Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ЛМНОПР / Логинов Святослав: " Дорогой Широкой " - читать онлайн

Сохранить .
СВЯТОСЛАВ ЛОГИНОВ
        
        
        ДОРОГОЙ ШИРОКОЙ
        
        Посвящается Татьяне Ивановне Русиновой
        из деревни Мошниково, Николаю Кондрашову (Коле Ключнику)
        из города Пестово, карачаевцу Ашуру и всем остальным
        хорошим людям, что встретшшсь автору на его пути:
        они шагнули на страницы прямиком из жизни
        и названы своими именами. И, конечно же,
        посвящается Богородице; единственная встреча
        с этим человеком заставила автора многое понять в жизни.
        ГЛАВА 1 АСФАЛЬТОВАЯ БОЛЕЗНЬ
        
        Привычка - вторая натура, поэтому не следует бросать вредное сразу, но постепенно.
        Ибн Сина
        
        
        Страшная вещь - рытвина в асфальте. Идёшь, как привык, по ровному, а она в самый непригожий миг ложится под сапог, и роешь носом дорогу, углубляя поганку, делая её ещё опаснее для ног и носов запоздалых прохожих. На морду после этого смотреть страшно, к зеркалу лучше не подходить. Называется - асфальтовая болезнь. Неприятная штука, выпито ничуть не больше нормы, а шуму и бабьей воркотни - как при крутом запое. Привезти бы асфальта, всегото полкуба, и закатать проклятую ямину, чтобы следа не осталось, да куда там, сапожник без сапог… С пэтэушных времён помнится, что авторы учебника «Выравнивание дорожных покрытий» - Рытвин и Гладкий; видать, и их высокоучёным носам доставалось асфальтовой болезни, раз за такую книжку взялись.
        Юра Неумалихин негромко, но внятно матернулся, поднялся на ноги, устоялся как следует, коснулся ладонью быстро припухавшей ссадины и решительной, хоть и нетвёрдой, походкой направился к дому.
        Нужно ли в подробностях говорить, какая встреча ожидала Юрия в этом, с позволения сказать, доме? Вопрос риторический и ответа не требует, ответ каждый знает сам. Одна Любаня верноподданнически вильнула хвостом при виде хозяина, но и она тут же ушла в комнату, где гомонил вечно включённый телевизор. Дочь Надя, сопливка, невесть что о себе воображающая, отчётливо фыркнула при виде родителя и демонстративно захлопнула дверь в свою комнату. А чего закрываться, всё равно музыка там орёт так, что телевизора не слыхать. Отца она, вишь ли, презирает… а самато покуривает тайком, думает, что никто не знает, да его не обманешь, он всё видит на три аршина под асфальт…
        - Я так и знала, - произнесла тёща и убралась к себе.
        Пользуются бабы, что квартира трёхкомнатная, вот каждая и фордыбачит на своей жилплощади. И только хозяину угла нет, хуже собачонки…
        Десятилетиями выработанный рефлекс подсказывал, что на глаза Верке лучше не попадаться и вообще в комнате объявляться не стоит. Юра, не снимая сапог, шатнулся на кухню, придавил бесцельно включённый телик, где лица мексиканской национальности шумливо выясняли, кто, чего и от кого родил, и тяжело опустился на стоящий у стены продавленный диван.
        Всё. Добрался. Сам. И чего дурам ещё нужно? Другие бы радовались, что мужчина домой пришёл, а им всё не так.
        - Явился? - Верка подбоченясь стояла в дверях. - И с какой радости наклюкался?
        - Отпуск у меня… - Юра потряс головой, восстанавливая связность речи. - Ты представляешь, июнь на дворе, самое время горячее, а они - отпуск. В марте небось не дали, а тут - пожалуйста.
        - Понятненько… - догадливо протянула Верка. - Выперли за пьянку?
        - Шо? - возмутился глава семьи. - Кто это меня выпер? Где они другого моториста возьмут, чтобы непьющий? В отпуске я! Вот вишь!
        Верка споро проглядела замызганную распечатку, из которой следовало, что и впрямь благоверный получил сегодня отпускные и премию за сверхурочные работы во время зимних аварий на теплотрассах города. Лицо её смягчилось, но совсем ненамного.
        - Деньги где?
        Этого вопроса Юра ждал с самого начала. Лицо его расплылось в довольной улыбке.
        - Фигушки тебе, а не деньги, - отчётливо произнёс он самоубийственную фразу. - Это тебе не зарплата, а отпускные. Я завтра в отпуск поеду, к брату в гости. Брательник у меня в Москве живёт. Знаешь он у меня кто?
        - Да уж знаю, - процедила Верка, быстро обшаривая карманы Юркиной спецовки. - Третий год грозишься к нему в гости.
        - Обещанного три года ждут, - Юра даже не пытался сопротивляться, позволяя вертеть себя словно муху, попавшую в ловчую сеть. - Вот на третий год я к нему и поеду, завтра, с утречка. Билет на поезд куплю и - туту!
        - Деньги где? - закричала Верка, убедившись, что ничего не найдёт.
        - Я же сказал: «Тютю». В отпуск я еду, в Москву, к брату Грише.
        - Ну всё, - лицо Верки не предвещало ничего хорошего. - Хватит. Кончилось моё терпение.
        Юра ждал, что сейчас привычной колеёй покатит ежевечерний скандал, на Веркины вопли явится Софья Михална, затем Надька выскочит из своей комнатушки и завизжит, что все её достали, и только Любаня, забившись под стол, будет смотреть испуганным собачьим взором. Однако Верка, не сказав больше ни слова, круто развернулась и вышла. С полминуты Юра ждал возвращения жены, потом пожал плечами и лёг, натянув на голову спецовку, чтобы не слишком мешал зажжённый на кухне свет. Вставать и щёлкать выключателем сил не было.
        
* * *
        
        Юрий Неумалихин - возраст - тридцать три года; семейное положение - женат; образование - среднее специальное; профессия - моторист асфальтового катка - спал, не подозревая, что Веркины слова о кончившемся терпении вовсе не являются фигурой речи. Терпение действительно лопнуло, так что зря Юра радовался, когда его оставили в покое. Привычный скандал безопаснее предгрозовой тишины.
        Предгрозовая тишина постепенно заливала приватизированную трёхкомнатную квартиру в одном из безликих домов на улице Сикейроса. Отрыдал в телевизоре импортный сериал, отрокотал рок в Надькиной комнате, и Юрин храп стал слышен всем, проживающим совместно с квартировладельцем. На этот шум из большой комнаты, где в мирное время ютилась семейная пара Неумалихиных, вышла Юрина супруга. Недовольно поджав губы, оглядела кухню, потом принялась стаскивать с Юрия сапоги. Самочувствие спящего интересовало её меньше всего, заботил диван. Вообщето, на этот диван без специального покрывала уже и не садился никто, поскольку был он отдан в безраздельное владение Любаньки, и неосторожно усевшемуся приходилось потом отчищать брюки от налипшей собачьей шерсти. Так что диванчик стоял в кухне до тех пор, покуда жива Любанька, после чего его предполагалось вынести на свалку. И всё же валяться на диване в сапогах не следовало, поэтому Вера Максимовна стянула с мужа рабочие сапоги и даже откантовала бесчувственное тело поближе к стенке, чтобы не свалился во сне. Совершив этот акт милосердия, Вера полезла в кухонный
шкафчик и из самой его глуби, изза банок с крупами и бутылок постного масла, извлекла стограммовый мерзавчик «Столичной» водки. Штука эта была куплена ещё два месяца назад, после того, как благоверный пропил квартальную премию, но пустить её в ход Вера Максимовна решилась только сейчас. Впрочем, экстрасенс, зарядивший водку мощным антиалкогольным зарядом, утверждал, что магическая сила выдохнется из напитка только вместе со спиртом.
        Экстрасенса Вера Максимовна нашла по объявлению в бесплатной газетёнке, которую ктото, минуя разбитый почтовый ящик, регулярно подсовывал Неумалихиным под дверь. Зарядка бутылки обошлась в изрядную сумму, но если прикинуть, сколько суженый пропивает, должна была окупить себя при первом же запое. Возникал вопрос: как муж отнесётся к неожиданному подарку, не заподозрит ли недоброго, но многолетний опыт подсказывал, что недоброе суженый, быть может, и заподозрит, но от выпивки не откажется. А уж как объяснить странную доброту, подскажет ситуация. Поэтому Верка просто поставила мерзавчик на стол, подальше от края, поколебавшись минуту, выставила рядом гранёный стакан, ломоть чёрного хлеба и старенькую солонку с крупной солью. Теперь никто не скажет, что она плохая жена, даже сейчас всё сделала как следует, не упрекнёшь.
        Верка вздохнула и отправилась в комнату, где ждала холодная супружеская постель.
        Софья Михайловна давно была недовольна зятем, можно сказать, с тех времён, когда он ещё и зятем не был. Но то, что Юрка начал вытворять в последнее время, не лезло уже ни в какие ворота. Прежде он так не пил. Впрочем, прежде и пить особо не на что было, а последние годы Юрка начал неплохо зарабатывать. Но всё равно - являться домой в сапогах и рабочей спецовке и посвински валиться на диван!.. Не такую судьбу прочила Софья Михайловна единственной дочери. И раз так, то судьбу эту следовало исправить.
        Оглядев сервированный стол, Софья Михайловна недовольно поджала губы, скопировав недавнюю гримасу дочери, и проворчала:
        - Сама спаивает мужика, а потом удивляется, чего это он из стакана не вылазит. Вот ведь дурёха непутёвая! А и ладно, сегодня кстати…
        Из настенной полки, из самой её глуби, изза банок с вареньем и полотняных мешочков с фасолью и сухими бобами Софья Михайловна извлекла стограммовый мерзавчик «Столичной» водки и аптечный пузырёк, в котором бултыхалось несколько капель подозрительной жидкости. Бабкашептунья, продавшая Софье Михайловне это зелье, клятвенно уверяла, что никакого вреда здоровью от него не приключится, а вот на винище окормленный человек и глянуть не захочет.
        Адрес шептуньи Софья Михайловна отыскала в бесплатной газетёнке, чуть ли не той самой, из которой непутёвая дочка вырезала координаты экстрасенса.
        Поколебавшись мгновение, Софья Михайловна спрятала свою бутылочку до лучших времён, а мерзавчик, стоящий на столе, ловко вскрыла и опрокинула туда мутный отвар, изготовленный ворожеей.
        - Такто будет лучше, пусть молодые промеж себя разбираются. А я тут и вовсе ни при чём.
        Окончив благое дело, добрая старушка скрылась в своей комнатёнке, самой маленькой из трёх, но зато отданной ей в безраздельное пользование, куда даже Любанька сунуться не осмеливалась.
        Однако храповитое спокойствие недолго царило на кухне. Скрипнула дверь Надькиной комнаты.
        Юрина дочь была в том скверном возрасте, когда девчонка начинает воображать о себе многое, но по сути ещё дитя дитём. Быть взрослой дочери отцом куда как проще, нежели вожжаться с тринадцатилетней девчонкой. Недаром число тринадцать называют чёртовой дюжиной; это самый бесовский возраст, от которого можно ждать чего угодно.
        Оглядевшись на кухне, Надька фамильным движением поджала губы, решительно спрятала добытый было из кармана джинсиков мерзавчик «Столичной», а в открытую бутылочку всыпала порошок, полученный в Академии здоровья, чья беззастенчивая реклама украшала страницы бесплатной газетёнки. Газетёнка была изрезана маникюрными ножницами едва ли не до лохмотьев, но нужное объявление, по счастью, уцелело. Порошок обошёлся Надьке в двухнедельную сумму карманных денег, но о деньгах Надька не жалела - вечно пьяный предок достал круче.
        - Спокойной ночи, папочка, - прошептала Надька и канула во тьме коридора.
        Больше никакие двери в ночи не скрипели, и даже Юра перестал храпеть, лишь Любанька, традиционно ночевавшая на кухне, чуть слышно, покомариному повизгивала порой. Конечно, она не осуждала хозяина и готова была и впредь уступать ему свой диванчик, но всётаки жёсткий линолеум вещь не слишком уютная. Как следствие, комариный звук оказывался горестным воем, задушенным в самом зародыше и потому обладавшим особо сильным воздействием. Он заряжал коварный напиток сильнее, чем могли бы все экстрасенсы, шептуньи и гомеопаты вместе взятые. Четырежды заряженный мерзавчик опалово светился на столе, напоминая обитателя марианских глубин.
        
