях узнают про оберберейхсляйтера Приттвица…
        Заместитель Груберхайнера вытащил из кобуры пистолет и навел его на Алекса.
        - Не надо, - сказал Приттвиц, спокойно глядя в глаза пленного, но обращаясь к майору, - у этого человека истерика. Сейчас у многих истерика. - Он направился к выходу. - Если хочет, может присутствовать при расстреле. Таким, как он, это только на пользу.
        - Зачем вы подписали протокол!? - Алекс едва не вцепился Гловеру в горло, когда их вместе с капелланом вывели на улицу. - Его нельзя было подписывать, вы что, не понимаете? Получается, что мы одобрили это судилище!
        - Успокойтесь, Шеллен. Наш отказ ничего бы не дал. Они тут же составят дополнительный протокол о том, что мы присутствовали, но отказались подписывать. Свидетелей у них достаточно. И еще - в этом случае нам не сообщили бы место захоронения.
        - Место захоронения, - пробормотал Алекс. - Вы так спокойно об этом говорите, словно все кончено. А ведь Каспер еще жив. Неужели ничего нельзя сделать?
        - Ничего. Мне очень жаль, Алекс, но здесь мы бессильны.
        На улицу вывели Уолберга. Его руки были скованы за спиной наручниками. Полицейские велели осужденному забираться в фургон грузовика, но он при всем желании не смог бы этого сделать.
        - Отстегните наручники, - скомандовал вышедший следом за приговоренным майор с зелеными петлицами чиновника.
        - Герр майор, у нас нет ключа, - сказал один из полицейских.
        - Как это нет ключа? А где он?
        - У майора Катте.
        - У какого Катте? Ах да, у этого… Ну так найдите его!
        - Герр майор, майор Катте уехал за расстрельной командой и привезет ее к месту казни.
        - Что?! Вы издеваетесь?
        - У них судья одновременно и палач, - громко произнес Алекс по-английски, на что майор резко обернулся. - Держу пари, сейчас опять вытащит пистолет, - добавил Алекс, глядя в глаза чиновнику.
        Полицейские подтащили к машине несколько ящиков и, подхватив под мышки, затащили Уолберга в кузов. Следом велели забираться и остальным.
        - Шеллен, может, вам лучше остаться? - спросил Гловер.
        Но Алекс, резко мотнув головой, первым залез в фургон и сел рядом с Уолбергом. Он хотел что-то сказать, но Каспер прервал его:
        - Алекс, у меня под матрацем лежит небольшая тетрадка - это мой дневник. Я стал вести его в плену, правда, не всегда аккуратно, но после нашего с тобой разговора об Осмерте я все подробно записал. - Голос Каспера дрожал, да и машину сильно трясло, но Алекс старался не пропустить и не позабыть ни одного слова. - Возьми эту тетрадь и сохрани. Может быть, она пригодится…
        - Я все сделаю, Каспер, я убью гада без всякой тетрадки, пусть только попадется мне на глаза.
        - Не надо. Он должен ответить по закону. А потом передай тетрадь моим родителям и расскажи им все как есть. Только для этого сначала уцелей сам.
        По щеке Каспера потекла слеза, но он, будучи скован наручниками сзади, не мог ее вытереть и отвернулся. Алекс видел это, но не знал, как поступить. Они замолчали. Машина тем временем остановилась. Откинули задний борт, и Касперу помогли спуститься вниз. Оказалось, что они приехали на окраину одного из вновь организованных кладбищ - перекопанный пустырь с рядами далеко отстоящих друг от друга высоких крестов с деревянными табличками, на которых черной масляной краской были написаны даты захоронений и количество погребенных. Это были братские могилы для неопознанных горожан, в которых под каждым крестом покоилось около пятисот тел.
        Приехал грузовик с солдатами и майором Катте. Полицейский, извинившись за свою оплошность, снял наручники с Уолберга, сообщив капеллану Борроузу, что в его распоряжении для последней беседы с приговоренным имеется полчаса. Оказалось, что ждали еще двоих осужденных.
        Алекс подошел к заместителю Груберхайнера и заговорил с ним, стараясь держать себя как можно более спокойно:
        - Простите, майор, как ваше имя? Нам необходимо обговорить некоторые детали.
        - Майор Тольц. Что вас интересует?
        - Место захоронения и гроб. Вы обязаны предоставить гроб.
        - Мародерам гробы не положены, а место захоронения, - он огляделся и ткнул пальцем в небольшую свежую яму, - пожалуй, вот тут. После будет составлен дополнительный протокол со всеми необходимыми подробностями.
        - Скажите откровенно, господин Тольц, только по совести, положа руку на сердце, вы ведь сами не уверены в виновности этого человека? Ведь так? - Алексу едва удавалось держать себя в руках.
        - Послушайте… как вас там… уверен я или нет, это ничего не меняет. Не я уличил вашего товарища, не я вел расследование, и не я его судил. И не надо взывать к моей совести - после всего, что вы сделали с Дрезденом, меня нисколько не заботит вопрос о виновности любого из вас. Вы все виновны.
        Привезли еще двоих. Один оказался иностранным рабочим, другой - пожилым немецким солдатом с рукой на перевязи. Полицейские привели Каспера и всех троих поставили в шеренгу на некотором удалении от ямы. Алекса, Гловера и Борроуза оттеснили далеко в сторону. Снова чего-то или кого-то ждали. Выяснилось, что партийного комиссара округа, с которым приехали фотограф и еще пара человек в штатском.
        Комиссар подошел к приговоренным и, не говоря ни слова, внимательно осмотрел каждого. Затем он отвернулся и, отходя в сторону, махнул рукой. Майор Катте велел солдатам построиться, зачитал постановление гауляйтера и затем общий приговор. После этого, сунув папку с бумагами одному из нижних чинов, он подошел к солдату с рукой на перевязи и принялся расстегивать его шинель, а затем и китель, резко дергая за пуговицы, отчего голова солдата с окаменевшим лицом дергалась из стороны в сторону.
        Скоро стало понятно, для чего он это делал: майор вытащил из-под рубахи осужденного шнурок с солдатской биркой и, отломив от цинковой пластинки нижнюю половину, запихнул шнурок обратно, аккуратно запахнув расхристанные китель и шинель. Вся эта процедура выглядела настолько отвратно, что переглянулись даже солдаты расстрельного взвода, - у еще живого военнослужащего обламывали посмертный жетон (возможно, из опасения, что в него может попасть пуля или из нежелания нагибаться потом над трупом).
        Алекс не замечал всех этих моментов. Он то опускал глаза, то снова вскидывал их на Каспера, то озирался вокруг, словно в поисках какой-то подсказки. Когда солдаты вскинули карабины, он в последний раз посмотрел на своего друга и они встретились взглядами. Ему показалось, что Каспер улыбнулся.

* * *
        Нелепая гибель Каспера Уолберга произвела на отряд Гловера тягостное впечатление.
        Никто, правда, не знал о роли Осмерта в этой истории - Гловер потребовал от Алекса не распространяться на сей счет, поскольку его версия все еще оставалась, пускай и весьма убедительным, но предположением.
        Однако никто не верил в то, что Уолберг сознательно припрятал и таскал с собой стомарковую купюру. Не идиот же он, в самом деле. В конце концов есть более укромные места в нательном белье или, на худой конец, в тех же носках, где можно припрятать бумажку. Большинство склонялось к тому, что сами «хорьки» устроили эту провокацию, дабы выслужиться перед начальством. Охрану военнопленных в очередной раз шерстили на предмет сокращения штатов и отправки высвободившихся в менее теплые места.
        В тот же вечер Алекс нашел дневник Каспера. Ему припомнилось, как тот временами уединялся и что-то писал, но он полагал, что это письма домой. Дневник представлял собой тоненькую ученическую тетрадь из восемнадцати листов, мелко исписанную остро отточенным карандашом… по-французски!
        Алекс тщательно завернул тетрадь в пергаментную бумагу и спрятал.
        Прошло несколько дней.
        Однажды, это было в субботу вечером, когда Алекс лежал на своем месте на втором ярусе нар, к нему подошел Макс Гловер:
        - Зайди ко мне.
        Шеллен слез вниз и поплелся в комнату флайт лейтенанта.
        - Закрой дверь, - сказал Гловер. - Садись.
        Он извлек из внутреннего кармана мятый целлофановый пакет со стопкой каких-то бумажек внутри.
        - Это нашли под лежаком Каспера час назад.
        Гловер развернул целлофан и положил содержимое на свой столик. Первое, что увидел Алекс, были пять стомарковых купюр с обожженными краями.
        - Они? - спросил Гловер.
        - Ч-черт… те самые. Где их нашли?
        - К доскам под нарами Уолберга была прибита дополнительная поперечина. Приколочена совсем недавно и всего двумя гвоздями, так что проку в ней не было никакого. Когда ее оторвали, там оказался вот этот пакет.
        - А кто нашел?
        - Мы с Борроузом. Капеллан еще днем заметил, как Гвоздодер несколько раз совался в наш барак. Ему показалось, что он хочет нам что-то подсунуть. Вечером я приехал раньше вас, и Борроуз поделился со мной своими подозрениями. Мы стали все осматривать. Меня что-то надоумило заглянуть под нары Уолберга, и вот…
        Кроме денег, на столе лежало три документа. Розовая, согнутая пополам в виде книжки картонка с фотографией; небольшой, заполненный небрежным почерком желтый бланк с печатью и сложенный вчетверо листок побольше. На лицевой стороне розовой книжки Шеллен прочел «Ruckkehrscheine».
        - Это удостоверение иностранного рабочего, возвращающегося на родину, - пояснил он. - Бельгиец… точнее фламандец из Лимбурга, крафтфаррер… то есть водитель. В январе у него истек срок контракта с транспортным корпусом Шпеера. - Алекс повертел удостоверение в руках, внимательно разглядывая печать и несколько сиреневых штампиков. - Похоже на настоящее.
        Желтый бланк оказался отпускным удостоверением того же Эдгара Юнгклауса, однако в дате отпуска была едва заметна подчистка одной цифры, в результате чего год с 1944 изменился на 1945.
        - Скорее всего, это был март прошлого года, - констатировал Алекс. - За это время форму документа могли изменить.
        - А это что? - Гловер показал на большой листок, исписанный пронумерованными строчками и также содержавший печать с чьей-то подписью.
        - Похоже на какую-то накладную или требование. Здесь речь идет о тормозных шлангах, ниппелях, манжетах, сальниках и прочем в том же духе. Завод номерной…
        - Понятно. - Гловер собрал деньги и документы и спрятал их в заднем кармане брюк.
        - Что думаешь по этому поводу?
        Шеллен с минуту молчал.
        - Что ж, - заговорил он, как бы рассуждая вслух, - я по-прежнему убежден, что это дело рук Осмерта. Утром пятого числа он ведь оставался в бараке один, соврав, что болен?
        Гловер кивнул.
        - Вот… а еще до этого, возможно накануне вечером, он договорился с Гвоздодером, что тот устроит шмон, когда вы вернетесь с работы. Он, конечно, рассказал, где и что искать, и заплатил «хорьку» из той же паленой пачки. Но Гвоздодеру - этой уголовной гниде - стало жаль терять пять сотен, и он во время утреннего досмотра еще здесь, на территории лагеря подсунул Касперу одну купюру из своих. Потом он якобы «нашел» ее, Каспера арестовали, и, таким образом, поручение было выполнено. Теперь «хорьку» остается втихаря вытащить деньги из-под нар и заработать, таким образом, к тому, что заплатил Осмерт, еще четыреста марок.
        Гловер наклонил голову, осмысливая версию Шеллена:
        - Да… похоже на правду. Он действительно во время утреннего досмотра терся возле Уолберга и, кажется, даже попросил его распахнуть куртку.
        - Сэр, - оживился Алекс, - у нас есть хорошая возможность подловить этого
«хорька», если мы расскажем обо всем его начальству. Мы вернем деньги на прежнее место, а когда он их вытащит, его тут же обыщут. Касперу это, конечно, не поможет, но с него хотя бы будет снято обвинение в мародерстве. Мы сможем затребовать тело и организацию похорон с воинскими почестями.
        Макс Гловер смотрел в лицо Шеллена и молчал. Казалось, он что-то прикидывает в уме.
        - Послушай-ка, Алекс, а что, если поступить по-другому? Черт с ним, с Гвоздодером. После войны мы, если, конечно, сами уцелеем, достанем и его, и Осмерта. Ты ведь все равно не сегодня завтра уйдешь, а как раз завтра может представиться подходящий случай.
        - Вы серьезно? Какой? - Алекс совершенно не ожидал такого поворота.
        - А вот послушай, - Гловер понизил голос до полушепота: - С утра двое из нашей охраны поедут на сортировочную станцию. По слухам, туда пришло несколько вагонов с квашеной капустой в бочках. Я переговорил со Шляйгером - он сейчас тут за старшего
        - и он согласился послать со своими одного нашего, который бы помог немцам и прихватил бы бочонок для нас. Думаю, что про эти вагоны уже многим известно, так что завтра там будет большая сутолока. Ты - парень прыткий, уже не раз выходил за оцепление, а через Дрезден, вопреки всем усилиям американцев, поезда сейчас идут каждые полчаса, причем в обоих направлениях. Если тебе удастся зацепиться за один из них, ты очень быстро окажешься вне зоны досягаемости «хорьков». - Гловер помолчал. - Что скажешь?
        - Сэр, вы серьезно? Но отряд останется без капусты.
        - Это не твоя забота.
        - Но вас накажут. Наци последнее время обозлились.
        - И это не твоя забота. Вот, если попадешься, тогда мне будет действительно обидно, а если еще и проболтаешься - нас обоих поставят возле ямы, как Уолберга. В общем, подумай. У тебя есть время до утра.
        Надо ли говорить, что Алекс в ту ночь долго не мог уснуть. Если все обстоит так, как рассказал Гловер, то завтра выпадет действительно неплохой шанс. Не стопроцентный, конечно, да и в случае поимки тебя обязательно обыщут, и тогда…
        Рано утром Алекс зашел в каморку Гловера и плотно прикрыл дверь. Тот что-то писал на листке почтовой бумаги, вероятно, письмо домой.
        - Сэр, если вы не передумали, то я согласен.
        - Тогда возьми это, - Гловер протянул свою фляжку, которую всегда носил на поясном ремне. - Бумажки там. Я завернул их в кучу целлофановых пакетиков и залил морковным чаем. Надеюсь, не промокнут. Если все сложится удачно, расколешь флягу - она деревянная. Здесь, - Гловер показал на лежавший на стуле полупустой рюкзак, - сухари, чай, пара банок консервов. Забери. Без вещей человек, если он держит дальний путь, вызывает подозрение.
        - Спасибо, сэр.
        Алекс ничего не рассказал ни Гловеру, ни кому-либо еще про дневник Каспера Уолберга, который теперь был заткнут за голенище его сапога. Если обыщут и найдут, то криминала в этом нет - немцы знали, что многие военнопленные вели что-то вроде дневников.
        Они вышли во двор.
        - Желаю удачи, - тихо сказал Гловер. - И до встречи, но только не в Германии.
        Макс Гловер еще несколько дней назад не мог и помыслить о том, чтобы предложить кому-либо из своего отряда совершить побег. Но подло инспирированная немцами казнь их товарища, а также понимание того, что Шеллен, которого теперь ничто не удерживало, не сегодня завтра уйдет, поколебали его принципы и былую рассудительность. Да и жгучее желание хоть как-то отомстить - а в случае удачи
«хорьков» жестоко накажут - также сыграло свою роль.
        В распоряжении немцев оказалась телега, запряженная жиденькой лошаденкой. Охранники забрались в кузов, Алексу же под предлогом того, что лошади тяжело везти троих, особенно если третий - английский немец, велели идти рядом. Немного погодя они бросили ему вожжи, а сами развалились и, поочередно прикладываясь к фляге, выкрикивали указания, куда ехать.
        - Слышь, земляк, - сказал один из немцев, обращаясь к Алексу, - говорят, англичане добавляют в свое виски конскую мочу, чтобы сильней шибало. Чего молчишь, перебежчик? Смотался перед войной в Англию и теперь небось думаешь, что ухватил Бога за бороду? - «Хорек» явно захмелел. - А вот и нет, земляк, вот мы шлепнем тебя сейчас при попытке к бегству, и весь твой фарт на этом закончится. И свидетелей найдем, чтобы все по-честному.
        - Не-е, Карл, сначала пускай телегу нагрузит, а уж потом…
        Алекс шел молча, даже не поворачивая головы. «А что, - думал он, - если и вправду шлепнут, Гловер не станет и спорить. Решит, что я и в самом деле был застрелен при попытке к бегству. С этими козлами надо быть осторожней».
        Только через час они добрались до станции.
        - Где тут состав с капустой? - обратился один из «хорьков» к пожилому мужчине в темно-синей шинели железнодорожника. - У нас накладная.
        - В четвертом тупике, только с телегой туда не проедешь, да и опоздали вы, любезные.
        - Как опоздали? Как это мы опоздали, если у нас накладная? Сами небось все растащили, крысы тыловые, - разошелся охранник.
        - Это кто здесь крысы? - возмутился железнодорожник. - Сейчас сдам коменданту всех троих, там разберутся, кто тут крысы тыловые!
        - Ладно, ладно, дед, я пошутил, - пошел на попятную «хорек». - Четвертый тупик, говоришь, где это?
        Оставив телегу возле какого-то столба, немцы закинули карабины за спину и вместе с пленным отправились на розыски. Они долго бродили по путям, бестолково шарахаясь то в одну, то в другую сторону, кряхтя пролезали под вагонами или перебирались через тормозные площадки. Несколько сгоревших вагонов и частично разрушенные пути свидетельствовали об очередном недавнем налете американцев. В таких местах шли интенсивные восстановительные работы.
        - Эй, дядя, где четвертый тупик?
        - Вон там. Видишь людей?
        Пожилой железнодорожник оказался прав. Мало того что вагоны с капустой были расстреляны «Мустангами», так что прокисшая жижа частично вытекла и уже высохла на шпалах, являя собой нечто совершенно несъедобное, так еще десятка два человек - конечно же, безо всяких накладных - копошились тут, засучив рукава и вытаскивая голыми руками дурно пахнувшее содержимое из разбитых бочек. Они швыряли его кто в мешки, кто в сумки. Один человек в шляпе и длинном черном пальто набивал капустой солидного вида портфель, а полная пожилая женщина с нелепой пилоткой на голове утрамбовывала капусту в кузове детской коляски.
        - Ну и вонища! - сказал охранник, которого звали Карлом.
        - А ты думал, тебе предложат деликатесы? - хохотнул второй. - Баварские колбасы, господа! Не желаете ли прогуляться до станции - прибыло два эшелона отличнейших баварских колбас.
        Немцы сплюнули, развернулись и пошли назад, допивая по дороге остатки своего пойла. По пути они заглядывали в раскрытые товарные вагоны в надежде найти что-нибудь хоть там. Однажды им попался совершенно целый вагон с отодвинутой примерно на метр створкой двери. Карл подошел, сунул в проем голову и принюхался.
        - Ну-ка, подсади, - скомандовал он напарнику и кряхтя забрался внутрь.
        Стоявший рядом Алекс обратил внимание, что противоположная дверь в вагоне плотно прикрыта, так что не было видно даже световой полоски.
        - Эй, Фриц, иди-ка сюда, - послышалось из глубины.
        - Чего там?
        - Иди, увидишь.
        Фриц снял с плеча карабин, положил его на пол вагона и, хватаясь за крюк дверной задвижки, чертыхнувшись, забрался следом. Как только он это сделал, Алекс изо всех сил навалился на створку двери, стронул ее и накатил до упора так, что крюк защелкнулся. Мало того, он схватил валявшийся тут же кусок проволоки и молниеносно
«опломбировал» дверь, просунув проволоку в специально предназначенное для этого отверстие и сделав скрутку. Изнутри донеслись звуки возни, глухие крики, переходящие в вопли, стук сапог в стены и двери. Потом грянул выстрел. Алекс оббежал вагон с другой стороны. Здесь крюк был откинут, и двум попавшим в западню олухам ничего не стоило откатить незапертую дверь. Но они сообразили об этом слишком поздно.
        И надо же такому случиться, что, как только Алекс запер и вторую дверь, послышался вой сирены. Лучшего и желать было нельзя, ведь этот заунывный вой давал сразу столько преимуществ! Во-первых, все, кто находился на путях поблизости, побежали в укрытие. Во-вторых, сам Алекс мог бежать в каком угодно направлении, и никому этот бег не покажется подозрительным, ведь подозрительным было бы как раз стоять, когда воет сирена. В-третьих, этот чудесный вой напрочь заглушит и без того не очень громкий шум, издаваемый двумя запертыми в вагоне «хорьками».
        Расслышав свистки паровозов, Алекс бросился бежать, крутя головой в поисках движущихся составов. Он знал, что при воздушном налете станции стараются максимально освободить от поездов, отгоняя их порой на десятки километров и не обращая при этом внимания на запреты семафоров. Он пролез под вагонами, оказавшись в узком промежутке между двумя поездами. Хотел было снова сунуться под колеса, но вагоны стронулись с места и, медленно набирая скорость, покатились. Причем сразу с обеих сторон да еще в противоположных направлениях. Выбирай любое!
        Быстро сориентировавшись, Алекс выбрал западное. Он отыскал вагон с тормозной площадкой и, задрав правой рукой полы шинели, разбежался, ухватившись левой рукой за поручень. Небольшая пробежка с тройным прыжком - и он на ступеньках. Поезд быстро набирал ход. Поднявшись на площадку, Алекс уселся на откидное сиденье, отдышался и снял с ремня флягу. Половину ее содержимого он залпом выпил, остатки вылил между вагонами, выбросив туда же пробку-стаканчик. Затем, вынув флягу из суконного чехла, положил ее на прыгающий из стороны в сторону на стрелках пол вагона и со всей силы несколько раз ударил каблуком сапога. Склеенный из двух дубовых половинок корпус раскололся. Внутри, как и говорил Гловер, оказались несколько вложенных один в другой целлофановых пакетов с деньгами и документами.
        Итак, все свершилось наилучшим образом. Карла с Фрицем ждал Восточный фронт, его… Ему нужно было в Хемниц, и он как раз ехал в том направлении. Правда, километрах в семи от Дрездена состав загнали в тупик какого-то полустанка, и Алекс, понимая, что, вероятнее всего, паровоз переценят и вагоны погонят обратно (тем более что тревога была ложной), спрыгнул на насыпь.
        Минут через десять он бодро шел по шоссе, смешавшись с толпой беженцев.

* * *

13 марта, где на попутках, но больше пешком он добрался до Хемница. Это был первый немецкий город, по которому флаинг офицер Алекс Шеллен шел без конвоя. Он плохо помнил этот город, где и бывал-то всего несколько раз, к тому же так давно. И все же одним из воспоминаний его детства была небольшая кирха Святого Иоганна, сложенная из красного кирпича, с незатейливыми часами над главным входом и с двойными узкими стрельчатыми окнами с каждой из четырех сторон колокольни. Он помнил острый четырехгранный шпиль, крытый листовой медью, яркую зелень которой прочерчивали темные полосы потеков. Вот только он совершенно не представлял, в какой стороне искать эту кладбищенскую церковь, рядом с которой должна находиться самая дорогая для него могила.
        Алекс остановил двух молодых людей лет шестнадцати - юношу и девушку:
        - Простите, я здесь проездом и ищу кладбище, на котором есть кирха Святого Иоганна.
        - Святого Иоганна? - задумалась девушка.
        - Да, из неоштукатуренного красного кирпича…
        - Погодите, - догадался парень, - это ведь старое лютеранское кладбище на западной окраине… точно, Йоханесфридхоф, сразу за промзоной Зигмаршенау. Короче, вам нужно сесть вон там на трамвай «двойку», проехать паровозостроительный завод, фабрику швейных машин Бауэра и выйти возле госпиталя Святой Катарины. А там совсем рядом.
        Алекс поблагодарил. Он легко нашел кладбище и сразу направился к домику смотрителя. Проходя мимо кирхи, он еще раз убедился, насколько искажаются со временем детские образы, казалось бы, так достоверно запечатлевшиеся в памяти. Многое на деле оказалось не таким. И цвет стен, и форма шпиля, и переплеты окон южного фасада, и, тем не менее, он был уверен, что здесь ничего не изменилось за прошедшие десять или двенадцать лет. Изменился он сам.
        Смотритель - однорукий инвалид лет шестидесяти - пил чай в компании маленькой девочки, вероятно внучки или правнучки. Ей было лет шесть, не больше, но держала она себя при постороннем очень степенно, словно была здесь официальным лицом.
        - Я ищу могилу матери своего друга, - соврал Алекс. - Он тяжело ранен и лежит в госпитале на севере Померании. Узнав, что я буду проездом в Хемнице, он попросил меня найти могилу и посмотреть, в каком она состоянии. Эти бомбежки… они лишают нас уверенности в сохранности даже могил.
        - Я вас прекрасно понимаю, молодой человек, - закивал смотритель, жестом предлагая гостю стул. - Назовите имя усопшей и, по возможности, дату захоронения.
        - Шеллен Вильгельмина, август тридцать девятого. Перед самой войной. Она должна быть похоронена в фамильном склепе Альтраудов.
        - Ах вот как, Фрида, неси-ка нашу с тобой книгу, - скомандовал инвалид девочке. - Та-ак, сейчас посмотрим. Шеллен, тридцать девятый год, склеп… как вы сказали?
        Он раскрыл большую и, судя по закругленным и замшевым от времени уголкам когда-то жесткой картонной обложки, очень старую амбарную книгу.
        - Семейство Альтраудов, - повторил Алекс. - Там еще должна быть латинская надпись… кажется, о небесных вратах. Да! И ангел с веткой дуба или лавра. Так описал мне надгробие мой друг.
        - Что ж, поищем. - Смотритель водил пальцем уцелевшей руки по строчкам измятых пожелтевших страниц, что-то бормоча себе под нос.
        - Дедушка, а я знаю эту могилу, - сказала вдруг девочка. - Она рядом со старым генералом. Весь последний месяц один дяденька приносит туда цветы. Я спросила его, где он их достает в марте, а он сказал, что покупает в оранжерее за городом.
        - А ты ничего не путаешь? - спросил смотритель.
        Девочка вытянула вперед обе руки со сжатыми кулачками.
        - Вот так ангел держит ветку с листиками и желудями, - сказала она.
        - Рядом со старым генералом, говоришь? Это возле памятника генералу Герману Блюму,
        - пояснил он посетителю, - бывшему командиру восьмого лейб-гренадерского полка Фридриха Вильгельма III, он же первый Бранденбургский. - По всему, дед был старым солдатом кайзеровской армии. - Что ж, пойдемте, посмотрим. У Фриды прекрасная память. Мне кажется, она знает здесь уже каждый камень.
        При словах девочки о свежих цветах Алекса охватила нервная дрожь. Если она ничего не путает, значит, кто-то ухаживает за могилой его матери. Но это мог быть только брат Эйтель! Больше некому.
        - Если кто-то посещает могилу, стало быть, у вашего друга здесь есть родственники. Он ничего о них не говорил? - спросил смотритель, когда они все втроем направились вдоль аллеи, по обочинам которой лежали аккуратные кучи из прошлогодних листьев.
        - Да, разумеется, говорил, но он не был уверен, что они не уехали, так как давно не получал от них писем, - продолжал сочинять Алекс. - А скажи, Фрида, как выглядит тот человек, что приносит цветы? - обратился он к шедшей рядом девочке.
        Девочка остановилась и как-то смешно нахмурила брови.
        - Он очень стра-ашный, - прошептала она, - но мне его жалко, потому что он добрый.
        - Ты сказала страшный?
        - Да. У него черная повязка вот тут, - она приложила ладошку к своему левому глазу, - или тут, - ладошка переместилась на правый глаз. - Нет, тут! И еще шрамы.
        - А сколько ему лет, по-твоему?
        - Сколько лет? - Девочка смешно поджала губки и закатила глаза вверх. - Почти пожилой. Примерно как вы.
        Смотритель рассмеялся:
        - Ах, Фрида, Фрида, - он повернулся к Алексу. - Ее родители здесь же, на Йоханесфридхоф. Живет с тетей неподалеку отсюда, а я ей никто… Проклятая война.
        Еще издали Алекс увидел и вспомнил статую генерала с пышными усами, бакенбардами и в шлеме с длинным шипом, одной рукой он опирался на вынутую из ножен саблю. Ну конечно же, они с Эйтелем даже как-то заметили (в тот день хоронили их бабушку), что длина клинка на несколько сантиметров превышает длину ножен, и этот забавный факт, помнится, развеселил их обоих. Значит, все верно. Еще несколько шагов… Да, вот они - два слова и ангел, высеченные на потемневших каменных плитах. Если выбить зубилом цемент и вытащить один из нижних блоков, откроется вход в подземную часть склепа, где установлены гробы.
        - Как видите, все в полном порядке. Можете так и передать вашему другу, - сказал смотритель. - Ну, пойдем, Фрида, не будем мешать.
        Он взял девочку за руку, и они направились в сторону центральной аллеи. Фрида при этом беспрестанно оглядывалась на застывшего возле могилы человека в поношенной шинели с тощим рюкзаком на плече. Он снял головной убор и стоял не шелохнувшись все время, пока голые ветви кустов и деревьев окончательно не скрыли его от взглядов девочки.
        Первое время Алекс пытался настроить себя на воспоминания, но они были какими-то зыбкими, как будто его постоянно отвлекало что-то более важное, и это что-то содержало угрозу. Потом он понял - все эти памятники и надгробия, все эти деревья, ухоженные аллеи и старая лютеранская церквушка, все это вместе с городом может исчезнуть в любую из ближайших ночей. И если разрушенный город когда-нибудь еще можно построить заново, то восстановить разбитое бомбами кладбище совершенно невозможно. Да и некому.
        Алекс долго рассматривал детали надгробия, словно задался целью запомнить все до мельчайших подробностей до конца своей жизни. На медной табличке, привинченной под высеченной по дуге надписью «Porta Coeli» он прочел имена всех, кто в разные годы были опущены под эти камни. Их было всего шесть и последнее - Вильгельмина Шеллен, урожденная Альтрауд. Ниже, на выступе каменного основания лежали побитые ночными заморозками увядшие розы.
        Алекс почувствовал, что его ноги, прошагавшие за два последних дня не меньше пятидесяти километров, гудят и просто-таки молят о пощаде. Он разыскал поблизости переносную скамеечку, бросил на землю рюкзак и кепи и долго сидел возле могилы, размышляя, как ему быть дальше. Известие о брате, а Алекс почти не сомневался, что сюда приходил именно он, спутали все его планы. Теперь он должен был встретиться с ним во что бы то ни стало.
        Вот только как? Соваться в магистратуру с его документами было крайне опасно. Ждать здесь? Но не будешь же сидеть на кладбище день и ночь. Во-первых, просто замерзнешь, во-вторых, это вызовет подозрение.
        Постепенно мысли, скользя лабиринтами памяти, увели его в прошлое. Он вспомнил минуты прощания на вокзале, тогда, жарким летом тридцать четвертого. Как мама все давала ему наставления, поправляла челку, отряхивала невидимые пылинки с курточки и в конце концов расплакалась и прижала к себе. Она обняла его тогда в последний раз и долго стояла так, не отпуская от себя, словно что-то предчувствовала. Отец с Эйтелем отошли в сторону и тихо разговаривали. А потом мама с братом, ускоряя шаг, шли по перрону за окном их купе, и Алекс впервые видел ее такой расстроенной. Сразу, как только поезд отъехал от станции, он сел писать ей письмо, но после первых слов «Милая мамочка» расплакался сам.
        Алекс затуманенными глазами посмотрел на серые камни невысокого склепа и впервые за все годы, прошедшие после смерти матери, вдруг разрыдался, как ребенок. Уперев локти в колени и прижав ладони к лицу, он даже не пытался сдержать своих слез. Его плечи тряслись, а голова раскачивалась из стороны в сторону. Он в голос со всхлипами повторял родное имя и слово «прости». Потом он долго сидел, свесив голову. Ему было одновременно и легко, и бесконечно грустно.
        - Дедушка, - подбежала Фрида к смотрителю, подметавшему у входа в сторожку, ловко управляясь одной рукой, - а тот дяденька все еще там, - она перешла на таинственный шепот, - он сидит возле могилы и пла-ачет.
        Инвалид остановился и внимательно посмотрел на девочку:
        - Плачет?
        Он задумчиво покачал головой.
        Выйдя за кладбищенскую ограду, Алекс медленно побрел вдоль нее, не представляя, что делать и куда идти дальше. Необходимо было позаботиться о предстоящем ночлеге, но в городе множество беженцев, к тому же, как он отметил еще утром, не менее четверти зданий здесь было уже основательно разрушено или выгорело. Около недели назад Хемниц снова трижды атаковали американцы, швыряя бомбы с большой высоты. Легкий туман и реактивные Ме-262, единственные истребители Люфтваффе, которые имели возможность противостоять «Крепостям», спасли тогда Хемниц от полного уничтожения. Но «турбины», как летчики прозвали эти двухмоторные «Мессершмитты», летали только днем и не могли защитить город от ночного налета «Ланкастеров». А значит, первая звездная ночь этой весны могла стать последней для Хемница. И если потом, уже при свете дня, его прилетят добивать американцы, вряд ли командование поднимет «турбины» на защиту развалин.
        Переходя улицу, он вдруг услыхал резкий звук клаксона, слившийся со скрипом тормозов, обернулся и увидел летящий на себя легковой автомобиль. Алекс отскочил, вытянул вперед обе руки, чтобы защититься от удара, и уперся ими в хромированный обод радиатора. Машина замерла, качнувшись на рессорах. Алекс оттолкнулся от нее, собираясь отойти на тротуар, но, взглянув на лобовое стекло, состоящее из двух узких скошенных пластин, замер. Там, в небольшой, в сравнении с чрезвычайно вытянутым капотом, кабине, не смотря на световой блик стекла, он разглядел лицо человека, левую половину которого скрывала черная повязка. Рявкнул клаксон, и Алекс поспешно уступил дорогу. Мотор взревел, автомобиль, походивший на лишенный крыла и хвостового оперения истребитель, прокатился мимо, но метрах в ста притормозил и, плавно завернув, въехал под арку центрального входа кладбища Святого Иоганна.
        Он! Эйтель это или нет, но про него говорила маленькая девочка. Человек в черной повязке! Алекс бегом бросился к центральному входу, а, добежав, перешел на шаг и пошел к могиле матери, но не по центральной аллее, а одной из боковых, чтобы не попадаться более на глаза смотрителю.
        Он прошел довольно много, решил, что проскочил мимо, в растерянности остановился, повернул назад, потом снова полубегом бросился вперед. Нужно найти «генерала», думал Алекс, его статуя возвышается над кустарником и служит неплохим ориентиром. Вот только высокие старые деревья мешали обзору. Ускоренным шагом он завернул в узкую боковую аллею и буквально налетел на шедшего навстречу человека с черной повязкой на голове. Они оба остановились в трех метрах один от другого.
        Это был офицер в длинной шинели Люфтваффе и сизом шерстяном кепи вместо фуражки. Две звезды на каждом погоне указывали на звание гауптмана.
        - В чем дело? - спокойно спросил офицер, узнав недавнего нарушителя правил дорожного движения. - Вы кто такой, черт возьми?
        Алекс потрясенно смотрел на изуродованное лицо, искаженный шрамами рот и, никогда не слыша своего собственного голоса со стороны, не мог знать, что, несмотря на травмы, голос офицера очень походил на его собственный тембром и чем-то еще, что под силу было бы описать только экспертам языковой фонетики из дознавательного центра «Запад».
        - Вы навещали фамильный склеп Альтраудов? - спросил он. - Ведь так?
        Офицер секунд тридцать не отвечал, единственным своим глазом изучая худощавого парня с покрытыми трехдневной щетиной впалыми щеками, в поношенной шинели и еще более отвратительном головном уборе. Пряжка поясного ремня со свастикой на штыке лопаты и никаких знаков различия, даже в виде нарукавной повязки.
        - Почему вас это интересует? - негромко спросил он в свою очередь.
        - Потому, что сабля генерала Блюма на пару дюймов длиннее ее ножен, - ответил парень, словно произнося отзыв шпионского пароля, настолько нелепыми могли показаться сейчас эти слова стороннему наблюдателю.
        Первой реакцией офицера было недоумение - при чем здесь сабля и ножны, но потом он сделал шаг навстречу и посмотрел прямо в глаза странного человека. Он увидал в белках красноту и заметил легкую припухлость век. Глаза смотрели на него с напряженным ожиданием, даже с мольбой. Но этого же не могло быть!
        Офицер огляделся по сторонам, затем сделал еще полшага вперед и почти прошептал:
        - Алекс?
        Парень кивнул, снял свое кепи и стоял, широко улыбаясь.
        - Откуда?
        Беззвучно смеясь, Алекс показал пальцем вверх.
        - Давно?
        - Почти месяц.
        Алекс порывисто шагнул навстречу и обхватил офицера обеими руками. Тот не препятствовал, но и не сделал ответного жеста. Он стоял с прижатыми по швам руками, глядя в растерянности поверх приникнувшего к нему плеча.
        - Ты ведь узнал меня, Эйтель! - спросил Алекс.
        - Скорее, догадался, - ответил Эйтель (а это конечно же был он), пытаясь высвободиться из объятий. - А как ты-то узнал меня?
        - Мне рассказала одна маленькая девочка, которая знает здесь все могилы…
        - Фрида?… Понятно. Ты уже был у нее? - Эйтель имел в виду могилу их матери.
        - Да, только что.
        - Тогда пошли.
        Узкими, еще не очищенными от прошлогодней листвы аллеями и проулками они быстро направились к выходу. Алекс пытался скороговоркой что-то объяснить брату, но тот не слушал - «Потом, потом». Подойдя к машине - это был черный двухдверный кабриолет с брезентовым верхом, - Эйтель открыл правую дверь, предлагая брату садиться, а сам, обогнув длинный капот, скрывавший огромный трехсотсильный мотор, занял место водителя.
        - Шикарное авто! - восхитился Алекс.
        - «Шестисотый!» «Хорьх» тридцать второго года, - включая мотор, как бы согласился Эйтель. - Теперь таких не делают.
        Машина плавно тронулась. Между братьями произошел диалог, состоявший из коротких отрывистых фраз.
        - Ладно, теперь коротко: ты сбежал?
        - Да.
        - Давно?
        - Два дня назад.
        - Документы есть?
        - Да.
        - Покажи. - Эйтель мельком взглянул на протянутые бумажки и, возвращая их, покачал головой. - Откуда сбежал?
        - Наш отряд работает в Дрездене. Мы помогаем…
        - Так ты был там?
        - Да.
        - Что видел?
        - Нашу площадь. А ты?
        Эйтель кивнул, и они немного помолчали.
        - Отец жив?
        - Надеюсь.
        - А поподробней.
        - Когда я улетал - был жив, но чувствовал себя неважно. Он все время вспоминает о тебе…
        - Ладно, какие у тебя планы?
        - Добраться до швейцарской границы…
        - Но это в другую сторону.
        - Я хотел побывать у мамы…
        Эйтель резко прибавил скорость и больше ничего не говорил. Через несколько минут они въехали в узкий переулок и припарковались прямо на тротуаре возле подъезда невзрачного трехэтажного дома с узким, зажатым соседними зданиями фасадом.
        Квартира Эйтеля располагалась на самом верху и состояла из двух небольших комнат, кухни, ванной и туалета. Она походила даже не столько на жилище холостяка, сколько на временное пристанище военнослужащего, в котором подолгу никто не живет. Минимальный набор старой мебели, плотно задернутые шторы светомаскировки, свисающие с потолка лампочки, лишь одна из которых прикрыта пыльным абажуром из темно-зеленой ткани.