* * *
        
        Вставать на работу Юре приходилось в полшестого. Жёсткий распорядок дня не знает выходных и не считается с запоями. Едва на электронных часах вызеленело пять тридцать, Юра открыл глаза. Конечно, во рту и голове было скверно, но не настолько, чтобы оплакивать погибшую жизнь. Хотя похмелиться бы очень не мешало.
        И тут Юрий Неумалихин обнаружил расставленную на столе ловушку. Крошечный бутылёк для мужика не доза, но именно то, что требуется в похмельную минуту. Смущало лишь таинственное появление водки; Юрий совершенно точно знал, что никакого мерзавчика он домой не приносил. Значит, Верка… Сдурела, что ли? Или мириться хочет? Или просто боится, что он, как когдато, не добежит до унитаза и облюёт всю кухню? Вопрос требовал осмысления, а организм требовал опохмелки. И, кажется, оба эти дела можно было удачно совместить. Юра, презрев подготовленный стакан, опростал чекушку из горла, занюхал корочкой, бросил на язык щепотку соли и, нащупывая в кармане помятую пачку сигарет, двинулся на лестничную площадку. В доме курить не дозволялось, с этим запретом Юра давно и навсегда смирился, не пытаясь нарушать его, даже когда пребывал в одиночестве.
        Чтото непонятное творилось в отравленном организме, бродило, перетряхивалось, укладываясь поновому, перестраивались ферментные системы, рвались прежние связи между аксонами и объявлялись новые, о каких Юрий Неумалихин и помыслить не мог. Слишком мощный антиалкогольный заряд несла четырёхкратно заряженная чекушка. Это всё равно, что картечью садануть по беспечному воробью, а потом удивляться, что это бумкнуло, почему серенький не чирикает и откуда взялись эти перышки,
        Юра притворил за собой дверь, выудил из пачки сломанную сигарету. В голове было пусто, гулко, просторно. Никогда не думал, что там столько места. Блуждающий взгляд опустился на пачку, в глаза кольнула тысячу раз виданная, но не осознаваемая прежде фраза: «Минздрав предупреждает: курение вредит вашему здоровью». Первая истина легла в сияющую пустоту промытого мозга. Юра смял в кулаке и без того мятую пачку, кинул её в консервную банку, присобаченную к перилам, неуверенно помахал руками, словно гимнастикой заняться вздумал, но вместо того вернулся домой и прошёл в ванную. Включил воду, вытащил из стаканчика зубную щётку. Каждое движение казалось новым, словно в первый раз. Пасты в тюбике, как нарочно, не оказалось, и Юра достал из шкафчика новую коробочку. Прежде, бывало, вскрывал упаковки не глядя, а тут остановился и прочитал набранный без единого знака препинания слоган: «Новый жемчуг предупреждает развитие кариеса восстанавливает и укрепляет эмаль зубов»…
        Струнно дзенькнуло в новорождённом разуме, первая самостоятельная мысль подсказала: «Новый жемчуг предупреждает: развитие кариеса восстанавливает и укрепляет эмаль зубов». Стальные пальцы сомкнулись на коробочке, так что паста из раздавленного тюбика выступила наружу неопрятной белой массой. Любанька сквозь приоткрытую дверь с ужасом наблюдала за хозяином.
        Юрий вымыл руки с мылом, ополоснул лицо, вытерся тщательно, как лишь в детстве приходилось, потом огляделся, соображая, что делать дальше. Вспомнил про деньги, которые были спрятаны на работе и которые предполагалось с утра оттуда забрать. Юра надел пахнущие гудроном рабочие ботинки и вышел, не думая, что вернуться домой придётся очень не скоро.
        «Любаньку бы надо выгулять», - мелькнула мысль, но возвращаться Юра не стал. Полный дом баб, какнибудь управятся без него.
        На объекте безлюдничало субботнее утро. Тяжёлая техника сгрудилась вокруг бытового вагончика, ночуя безо всякой охраны, словно в старые добрые времена. Впрочем, даже в недавние недобрые времена дорожную технику почти не воровали. Ну кому, скажите на милость, в эпоху всеобщей разрухи мог понадобиться асфальтоукладчик? Бетономешалка или компрессор - иное дело, так немногие незаконсервированные стройки уже тогда охранялись денно и нощно, а подсобную технику на выходные не ленились зачалить и вздёрнуть башенным краном на изрядную высоту. Так они и радовали горожан по красным календарным дням: подъёмный кран, а на стреле у него, напоминая изловленного бегемотика, висит компрессор. Словно бросил народ работу на полудвиге и ушёл праздновать.
        Бытовки в колонне были новые, пестовского производства, из самых родных Юриных мест, однако доверять хлипким дверцам Юра не спешил. С давних пор строительные вагончики привлекали юных тусовщиков, пьяные компашки, нариков и прочий подозрительный люд. Поживиться в таких вагончиках нечем, но всётаки крыша над головой и от прохожих глаз укрытие. А уж если ночные гости случайно обнаружат прикованные денежки, то оприходуют быстро и не испытывая даже зачаточных угрызений совести. Деньги хранились в катке и не под сиденьем, а… впрочем, шестнадцатитонная машина содержит внутри своего механизма немало надёжных схронов, и выдавать их Юра не собирался никому и ни при каких условиях.
        Деньги был целы, цел оказался и цивильный костюм, в котором Юра обычно ездил на работу - не каждое же утро катать через весь город в спецовке! Юрий переоделся, пересчитал деньги, уложил толстенькую пачку во внутренний карман пиджака. Спецовку и огудроненные сапоги спрятал в катке под сиденьем. Потом уселся сверху и задумался.
        Чтото он хотел с этими деньгами делать… Ведь не принёс же он их домой, не отдал жене на хозяйство… Значит, были в отношении этих бумажек какието планы. Вспомнить бы теперь - какие? Жаль, что голова болит, мешая думать… И с чего бы ей болеть - опять непонятно.
        Юрий потёр мозолистой ладонью трудно нахмуренный лоб и вдруг заулыбался. Вспомнил! Он же хотел ехать в гости к брату Грише! Брат Гриша у него в Москве живёт, знаменитый спортсменвелогонщик, заслуженный мастер спорта. «Мастер спирта…» - эхом откликнулось в глубине души чтото недодавленное. Юра с трудом перетерпел приступ тошноты и поскорей вернулся к безопасным мыслям о предстоящей поездке. Вот прикатит он в стольный город, прямо на Садовое кольцо, и скажет: «Привет, Гришуня, не ждал? Принимай гостя!» Это ж сколько лет не видались, хотя всегото от Петербурга до Москвы семьсот километров! А дорога - вот она, широкая и по раннему времени почти пустая. Всётаки удачно, что Юрина колонна строит развязку Кольцевой магистрали с Московским шоссе; не надо колесить по улицам и торчать в пробках, которые скоро заткнут весь город. А тут садись и езжай.
        «Вроде бы на поезде собирался ехать…» - пискнул здравый смысл, но Юра, окрылённый мыслью двинуться в путь немедленно, шепотка не расслышал. Или не пожелал слышать. В самом деле, милиционер за грибами на чём ездит? На казённом мотоцикле! Пожарный к тёще на блины на красной машине катит да ещё и сирену включить не ленится. В ягодный сезон около черничника полный набор казённого транспорта ожидает: от совхозной развозки до чёрного обкомовского «ЗИЛа». Недаром поётся в народе:
        
        «Помощь скорая» летела,
        Что есть сил сигнал визжал,
        Это зав райздравотделом
        На рыбалку выезжал!
        
        Казённый транспорт на то и существует, чтобы на нём ездить. А чем, спрашивается, хуже асфальтовый каток? В учебном пособии написано, что это машина, по сложности не уступающая автомобилю. Гусениц у неё нет, асфальт она не корёжит, а как бы даже наоборот. Значит, вперёд!
        Юра выбрал на связке тяжёлый бульдозерный ключ, повернул его в замке зажигания. Давно прошли времена, когда тракторный дизель приходилось раскочегаривать с помощью вручную заводимого одноцилиндрового моторчика. Теперь и мы не хуже автомобилистов. Лиловый выхлоп быстро стал почти невидимым, свидетельствуя, что машину Юрий содержал в порядке. Многотонные вальцы завибрировали было, готовясь к привычной работе, но Юра решительно отключил эксцентрики, шум сразу уменьшился, и трёхвалъцовый каток «ДУ62» плавно тронулся с места.
        Любая, самая длинная дорога начинается с первого шага, с первого поворота колеса. Юра Неумалихин неспешно катил вдоль обочины, с каждой минутой приближаясь к Москве, где ждал брат Гриша. Утренний ветерок влетал в раскрытое окно, принося запах июньских цветов. Город с его шумом и смогом уходил в прошлое. И так было хорошо на душе, что Юра не удержался и запел на самый простонародный мотивчик:
        
        Я читал у Ленина,
        Я читал у Сталина,
        Что колхозная дорога
        Для деревни правильна!
        
        Каток миновал недостроенную развязку кольцевой дороги; Европа осталась позади, впереди лежала Россия. Кто только ни указывает ей правильную дорогу, а она себе лежит как лежала, пораскинувшись на все четыре стороны.
        Юра пел:
        
        Там не сеют и не пашут,
        А валяют дурака,
        С колокольни палкой машут -
        Разгоняют облака!
        
        ГЛАВА 2 ТОВАРИЩ СЕРЖАНТ
        
        К сожалению, бывает,
        Что милицией пугают
        Неразумных малышей.
        Сергей Михалков
        