        - Ванная там, - показал Эйтель, - вода, правда, еле теплая. Все необходимое для бритья найдешь в шкафчике. Там, - он показал на плательный шкаф в спальне, - кое-какая одежда. Надень, что подойдет. Я пока съезжу за провизией и запру тебя на ключ. Старайся сильно не шуметь, а то заявится сосед снизу. Потом я намекну ему, что встретил однополчанина. Все, я пошел.
        Лежа в ванне, Алекс не мог поверить своему везению. Как все удачно сложилось! Плен, «хорьки», месиво непролазной грязи на дорогах, забитых беженцами, страх патрулей… И все это позади. Он нежится в ванне, а его родной брат, его Эйти, с которым он уже и не чаял свидеться, сейчас вернется с продуктами, и они, наконец, наговорятся всласть и что-нибудь придумают. Алекс раскинул в сторону мокрые руки и готов был закричать от счастья.
        Ко времени возвращения Эйтеля он уже был чисто выбрит и плотно укутан в обнаруженный им в шкафу старый домашний халат.
        - Ничего, что я…
        - Носи, носи. Я им не пользуюсь. Давай, помогай.
        Они принялись накрывать на стол.
        - Если долго постился, не советую сильно налегать на жирное и хлеб, - предупредил старший.
        Ели почти молча, обмениваясь лишь фразами общего порядка: бомбежки, снабжение, погода. Эйтель коротко сообщил, что был летчиком, а теперь служит в системе противовоздушной обороны города.
        - Расскажи про маму, - спросил Алекс. - И вообще, про все, что с вами было, после того как мы с отцом уехали.
        - Вы что, не получали писем?
        - Эйтель!
        - Ладно.
        Он вышел из-за стола, расположился в небольшом, изрядно обшарпанном скрипучем кресле и закурил.
        - Маму по-прежнему не брали на работу. Намекали на мужа-диссидента, а главным образом, благодаря стараниям Германа Поля, который так и не оставил нас в покое. Тогда мы решили переехать в Хемниц, поменявшись квартирами с родственниками (помнишь нашу покойную бабушку?), - те давно хотели жить в столице. Вроде бы все устроилось - маму приняли в небольшой театрик на проходные роли, я уже подрабатывал - помогал развозить продукты по фабричным столовым для рабочих. Потом два лета занимался в планерной школе, потом мама заболела, пришлось вернуться и быть все время рядом. В тридцать девятом меня хотели призвать в армию, но из-за болезни матери, как единственному кормильцу и опекуну, дали отсрочку. Я тогда записался в пожарные…
        - В пожарные? Ты ничего об этом не писал.
        - Ну, не совсем в пожарные - наша бригада лазила по городским чердакам и кистями, которыми работают побельщики, обмазывала деревянные стропила специальным противопожарным составом - антипиреном. Это обычный суперфосфат - удобрение, - разбавленный водой один к трем. Мы понятия не имели, что готовимся к войне. Работа грязная, нудная и тяжелая, но зато я всегда был поблизости и мог навещать маму в обеденный перерыв. А в августе ей стало совсем плохо. Врач предупредил о скорой развязке. Я был в отчаянии, а тут еще меня вызвали в Дрезден для прохождения медкомиссии - я, как зачисленный в истребительный резерв Люфтваффе, должен был пройти испытание на специальной центрифуге. Я отсутствовал чуть более суток, но, когда вернулся, мамы уже не было - пустая квартира, окровавленные простыни и соболезнования соседей. После похорон прибрался, запер дверь, оставив ключ знакомому, и отправился на призывной участок. В прошлом году в наш дом попала бомба, и мне временно дали эту квартиру. Вот и все. Теперь ты рассказывай. - Эйтель впервые с интересом посмотрел на брата. - Ты-то с какой стати заделался пилотом? И
вообще, как здесь оказался?
        Алекс пожал плечами, мол, так уж вышло, что тут поделаешь.
        - Отец мечтал, чтобы я получил хорошее образование и престижную профессию, и очень не хотел видеть меня в военной форме, да еще если это форма чужой армии. Его главная мечта - вернуться на родину. Понимая, что я втемяшил себе в башку военную службу, он предложил мне поступить в Королевскую территориальную кавалерию. Это что-то вроде Национальной гвардии США - работай кем хочешь, но иногда езди на сборы вроде скаутских и играй там в войну под присмотром отставных офицеров. Но я, убедив отца, что это одно и то же, записался в Резерв Королевской авиации…
        - Понятно, - прервал Эйтель, - подробности потом. Как ты сюда-то попал?
        Алекс рассказал, что со временем стал членом экипажа бомбардировщика и 13 февраля, сам того не ведая, вылетел на Дрезден. Он ожидал негативной реакции брата, но Эйтель слушал, не перебивая и не задавая вопросов. Казалось, что вся эта эпопея его, если и интересует, то лишь чисто с фактологической стороны. Только когда рассказ дошел до места с угнанным «Фокке-Вульфом», Эйтель хмыкнул и с явным недоверием посмотрел своим единственным глазом на младшего брата.
        - Постой, ты хочешь сказать, что посадил «Фоккер» без мотора?
        Алекс рассмеялся:
        - Посадил - это громко сказано. Скорее удачно упал.
        - Но остался цел и невредим?
        - Ну… практически, да. А что?
        Эйтель с сомнением покачал головой:
        - Слушай, а может, это был вовсе не «Фоккер»?
        - Я, по-твоему, не разбираюсь в ваших самолетах? - обиделся Алекс. - У вас, между прочим, в отличие от нас, всего два типа одномоторных истребителей. Запомнить не трудно.
        - Нет, но в темноте мог спутать… например с «Мессершмиттом».
        Алексу сразу припомнился разговор с майором в больничной палате без окон. Тот тоже приставал с расспросами, касающимися посадки «Фокке-Вульфа».
        - А у вас что, появились «Мессершмитты» с воздушным охлаждением? - задал он встречный вопрос. - Или для улучшения обзора с них срезали гаргроты позади фонаря?
        Эйтель поднял бровь и снова качнул головой.
        - Рассказал бы кто другой, не поверил бы, - произнес он с сомнением. - Знаешь, что написано в наших наставлениях? При остановке мотора на «Фокке-Вульфе» любой модели, когда нет шансов запустить его снова, пилот должен как можно быстрее отстрелить фонарь и покинуть самолет. С выключенными двигателями наши «Фоккеры» мгновенно превращаются из скоростных истребителей в скоростные бетонные балки, падающие вертикально вниз. Сажать их категорически не рекомендуется. Во-первых, все равно разобьешь и он будет списан, во-вторых, разобьешься сам и тебя тоже спишут. Только прыгать.
        Алекса слегка задели черствость и недоверие брата.
        - Знаешь, я хоть ваших наставлений и не читал, но почему-то пришел к аналогичному выводу - отстреливать фонарь и прыгать. Да только в этом случае мы с «Фоккером» все равно разбились бы, хоть и по отдельности. Парашюта-то у меня не было!
        - Ладно, не обижайся, - в голосе Эйтеля Алекс ощутил признаки смягчения. - Если все так и было, то тебе, брат, удалось совершить нечто выдающееся. Истребитель с такой небольшой площадью крыла и таким тяжелым мотором использовать в виде планера, да еще ночью - наипоследнейшее дело. Это уж когда действительно ничего другого не остается. С какой высоты ты начал разгон?
        Они обсудили нюансы уникальной посадки. Алекс ладонью правой руки, как делают это все пилоты в подобных случаях, показывал брату свое пикирование, выход на глиссаду и даже кувырок после пробежки по заснеженному полю. Заинтересованный разговор двух летчиков по-настоящему захватил обоих братьев. Льдинка отчуждения, а может быть простой неловкости, как следствия долгой разлуки и необычности ситуации, незаметно растаяла.
        - Ты так и не научился курить? - спросил старший, извлекая из пачки очередную сигарету фабрики Хуго Цитца. - Запомни на будущее, когда снова будешь сажать
«Фоккер» без мотора, ставь лопасти винта на нулевой угол. Если в нижней части окажутся сразу две из них, то, согнувшись при ударе, они образуют некое подобие лыж. Шасси, понятное дело, не выпускай. Чего ты?… Так написано в одной из наших инструкций… Да я тебе потом покажу, сам увидишь…
        Затем Алекс продолжил свой рассказ о плене и побеге. Случай с запертыми в товарном вагоне подвыпившими охранниками немало позабавил Эйтеля, а вот про историю с Каспером Уолбергом Алекс пока умолчал - не хотел, чтобы у брата создалось нехорошее впечатление о его товарищах по плену. Когда тема одиссеи младшего Шеллена была исчерпана, Эйтель принес с кухни бутылку коньяка:
        - Ладно, давай за встречу. Мне много нельзя - завтра рано на службу.
        Они выпили.
        - Ты помнишь Шарлотту? - как бы невзначай спросил Эйтель, продолжая сжимать в руке пустой стакан.
        Все время разговора он сидел к брату вполоборота, скрыв, насколько это было возможно, левую половину своего лица. Возможно, у него уже выработалась такая привычка, чтобы не травмировать собеседника.
        - Конечно. Где она? Она здесь, в Хемнице?… Ну чего молчишь? Она жива?
        - Она звонила мне месяц назад. Тогда была жива.
        Алекс ждал.
        - Она позвонила из Дрездена в Дебериц. Тринадцатого, - тихо добавил Эйтель.
        - Тринадцатого февраля? - настороженно спросил Алекс.
        Эйтель кивнул и снова плеснул в стаканы.
        - Я в тот момент был на службе. Мне передали только на следующий день. Она собиралась приехать на пепельную среду в Хемниц, а в тот вечер должна была вести детей на праздничное представление в цирк. Она ведь сразу после школы стала работать в гитлерюгенде. Пошла по детской линии. А в сороковом в рамках детской эвакуационной программы уехала с партией детей сначала в Восточную Пруссию, потом в Болгарию. Подальше от ваших бомбардировщиков. Из одного Берлина осенью сорокового вывезли двести тысяч детей.
        - У нас делали то же самое, - задумчиво произнес Алекс.
        Эйтель сжал стакан в руке.
        - Я наводил справки: никто из тех, кто был у Сарасани, не спасся. Никого даже не опознали. Останки свезли на площадь Старого рынка и сожгли прямо напротив нашего с тобой дома.
        Он залпом выпил.
        - Знаешь, Эйтель, - Алекс сжал обеими ладонями лицо, - поверь…
        - Не надо. Пей и давай укладываться. У меня завтра много работы.
        Минут через десять они выключили свет. Алекс расположился на диване, старший брат
        - на скрипучей раскладушке.
        - Эйтель.
        - Чего еще?
        - Ты любил ее?
        Ответа не последовало.
        - А помнишь наши походы на Везениц?… - Раскладушка резко заскрипела. - Ладно, не буду. Ты прав, всего этого, пожалуй что, и не было. Послушай, - Алекс приподнялся на локте, - я слышал, недавно Хемниц снова пытались атаковать. Ты был здесь в тот день?
        - Был.
        - Расскажи.
        - О чем? По нашим оценкам, они сбросили больше полумиллиона зажигалок, но промахнулись, и город, как ты сам убедился, почти не пострадал. О чем же рассказывать? И потом, во время налета я, согласно своей должностной инструкции, обязан находиться в бункере вместе с городским начальством, так что подробности мне неизвестны.
        - Эйтель, это не праздное любопытство, - оживился Алекс. - Понимаешь, ваши пушки стоят совершенно неправильно. Толку от них будет не больше, чем в Дрездене. Проще сказать - вообще никакого.
        - Да ну!
        - Я серьезно. С таким же успехом их можно все до одной свезти в лес километров за сто и утопить в болоте.
        - Слушай, умник, а не тебя ли совсем недавно сбила наша пушка? - обозлился Эйтель. Он чиркнул спичкой и снова закурил.
        - Меня. И еще пять «Ланкастеров», - подтвердил Алекс. - Из тысячи! И это в Дрездене, где ПВО было гораздо мощнее. Ты погоди, я ведь не просто завел этот разговор. У вас отличные зенитки, надо только правильно их расположить. А для этого нужно понять структуру нашей воздушной атаки. Ведь мы бомбим ночью по тщательно разработанному и утвержденному плану. Американцы - другое дело: они бросают бомбы днем с большой высоты без всякого плана, когда город уже в огне и его ПВО подавлена. Тут уж ничего не поделаешь. Но наша атака разворачивается по строжайшему сценарию буквально по секундам. И, если сбить этот сценарий в самом начале, она просто провалится. Понимаешь? Обязательно в самом начале.
        - В самом начале, говоришь?
        - Да. Сразу после того, как осветители подвесят свои фонарики. Послушай, если маркировщики пометят цель «зеро» и сделают это достаточно точно, противостоять всем остальным будет уже практически невозможно. Десять или пятьдесят сбитых вами бомбардировщиков ничего не решат. Точно так же, как ничего не решат лишние двадцать или пятьдесят ваших пушек. Отсюда вывод - нужно сорвать маркировку цели зеро. Это единственный шанс. По времени это не больше нескольких минут. Пять минут боя и… либо жизнь, либо… - Алекс откинулся на кровати и заложил руки за голову.
        - Так просто? - вяло спросил Эйтель, с шумом выдыхая дым. - Даже неинтересно.
        - Напрасно иронизируешь, брат. Как раз у таких сравнительно небольших городов, как Хемниц, и есть шанс. Если по Берлину составляется много планов штурма для каждого района отдельно, то для Хемница в настоящий момент он один. Он утвержден совсем недавно, и, пока не появятся увесистые данные о его ошибочности, никто ничего не станет менять. Пойми одно, если те, кто идет за маркировщиками, не увидят огни маркеров, они ничего не смогут сделать. Пойти на второй заход - значит только устроить в небе бесполезную кучу-малу, да и топлива на это, как правило, не припасено. В таком случае командующий скорее всего даст приказ на отход. А если и не даст, то девяносто пять процентов бомб упадет мимо.
        - Ну понятно, понятно. - Эйтель заскрипел на своей раскладушке, потом встал, зажег свет и подсел к столу. - Что ты конкретно предлагаешь?
        Алекс быстро скинул ноги с кровати и, закутавшись в одеяло, тоже подсел к столу.
        - Всю артиллерию собрать в одном месте на направлении подлета маркировщиков. Их всегда немного: шесть, восемь, максимум десять «Москито». Это летающие деревяшки без намека на бронирование. Плотная заградительная стена из шрапнели и пуль в состоянии превратить их в труху.
        - Дело за малым - узнать, где эта самая цель зеро и откуда к ней подлетят маркировщики, - отозвался Эйтель.
        - А голова на что? - едва не закричал Алекс. - Голова! Вы хоть раз облетали свои города ночью при луне или при свете магниевых бомб? Ставили себя на место вражеских патфиндеров? В каждом городе есть два-три объекта, хорошо видимых именно ночью. Днем на них никто не обращает внимания, но ночью они как на ладони. И это вовсе не колокольни и башни ратуш. Ты как летчик должен понимать, что сверху, да еще в темноте, лучше всего видны протяженные плоские объекты, а не высокие здания.
        - Алекс перевел дух. - У тебя есть карта?
        Эйтель достал из письменного стола планшет. Накинув на плечи шинель, он расстелил на столе большую карту Хемница, густо исчерченную цветными карандашами. Линии обозначали оптимальные маршруты подвоза горючего и боеприпасов к батареям, места складирования, пути эвакуации населения, линии фельдъегерской связи, расположение штабов, важных учреждений и тому подобное. Алекс не сразу отыскал за северной окраиной едва заметный прямоугольник, длина которого в масштабе карты составляла около ста метров и ширина около шестидесяти.
        - Это вот, например, что? - спросил он.
        - Это? - Старший Шеллен склонился над столом, прищурившись единственным глазом. - Это старый кавалерийский плац. При кайзере здесь был расквартирован не то драгунский, не то кирасирский полк. Вот их казарма, вот конюшни. Сейчас там какие-то склады. Был еще деревянный манеж, но он сгорел еще до войны.
        - А ты когда-нибудь видел, как выглядит этот плац с высоты?
        - Нет, но я понял, к чему ты клонишь. Хочешь сказать, что это может быть той самой целью для ваших «Мосси».
        - А почему бы и нет? - Алекс жестом руки остановил брата. - Спокойно! Во-первых, этот плац посыпан какой-то крошкой, возможно с добавкой белого мрамора или светлого песка, так что с высоты метров пятьсот его видно уже за несколько километров. Во-вторых, совсем рядом проходит лента автобана, а здесь еще и железная дорога. Это своего рода нити Ариадны. В-третьих, плац за чертой города, что облегчает дальнейшую разметку городского центра следопытам. Ну… и в-четвертых… я просто знаю, что это исходная точка атаки.
        - Знаешь?
        - Да.
        Алекс рассказал об услышанном им в пересыльном лагере разговоре.
        - Ну хорошо, а если они изменили план?
        - Маловероятно. Зачем? Ведь по нему была только одна неудачная попытка - последняя. Но вы все равно ни черта не поняли. Неудача была обусловлена исключительно плохой видимостью. Хотя… риск, конечно, есть. - Алекс увидел, что Эйтель задумался. - Ну, что скажешь?
        - Скажу, что нечего было строить из себя умника, раз знал и так. Все, гаси свет. Утром поговорим.