        
        Первый пост ГАИ (ныне эта организация называется както подругому, но Юра, не будучи шофёром, этого не знал) находится немного не доезжая Колпино, в районе совхоза Ленсоветовский, но устроить засаду на беспечного водилу гаишники могут во всяком месте и во всякое время. Каток плавно удавливал обочину, оставляя позади один километр за другим. Вроде бы невелика цифра - три километра в час, не только стремительные «Запорожцы», но и велосипедисты презрительно обгоняли Юрин экипаж, но когда некуда особо торопиться, и эта скорость оказывается вполне достойной. Главное, ты не привязан ежесекундно к рычагам и можешь наблюдать коловращение бабочек и цветение солнечных одуванчиков по сторонам дороги. Именно туда нужно смотреть во время езды, поскольку самое интересное происходит не на трассе, а там, где кончается асфальт.
        И вдруг июньская идиллия грубо прервана заливистой милицейской трелью.
        - Сержант Синюхов, - козырнул милицейский товарищ и подомашнему ласково добавил: - Нарушаем?
        - Не понял, - побратковски произнёс Неумалихин и тем подписал себе приговор.
        - Знак «Стоп» видели? - пояснил сержант. - Он для кого повешен? А вы не только не остановились, но и скорости не сбросили. Кстати, где ваши права? Вы что, не знаете, что обязаны предъявлять их без напоминания?
        Ничего этого Юра не знал, для него, десять лет работающего на автотрассе, существовал лишь знак «Осторожно, ведутся дорожные работы». Но в спор опрометчиво вступил. Покуда бдительный сержант изучал удостоверение моториста дорожного катка, Юрий углядел некое явление, показавшееся ему спасительным.
        - А этито чего не останавливаются? - закричал он, указывая на безостановочный поток машин, стремящихся в Москву, где ждал истосковавшийся брат Гриша.
        - Они притормаживают, - либеральность сержанта не знала границ. - Вот видите? Притормозил, практически остановился.
        - Да ну… - возмутился Юра. - У него и сейчас скорость не меньше пяти километров, а у меня, когда вы мне свистнули, и четырёх не было!
        - Упорствуем?.. - поинтересовался инспектор. - Нехорошо, гражданин Неумалихин. На первый раз ограничимся предупреждением и штрафом в сто рублей, а вообще прошу учесть, что споры с сотрудниками милиции не поощряются, так что ничего хорошего вы не выспорите. Юра огорчённо крякнул и расплатился. Корешка за отнятую сотню сержант Синюхов не выдал, из чего Юра заключил, что мог пострадать и на большую сумму. Сержант отправился ловить очередного непритормозившего, а Юра породолжил путь, но уже безо всякой радости. Удивительно, как немного нужно, чтобы утреннее настроение сменилось вечерним.
        Вечер не наступал долго, слишком уж близко был Петербург с его белыми ночами. Подобного чуда нет нигде на свете, хотя мурманчане утверждают, что у них ночи ещё белее. Не верьте, это неправда! В июне в Мурманске вообще нет ночи, ни белой, ни зелёной. Обалдевшее солнце бродит по небу, а обалдевшие люди бродят понизу. Никто не спит, разве что занавесившись глухими портьерами. А в Питере приходит недолгая тьма, напоённая потайным светом… Впрочем, Пушкин об этом написал лучше.
        Ночь можно было признать лишь по уснувшим одуванчикам, но Юра, огорчённый потерей сотенной бумажки, по сторонам не глядел и одуванчиками не любовался. Ехал, как привык ездить на объекте - глядя на покрытие перед вальцами, и лишь удивлялся порой, почему асфальт не парит. Наконец, проснувшийся желудок напомнил о времени. Юра сообразил, что сегодня он не обедал, не завтракал и, кажется, даже не ужинал. Так оно и было, поскольку «сегодня» наступило меньше трёх часов назад, и большинство жителей Ленинградской области ещё не завтракали, не обедали и не ужинали. Хуже то, что и вчера Юра ничего не ел, даже ржаную корочку, которой занюхивал водку, оставил на столе, рядом с пустой чекушкой.
        Шоссе было пустынным, иногда по нему, нарушая все скоростные режимы, проносился заблудший «Мерседес» да вдоль обочины спали в кабинах шофёрыдальнобойщики. Эти тоже могли, в случае нужды, ехать всю ночь напролёт, но понимали, что в пять утра в Питере делать нечего, и предпочитали переждать несколько часов на трассе и двинуться в путь с таким расчётом, чтобы с утреца первыми подъехать к торговому порту или пивзаводу «Балтика».
        Сиденья в катке были откидными, так что Юра мог устроиться на ночёвку ничуть не хуже любого дальнобойщика, но пустой желудок гнал вперёд, заставляя надеяться, что в Жарах или Ушаках найдётся магазин «Двадцать четыре часа», где удастся купить батон, копчёную ножку Буша и деревянный лимонад «Буратино».
        Однако крупные населённые пункты частью оказались уже пройденными, а частью располагались далеко впереди. Это тому, кто мчится на легкокрылом «Запорожце», кажется, что деревни вдоль Московского шоссе стоят вплотную друг к другу, а попробуйте пройти пешком или проехаться на транспортном средстве, развивающем в обычном режиме стариковскую скорость, тогда узнаете, сколько шагов между, Трубниковым Бором и Опочиваловом. Постепенно желудок сдался и уже не напоминал о своей пустоте. Птицы, радуясь затишью на трассе, звенели утренние песни, в незагазованном воздухе разливалась свежесть, напоённая запахом просыпающихся одуванчиков и совсем чутьчуть родным ароматом тёплого асфальта.
        Давненько Юрию Неумалихину не приходилось встречать июньский рассвет. Жёсткий городской распорядок не считается с велениями природы. Положено вставать на работу в полшестого, и вскакивай, словно ванькавстанька, за минуту до будильника. И нет рабочему расписанию никакого дела, что зимой в эту пору на улице хлад и тьма египетская, а в июне дисциплинированный работник с удивлением обнаруживает, что проспал рассвет. Нет уж, нормальный человек должен вставать с солнышком и с солнышком ложиться. Конечно, во время белых ночей спать почти не придётся, но зато можно отоспаться в декабре, когда ночная тьма сменить другую спешит, дав солнцу полчаса. Страшная сологубовская болезнь декабрит бродит по Питеру в последний гнилой месяц года, и хочется бежать туда, где тепло, где мандарин - не новогоднее лакомство, а дерево, растущее под открытым небом. Увы, все мы живём не как требуется, а как можется. И далеко не каждый способен кинуть налаженную жизнь и, оседлав верный каток, уехать в гости к брату Грише.
        Солнце раскрасило мир нежнейшей акварелью, жаворонки, захлебнувшись восторгом, взлетели в зенит, природа зазвучала столь мощно и радостно, что душа, омытая летним утром, уже не знала, какого заключительного аккорда ей ждать. И аккорд прозвучал звонкой трелью милицейского свистка!
        - Старший сержант Синюхов! - приложив руку к козырьку, представился милиционер. - Нарушаем, товарищ водитель?
        - Чево?.. - не понял Юра.
        - Знак ограничения скорости видели?
        - Какой знак? Не видел я никакого знака!
        - Оно и заметно, что не видели. А знак, между прочим, на самом виду поставлен специально для вас. На этом отрезке разрешено развивать не более девяноста километров в час. А у вас какая скорость была?
        - Я откуда знаю? - совершенно искренне сказал Юра, полагавший, что уж скоростьто он превысить не может ни при каких ограничениях.
        - Вот, полюбуйтесь… - старший сержант продемонстрировал дорожный локатор. - Прибор - штука точная, и он говорит, что вы ехали со скоростью сто пятьдесят восемь километров в час.
        - Не может быть! Каток больше пяти не развивает!
        - Вы собираетесь оспаривать объективные показания локатора? В таком случае, извольте объяснить, каким образом вы со вчерашнего вечера сумели проехать более ста километров? Даже если вы двигались без остановок, всё равно - пять километров в час не получается.
        - В школе у вас, наверное, по математике пятёрка была, - сдерзил Юрий.
        - Да уж не двойка, - согласился милиционер. Он ещё раз заглянул в удостоверение и спросил официальным голосом: - Так что, гражданин Неумалихин, штраф платить будем?
        Юра молча добыл сотенную и протянул Синюхову.
        - Вот. Поздравляю с почином. И с повышением в звании, само собой.
        - Спасибо, - неуставно поблагодарил старший сержант. - А вам - счастливого пути. Вы, главное, правил не нарушайте, и тогда вам от меня никаких неприятностей не будет.
        Ну что такое - сто рублей? Недаром же русская поговорка утверждает, что сто рублей - не деньги. И всё же достаточно ранней милицейской пташке стребовать с водителя эту самую сотню, и всё - настроения как не бывало. Худо простому человеку на большой дороге, слишком много охотников шастает по ней в поисках добычи. И первый среди них - инспектор ГИБДД Синюхов. Он и встать пораньше не ленится, и не брезгует остановить потрёпанный «Москвич», а то и каток, совершающий самовольное путешествие из Петербурга в Москву. Именно поэтому инспектора Синюхова ценит высокое начальство, поощряет его и регулярно повышает в звании. И незачем называть сидящих в засаде ментов пиявицами ненасытными и прочими, не соответствующими действительности именами. Почеловечески старшего сержанта очень даже можно понять. Вот только ста рублей всё равно жалко.
        Неприятность следовало заесть, и Юра начал искать пищеточку. Непредубеждённому наблюдателю может показаться, что из Москвы в Петербург и обратно ездят исключительно восточные люди - так густо обсели дорогу шашлычные и чебуречные. На самом деле тайна проста: на свежем воздухе шашлык не только приятно есть, но и легко делать. Ржавый мангал, смонстряченный знакомым сварщиком, ольховые дрова (покупной уголь - это для городских извращенцев), вымоченное в уксусе мясо, которое теперь всюду купить можно, репчатый лук и балтиморовский кетчуп на гарнир - вот и вся премудрость покупного шашлыка. Себестоимости - никакой, а стоимость - огогонюшки какая! Всё вместе это означает - лёгкие деньги, а при лёгких деньгах всегда кормятся рэкетиры, что существенно повышает себестоимость шашлыка, а цену задирает выше всякого понимания. Так диалектика диктует экономические законы дикого капитализма.
        О таких вещах хорошо рассуждать с приятелями за накрытым столом, что, мол, чудовищная цена дрянного придорожного шашлыка диктуется общественнополитическими, а не экономическими факторами. А когда едешь мимо придорожных забегаловок и во рту уже вторые сутки маковой росинки не было, а забегаловки дразнят обоняние мясным дымком… в душе просыпается классовая ненависть и к хапуге хозяйчику, и к люмпену рэкетиру. Трудно быть средним классом в стране, любящей крайности.
        Наконец, в одном из встречных посёлков нашлась пристойная рабочая забегаловка. То есть пристойными были только цены, а холодные биточки сохранялись с доперестроечных, а то и допетровских времён, но Юра не был привередлив и отобедал разом за двое суток вынужденного поста. Народу в столовой было немного - то ли изза утренней горячей поры, то ли просто непритязательное заведение не привлекало проезжающих. И всётаки к Юре подсел словоохотливый старичок, из тех, что продолжают работать, выйдя на пенсию, и обедают по столовым, хотя могли бы кушать и дома. Но где ещё старичку поговорить с проезжим человеком, излить душу и поделиться житейскими премудростями?
        - Асфальтировать приехал? - старичок кивнул на Юрин каток и, не дожидаясь ответа, заявил: - Напрасный труд будет, только время зря потеряете.
        Юра не отвечал, сосредоточенно гоняя по тарелке последнюю макаронину. Макаронина, не желая быть съеденной, извивалась как живая и упорно ускользала от вилки. Вилка была пластмассовая, одноразовая, хотя Юра серьёзно подозревал, что вечером их выволокут из бака, скоренько ополоснут и на следующий день вновь пустят в оборот. Старых гнутыхперегнутых алюминиевых вилок теперь не сыщешь даже в рабочих столовых - цветной металл дорог.
        - Тебе, конечно, всё равно, - продолжал старик, - откукарекал, а там хоть не рассветай, а у нас этот асфальт из бюджета поселкового оплачивают. А теперь сам посуди: улицы раздолбаны, яма на ямине, не ремонтировались с одна тысяча какогото года, но им же чинить неохота, им отчитаться нужно, что новый участок заасфальтировали. А зачем тут асфальт, ты мне скажи?
        Площадка перед столовой когдато была засыпана щебнем и, видимо, подготовлена для асфальтирования, но произошло это в давние годы, с тех пор к деревенскому долгострою никто не возвращался, улежавшийся щебень густо покрывал мусор, а по краям уже и невытаптываемая мурава повылезала, обещая в скором времени обратить площадь в газон.
        - Может, стоянку делают? - высказал предположение Юра, хотя он лучше всех знал, что его агрегат здесь проездом, никто его не подряжал, и никакого асфальта перед столовой не ожидается в ближайшие исторические эпохи.
        - Какая тебе стоянка? - возмутился старикан. - Тут прежде эмтээсовская столовая была, механизаторов кормили, а чтобы проезжающие все обеды не слопали, директор МТС с ГАИ договорился, чтобы они знак повесили: «Стоянка запрещена». Так он и висит. Сейчас и сами не рады, а снять - нельзя. Вот и живём при большой дороге, а без выручки. Новый директор ходила в милицию, а с неё столько запросили, чтобы знак снять, что дешевле удавиться.
        - Какой знак? - внезапно похолодев, спросил Юра.
        - Да запрещающий останавливаться. Вон торчит.
        Юра залпом допил компот и, не попрощавшись, выскочил из столовой. Самые его худшие предчувствия оправдались в ту же минуту. Возле катка терпеливо курил милиционер.
        - Младший лейтенант Синюхов! - козырнул он. - Что ж вы, товарищ водитель, под самым знаком машину поставили…
        Сотни было смертельно жалко, и Юра пошёл нахрапом.
        - Ко мне этот знак не относится, - заявил он и, предупреждая ответную реплику, быстро добавил: - У меня спецтранспорт. Асфальтировать площадку будем. Сейчас асфальт привезут, и начнём.
        - Зачем тут асфальтировать? - изумился младший лейтенант.
        - Вот уж не знаю. Моё дело собачье: прокукарекал, а там хоть не рассветай. Прикажут грядки асфальтировать, придётся бабам морковку на асфальте садить. Может, они тут стоянку хотят делать, платную…
        - Не было никакой информации о новых стоянках, - произнёс Синюхов. - Чтото вы мудрите, товарищ водитель. Но ничего, я это проверю.
        - Проверяйте, - разрешил Юра и, окончательно зарвавшись, добавил с хамской улыбочкой: - А вас, товарищ Синюхов, я поздравляю с понижением.
        - Каким ещё понижением?! - взвился милиционер. - Не было никакого понижения!
        - Как же не было? Сержантом вы каким были? Старшим. А лейтенантом стали младшим. Это вам каждый скажет, что попасть из старших в младшие означает понижение в должности. Как говорится, лучше быть первым в сержантах, чем последним в лейтенантах.
        - Шутите? - догадался Синюхов. - Я тоже шутить умею. Так что до скорого, гражданин Неумалихин! Боюсь, что мы ещё встретимся… с вашимто отношением к правилам дорожного движения.
        «Хрена мы с тобой встретимся! - бормотал Юра, выжимая из катка все доступные ему километры. - Завтра я в Новгородской области буду, там другая власть, другие менты. Не достанешь, ручонки коротки!»
        Настроение улучшалось с каждой минутой, спасённая сотня благодарно нежилась в нагрудном кармане.
        И Юра запел, громко и бесшабашно, ничуть не беспокоясь, что могут подумать о нём встречные:
        
        Когда б имел златые горы
        И реки, полные вина,
        Всё отдал бы за ласки, взоры,
        И ты б владела мной одна!
        
        Не всё спетое было понятно трезвому Юриному разуму, но главное в народной песне не понимать, а петь:
        
        Оставь, оставь, ты злой изменщик,
        Тобой Мария предана!
        Ты пропил горы золотые
        И реки, полные вина!
        