* * *
        Но утром разговора не получилось. Эйтель разбудил брата, предупредил, чтобы тот сидел тихо как мышь, и уехал на службу. Весь день Алекс маялся в пустой квартире. Книг здесь почти не было. «Курс бомбометания» Камилла Ружерона, таблицы идентификации самолетов, географический атлас да несколько справочников. Впрочем, нашлась одна книжица, которая когда-то была и в их семейной библиотеке, - это
«Третий рейх» Артура Мёллера ван ден Брука. Алекс сразу вспомнил знакомую обложку и то, с каким уважением отец отзывался об этом человеке, переводчике, писателе и публицисте, открывшем для немцев всего Достоевского. Ему припомнился спор между родителями, свидетелем которого он невольно явился.
        - Если бы Мёллер не покончил с собой в двадцать пятом, он окончательно разошелся бы во взглядах с Гитлером, Вильгельмина, - с жаром говорил отец. - Не может человек, чьим кумиром был Достоевский, которого сами русские называли совестью нации, иметь общее с вашим фюрером. И как бы теперь Гитлер ни превозносил его, записывая посмертно в свою бездарную компанию, ему не переубедить думающих немцев, что Третий рейх, о котором мечтал Артур Мёллер, - это то, что строит сейчас твой любимый Адольф.
        От нечего делать Алекс принялся листать книгу. Постепенно его увлекла восторженная гармония ее фраз, словно это была не политическая публицистика, а поэма в прозе - печальная о настоящей судьбе родины и оптимистичная о грядущем обетованном рейхе.

«Сегодня над Германией развевается только одно знамя, которое есть знак страдания, тождественный нашему бытию: одно-единственное знамя, которое не терпит рядом с собой другие цвета и отбирает у людей, идущих под его мрачной сенью, всякую охоту к пестрым вымпелам и радостным штандартам: только черное знамя нужды, унижения и крайнего ожесточения, явленного в сдержанности, чтобы не стать отчаянием - стяг смятения мыслей, кружащих днем и ночью подле судьбы, уготованной нашей безоружной стране сговорившимся против нее миром»[Артур Мёллер ван ден Брук, «Третий рейх», перевод с немецкого С. Г. Аленова.] .
        Эти написанные в двадцать втором году строки перехватывали его дыхание. Алекс закрывал глаза и пытался осмыслить всю глубину отчаяния человека, стоявшего уже на грани самоубийства и писавшего, что «нельзя представить конец для великого народа более великолепный, нежели гибель в мировой войне, которая заставит напрячься весь мир для того, чтобы справиться с одной-единственной страной». «…Ни в одной другой стране ценности не являются столь загадочными, столь необъяснимыми и непостижимыми, столь разрозненными и в то же время столь цельными, как в Германии, где они подобны то сокровенным признаниям, то диким схваткам миров…»
        Потом он отыскал в ящике письменного стола вчерашнюю карту и долго ее рассматривал. Убирая карту, Алекс наткнулся на странного вида бумажку и не сразу догадался, что это английская листовка. Она была подписана Артуром Харрисом и, судя по тексту, относилась к первой половине сорок третьего года.