        ГЛАВА 3 ПОПУТЧИК
        
        Богородица, дево, радуйся!
        Архангел Гавриил
        
        
        Человек стоял у дороги. Стоял с протянутой рукой, чемто напоминая нищего, тем более, что держал её ладонью вверх, словно просил чего, а не перегораживал путь едущим. Сплошной поток машин просвистывал мимо, никто даже не пытался притормозить. Автостопщики знают что чем крупнее дорога, тем сложнее поймать на ней попутку. Молодого парнишку, хиппующего студентика, ещё подберут, а остальных - нет. Голосующую девушку на трассе с полной уверенностью считают дорожной проституткой, а человеку в возрасте просто предоставляют возможность пропадать. Здесь всем некогда, во всяком случае, не до ближнего своего, который промелькнёт с протянутой рукой и мгновенно станет дальним. Вроде бы и не велики скорости на главной дороге страны, всюду мешаются ограничительные знаки и сторожат добычу бдительные коллеги младшего лейтенанта Синюхова, но плотность потока такова, что ради одинокого путника не станет тормозить никто. Пеший автомобильному не друг, не товарищ и не брат.
        Начал накрапывать дождь, словно сама природа не хотела, чтобы ладонь просящего оставалась пустой.
        Юра, скрипевший вальцами по самой обочине, высунулся из кабины и крикнул:
        - Далеко тебе?
        - Туда!.. - голосующий махнул рукой в направлении горизонта.
        - Дотуда подвезу, - усмехнулся Юра. - Садись, не мокни.
        Обычно рабочие, спасаясь от ливня, запрыгивали в каток на ходу, в последнюю секунду выдергивая ногу изпод накатывающего вальца. Запрещалось такое категорически, и каждый месяц бригада расписывалась, что знает о запрещении, но всё равно все прыгали. По негласному мнению русского человека, правила техники безопасности придуманы специально, чтобы их нарушать. Но ради попутчика Юра остановил каток и даже дверь сам открыл, словно перед важным барином. Откуда свежему человеку знать, как открываются двери у асфальтового катка? Может, свежий человек впервые видит вблизи чудо дорожноремонтной техники. Для пролетающего автомобилиста каток лишь помеха на пути, выставленная злыми дорожниками специально, чтобы не дать ему, автомобилисту, мчаться в своё удовольствие. Вон в цивилизованных странах дорожным мастодонтам днём на трассе и показаться нельзя, замену дорожного покрытия проводят ночью, втихаря, словно есть в переодевании дороги нечто постыдное. Вот и спрашивается, где простой гражданин может научиться впрыгивать в кабину катка за секунду до того, как нога его обратится в тонко раскатанный блин.
        Попутчик влез в кабину не спеша, повозился, устраиваясь на пружинном сиденье. Было ему с виду лет пятьдесят, двухнедельная седоватая щетина густо покрывала щёки, лицо, измятое морщинами и покрытое сетью склеротических жилок, намекало на бурную молодость и известную слабость, которая в иных странах считается пороком или болезнью. Собой попутчик был невысок, хотя и плотен - этакий боровичок с червоточинкой. Старенький костюмчик, купленный в далёкие лучшие годы, был старательно почищен, возможно, специально перед выходом на трассу. Буквально всё во внешности встречного заявляло, что человек он лишний, а на автотрассе и вовсе посторонний, так что никто его не подберёт, не подвезёт и даже взглядом не удостоит.
        Впрочем, несмотря на цвет лица, попутчик оказался трезв. Трезв до прозрачности, стерильно трезв… Такими трезвыми никогда не бывают люди непьющие, только алкоголик, испытавший все прелести запоев и белой горячки, может протрезветь настолько полно. Чудилось, человек сейчас засветится изнутри и скажет чтонибудь возвышенное.
        - Спасибо, - сказал человек. - Я уже два часа стою, а они всё едут. Куда, зачем - непонятно…
        - По делам едут, - со знанием дела произнёс Юра.
        - Это верно… - Попутчик помолчал, а потом произнёс нерешительно: - Простите, можно мне с вами посоветоваться? Совет мне нужен.
        - Валяй, советуйся, - опрометчиво разрешил Юра. Слишком уж хорошо было на душе, весело при мысли, как облапошил младшего лейтенанта и ускользнул от него ненаказанным.
        - Дело в том, что я Богородица, - признался попутчик, потерев небритую шёку. - И вот я хотел спросить, мне Христа родить сейчас или обождать ещё немного?
        Юра искоса поглядел на собеседника. Тот был совершенно серьёзен, судя по всему, вопрос о рождестве Христовом волновал его весьма сильно.
        «Валяй, прямо здесь рожай, в кабине!» - хотел сказать Юра, но чтото удержало его от бесшабашной фразы. Незачем ставить человека в дурацкое положение, даже если он сам туда влез. Человек волен выставлять себя на посмешище, но не всегда следует над ним смеяться. Впрочем, можно и поязвить слегка, понасмехаться не зло, но едко, чтобы в следующий раз у встречного не возникало охоты развлекаться подобным образом.
        - Я бы погодил, - раздумчиво сказал Юра. - А то родишь ты младенца, его надо будет титькой кормить, а у тебя её и нет! Пропадёт младенецто, и вместо второго пришествия опять получится сплошное безобразие.
        - Я об этом както не подумал, - признался несостоявшийся богородец, - а ведь это - довод. У меня, вообщето, другие мысли были, но это тоже довод, да… Я действительно пока обожду.
        Сказано это было так серьёзно, что Юру обожгло стыдом. Смеяться можно над глупцом, но нельзя над больным и калекою - неважно, телом он повреждён или разумом. Русские люди это всегда понимали, а если родовитые баре и держали при себе дурачков и шутов, так на то они и есть родовитые баре - люди только по имени русские, а на деле без роду и племени: оваряженные, ополяченные, офранцуженные.
        А удивительный попутчик продолжал говорить негромко, но так убеждённо, что всякий вслушавшийся невольно заражался его верой.
        - Я ведь не просто взял да назвался богородицей… я действительно всё могу. Не только Христа родить, я могу всех людей сделать счастливыми, могу войны остановить, накормить могу весь народ, сколько его есть на свете, болезни изничтожить могу, злых могу добрыми сделать. Совсем всё могу, просто вот взял бы и сделал…
        «Что ж не делаешь?» - хотел спросить Юра, но промолчал, понимая, что раз попутчик заговорил, то расскажет всё до конца.
        - Я только одно думаю, ведь людям, если я им всё преподнесу, обидно будет. Они ведь люди, а не свиньи у корыта, они сами должны всего добиться. А тут представь: я пришёл и всё сделал! Зачем тогда людям и житьто?
        - Не делают они ничего сами, - пробурчал Юра, - а то, что делают, так лучше бы и не начинали.
        - Вот и я о том же! - вскричал Богородица. - Глупые они, жаль их. Помочь хочется, а нельзя. Вот я и хожу по миру, смотрю на людей и жду, когда же они взаправду людьми станут.
        - Так вот всю жизнь и ходишь? - спросил Юра, окидывая взглядом непрезентабельную внешность Богородицы.
        - Нет. Я прежде плохо жил. Я ведь пил, сквернословил, я воровал и в тюрьме сидел. А потом вдруг понял, что я - Богородица! С тех пор и хожу.
        - Понятно, - сказал Юра.
        Как всякий нормальный человек, был Юра в делах обыденных сугубым прагматиком, ко всякой потусторонщине относился скептически, а в вопросах веры был полным пофигистом, напоминая чемто свой каток - машину основательную, в высшей степени материальную и лишённую какой бы то ни было романтичности. Всяких проповедников считал нужным гонять нещадно, над новообращёнными христианами любил поиздеваться, задавая каверзные вопросы, а видя по телевизору крестящегося президента, демонстративно плевался и вырубал телик. Тоже, христианин нашёлся! Умный человек перед телекамерами креститься не станет, вера, если она есть, дело интимное и с пиаром несовместима. Всё это и впрямь было понятно, хотя на всякий случай Юра мнения своего за пределами семьи не высказывал; ещё засудят за правду о президенте, говорят, к этому снова идёт. С Богородицей тоже всё вроде бы понятно, а оставалась какаято тревожащая недосказанность.
        - Понятно, - повторил Юра. - Понятненько… А вот как же мне тебя, Дева Мария, называть? Маней, что ли?
        - Да хоть горшком назови, - согласился Богородица.
        - И куда же ты, Маня, ходишь? Докуда мне тебя подвозить? Я, вообщето, в Москву еду, к брату в гости. А тебе куда?
        - Да хоть куда. Земля русская широко лежит, не тут, так там мне место найдётся.
        - А при чём здесь русская земля? Ты же еврейка, Маня!
        - Да ну? - удивился Богородица. - А у меня в паспорте было написано: русский. Потом я, правда, паспорт по пьянке потерял, так что же меня за это из русских исключать?
        Была в этих словах непробиваемая железная логика, и Юра бросил язвить, сдался…
        - Ладно, - сказал он, - поехали вместе, пока едется. Только смотри, скорость у меня невысокая, в Москву ещё не сегодня попадёшь.
        - А что я там потерял? Бывал я в Москве, нет там России, одна сутолока копится. Вот ты скажи, было ли так, чтобы в чёрный год спасение России из Москвы приходило? Из Нижнего - приходило, в последнюю войну - из Сибири панфиловцы пришли, а из Москвы - никогда. Россия, она лежит от моря и до моря, между небом и землёй, между Питером и Москвой. Там её и искать надо.
        - Адрес точный, - сказал Юра, - на деревню дедушке. По такому адресу - да не найти? Отыщем твою Россию.
        Дождик кончился быстро, июньские дожди вообще преходящи и теплы. Легко намочит, легко и высушит, поэтому так радостно прыгать по лужам, подставляя лицо ласковым каплям, весело кричать: «Дождик, дождик, пуще! Дам тебе я гущи!» Чёрная, но никого не пугающая туча уползла мыть закопчённый Петербург, а здесь, на самой границе Новгородской области, засияло солнце, разбрызгалось на мокром асфальте, заставило встряхнуться напоённые влагой цветы.
        Главная дорога страны рассекала пополам не отысканную покуда Русь, поля по сторонам густо желтели одуванчиками. Было их так много, что и травы не видно за июньским цветением. Июнь в России солнечножёлтый от одуванчиков, июль - голубой и лиловый от иванчая, колокольчиков и василька, и лишь в августе виден цвет травы: нежнозелёный на отавах и выцветший там, где человек не смог или поленился пройти с косой.
        - Глядика, уже косят! - удивлённо воскликнул Юра, кивнув в сторону ближайшего поля, где два колёсных трактора бегали наперегонки, оставляя чисто выбритую прозелень. - Куда они так рано? Трава ещё не зацвела. Накосят одних одуванчиков, а с них не сено, а беда. Одуванчики пушиться в сушке начнут, скот такого есть не станет!
        - Может, на силос? - предположил Богородица.
        - Силос ближе к осени заготавливают, когда уже сушить нельзя.
        - Тогда на зелёнку…
        - Этакое поле на зелёнку стравливать?.. - не поверил Юра и круто повернул руль. - Поехали, глянем, чего это они не в срок сенокос начали.
        Видимо, Богородице и впрямь было всё равно, куда ехать, ибо он ни полувзглядом не возразил против такого резкого поворота. Красивый заасфальтированный съезд очень быстро превратился в просёлок, раздолбанный колёсами и гусеницами тракторов. Есть такой тип дорог, которые никогда не бывают проходимыми. Зимой они угрожают раскатами и наледями, весной и осенью - лютой, густо замешенной грязью, а летом - мельчайшей, всепроникающей пылью, которая пудрит в фекальный цвет окрестности, а при первом же дождике немедля превращается всё в ту же густо замешенную грязь. Нет на такой дороге хода ни пешему, ни колёсному, одни трактора с мазохистским наслаждением расплёскивают глинистую почву, хотя и они, бывает, садятся на брюхо. Прежде в той грязи, как говорят, валялись свиньи да возились детишки - подрастающее поколение трактористовмеханизаторов. Растаптывали грязюку до состояния невиданной липкости и пачкучести, громко распевали специальные грязетоптательные песни: «Мышка, мышка, засоси!» - для топтания ногами и «Кашамалаша - вкусная каша!» - для ручного замеса. Теперь дети в деревнях перевелись, а свиньи
заперты по закутам и об уличных грязевых ваннах могут только мечтать. Грязь скучает; единственное развлечение, которое ей осталось: пленить случайного «жигулёнка» и заставить обормота, возомнившего себя шофёром, шлёпать в полуботиночках по бездонным дорожным хлябям в поисках гусеничного спасителя.
        При виде катка грязь заволновалась, готовясь к небывалому развлечению - шестнадцатитонный каток ещё никогда не попадал в её объятия. Однако развлечения не получилось. Каток попросту не заметил, что его собираются пленять. Навалившись всей тяжестью, он выдавил грязь с ложа, так что дорога разом обнаружила свою сущность, обратившись в глубокую канаву. Рассказывают, что в скором времени канава заполнилась водой, в ней развелось невиданное количество рыбы, с Балтики прилетели тучи чаек и едва ли не судоходство развилось. Впрочем, мало ли что рассказывают; автор за умеренную плату может ещё и не такое придумать. А пока грязь осталась без добычи, канава, прежде называвшаяся просёлочной дорогой, стала называться просто канава, а путешественники прибыли в населённый пункт, перед которым на старом, советских времён, основании были накрепко приварены вырубленные из листового железа буквы с названием деревни: «Бредберёво». Очевидно, волна переименований докатилась и в эту ещё очень относительную глубинку.
        Впрочем, хоть горшком назови, как сказал недавно Богородица. От перемены названия сущность не меняется - подобной теоремы в школьной математике нет, но всякий человек интуитивно чувствует истинность этого утверждения. А вот видимость и кажимость с изменением названия могут смениться на прямо противоположные. Что здесь первично, а что вторично - материалисту судить трудно, поскольку и название, и кажимость относятся к области идей. Именно идеи формируют наше будущее, а прошлое уже состоялось, закостенело и название ему: «История села Бредберёво». История эта имеет опосредованное отношение к путешествию из Петербурга в Москву, и желающие могут её пропустить. Но пусть потом не удивляются, когда коечто окажется им непонятно. История, как известно, ничему не учит, но многое разъясняет.
        Когдато нынешнее Бредберёво считалось богатым посёлком, центральной усадьбой совхозамиллионера, крупного овощеводческого хозяйства. Снабжали Ленинград капустой и морковью, а совхозных коров снабжали силосом и турнепсом. Сами овощеводы справиться со всеми полевыми работами не могли, да и не больно хотели. Конечно, пахали, щедро сыпали в землю минеральные удобрения, посмеиваясь над нитратной истерикой городских чудиков: «Подумаешь, нитраты! Быдло схавает!» Сеять тоже приходилось самим. Но на самые трудоёмкие и низкооплачиваемые работы из города пригоняли быдло: студентов, инженеришек, заводских рабочих. Экономисты говорят, что рабский труд непроизводителен, тем не менее именно на бесплатном, рабском труде горожан возросли совхозные миллионы. Быдло коекак пропалывало выжженные аммиачной селитрой поля, быдло лениво рубило капусту и дёргало турнепс, а потом само же быдло и жрало всё это.
        Удивительно гнусное слово «быдло»! Употребляется оно исключительно рабами и в отношении рабов. Природа власти такова, что всякий, самый ничтожный раб хоть в чёмто малом, но обладает властью измываться над другими. Вот этих других он и называет быдлом. Фасовщица в универсаме, глядя, как любимый Барсик гадит в холодильнике на варёную колбасу, нежно мурлычет: «Барсинька, кисонька!..» - а по поводу изгаженной, но не слишком дефицитной колбасы бросает небрежно: «Быдло сожрёт!» Но и сама фасовщица оказывается быдлом для водителя троллейбуса, который везёт её, словно мешок с нитратной картошкой. А водитель троллейбуса - быдло для совхозного полевода, который травит водителя той самой пресловутой картошкой… Быдло всё сожрёт! Но потом полевод является в город за продуктами и жрёт обосранную Барсиком колбасу, замыкая таким образом круг всеобщей быдловости. И нет уже людей, есть беспросветное быдло; нет России, растёт и ширится страна Быдляндия.
        Парадоксальным образом выбраться из этой ямы можно лишь через ещё большую быдловость, через мерзостный разгул дикого капитализма. Хозяин какогонибудь продуктового ларька, надутый ПфакПузырь, которому и имени другого нет, - неужто от него ждать спасения? Этот всех кругом почитает быдлом, хотя от самого быдловостью несёт за версту. Вот только универсам с кошколюбивыми фасовщицами был один на десятитысячный район, а овощных ларьков повылезало, что грибов поганых. И вдруг оказывается, что тот ларёк, где продавщица вежлива, где вас не обвесят и не подсыплют в пакет пронитрованного гнилья, оборот имеет вдвое больше соседнего. И лопаются пфакпузыри один за другим, освобождая место тем, кто считает встречного человеком. И уже оптовик не желает брать нитратку; сгниёт она у него на складе нераспроданной. И совхозмиллионер «ПфакПузырь коммунизма» либо научается работать без вливаний рабского труда и смертельных доз бесплатного суперфосфата, либо разделяет судьбу всех прочих пузырей.
        Нынешний посёлок Бредберёво стоял на плоской, как ладонь, низменности. Не было рядом ни речки, ни озера, да и леса пристойного не наблюдалось уже полторы сотни лет: вырубили ещё в дореволюционные времена, что сегодня почитаются благословенными, хотя были они ничем не лучше нынешних. И всё же дома здесь строились не блочные конурки, а избы из привозного полномерного бревна, пятистенки в четыре окна по фасаду. Огороды нарезались щедро, и уж там знатные полеводы амофоской не пользовались, знали, что самим жрать придётся, а то и попросту свиньям вываливать, поскольку овощи, перекормленные азотом и фосфором, храниться не могут и в скором времени расплываются вонючей слизью.
        Теперь когдато голубые и зелёные дома серели выгоревшей облезлой краской, бурьян забивал окрестности, а от прошлых времён осталась лишь непролазная грязь на улицах, которую так странно видеть в какомто километре от многорядного шоссе. Не на пользу пошли перемены бывшему совхозумиллионеру, и мину замедленного действия подложили под его благосостояние рабыстуденты, приехавшие пропалывать турнепсные поля.
        То был последний заезд подневольных горожан, и потому, видимо, студенты чувствовали себя непривычно вольно и даже на танцы в местный клуб отваживались ходить. Местным парням, которые тогда ещё водились в деревне, такое самовольство не понравилось. Сочные студенточки на танцах всячески приветствовались, но то, что они вздумали ходить в клуб со своими кавалерами!.. Дело кончилось мордобоем. Деревенские к стычке готовились заранее, собрались плотной гопой, при свинчатках и штакетинах, так что нет ничего удивительного, что гнали наши городских до самого лагеря. А на поле боя Серега Куликов подобрал трофей - толстенькую книжку малого формата. Это ж надо такое придумать - ходить на танцульку с книжкой! Лучше бы то была недопитая бутылка водки или хотя бы пива. Но поскольку студенты на переговорах особо требовали вернуть утерянную книжку, то книжку не только не возвратили, но и прочли от корки до корки.
        Не надо было этого делать! Печатное слово произвело на неокрепшие умы сокрушительное действие, сравнимое с бомбардировками Югославии и иными преступлениями международных террористов. Уже само название книги - «Вино из одуванчиков» - несло разрушительный заряд чудовищной силы. А ведь там, внутри, был ещё и рецепт!
        «Они набрали полные мешки одуванчиков и унесли вниз, в погреб. Вывалили их из мешков, и во тьме погреба разлилось сияние. Винный пресс дожидался их, открытый, холодный. Золотистый поток согрел его. Дедушка передвинул пресс, повернул ручку, завертел - быстрей, быстрей, - и пресс мягко стиснул добычу… Сперва тонкой струйкой, потом всё щедрей, обильнее побежал по желобу в глиняные кувшины сок прекрасного жаркого месяца; ему дали перебродить, сняли пену и разли,ги в чистые бутылки изпод кетчупа - и они выстроились рядами на полках, поблескивая в сумраке погреба».
        Посовещавшись, новые владельцы вредоносной книги взялись за дело. Они набрали полные мешки одуванчиков и стащили в заброшенный сенной сарай. За неимением пресса они конфисковали у матерей и тёток соковыжималки, что едва ли не насильно всучивались людям в эпоху ран негорбачёвской борьбы с алкоголизмом. Теперь дурацкие машинки пригодились. Сперва тонкой струйкой, потом всё щедрее, обильнее побежал в подставленное ведро сок прекрасного, хотя и не слишком жаркого в наших широтах месяца; после чего ему (соку, а не месяцу) дали перебродить.