«…Почему мы это делаем? Не из желания отомстить, хотя мы не забыли Варшаву, Роттердам, Белград, Лондон, Плимут, Ковентри. Мы бомбим Германию всё сильнее, чтобы сделать для вас невозможным продолжение войны. Это - наша цель. Мы будем преследовать вас безжалостно, город за городом: Любек, Росток, Кёльн, Эмден, Бремен, Вильгельмсхафен, Дуйсбург, Гамбург - и этот список будет всё длиннее. Если вы хотите позволить ввергнуть себя в пропасть вместе с нацистами, это ваше дело. В Кёльне, Руре, Ростоке, Любеке или Эмдене могут полагать, что своими бомбардировками мы уже достигли всего, чего хотели, однако у нас другое мнение. То, что вы пережили до этого, будет несравнимо с тем, что ещё впереди, как только наше производство бомбардировщиков наберёт силу, а американцы удвоят или учетверят нашу мощь…»
        Эйтель вернулся поздно вечером. Принес продукты и швырнул на стол серую книжечку с орлом на обложке.
        - Ознакомьтесь, ваше сиятельство.
        - Что это?
        - Документы. С теми, что у тебя, только в подвале сидеть.
        Алекс раскрыл солдатскую книжку.
        - Генрих двадцать шестой? - воскликнул он удивленно. - Это как так?
        - А что тебя удивляет? - Эйтель деловито извлекал из бумажного пакета консервы. - Лейтенант дер флигер Генрих 26-й Реусс фон Плауен. Ваше княжество совсем недалеко от этих мест. Забыл?… Теперь ты отпрыск младшей линии дома Реусс. Между прочим, три недели назад на Восточном фронте был убит глава дома Генрих 45-й. Об этом писали в газетах. Титул князя унаследовал представитель средней линии Генрих 4-й Реусс фон Кёстриц. Имей это в виду. И учти, этот зольдбух стоил мне восемьсот марок. Так что поаккуратней.
        - Спасибо, конечно, только…
        - Что только? - недовольно спросил Эйтель.
        - Да нет, я так. Спасибо, говорю, что не Людовик XIV.
        - Что было, то и взял. - Эйтель выхватил книжку из рук брата. - Зато ты - летчик, пилот истребителя, и у тебя железный крест второй степени. Обрати внимание - в списке твоих наград африканская медаль. Это означает, что в Ливии и Египте ты помогал Муссолини громить англичан. Фюрер, правда, запретил ее носить. Еще ты должен знать назубок все записи из этой книжки. Вот, смотри, у тебя двенадцать пунктов - это твой персональный счет. Не ахти какой, конечно, но все же получше, чем ты навоевал на своего короля. Вызубри все награды, ранения, даты, воинские части и прочее. Завтра попробую разыскать в библиотеке что-нибудь про княжества Реусс, будь они неладны. А теперь давай открывай тушенку.
        Алекс смутно помнил из школьного курса истории Германии, что с середины семнадцатого века всех мальчиков в княжеских семьях Реусс называли в честь основателя дома одним и тем же именем Генрих, присваивая при этом каждому порядковый номер. Причем в княжестве младшей линии нумерация вновь начиналась с единицы при наступлении нового века, а в старшей - при достижении кем-то сотого номера.
        - А где владелец этих документов? - спросил он за ужином.
        - Его считают пропавшим без вести во время последнего налета на Лейпциг. Только, если эти корочки попали в руки отщепенцев, считай - их хозяин мертв.
        - Каких еще отщепенцев? - замер с вилкой в руке Алекс.
        - Ты многого не знаешь из того, что тут происходит и чем мы живем, - чуть ли не с жалостью в голосе произнес Эйтель. - Да ты ешь, ешь. Помнишь нашу компанию? Суслика, Птицелова, Таблетку? В тридцать третьем мы все были отщепенцами, только не знали об этом. Потом все переменилось. Один уехал, - Эйтель коротко взглянул на брата, - Котлета куда-то пропал сразу после ареста отца в тридцать пятом. Помнишь Давида Поккуса и его грузовичок?… Его отправили в Дахау. Это такая курортная зона под Мюнхеном. К тому времени половина из нас уже были в гитлерюгенде. Но не все. Франца Польцера, надеюсь, не забыл? Вот он теперь главарь местной банды отщепенцев. После гибели брата - Суслика убили в уличной драке - перебрался в Хемниц, выправил себе белый билет и держит в страхе северные окраины. По ночам туда не суется даже полиция.
        - Да кто же они такие, эти отщепенцы? - не переставал удивляться Алекс. - Разве в Германии еще не всех пересажали по лагерям? Я думал, что здесь даже уголовников не осталось.
        - Выходит, что не всех. Банда Француза называет себя «ночными койотами». Есть и другие шайки, и у всех такие же дурацкие названия. Средний возраст от пятнадцати до двадцати пяти, в составе в противовес гитлерюгенду - вместе и парни, и девушки. До войны они ходили в походы, в укромных местах устраивали запрещенные сборища со спиртным и джазом, поколачивали гитлеровскую молодежь. Теперь с этим сложнее, многих переловили. Кого на фронт, кого в лагерь. Зато те, кто остались, сделались более непримиримыми и осторожными. Вооружаются, крадут документы, укрывают беглых и евреев. В сорок третьем в Кёльне «пираты эдельвейса» убили шефа гестапо. Из ста шестидесяти пойманных тринадцать казнили публично - повесили прямо на улице, как в средние века. Конечно, это не Сопротивление. Отщепенцы, пожалуй, самое точное определение. Половина из них воры и пьяницы, но есть и идейные. Днем они где-то работают или делают вид, а по ночам что-то пишут и рисуют на стенах. Говорят, даже в берлинском метро появлялись антиправительственные призывы. Хольцер, правда, не из их числа.
        - А у тебя с ними какие отношения? - спросил Алекс.
        - Никаких. Я просто знаком кое с кем. По роду службы я знаю здесь многих.
        - Понятно. И все же, как по-твоему, где сейчас настоящий Генрих за номером 26?
        - В могиле вместе с другими неопознанными, - будничным тоном ответил Эйтель, ковыряясь вилкой в консервной банке. - Кто-то сразу после бомбежки вытащил из его кармана документы и продал «койотам». У Француза таких книжек целая пачка, но по возрасту и внешности подошла только эта. Завтра они же обещали сделать для тебя отпускное удостоверение в связи с необходимостью реабилитации после перенесенного воспаления легких. У тебя теперь хронический бронхит, так что не забывай временами покашливать.
        Алекс несколько раз кашлянул, вздохнул и принялся изучать военную биографию Генриха 26-го.
        - А ты, Эйтель, тоже вступил в гитлерюгенд? - спросил он через несколько минут.
        - Пришлось. Иначе меня не приняли бы в планерную секцию летного корпуса.
        - Расскажи.
        Эйтель пожал плечами, как бы говоря «чего тут рассказывать».
        - В тридцать шестом году я был зачислен в Немецкий Летный союз. Теперь это Национал-социалистический летный корпус. В Дрездене размещался 38-й штандарт. Практическое обучение мы проходили в планерной школе в Швандау под Гегельбергом. Весной тридцать девятого меня перевели в штат инструкторов, я получил униформу и длинный флигердольх[Fliegerdolch - кинжал летчика.] . Из-за болезни матери, правда, пришлось все бросить и вернуться в Хемниц. Потом, уже во время войны, меня призвали в армию и направили в летную школу Люфтваффе. Так я стал истребителем.
        Он замолчал.
        - Ну? - Алекс ждал продолжения.
        - Что, ну? Воевал на Восточном фронте, набирал пункты. До рыцарской степени не хватило двадцати пяти из положенных на востоке ста. В сорок втором перевели на запад против «Крепостей» ваших американских союзников. Попал в 26-ю эскадру
«Шлагеттер». Командиром нашей второй группы был тогда гауптман Конни Майер. Однажды он лично сбил «Крепость» и сразу принялся сочинять для нас длиннющую инструкцию о том, как это делать легко и просто. Инструкцию перепечатали в сорока экземплярах и раздали каждому. Да только мы так и не поняли, в чем там суть, и продолжали нападать на американцев по старинке: первая атака всей оравой, а потом
        - кому как заблагорассудится. Со стороны это, наверное, походило на жужжание пчел вокруг медведя. Многим просто хотелось поскорее расстрелять боекомплект и смотаться подальше. Кончилось тем, что Майер решил повторить свой успех строго по собственным же рекомендациям. Помню, было это 2 января - не лучшее время для войны. Нам сообщили, что американцы направляются в Ромилле-сюр-Сейн на ремонтные базы, где французы латали наши самолеты. Мы обогнали их на параллельном курсе километров на шесть, развернулись и, как учил нас Майер, пошли в лобовую на первую коробку. Сбили пять штук, потеряв пятерых своих. Успех был налицо - за пять бандур с сорокаметровым размахом крыльев и пятью десятками летчиков всего лишь пять наших козявок с пятью пилотами. Только нас такой расклад почему-то не радовал.
        - А Майер? - спросил Алекс.
        - А он как раз оказался в числе тех пятерых. Говорили, что остался жив, но назад он уже не вернулся. Листки из его инструкции попадались мне потом в туалете и даже на летном поле. Судя по масляным пятнам, в них заворачивали бутерброды или свиные котлетки. А вскоре я сам сбил «Либерейтора» и, когда мы вернулись на Эббивиль - наш тогдашний аэродром - пригрозил своему звену, что с понедельника тоже засяду за инструкцию.
        - А как ты его сбил? - заинтересовался Алекс.
        - А ты меня спроси! Помню только, что атаковал из левой нижней полусферы с правым разворотом и дурацкими мыслями в голове: кто заменит меня вечером за игрой в скат
        - у нас сложилась азартная тройка - и сильно ли расстроится унтерфельдфебель Кляйбер, которому я задолжал девяносто марок. Если серьезно - целил в задний колпак, пытаясь сначала вырубить пулеметчика, а попал в мотор. Случайность. У стрелка, я так думаю, либо замерзла турель, либо он просто оказался растяпой. Позже я твердо уяснил - с какой стороны ни подлетай к этим бандурам, отовсюду плохо. Их пулеметы - нашим не ровня. Я уж не говорю про боекомплект, который у тебя кончается через полминуты, а янки могут молотить сколько душе угодно. Механики не успевали менять наши бронестекла и заделывать дырки.
        - А вам кто мешал понастроить что-то подобное? - не удержался Алекс.
        - Да пошел ты! - Эйтель сверкнул своим единственным глазом. - Если бы вашими конструкторами командовал пьяница и наркоман, я поглядел бы, на чем бы вы сейчас летали.
        - Это кто ж такой? - удивился Алекс. - Не Удет ли?
        - Он самый. Я, конечно, преклоняюсь перед его прошлыми заслугами, но так изгадить порученное дело! Впрочем, он все понял, потому и застрелился.
        - То есть как? - еще больше удивился младший Шеллен. - Разве он не погиб при испытаниях?
        - Кто погиб? Удет? Ха-ха! - Эйтель вскочил и принялся расхаживать по комнате. - Сейчас ты скажешь, что с тех пор прошло много времени и мы могли бы наверстать упущенное…
        - Ты так и не рассказал, где тебя ранили, - перебил его Алекс.
        Старший Шеллен остановился, затем снова вернулся на свой стул, достал сигарету и не спеша закурил.
        - Ты об этом? - Выпустив струйку дыма, он нарисовал пальцем в воздухе овал вблизи своего лица. - Слыхал про наши штурмовые эскадрильи? Хотя… вы-то как раз с ними и не сталкивались. Не сталкивались в прямом смысле, - подчеркнул Эйтель.
        - Ты имеешь в виду таран?
        - Именно. В самом конце сорок третьего один тип предложил Галланду - бывшему командиру нашей эскадры, а на тот момент - уже инспектору истребительной авиации - создать эскадрильи смертников для борьбы с американскими «Крепостями» методом тарана. Тот послал его к черту, но, поскольку слух о чем-то эдаком уже дошел до шефа, наш Адольф решил смягчить эту идею и сформировать пару-тройку экспериментальных соединений перехватчиков. Вскоре им удалось выбить из американской боевой коробки сразу несколько «мебельных фургонов». Рейхсмаршал пришел в восторг, и по всем эскадрам полетел циркуляр о формировании аналогичных эскадрилий, которые назвали штурмовыми. Если ты не забыл еще нашу историю, то знаешь, как в восемнадцатом принялись создавать штурмовые батальоны из добровольцев. Эти ребята, обвесившись гранатами и измазав лица сажей, бежали на полусогнутых на французские окопы с оскаленными лицами, а то и с ножами в зубах. Если помнишь, кратковременный успех от такой тактики был. Мы, даже, рванулись было на Париж, да только все наши планы сорвали веселые «пончики»[Прозвище американских солдат, начавших
высадку в Европе в 1918 году.] , понаехавшие из-за океана. В общем, решили теперь применить нечто похожее и в воздухе. Эскадрильи стали набирать из добровольцев и, заметь, не просто из добровольцев, а из тех, кто потерял свои семьи в результате ваших бомбежек. Отбирали не лучших, а тех, кому собственная жизнь казалась уже не столь большой ценностью, чтобы за нее цепляться. Командиров эскадрилий и выше, а также рыцарских кавалеров не брали. В то время их было еще жалко. А от принятых требовалось одно - сбивать «Крепости» любой ценой. И самым эффективным способом открыто провозглашался таран. «Сто девяностый» усиленного бронирования назвали таранным истребителем, как будто это что-то кардинально меняло. Была даже разработана инструкция, как ловчее покидать самолет после тарана, когда у него отвалилось все, что только может, но ты еще жив. Как тебе такая рекомендация: подлететь к американцу сзади и изрубить своим винтом его руль направления? Но самым верным считалось лобовое столкновение. После него вообще не нужно было покидать самолет, поскольку это происходило автоматически и очень быстро.
        Эйтель молча сделал несколько неторопливых затяжек.
        - Так ты что, записался в эти смертники, что ли? - удивленно спросил Алекс.
        - А чего? Семьи у меня не было, до больших погон я не дорос. Опять же солидная прибавка к жалованью плюс вино и сигареты без ограничений.
        - И много ты успел выкурить тех сигарет?
        - Не очень. Но я все же сбил этот чертов «Боинг» в третьем бою. Мне об этом рассказали потом, недели две спустя, как только я снова начал соображать. В тот день с моей физиономии сняли пропитанную висмутовой мазью марлю, и я посмотрел на себя в зеркало единственным своим глазом. Глаз, несколько выбитых зубов и мой бронированный ящик стоимостью в сто тысяч марок за «семнадцатый Боинг» - неплохая сделка. Оказывается, мы завалили в тот день 28 «мусорных контейнеров». У вас там, на острове, должны были слышать.
        - В конце января сорок четвертого? Конечно, - подтвердил Алекс, - потом весь февраль американцы ходили как в воду опущенные. В их 8-й армии было что-то вроде траура. Они только молча тянули пиво в пабах да подсчитывали, у кого сколько не хватает до 25 вылетов, когда можно будет собирать чемодан. Вот черт! - Алекс хлопнул себя по коленке. - Оказывается, одну из этих «Крепостей» сбил мой родной брат, а я и не знал! Но ты хоть помнишь, как это сделал?
        Эйтель отрицательно покачал головой:
        - Помню только, что расстегнул привязные ремни, а кольцо парашюта прицепил к крючку для планшетки.
        - Справа на стенке?
        - Точно. Видел бы ты, на кого мы походили! - усмехнулся Эйтель. - Похлеще штурмовиков в восемнадцатом. Надевали на себя столько… лишь бы поместиться в самолет - куртки, ватники, кучу штанов, меховые сапоги, рукавицы. Надеялись, что это и предохранит от ушибов, и не даст быстро замерзнуть, когда будешь валяться на снегу или болтаться на дереве без сознания. На голове поверх шлемофона - вязаная или меховая шапка, на которую нахлобучена стальная пехотная каска без подшлемника. Ее туго пристегивали под подбородком на брючный ремень, чтобы потом не сорвало ветром. Лица мазали театральным гримом (кто-то раздобыл целую коробку). Одни - для куражу, другие - чтобы как-то замаскировать собственный страх. К животу веревкой или ремешком привязывали огромную пуховую подушку или две. В таком виде загружались в кабину, на которую механики надвигали сварные фонари из десятимиллиметровой броневой стали с двумя крохотными оконцами по бокам. Весь обзор - только через двойное переднее бронестекло толщиной в десять сантиметров. В танке - лучше! Вот так, брат… А на колонну нас выводили истребители с люминесцентной
полосатой раскраской. К их крыльям привязывали фальшфейеры с проводами. Наводящие поджигали их незадолго до начала атаки, чтобы мы лучше видели. Потом они орали по радио, что уходят в сторону, давали отсчет и ныряли вниз, а мы открывали огонь из всех стволов без пристрелки, стараясь, по возможности, навести трассеры на кабину пилотов или моторы. А уж если ничего не оставалось, кроме как идти на таран, то в самый последний момент отстегивали ремень, отстреливали к чертовой бабушке фонарь, голову вниз, лицом в подушку, а каской - в приборную панель. А за оставшиеся миллисекунды быстро просили Бога или Сатану выбросить тебя из кабины, и желательно не по частям. Вот и все. Сделал ли я в тот день все, как сейчас сам рассказал, не помню. Скорее всего, было по-другому. Знаю только, что мой таран подтвердили трое и мне зачли сразу три пункта.
        Алекс потрясенно смотрел на брата.
        - Вас же толкали на верную смерть! - произнес он. - И много было таких, кто выживал после этого?
        - Не очень. Думаю - почти что никто. Поняв, что размен типа козявка-бандура обескровит Люфтваффе гораздо быстрее, чем у американцев закончатся их бомбардировщики, таранные эскадрильи расформировали. Как раз к тому времени я, отдохнув на Французской Ривьере, практически пришел в себя. Мне дали по первой звездочке на погоны и, посчитав, что негоже в наше время разбрасываться инвалидами, отправили на ускоренные курсы командира радарного дивизиона, посоветовав только реже улыбаться, чтобы не пугать людей. Но после окончания курсов попал я не на радары, а на штабную работу в подземелье. Как раз там, в Деберице, наблюдая, как вы рушите немецкие города, я окончательно осознал всю бесполезность наших усилий.
        Эйтель снова замолчал.
        - Но теперь-то ты служишь не в Деберице? - не унимался Алекс.
        - Теперь я работаю снабженцем в структуре ПВО Хемница. Не смотри, что у меня на плечах погоны гауптмана - подчиняюсь я нашему крайсляйтеру. Занимаюсь горючим, продовольствием, распределением теплой одежды, собранной населением в рамках
«зимней помощи». Такая вот карьера. Хотя, сказать по правде, я легко отделался. Меня собирались отдать под суд.
        - Как под суд? За что?
        - За превышение полномочий.
        Эйтель рассказал брату об отданном им приказе на взлет истребителей, о том, что его в тот же день арестовали, но начальник штаба, из личных ли симпатий к израненному летчику, или из каких-то иных соображений, сумел замять это дело. Эйтеля в срочном порядке по состоянию здоровья вывели из строевого состава Люфтваффе и отправили по месту жительства в распоряжение районного командования противовоздушной обороны города Хемница.
        - Дойди эта история до Гитлера, и нашей с тобой встречи не было бы.
        Они убрали со стола посуду, смели крошки, и Эйтель расстелил на нем карту города.
        - Ладно, довольно воспоминаний. Вчера ты что-то тут доказывал, намекая на нашу тупость. Ты можешь предложить нечто конкретное? - Эйтель положил на городские кварталы свою ладонь. - Только учти, передвигать пушки нам никто не позволит. Максимум - пару батарей, и то лишь потому, что шеф здешней артиллерии мой хороший знакомый.
        Алекс попросил у брата ножницы и лист бумаги. Он вырезал из листа небольшой прямоугольник, примерил его к контуру нанесенного на карту старого кавалерийского плаца, немного подправил и наложил на соответствующее место.
        - Вот смотри, - он медленно пальцем передвинул белый прямоугольник в северо-западном направлении, - мы перемещаем плац сюда, километров на семь. Здесь совершенно такая же ориентация автобана и железнодорожного пути… Подожди… выслушай до конца. Я понимаю, ложные цели вы делали и раньше. Правда, максимум, на что вы способны, это зажечь огни имитации маркировки, которые у вас всегда получаются какими-то ненатуральными, выложенными словно по линейке. Я же предлагаю из светлого песка или светло-серой гранитной крошки отсыпать в этом месте прямоугольник размером сто на шестьдесят ярдов. Судя по карте, место здесь ровное, только срезать кусты бульдозером. Но перед этим, чтобы не засекла воздушная разведка, необходимо натянуть здесь на высоте, скажем, десяти метров плотную маскировочную сеть и все работы производить под ее покровом. Я видел такие сети сверху во Франции. Вы ими закрывали топливные склады и даже небольшие заводы. Сверху на них был нанесен рисунок городского квартала или сельского ландшафта. Ночью все это выглядело довольно убедительно. В нашем же случае достаточно простой весенней
камуфляжной расцветки. Такую же сеть нужно приготовить и для настоящего плаца. Потом, когда начнется атака, перед самым подлетом первого маркировщика мы закрываем сетью настоящий плац и одновременно открываем ложный. Разведка, осветители и вообще все, кто прилетят раньше, увидят настоящий плац, оценят его расположение относительно городских кварталов и прочих ориентиров и убедятся, что все в порядке. Главный штурман отдает приказ патфиндерам, который, кстати, мы засекаем, прослушивая их частоты, и вот тут-то происходит подмена одной цели на другую. Не раньше и не позже. Здесь, - Алекс ткнул пальцем в белый квадратик, - мы ослепим их прожекторами и поставим заградительный огонь из всех видов оружия, включая простые пулеметы на зенитных штативах. Все будет выглядеть натурально: они будут атаковать, а мы - защищать пустое место. Времени на раздумья у пилотов
«Москито» практически нет. Они пикируют с большой высоты до километра, видят одну-единственную цель, пусть и расположенную несколько в стороне, и помнят только что услышанный от главного штурмана приказ - что-то вроде: «Цель хорошо видна, приступайте к маркировке». Даже если командующий операцией в последний момент заметит неладное (а он, скорее всего, заметит), то сделать уже ни-че-го не сможет. Только внесет путаницу. Самым правильным в такой ситуация была бы отмена атаки, но на это нужно еще решиться. В итоге «следопыты» развесят «рождественские игрушки» над полянами и перелесками западнее городской черты. Примерно вот здесь, - Алекс показал на карте. - Сюда и упадут бомбы.
        Он выжидающе посмотрел на брата.
        - А что, - Эйтель взял белый бумажный прямоугольник и повертел его в пальцах, - мне нравится. Вот только где взять две громадные маскировочные сети? А так… ничего. Остается убедить крайсляйтера, раздобыть пару бульдозеров, десяток грузовиков…
        - Речь идет о судьбе города и его жителей, - воскликнул Алекс. - Что за проблема в десяти грузовиках? У вас тысячи самолетов стоят без дела. Наверняка то же и с грузовиками.
        - Да ты успокойся. - Эйтель щелчком выбил из пачки новую сигарету. - Найдем и транспорт, и бензин. У меня припрятана цистерна на всякий пожарный. А сети… если мне память не изменяет, их вяжут на текстильных фабриках в Хартмансдорфе или Грюне
        - это в нескольких километрах от города. Ты лучше скажи, как мы преподнесем эту историю с кавалерийским плацем нашему Кеттнеру? Это крайсляйтер округа Хемниц, назначенный ответственным за оборону города. Он ни черта не смыслит в целях
«зеро», маркировщиках и во всем остальном. Он вообще ни в чем не смыслит. Сказать, что мне было видение? Как Орлеанской деве? Боюсь, не сработает.
        - Информация о цели «зеро» должна исходить не от тебя, - убежденно сказал Алекс. - Во всяком случае, не напрямую.
        - От кого же?
        - Не знаю, надо подумать, - Алекс потер ладонью лоб, - ну, например, от меня. Нужно только решить, как это обставить.
        Эйтель некоторое время молчал, украдкой поглядывая на брата.
        - Ты действительно готов влезть в это дело? - спросил он. - Ты понимаешь, что в этом случае…
        - Я стану предателем? Ты это хочешь сказать?… Да, я понимаю.
        Эйтель прикурил сигарету и сделал глубокую затяжку:
        - Алекс, зачем тебе это нужно? Война вот-вот закончится. Если мы оба уцелеем, я стану военнопленным и как-нибудь это переживу. Возможно, меня сгноят в русском лагере, но я останусь самим собой. А что будешь делать ты? Прятаться здесь, в Германии, пытаясь выдать себя за другого, и, если повезет, остаток жизни прожить под чужим именем?
        - Речь не обо мне, Эйтель. Здесь могила нашей несчастной матери. Это ее город. Это город тех, кого она любила и кто теперь лежит рядом с ней на Йоханесфридхоф. И это последнее, что осталось у нас с тобой и у нашего отца. Ты видел, во что превратились кладбища Дрездена? А ведь Хемниц намного меньше. Ты не боишься, что однажды, выбравшись из бомбоубежища, вдруг поймешь, что тебе уже никогда не принести свои розы на ее могилу. Просто некуда. И потом, что касается меня, то я надеюсь…
        - Что все останется шито-крыто?
        - Ну… вроде того.
        Эйтель долго молча курил, о чем-то напряженно размышляя.
        - Не знаю, решать тебе, - сказал он наконец, резко вдавливая окурок в переполненную пепельницу. - Хочу только предупредить, что ты не сможешь влезть в это по-тихому - шепнул и в сторонку. Придется помогать - одному мне не справиться.
        - Я готов.
        - Что ж, - Эйтель принялся складывать карту, - тогда давай соображать, как подключить тебя к этому делу. Для начала нужна легенда нашего с тобой знакомства. Начнем с того, что ты, Генрих фон Плауен, проходил курс радионавигации в 5-й авиашколе Люфтваффе в Эрфурте. Почему именно там?… Потому что в этой школе практиковался и я. Там мы и повстречались…