        Конечно, рецепт оказался не слишком точен, маловато в нём конкретики… Дрожжи добавлять надо?., и сколько? Бродить с водяным затвором или достаточно хирургической перчатки «одобрямс»? Почему бутылка требуется непременно изпод кетчупа? Пену снимать обязательно или можно потреблять прямо так, словно пивко? Вопросов было много, простых и сложнейших, но на то мы и потомки косого Левши, чтобы со всякой трудностью справляться самым кривым образом. Где автор не дописал, там природная смекалка помогла. Недаром же посёлок держал первое место в районе по количеству рационализаторских предложений и разнообразию самогонных аппаратов.
        Очень скоро выяснилось, что с дрожжами получается спорей и малость покрепче, хотя дрожжевой привкус у напитка потом не отбить; бутылки можно брать любые, а пену снимать обязательно, да ещё и с осадка вино нужно сливать, поскольку горький млечный сок, створаживаясь, выпадает в осадок, и избавляться от него следует непременно, иначе не будет у продукта ни вида, ни качества. Впрочем, качество в любом случае оказалось не на высоте. То, что винишко воняло цветами, это полбеды: в горбачёвские времена и не такую парфюмерию пивали. А вот крепость подкачала, никакого тебе бальзама из солнечных лучей, слабенькая кислятина, хуже «Рислинга», хоть целый стакан залуди, ничего кроме бурчания в желудке не наживёшь, жаркое лето по жилам бежать не желает.
        Однако повторим, что недаром посёлок держал первое место в районе по количеству рационализаторских предложений и разнообразию самогонных аппаратов. Слитый с осадка золотистый настой для пробы залили в аппарат и получили на выходе такой нектарчик, что и не снился «Ливизу».
        Привольно зажил Серёга Куликов со товарищи! Весело!
        К тому времени на ажиотаж вокруг одуванчиков обратил внимание директор совхоза Пётр Петрович Иванов. Был Пётр Петрович профессиональным начальником, человеком старой закалки, но широких взглядов. По профессии он писался текстильщиком, но сначала работал директором бани. Оттуда перспективного работника перевели начальником отдела водоподготовки на крупный военный завод. Вроде бы дело знакомое, в бане вода, и тут тоже вода, однако оказалось, что для заумной электронной промышленности вода требуется совсем иная, чем для помыва рядовых граждан. Как не справившегося Петра Петровича бросили на укрепление сельского хозяйства (было такое наказание для проштрафившихся ответработников). В должности главного инженера птицефабрики Иванова снова ждали неприятности. Среди бройлеров начался падёж, и с тех пор кудахтающее слово «энтерококкоз» стало для главного инженера грязным ругательством. Самое обидное, что зараза проникла в птицеблоки вместе с питьевой водой, в очистке которой главный инженер вроде бы должен разбираться. Впрочем, дело окончилось благополучно, комиссия сочла, что эпизоотия возникла по
объективным, не зависящим от руководства причинам, и Иванов с повышением был переведён в совхоз - директором. Здесь он успел выстроить поселковую баню и сауну для районного начальства. Баня сегодня лежит в развалинах, и злой насмешкой кажется надпись над входом в мыльное отделение: «Оставь одежду всяк сюда входящий». А сауна функционирует до сих пор, хотя районное начальство за последние годы сменялось неоднократно. Неизвестно, что ещё было бы выстроено в посёлке, но золотые времена почемуто закончились, и совхозмиллионер начал лопаться, словно какойнибудь пузырь. Пфак! - и нет пузыря.
        Тутто и проявилась широта взглядов Петра Петровича. Совхоз по мановению волшебной палочки обратился в акционерное общество, и директор, он же главный акционер, приступил к преобразованиям. Было задействовано всё, что могло принести прибыль. Убыточное совхозное стадо сдали на мясо, продали лишнюю технику и нерастраченный запас минеральных удобрений. С опустевших коровников сняли шифер, вакуумные насосы от доильных аппаратов разобрали на части, сдали в металлолом бронзовые прокладки и медную обмотку электромоторов. Целый год доходы акционерного общества превышали все мыслимые пределы. Потом наступило похмелье. Продавать больше нечего, а кушать хочется каждый день.
        Какие, прибыли можно извлечь из глинистой ленинградской земли? Самим пропалывать и дёргать морковку? Так разучились овощеводы за столько лет владения рабами. А сама по себе морковка в Ленобласти не растёт, сами по себе растут только одуванчики.
        Будучи профессиональным руководителем, Пётр Петрович неуклонно держал руку на пульсе вверенного коллектива и брожение среди молодёжи заметил очень быстро. Парни, которых никакими силами не заставить толком работать, неожиданно принялись вручную косить надоедливый сорняк и охапками стаскивать его кудато. Ходили они при этом очень весёлые. Значить это могло только одно: для одуванчика объявился сбыт, ктото скупает бесполезный цветок и платит за него звонкой наличностью. Или не звонкой, а булькающей, тут принципиальной разницы нет. Серёга Куликов был вызван на ковёр и допрошен с пристрастием.
        Услышанному Иванов поверил не сразу, но, опробовав полуфабрикат (вино из одуванчиков) и конечный продукт, получивший у сельчан прозвище «бредберёвка», убедился, что дело стоящее. Книгу Пётр Петрович конфисковал, тоже прочитал от корки до корки и остался доволен как раз тем, что вызывало неудовольствие глупых юнцов. Рецепт и впрямь оказался неточен, да и само вино из одуванчиков у американского писателя можно было скорее счесть аллегорией, нежели реальным продуктом. А это значит, что реальный продукт можно патентовать и налаживать производство без оглядки на американского предшественника.
        Неверно было бы думать, что начальники минувшей поры были людьми сухими и лишёнными всякой романтики. Поэзия живёт не только в мансардах, но и в канцеляриях. Перед распалённым взором Петра Петровича проносились картины одна заманчивее другой. Совхозные поля, которые отныне не нужно пахать, удобрять, культивировать. И пропалывать одуванчики тоже не нужно! Эта культура сама заглушит всё, что угодно. По цветущим полям бегают нарядные тракторы, стрекочут косилки, школьники проводят каникулярное время на конных граблях, которые только называются конными, но на деле цепляются всё к тому же безотказному «Беларусю». И усадьба - уже не те избы, что когдато рубили вернувшиеся с войны сельчане, восстанавливая сгоревшую деревню. На их месте высятся современные двухэтажные коттеджи, тонущие в кипении вишнёвых садов. Вишня плохо родится в Ленобласти, но обойтись без кипения вишнёвых садов Пётр Петрович не желал ни в какую. Конечно, будет нужно выстроить новое здание администрации и дворец культуры напротив. На центральной площади посадить цветущие каштаны и голубые ёлки… После этого само собой в центре
воображаемой площади начинал вырисовываться… нет, не памятник - скромный бюст на строгом постаменте.
        Но самое главное - основа будущего благосостояния - сияющие заводские корпуса на холмах за городом (вот уже и город обрисовался, и холмы возросли). И на новом основании (бетонную надолбу советских времён с названием села - снесём!) строгие, исполненные достоинства буквы: АОЗТ «Одуванчик»! Хотя нет, одуванчик - это несерьёзно, сегодня он цветёт, а завтра дунул - и нет его. АОЗТ «Солнечный цветок» - тоже не годится, невежды будут думать, что здесь подсолнечное масло производят… «Солнцедар» - совсем бы хорошо, но, кажется, чтото подобное уже было. Ну же, смелее! смелее! АОЗТ «Глоток солнца» - вот оно!
        В заводских корпусах одуванчиковый сок перерабатывается в благороднейший напиток - как там у американца?.. - «пойманное и закупоренное в бутылки лето, мягко мерцающее, словно раскрывающиеся на заре цветы». В отделе сбыта толпятся экспортёры, размахивают заявками, вперебой выдвигают самые выгодные предложения. В очередь, господа, в очередь! И помните, что прежде всего мы патриоты - не менее двадцати процентов продукции пойдёт на внутренний рынок.
        На валютных вливаниях возрастёт благосостояние сельчан, улучшится быт, расцветёт культура и наступит всеобщее благорастворение воздухов. А у истоков грядущего счастья будет стоять он, Пётр Петрович Иванов, - неприметный человек с простым именем и фамилией - спаситель Отечества!
        О заслугах писателя Рэя Бредбери и механизатора Серёги Куликова забывалось как бы само собой.
        Впрочем, мечты мечтами; если они правильные, то мечтать у нас никому не возбраняется, но настоящий руководитель отличается от обычного человека тем, что правильные мечты правильно воплощает в жизнь.
        Было собрано внеочередное собрание акционеров, которое заслушало доклад Петра Иванова. К собранию Иванов готовился серьёзно и начал прямиком с цитаты: «Ведь простой цветок, можно сказать, сорная трава, никто её и не замечает, а мы уважаем, считаем: одуванчик - благородное растение».
        Сельчане выслушали речь молча, как сотни лет подряд выслушивали тысячи речей. Хочет барин новые порядки вводить - пусть его, лишь бы всё оставалось постарому. Кто поактивнее - освоили «бредберёвку» самостоятельно, а остальным было до фени. Предложения Иванова утвердили и разошлись по домам.
        На последние оставшиеся на счетах деньги были куплены бродильные чаны и старый винный пресс. Потом всё это заменится хромированным импортным оборудованием, а пока начинать нужно с малого.
        Пробная партия вина, названного «Глоток солнца», была вручную разлита по пивным бутылкам. Этикетки, отпечатанные на цветном принтере, Иванов заказал за свой счёт, поскольку акционерное общество стояло на грани финансового краха, а если быть честным, то и за гранью.