* * *
        В тот вечер они сблизились гораздо более, нежели накануне, рассказывая всевозможные случаи из своей жизни.
        - Раз уж ты какое-то время учился со мной в одной школе, то не можешь не знать о произошедшем там интересном случае, - говорил Эйтель. - Прямо в казармах у нас располагались имитаторы радиосвязи. Это были такие тренажеры со слабенькими радиостанциями, мощности которых как раз и хватало на то, чтобы доставать друг друга, а также радиоточку на диспетчерской вышке. Однажды ночью пеленгатор радиоточки зафиксировал сигнал из трех длинных тире, то есть «у меня техническая неисправность, прошу обеспечить аварийную посадку». Диспетчер сообщил начальнику аэродрома и получил разрешение включить посадочные огни. В соответствии с инструкцией он также поднял по тревоге пожарных, медиков и техслужбу. Все они выкарабкались из теплых постелей и выкатились на поле на своей технике. Однако проходит время, а никакого самолета нет, да и на другой день ничего не слышно об аварийной посадке где-либо по соседству. Ровно через неделю эта история повторяется один в один. Снова три длинных тире, включение огней и опять тишина. А год-то уже сороковой. Вся страна в затемнении, да еще за полчаса до радиопередачи поступило
предупреждение о приближении британских бомбардировщиков. Можешь себе представить, что тут началось. В общем, «диверсанта» поймали. Им оказался наш курсант. От делать нечего или от врожденной глупости он выходил в эфир с одного из тренажеров. Его забавлял произведенный эффект - три раза нажал на ключ, и все несутся сломя голову. Звали этого парня Гансом, а вот фамилию я забыл. В общем, его выперли из школы и отправили в штрафную роту. В сорок третьем ему бы такое с рук не сошло.
        - Да, - улыбнулся Алекс, - у нас в Десфорде еще до войны тоже был случай. Один преподаватель… его звали Цезарь Огилви - раньше он был адвокатом, а теперь с высокомерием посвященного вбивал в нас воздушное право, - так вот, он страшно боялся летать на самолете. В качестве пассажира, разумеется. Свои занятия он проводил в виде бесконечных наставлений с постоянными подначками вроде: «Как, вы и этого не знаете!» И вообще, этот типичный «киви»[Нелетный состав ВВС.] был весьма пакостливым типом с единственной целью в жизни - выслужиться перед руководством. Ну вот… однажды нас на две или три недели должны были перебросить на один из северных аэродромов. Это Аклингтон, миль тринадцать севернее порта Блайт. Предстояла отработка полетов над морем с посадками на каверзные полосы Оркнейских и Шетланских островов. Часть курсантов должна была перелететь на Аклингтон на наших учебных самолетах, каждый в паре с инструктором. Другие - на транспортном
«Дугласе». Огилви вообще никуда лететь не требовалось, поскольку там он был никому не нужен. Да только не тут-то было. Один из наших курсантов, которого этот придурок особенно доставал, цепляясь помимо прочего к его акценту, был греком по имени Сотирис Сканцикас. Здоровенный такой малый, едва умещавшийся в кабине истребителя. Так вот он, воспользовавшись спешкой и тем, что начальство школы отсутствовало, вбегает в кабинет этого Цезаря и докладывает, что самолет готов и что им пора вылетать.
        - Куда это еще вылетать? - выпучивает глаза знаток права.
        - Туда же, куда и всем остальным, сэр. Согласно списку, утвержденному начальником авиашколы, вы летите со мной.
        Тот давай возмущаться, мол, какой такой список, я вообще никуда не лечу. Но наш Сортириус (мы просто не могли не дать Сканцикасу этого прозвища) продолжает стоять навытяжку и преданно смотреть в глаза любимому преподавателю. Все, мол, уже улетели, они и еще один экипаж - последние. Огилви хватает телефон, но начальника школы нет, а другие просто не в курсе. Он звонит диспетчеру аэродрома, который знает только одно - с каждым курсантом должен лететь инструктор, а также просит не задерживать вылет, поскольку через полчаса на полосе должны начаться профилактические работы.
        - Сэр, если что не так, я привезу вас обратно. А сейчас нужно спешить. Мы летим в паре с мистером Окуэном, а без него я не найду куда приземляться.
        Окуэн был одним из наших навигаторов. Он, как и все, не питал нежных чувств к Огилви, и это мягко сказано. Короче говоря, бедняге правоведу ничего не остается, как только взять свой громадный чемодан, с которым он только что собирался уехать в отпуск, и, чертыхаясь на чем свет стоит, поплестись вслед за Сортириусом на аэродром. По дороге он принялся выяснять у грека, хорошо ли тот летает.
        - Думаю, что да, сэр. Посадки, правда, даются мне еще не очень уверенно. Самостоятельно я совершил пока только одну и, сказать по правде, получил за нее замечание.
        - Как одну! - завопил Огилви, бросая чемодан. - О Боже! Почему именно мне достался этот грек?
        Увидав Окуэна, он принялся упрашивать его поменяться пилотами.
        - Есть утвержденный список, - ответил тот. - С менее подготовленными курсантами должны лететь наиболее опытные инструкторы.
        - Но я же не летчик, - с отчаянием прошептал Огилви.
        - Они достаточно обучены, и наша задача - оказывать ребятам в полете прежде всего психологическую помощь.
        В общем… не буду тянуть резину, на великого Цезаря надели парашют, показали, за какое кольцо нужно дернуть в случае чего, и загрузили вместе с его идиотским чемоданом в кресло пилота-инструктора. Представляешь, как он смотрелся в тесной кабине со своим чемоданом на коленях! Ну вот… курсант Сканцикас уселся впереди, и самолет взлетел. Что было дальше!… Мы, разумеется, узнали обо всем исключительно со слов самого Сортириуса, который многократно пересказывал эту историю и всегда с новыми подробностями. Но даже если он половину и приврал, то и оставшегося хватило для Огилви с лихвой. В полете у них несколько раз отказывал мотор, раза два курсант «терял сознание», умоляя загробным голосом Огилви взять управление на себя и спасти их обоих. Влетев в облако, Сортириус принялся паническим голосом запрашивать землю, говоря, что сбился с курса и у него вот-вот закончится горючее. На Огилви шлем с наушниками надеть забыли, да и радиосвязь была предварительно отключена, так что он мог слышать только то, что кричал неумеха-курсант. А тот, если, конечно, верить Сортириусу, разошелся не на шутку. Он доказывал
кому-то на земле, что его инструктор Цезарь Огилви наотрез отказывается принять управление. Затем прямо в облаке Сортириус устроил отработку фигур высшего пилотажа. Бывший адвокат по делам нарушений в области воздушного права видел лишь белый туман, но по тому, как его желудок прыгал от задницы к голове и обратно, пытаясь в каждой из этих конечных точек выскочить наружу, догадывался, что в этом тумане они летят кувырком. Когда стало ясно, что Огилви впал в анабиоз и больше ни на что не реагирует, Сканцикас вернулся назад в Десфорд. Он посадил машину на вспомогательной полосе, убедился, что его пассажир жив, хоть и в глубоком обмороке, и бросился бегом к поджидавшему невдалеке Окуэну. По дороге он крикнул кому-то из попавшихся сержантов, что с пилотом только что совершившего посадку
«Гладиатора», видимо, не все в порядке. Нужна врачебная помощь. Через несколько минут они с Окуэном вылетели в направлении Аклингтона.
        - Самое интересное, - продолжал Алекс, - что эта история никаких неприятных последствий для Сканцикаса не имела. Огилви, конечно, пожаловался, но, понимая, что в воздухе его дурачили и что никакие переговоры по радио не велись и вообще никому из начальства ничего неизвестно, он утаил многие подробности. К тому же, как выяснилось, в тот день дежурный аэродрома попросил кого-то из летчиков перегнать один из «Гладиаторов» на вспомогательную полосу. Случайно узнав об этом, Сканцикас, который как раз готовился надеть парашют, вызвался помочь. Свою задачу он выполнил, а то, что прокатил при этом преподавателя, пусть и обманным способом, так за эту шалость ему на две недели запретили покидать расположение школы. Но это маленькое неудобство Сортириусу с лихвой компенсировала свалившаяся на него популярность. Про этот случай узнали не только в Англии, но даже в наших авиашколах в Афганистане и Египте.
        Эйтель долго смеялся.
        - Последний раз я видел Сканцикаса в августе, - добавил Алекс, - он навестил меня в госпитале и похвастал, что сбил уже четыре самолета и, значит, до звания английского аса ему остался всего лишь один. Это была его мечта - вернуться в Грецию асом. Его папаша был каким-то средним судовладельцем и очень рассердился на сына, когда тот решил стать пилотом.
        - Ну а ты? Как ты сбил свой первый самолет? - спросил вдруг Эйтель.
        Алекс, только что живо рассказывавший смешную историю, как-то потускнел:
        - Ничего особенного, получилось само собой. Теперь я уже и не помню подробности.
        Но помнил он все достаточно хорошо, несмотря на то что этот его первый «немец» был сбит им в неимоверной кутерьме из «Бленхеймов», «Дифайентов» и «Мессершмиттов», раскрутившейся однажды над Кентским мысом на подступах к Южному Лондону. С одной стороны - радость победы, с другой - тревожное ощущение, что он перешел некий Рубикон и повернуть назад уже не сможет никогда.
        Было это в последние дни декабря сорокового, уже после Рождества. В качестве поощрения Алекс получил увольнение в Лондон, который в те дни в числе прочих защищала и их эскадрилья. Он посидел тогда в «Блэк фриаре» в шумной компании моряков. Они пили карамельно-фруктовый «Лондон прайд» - напиток, более напоминавший пенное вино, нежели пиво, и сильно ударявший в голову. Кто-то затеял игру в кости, и один из насквозь продувшихся матросов снял со своего пальца и поставил на кон трофейное серебряное кольцо «Мы идем против Англии!» - то самое, что почти месяц назад Алекс передал (или возвратил) немецкому майору. Матрос уверял, что это очень сильный талисман, трижды спасавший его, а с ним и весь экипаж эсминца от немецкой торпеды. «Тот, у кого на пальце эта штуковина, может погибнуть от чего угодно, только не от руки германца», - рассказывал матрос заплетающимся языком.
        Алекс выиграл тогда это кольцо и хотел тут же вернуть его владельцу, но компания запротестовала - проиграл так проиграл. Выйдя из паба, стены которого украшали мозаики со смешными сценками из жизни доминиканских монахов, он решил проветриться и пройтись по набережной. Темза в те дни пахла нечистотами, попадавшими в нее из разрушенной канализации, а на крышах домов на невысоких флагштоках почти постоянно колыхались желтые флаги[Сигнал, предупреждавший о возможности воздушного налета.] .
        Алекс брел по грязному талому снегу мостовой, пытаясь осмыслить свое теперешнее положение. Вот он сбил соотечественника (летчик, слава богу, выпрыгнул с парашютом и, скорее всего, уцелел). Казалось бы, что в этом такого. В Тридцатилетнюю войну немцы убивали немцев; во времена Французской революции французы из пушек расстреливали своих соотечественников в восставшем Лионе, предварительно обвязав очередную партию из двухсот человек корабельными канатами. То же происходило и в Америке, и в совершенно уже чудовищных масштабах в России. Но это были внутринациональные гражданские войны. Он же вступил в ряды армии другой нации, и как ни убеждай себя, что ведешь борьбу с Гитлером и его бандой, но стреляешь-то в простого парня, в прошлом такого же, как и сам, мальчишку, быть может, с соседней улицы, не нациста, а всего лишь солдата своей родины. Нет ли в этом предательства? Не правильнее было бы остаться в стороне - пускай разбираются без него? В конце концов, он не подданный короны и волен выбрать другое занятие. Вон хоть записаться в «Джим крау» - так называли добровольных наблюдателей, тысячи которых
сидели на лондонских крышах днем и ночью, высматривая приближающиеся самолеты, чтобы подать сигнал тревоги, а потом гасить зажигалки. А еще можно вступить в организацию генерала Кинга, куда тоже шли только добровольцы. Они откапывали и обезвреживали фугасы замедленного действия, которые могли затаиваться и взрываться спустя несколько часов после падения. Работали небольшими группами и всей группой погибали в случае неудачи. Не будет ли такая помощь государству, давшему ему приют, честнее по отношению к той стране, где остался родной брат, Шарлотта, многочисленные друзья?
        Он так и не пришел тогда ни к какому выводу. Только, когда завыли сирены, а Лондон в те недели бомбили почти ежедневно, он не бросился в ближайший парк искать убежище Андерсона[Тип слабозащищенных бомбоубежищ в виде ям, вырытых в садах, парках, сельской местности.] , а продолжил медленно брести вдоль парапета, словно решил вверить свою судьбу высшим силам, которые, если будет на то их воля, разрубят гордиев узел его внутренних противоречий одним смертельным ударом. Но либо высшие силы не усмотрели в ситуации Алекса Шеллена никакой проблемы, предоставив ему дальнейшую свободу действий, либо им было просто не до него, только его имя не попало тогда в список из нескольких тысяч погибших в тот день -
29 декабря - лондонцев. А может, его защитил тот самый, выигранный им талисман в виде невзрачного серебряного кольца. Алекс не мог этого знать, как не мог он знать, например, и того, что проигравший кольцо веселый матрос с эсминца
«Бристоль» был убит в этот вечер на одной из улиц Сити, не успев добраться до укрытия.
        - Ну, не хочешь рассказывать, не надо, - без тени раздражения сказал Эйтель. - А как у вас на тренажерах имитировали высоту? На нас, например, надевали маски, в которые из баллона подавали азото-кислородную смесь, сходную с составом воздуха на семикилометровой высоте. Каждый при этом должен был сто раз написать на листе бумаги одно и то же предложение. Потом, когда мы приходили в себя, инструктор под гомерический хохот всего взвода зачитывал нам эту писанину. Там были такие перлы! У большинства, конечно, просто ничего нельзя было разобрать. Строчки превращались в сплошные линии с завитками. Но у некоторых почерк оставался вполне читаемым, менялся только смысл написанного. Один, например, просил за что-то прощения у своей мамы, другой требовал от фельдфебеля Флюгеля вернуть долг (а когда потом его спрашивали, кто такой Флюгель, он лишь удивленно таращил глаза), третий делал некой Гертруде непристойное предложение. Его потом достали с этой Гертрудой… Да-а, смех смехом, а пару человек в итоге списали в наземные службы, как не прошедших испытание «высотой». Только, скажу я тебе, приходилось мне потом
без маски бывать и на семи километрах, и на десяти, и закрались в мою голову сомнения насчет этой смеси в баллонах. Большие такие сомнения…
        - А нас испытывали в барокамерах, но ничего писать не заставляли, - сказал, улыбаясь, Алекс. - А как ты встретил войну, Эйтель?
        - Как и многие, 1 сентября услышал выступление Гитлера по радио.
        - А я - третьего. Чемберлен в своем обращении по Би-Би-Си сказал, - Алекс откашлялся и скрипучим голосом престарелого аристократа произнес. - Должен сообщить вам, что мы находимся в состоянии войны с Германией.
        На этот раз Эйтель не принял веселый тон своего брата. Он вдруг встал, достал из ящика письменного стола папку и принялся в ней что-то искать.
        - Раз уж ты вспомнил Чемберлена, - сказал он, протягивая брату газетную вырезку, - то, может быть, тебе известно его обещание, данное в палате общин 15 февраля сорокового года? Вот, прочти.
        Алекс взял вырезку. «Что бы ни делали другие, наше правительство никогда не будет подло нападать на женщин и других гражданских лиц лишь для того, чтобы терроризировать их», - прочел он про себя.
        - А 10 мая ваш Черчилль отдал приказ бомбить Фрайбург, - продолжал Эйтель. - Потом еще пять городов. И только осенью фюрер приказал Люфтваффе дать вам адекватный ответ. Только осенью!
        Алекс вернул вырезку брату:
        - Эйтель, ведь в этом нет ни моей, ни твоей вины, - сказал он примирительно.
        - Вот как? - Эйтель резко швырнул папку на стол. - Я, например, свою вину с себя не снимаю. Я не причастен к подвигам СС и нацистов, но как солдат Вермахта разделяю ответственность за действия армии. Нет-нет, я вовсе не имею в виду бомбардировки Лондона и вашего проклятого Ковентри, о котором вы вопите на весь мир. Эти мелочи не стоят упоминания в сравнении с тем, что ваш безумный Харрис, этот ваш «Нельсон воздуха», как называет его английская пресса, сделал с десятками наших городов. Так же, как они не стоят упоминания в сравнении с тем, что мы, в свою очередь, сделали на востоке в России.
        - Эйтель, пожалуйста, успокойся. Не надо себя накручивать.
        Повисла неловкая пауза. Алекс попытался нарушить ее, вернув их разговор в русло воспоминаний.
        - Знаешь, - начал он осторожно, - однажды я познакомился с одним… вашим летчиком. В феврале сорок первого мы атаковали одинокий «Хейнкель», пытавшийся сбросить бомбы на портовые сооружения в Уитби. Наша тройка прижала «сто одиннадцатый» к земле, и он, едва дотянув до берега, плюхнулся на фюзеляж, сломав стойки. Позже я видел фотографии в газетах - это был один из первых ваших самолетов, упавших на территорию королевства. На нем не осталось живого места от пробоин (кстати, мне ту победу не зачли, так как у меня к этому времени уже не осталось боеприпасов). Один член экипажа был убит еще в воздухе, другой умер в госпитале после операции в первый же день плена. Еще одному - пилоту - впоследствии ампутировали ногу (его потом в рамках программы обмена ранеными военнопленными отправили в Германию), а четвертого, наименее пострадавшего из всех бортрадиста поместили в больницу недалеко от нашего аэродрома. На другой день мы навестили его. Принесли сетку апельсинов и упаковку сигарет. Я выступал в качестве переводчика и позже еще несколько раз, уже один, приходил к нему. Его звали Тео Вильган. Когда
похоронили его товарищей - бортстрелка и механика, я передал Тео фотографии. Возле гробов был выставлен почетный караул из солдат охраны нашей базы, а на крышках лежали венки с надписями на черных лентах «От 43-й эскадрильи РАФ с симпатией». Тео был растроган и смахивал со щек слезы забинтованными руками. Он обжег их, пытаясь до прибытия наших властей поджечь свой «Хейнкель» из ракетницы. Потом его отправили куда-то на север. Мы обменялись несколькими письмами. Мною даже заинтересовались по этому поводу, и некий тип, представившийся военным психологом, провел беседу с целью выяснить мотивы моих поступков. Для меня же этот Вильган был просто соотечественником, почти земляком - из Тюрингии. Кроме того, мы были ровесниками, и ты знаешь… - Алекс запнулся, - он чем-то напомнил мне тебя.
        - Надеюсь, не тем, что распускал нюни? - сказал Эйтель с легкой усмешкой в голосе.
        - Трогательная история. Ладно, на сегодня хватит воспоминаний. Давай-ка спать.
        Они улеглись, Эйтель закурил свою традиционную сигарету «на ночь» и выключил свет.
        - Завтра познакомлю тебя с одним человеком, - сказал он через минуту. - Это портной и мой хороший приятель. У него всегда найдется с десяток невыкупленных мундиров, заказчики которых, скорее всего, погибли, не успев получить обновку. Думаю, подберем тебе что-нибудь.
        - А как зовут этого портного? - охотно откликнулся Алекс, которому совершенно не хотелось спать.
        - Кайзер. Вильгельм Кайзер. Забавно, не правда ли? Особенно если сначала называть фамилию, а потом имя. Самое смешное, что он метис 2-й степени.
        - Это как? - спросил плохо разбиравшийся в подобных вопросах Алекс.
        - Кто-то один из его бабушек или дедушек был признан евреем. Нюрнбергские законы тридцать пятого года разрешают таким брак с лицом германской крови, а их детей признают хоть и не чистокровками, но все же немцами.
        - Немцами, но не чистокровками? В чем это выражается?
        Эйтель пожалел, что затронул эту тему.
        - Детьми они могут состоять в гитлерюгенде и, в общем-то, ничем не отличаться от остальных сверстников, - сказал он, - но, став взрослыми, не имеют права занимать руководящие посты в этой организации. В принципе они могут рассчитывать на имперское гражданство, но, к примеру, путь в партию или СС им заказан.
        - Да-а, - протянул Алекс, - как все запутано. Погоди, ты сказал, имперское гражданство? А у тебя какое?
        - Сейчас имперское, - усмехнулся Эйтель. - Как говорится, заслужил.
        - Не понимаю…
        - Мне дали его только после награждения железным крестом первого класса. Я, что называется, доказал свою преданность и полезность империи. А до этого у меня был паспорт с государственным гражданством. Разница не столь велика… до поры до времени, конечно. - Эйтель повернулся в сторону брата. - Помнишь, отец рассказывал нам про нашего дедушку Карла?… Вот все из-за него. Он был евреем только на четверть, но якшался с диаспорой и захаживал в синагогу. Это оставило след в архивах и зафиксировалось в нашей с тобой родословной. Живя в прошлом веке, добрый дедушка Карл и предположить не мог, что спустя десятилетия его посещения синагоги и контакты с иудеями могут как-то отразиться на судьбе внуков.
        - Ну хорошо, а этому Кайзеру можно доверять? - спросил Алекс.
        - Разумеется, нет. Доверять сейчас нельзя никому, запомни это. Я представлю тебя как своего давнего приятеля. Вильгельм, конечно, не питает к нацистам теплых чувств, особенно после того, как они не позволили ему жениться на любимой девушке.
        - Почему не позволили? - пытался разобраться во всем творившемся в Германии Алекс.
        - Потому что она тоже была метиской 2-й степени. Закон запрещает двум метисам 2-й степени вступать в брак друг с другом.
        - Но почему? - удивился Алекс. - Они ведь как раз… как бы это сказать…
        - Одинаковы и созданы друг для друга?
        - Ну да, вот именно.
        - Нет, брат, здесь все сложнее. Еврей мог жениться на еврейке (правда, сейчас они не могут уже ничего), немец - на немке, метис 1-й степени - на метиске 1-й степени, а вот между метисами 2-й степени брак категорически запрещен.
        - Но почему? - не унимался младший Шеллен.
        Эйтель то ли вздохнул, то ли чертыхнулся.
        - Да потому, что их дети останутся метисами 2-й степени, что затянет процесс превращения их потомков из людей с подпорченной кровью в настоящих немцев. Германское сообщество недосчитается сотен тысяч столь необходимых ему расовых товарищей. Понятно? - Эйтель выжидающе, помолчал, снова повернув голову в сторону брата. - Чего ты на меня уставился? Не я ведь это придумал. Чтобы не потерять множество рабочих рук и тех, на кого можно повесить солдатский ранец, теоретики
«нюрнберга» посчитали четвертьевреев пригодными для ассимиляции. Поэтому метисам разрешены браки только с чистокровками.
        - Черт-те что! А метисы 1-й степени?
        - Полуевреи, что ли?… На этих поставили крест. И хватит об этом. Спи.

* * *
        На следующее утро братья посетили мастерскую Вильгельма Кайзера. Эйтель объяснил, что весь гардероб его друга сгорел в адовом пламени Дрездена и тому позарез необходимо подобрать что-нибудь из запасов портного.
        - Та-ак, вы всего лишь лейтенант? - с сожалением уточнил Кайзер. - Жаль, чертовски жаль! У меня есть отличный кляйнерок[Укороченный двубортный сюртук ВВС с обшитыми цветной тканью генеральскими лацканами, белыми в летных частях.] с белыми лацканами из превосходного французского атласа. Как раз ваш размер. Заказ оберста Зейдельмана, ожидавшего к Рождеству тридцать девятого генеральский чин. Увы, что-то там не срослось, и оберст так и остался оберстом. Ну что ж… вот неплохой тухрок[Открытый однобортный китель ВВС - основной мундир Люфтваффе.] , довоенное сукно, эмблема ручной вышивки. Та-ак… ага… маловат. Был бы великоват, я бы подогнал, пока вы пьете чай. Ладно, тогда вот эта флигерблуза, или, постойте-ка, вот прекрасный ваффенрок[Закрытый однобортный китель ВВС, шившийся во время войны только по частным заказам.] как раз на вас, герр лейтенант. И рубашку с галстуком носить не нужно. Я сшил его для обер-лейтенанта Германа Крика, которого хорошо знал лично, но как раз в тот день, когда, тщательно вычистив сукно, пропарив складки и удалив все лишние ниточки, повесил его на плечики, я прочел в газете
о героической гибели Германа.
        Говоря это, портной ходил вокруг Алекса, обмахивая специальной щеточкой надетый на того китель.
        - Как будто сделано для вас, герр лейтенант, надеюсь, он принесет вам удачу. Бриджи будете брать? Превосходно!
        Теплые сапоги, шинель, кепи, ремни и всякая мелочь нашлись в квартире Эйтеля в избытке. Он велел брату снять с погон купленного ваффенрока обер-лейтенантские звезды и размять шнуры, чтобы не осталось следа от отверстий. Достав из письменного стола коробку со значками и медалями, Эйтель нарезал орденские ленточки: одну - для железного креста второго класса, вторую - для восточной медали, которые затем продернул во вторую петлицу кителя, прихватив нитками. Под левый нагрудный карман он приколол значок истребителя.
        - Ну-ка, надень, - попросил он и отошел на два шага. - Жидковато, конечно, но сойдет. Не забывай на улице козырять офицерам и полицейским, да не «лопатой» навыворот, как делают это у вас, а ладонью вниз. Вот так, - он показал.
        Алекс подошел к зеркалу, висевшему на дверце платяного шкафа. На него смотрел немецкий летчик в ладно пригнанном кителе с желтыми петлицами и серебристыми лейтенантскими погонами. Ему вдруг подумалось, что, если бы не тот, по сути курьезный, случай с портретом Дориана Грея (в Англии отец рассказал ему все подробности этой истории), то так бы оно скорее всего и было. Он стал бы летчиком. Немецким летчиком и к этому времени был либо уже убит, либо вот так же мог стоять перед зеркалом, примеряя обновку. Ведь не было же других причин уезжать. Получается, что та самая минута - одна из полумиллиона минут 1930 года, во время существования которой кому-то в голову пришла идея с этими портретами для заурядного спектакля полуеврейского театрика, запрограммировала перелом во всей его будущей судьбе.
        - Ну, хватит любоваться, - сказал Эйтель, отталкивая брата от единственного в его квартире зеркала, чтобы самому поправить повязку и причесаться, - сейчас едем осматривать тот лошадиный плац (надо не забыть карту), потом к майору Имгофу - он мой хороший приятель и толковый мужик. Он командует всей здешней артиллерией и, кстати, как и ты, считает, что толку от нее будет немного. Но - за что я его уважаю, так это как раз за то, что он не опускает руки, а делает свое дело. Без устали тренирует как боевые расчеты, так и флакхельферов… Кто такие флакхельферы?
        - Эйтель запер на ключ квартиру, и они спускались по лестнице. - Это подростки из гитлерюгенда. У нас уже года два каждый школьный класс шефствует над чем-нибудь в ПВО. В основном, конечно, выполняют функции посыльных и всяких там курьеров, а также помогают на прожекторных батареях. Им даже платят по пятьдесят пфеннигов за дежурство, и некоторые уроки учителя проводят прямо там, поблизости, в каком-нибудь подходящем помещении. Осенью сорок третьего прямиком в одну из таких батарей (правда, не здесь) попала ваша бомба и убила почти половину класса. С тех пор младших школьников перестали привлекать…
        В тот день они на служебном автомобиле Эйтеля объездили весь город, намечая те орудия, которые проще было перевезти на новое место. Оказалось, что интересующий их старый кавалерийский плац посыпан светлым песком только по краю и представляет собой прямоугольник со скругленными углами, окаймленный дорожкой для выездки шириной около шести метров. Вся середина прямоугольника давно поросла травой, а от имевшихся здесь некогда небольших трибун и павильонов не осталось и следа.
        - Стало быть, потребуются сети в рулонах шириной шесть метров и общей длиной около трехсот, - подытожил Эйтель. - Возникает вопрос: как в течение максимум тридцати секунд раскатать их над дорожками.
        Затем они поехали на то место, где предполагалось создать ложный плац, и долго лазили там по кустам, сверяясь с картой и размечая направления по компасу. Потом Эйтель отвез Алекса в город и высадил возле кинотеатра.
        - Сходи, развейся. Потом пообедай где-нибудь - деньги у тебя есть - и часам к пяти будь дома. А я попробую разыскать майора Имгофа. Все, пока.
        Алекс зашел в кинотеатр и купил билет. Народу в зале было немного, вероятно, фильм шел уже давно и многие его посмотрели. Когда отзвучали фанфары «Ди Дойчевохеншау», Алекс с удивлением обнаружил, что фильм, название которого - «Кольберг» - ему ничего не говорило, цветная, историческая лента о войне с Наполеоном. Это оказалось просто роскошное кино с громадным количеством задействованного в батальных сценах народу (из титров Алекс узнал, что в съемках принимали участие войска померанских гарнизонов и части резервной армии), в котором речь шла о героической обороне померанского города Кольберга в 1807 году, осажденного войсками маршала Виктора.
        - Ну как тебе кино? - спросил Эйтель, когда они встретились дома.
        - У меня нет слов! Я представления не имел, что в Германии, да еще во время войны снимают такие фильмы.
        - Да, «Кольберг» - это шедевр нашего Геббельса, - согласился Эйтель, разливая в чашки кофе. - То есть не его, конечно, а Фейта Харлана, но без громадных денег, выделенных министерством пропаганды, такое не снять. Восемь миллионов рейхсмарок! На эти деньги можно было оснастить целую истребительную эскадру. Но фильм того стоит. Правда, слишком затянули со съемками, и он вышел на экраны только в этом январе, когда мог вызвать у зрителя лишь слезы несбыточных надежд, а это, как ты понимаешь, не совсем та реакция, на которую рассчитывал доктор Геббельс. Но все равно - великолепно. А какова королева Луиза! Ее играет Ирена фон Майендорф. Лично я посмотрел этот фильм четыре раза и еще схожу, пока не разбомбили последний кинотеатр.
        - Интересно, а что сейчас с этим городом? - спросил Алекс.
        - В киножурнале разве не было про это?… Значит, дело дрянь. Русские начали штурм Кольберга 4 марта, и, похоже, обещание тамошнего гауляйтера превратить его в крепость невыполнимо, как и все остальное. Ладно, поехали к Имгофу.
        Перед выходом Эйтель разорвал пакет с бинтом, велел Алексу расстегнуть верх кителя и в несколько рядов обмотал его шею до самого подбородка.
        - Не туго? Дышать можешь? Теперь давай тебя застегнем… вот так. Не забывай, что у тебя бронхи, горло и все такое. - Он отошел и оглядел брата. - Годится. Меньше говори, больше кашляй (кхр, кхр), и к тебе никто не будет приставать с лишними вопросами. Все, надевай шинель и пошли.
        Майор Хорст Имгоф был уже введен Эйтелем в курс дела. Днем они съездили на место, и майор долго в задумчивости осматривал окрестности старого кавалерийского плаца.
        - Откуда информация? - спросил он.
        - Ко мне заехал старый товарищ, проездом после ранения - тоже летчик - так вот он на вокзале в Дрездене случайно услыхал треп нескольких пленных англичан. Он неплохо говорит по-английски, а те этого не знали. Один из пленных - тот, что рассказывал, - видимо, оказался из совсем свежих. Попался недели две назад.
        - А он все правильно понял? Этот твой товарищ.
        - Генрих хорошо говорит по-английски, Хорст. Да и сам посмотри, - Эйтель рукой обвел окрестности. - Лучшего места не придумаешь, идеальная цель, словно специально нарисованная на земле. Только что не круглая. И потом - чем мы рискуем?
        - Всего лишь головой.
        - Брось, если нас разбомбят, никто разбираться не станет - эка невидаль. И потом, мы же не убираем пушки, а только передвигаем пару батарей на несколько километров.
        - Ладно, встречаемся в шесть на Ведлингштрассе.
        И они встретились. Майору было далеко за пятьдесят. Ветеран прошлой войны, списанный в тыловое ПВО по возрасту и ранениям. Он походил на крепкого деревенского мужика, широкого в кости, немногословного и обстоятельного. Шинель с красными петлицами артиллериста сидела на нем как-то не по-военному, словно этот человек был призван из глубокого запаса.
        - Ну что, идем к Кеттнеру? - предложил майор, коротко познакомившись с покашливающим время от времени Генрихом фон Плауеном.
        Ожидая в приемной, когда их пригласят к крайсляйтеру, Алекс вдруг отчетливо осознал, что стоит сейчас у некой черты, которая вот-вот разделит его жизнь на две части: до и после. И черта эта есть не нечто умозрительное - она вполне зрима, если не сказать материальна. Это порог кабинета партийного руководителя города Хемница, переступив который, он уже не сможет повернуть назад. Из этого кабинета, если, конечно, их с Эйтелем план не будет категорически отвергнут, он выйдет другим. Нарушит ли он данную им когда-то клятву верности? Несомненно. Зачеркнет ли при этом всю свою предшествующую жизнь? Возможно. Лишит ли себя будущего? Добьется ли поставленной цели? Не совершит ли чудовищной ошибки? Может быть, он неадекватен в своих поступках или просто сошел с ума? Может быть, отозвать Эйтеля в коридор и все отменить? Брат поймет…
        Из кабинета вышли несколько человек. Тренькнул звонок телефона. Секретарь снял трубку:
        - Крайсляйтер ждет вас…
        notes
        Примечания

1
        Система внутренней коммуникации.

2
        Их официальной эмблемой была расколотая молнией дамба, а девизом: «После нас хоть потоп».

3
        Старый город.

4
        RAF (Royal Air Force) - Королевские военно-воздушные силы.

5
        Пимпф - мальчик в возрасте от 10 до 14 лет, член юнгфолька - младшей секции гитлерюгенда.

6

«Red Blob», «Pink Pansy» - типы маркеров цели (особого вида зажигательная бомба), отличавшиеся химическим составом смеси и цветом создаваемого ею пламени.

7
        Мартин Мучман - гауляйтер Саксонии.

8
        Адрес рейхсминистерства авиации.

9

1 января 1945 года за 230 уничтоженных самолетов союзников немцы отдали более 300 своих.

10
        Патфиндер (Pathfinder - следопыт, первооткрыватель) - самолет, обозначающий цель светящимися маркерами ночью или дымовыми днем.

11
        Василий Павлович Энгельгардт (1828-1915) - русский астроном, основавший обсерваторию в Дрездене.

12
        Отмучивать - химический процесс.

13
        Кафе «Леон» на Курфюрстендамм в Берлине, бывшее местом встреч художников, литераторов и музыкантов. В начале 30-х в нем нередко устраивались собрания представителей всевозможных еврейских организаций.

14

«Kulturbund deutscher juden» - Культурный союз немецких евреев.

15
        Альберт Лео Шлагеттер (1894-1923) - борец за освобождение Рура, казнен французскими оккупационными властями 23 мая 1923 года.

16
        Флигеринженер соответствовал рангу лейтенанта.

17
        Piggy - поросенок (англ.).

18
        Небесные врата (лат.).

19
        Оберст Фридрих-Вильгельм фон Линдейнер-Вильдау. После побега военнопленных был отдан под суд и приговорен к двум годам тюрьмы.

20
        Майор Густав Симолейт.

21
        Имперская трудовая служба (RAD).

22
        Члены общих СС (Algemeine SS).

23
        Корпус оказания экстренной технической помощи (TeNo).

24
        Фрауенфюрерина, руководитель женской секции НСДАП.

25
        Приветствие Фрэнсиса Беллами.

26
        Знаки за ранения средней и тяжелой степени в виде каски со свастикой в дубовом венке.

27
        Низший по качеству набор из непригодных к полноценной службе в возрасте от 20 до
60 лет.

28
        Здесь имеется в виду также сортировочная станция.

29

«Борьба за свободу».

30
        Фольк Бернадот - дипломат и руководитель шведского Красного Креста.

31
        Identification friend or foe - секретная радиосистема определения «свой-чужой».

32
        Артур Мёллер ван ден Брук, «Третий рейх», перевод с немецкого С. Г. Аленова.

33
        Fliegerdolch - кинжал летчика.

34
        Прозвище американских солдат, начавших высадку в Европе в 1918 году.

35
        Нелетный состав ВВС.

36
        Сигнал, предупреждавший о возможности воздушного налета.

37
        Тип слабозащищенных бомбоубежищ в виде ям, вырытых в садах, парках, сельской местности.

38
        Укороченный двубортный сюртук ВВС с обшитыми цветной тканью генеральскими лацканами, белыми в летных частях.

39
        Открытый однобортный китель ВВС - основной мундир Люфтваффе.

40
        Закрытый однобортный китель ВВС, шившийся во время войны только по частным заказам.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к