        С образцами продукции Пётр Петрович отправился на переговоры с представителями торговли. Тутто и оказалось, что вино - это не нитратная морковь, на производство винной продукции требуются специальные разрешения и существуют особые ТУ и ГОСТы. Видали мы эти ГОСТы! - что ни бутылка, то палёная ацетоновка. О прочей продукции можно и вовсе не говорить: в каждом ларьке выставлена говяжья тушёнка из гороха и крабовые палочки, при изготовлении которых не пострадал ни один краб. А тут настоящий экологически чистый продукт с занитрованных совхозных полей! Бюрократы, начётчики!.. Им бы радоваться, что появился отечественный производитель, а они толкуют об экспертизе и прочей ерунде!
        Пётр Петрович кинулся к экспертам, но и здесь потерпел полное фиаско.
        - Вы полагаете, я стану пробовать эту вашу… продукцию? - брезгливо поджав губы, спросил известный дегустатор. - От неё за версту несёт пивными дрожжами.
        - Народ хвалит, - настаивал Иванов.
        - Наш народ издавна приучен хвалить всякое дерьмо, - отрезал спец.
        И это называется свобода предпринимательства, торжество демократии, поддержка частной инициативы! А дегустатор - тоже хорош! - отфутболил, да ещё так издевательски… За эти бы слова да в былые времена укатали бы его в такие места, куда марочных вин и по календарным праздникам не завозят! Тоже мне, аристократ духа… хамьё, быдло!
        В таком раздрае чувств Пётр Петрович вернулся в родное АОЗТ.
        Впрочем, сдаваться он не собирался. У погибающего института был задёшево приобретён перегонный куб, в котором учёная братия дистиллировала воду, и не нашедший сбыта «Глоток солнца» был перегнан на «бредберёвку».
        Тут уж всякий понимал, что с таким изделием на рынке в открытую появляться не следует. Если уж невинное винишко встретило столь грубый отпор, то что говорить о шестидесятипроцентной «бредберёвке»? От неё и впрямь по жилам начинало бежать жаркое лето, она благоухала цветами ушедшего июня, сивухой и свежескошенной травой. Есть ли для русского нюха более притягательные ароматы? Во всяком случае, для «бредберёвки» потребитель нашёлся немедленно.
        Приезжали днём и ночью, на легковушках, грузовиках и тракторах; брали по десять бутылок и по двести ящиков. Оптовым покупателям была скидка, и все оставались довольны. Деньги пошли рекой, как в те времена, когда на мясокомбинат сбрасывалось совхозное стадо. Вот только корм оказался не в коня. Почемуто не строились коттеджи, не разбивались вишнёвые сады и не воздвигались на отсутствующих холмах блещущие стеклом и нержавейкой корпуса завода. Вся работа производилась на изношенном винном прессе и стареньком перегонном кубе. Лица сельчан серели с каждым годом, и никто не заводил речей о памятнике человеку, заложившему основу деревенского благополучия. Одни лишь одуванчики цвели, как и прежде.
        Сам Пётр Петрович понимал, что развёрнутый бизнес не вполне одобряем и, случись что, отвечать ему, и на этот раз не удастся отделаться переводом на сельское хозяйство. Поэтому, скопив достаточное количество зелёных, как одуванчиковая ботва, баксов, Иванов бросил налаженное дело и навсегда уехал на историческую родину, в солнечный город с многозначительным названием Винница.
        Когда полгода спустя ОМОН разорял АОЗТ «Глоток солнца», Петра Петровича никто даже особо не искал. Мало ли в Бразилии донов Педров? - пропал, ну и чёрт с ним.
        А вот деревня осталась на прежнем месте, хотя и в ухудшившемся варианте. Местный промысел омоновцы потрепали, но совсем изничтожить не смогли. Сломали прохудившийся перегонный куб, вылили в навозную яму запас недобродившего сока, составили дюжину актов и уехали, не тронув даже пресс, который сочли слесарным оборудованием. Были бы наши края винодельческими, никто бы подобной ошибки не допустил.
        Захилевший бизнес взял в нетвёрдые руки Серёга Куликов. Как и прежде, механизаторы с первых июньских дней косили одуванчики, старый пресс, пыхтя и пачкая продукцию машинным маслом, выдавливал сок, который немедля разбирался по домам. Добытчики не забыли, как двадцать тонн недобродившего полуфабриката было вылито в навоз. Поэтому теперь сок дохаживал в подсобных хозяйствах и перегонялся на подручном оборудовании, так что «бредберёвка» оказывалась всевозможных сортов и самого разного качества. Большая часть продукта потреблялась на месте, но и на сторону уходили сотни декалитров.
        В деле благоустройства родного селения Серёга Куликов преуспел не слишком сильно, лишь однажды по пьяни вспомнив былую профессию сварщика, вырезал из прохудившегося бродильного бака железные буквы и переименовал село в Бредберёво. Название прижилось, и теперь даже старожилы не вдруг вспомнят, а как же называлась центральная усадьба совхозамиллионера.
        Впрочем, поцарствовал Серёга недолго, всё по той же пьяни вздумал както показать удаль: перепрыгнуть, сиганув из чердачного окна полуразрушенного коровника, через навозную яму, ту самую, от которой до сих пор, говорят, тянет вылитой брагой. Прыжок новоявленного Буслаева оказался неудачным, и Серёга утонул в навозной жиже.
        Теперь в селе не осталось никого из тех, кто стоял у истоков бредбериводства, и наступил период полной анархии. Одна только сауна, на которую наложила хозяйственную лапу бывшая телятница Антонина, продолжала функционировать, и знатоки на иномарках заезжали к телятнице попотеть с молоденькими придорожными тёлками.
        Могут сказать, что история села Бредберёво нетипична для нашей действительности. В целом по стране - да, нетипична. Но для сёл, лежащих в опасной близости от мегаполисов, увы, это их общая судьба. Цивилизация развращает тех, кто находится неподалёку, но сам вкушал её плоды только по телевизору.
        Вот в это село и въехали на своём катке любопытствующие путешественники. Первым делом подкатили к магазину. Всякий странствующий и путешествующий знает, что именно в сельмаге проще всего узнать новости. К тому же достаточно удалиться от большой дороги хоть на полкилометра, как цены в магазине становятся божескими, а очереди пропадают. Однако здесь их встретила волнующаяся толпа. Люди стояли плечом к плечу, нипочём не желая упустить своей очереди. Голоса звучали резко и требовательно:
        - Куда прёшь? Тебя тут не стояло!
        - Больше двух в одни руки не давайте!
        Пахнуло родным и застойным. Советский человек настолько привык стоять в очередях, что уже не мыслит себя без них и страдает, видя изобилие продуктов при отсутствии толпы. Случается, пенсионерка, явившись в Сбербанк к окошечку для коммунальных платежей и обнаружив, что очереди почемуто нет, поворачивается и уходит:
        - Что?! И постоять негде? И с людьми не поговорить? Да я и платить тогда не стану!
        Богородица, как и следует человеку не от мира сего, застыл в дверях, а Юра немедля ввинтился в толпу с извечным вопросом:
        - Что дают?
        - Дрожжи привезли, хлебопекарные, - ответили ему. - По килограмму расфасованы.
        - А!.. - сразу потеряв интерес, протянул Юра. - Манёк, пошли отсюда.
        Есть в русском человеке странная и необъяснимая стеснительность. Кажется, что проще подойти к первому попавшемуся человеку и спросить: почему у вас косят в неурочное время? Так ведь нет, непременно нужно изобрести обходной манёвр, словно ты не человек, а законспирированный Штирлиц. Должно быть, играет роль изначальная виноватость всех и каждого перед всесильной властью. На прямо поставленный вопрос, поди, и ответа прямого не получишь. Нужно совсем потерять представление о самосохранении, чтобы на прямой вопрос прямо и отвечать. Углядев выскочившую из магазина девчонку, Юра и Богородица направились к ней. Девчонка тащила батон и две килограммовые пачки дрожжей.
        Ясно, что для себя такое не покупается, наверняка родители послали. Хлебопекарные дрожжи, - значит, хлеб печь собираются. А батон велели купить в качестве образца. - Папа твой где? - спросил Юра. Предполагалось, что девчонка ответит, что папа в поле косит, и тогда будет удобно спросить, а чего это сенокос у вас раньше общепринятого начался. Девчонка, однако, доказала, что родительские комплексы чужды ей напрочь. Она махнула пластиковым мешком в сторону дома и произнесла как само собой разумеющееся: - Вон за домом, трактором самогонку гонит. Гнать трактором самогон - термин незнакомый и многовариантный. Теперь путешественников было бы и за волосы не оттащить от жгучей тайны. - Пошли, зайдём, - сказал Юра,и Богородица, позабыв на время о всеведении, тоже пошёл полюбопытствовать.
        Прежде всего, за домом действительно обнаружился трактор. Обычная дэтэшка, давно отъездившая свой ресурс и замызганная до неузнаваемости. Очевидно, когда растаскивали совхоз, бывший механизатор явочным порядком прихватизировал общественное имущество, а прочие забыли или не захотели остановить самовольщика. Трактор стоял вплотную у стены и тарахтел на холостых оборотах. Владелец лежал на расстеленной телогрейке и созерцал поиюньски синее небо.
        - Здравствуйте, - сказал Юра.
        - Приветик! - как старому знакомому обрадовался тракторист. - Вы по обмену опытом или покупатели?
        - Можно сказать, что по обмену, - обмениваться опытом Юра был готов всегда.
        - Смотрите, - кивнул хозяин на трактор. Встать он поленился, видимо, полагая, что опыта приехавшие могут набраться и сами.
        Смотреть было особенно нечего. Трактор как трактор, кран слива воды на радиаторе открыт, и в подставленную бутылку капает прозрачная жидкость. - Чтото я не врубаюсь, - сказал Юра. - Чего врубатьсято? Ты же не мумбоюмбо, гляди и смекай. В систему охлаждения вливаем бражку, только немного, четверть обычного. Врубаем дизельмизель. Он, понятное дело, перегреваться начинает, потому как воды в системе нет. Но я без форсажа, на холостых, так что ни хрена ему не будет. Бражка от двигателя греется и закипает. Радиатор у нас заместо змеевичка - и всё типтоп, вон какая слеза капает!
        - А зачем? - спросил непонятливый Юра.
        - Как зачем? - тракторист даже привстал со своей телогрейки. - Да ты смотри, сейчас фокуспокус покажу! - он встал окончательно, быстро сменил почти полную бутылку, отлил немного в стакан, макнул туда палец и чиркнул зажигалкой. Синий огонёк побежал по влажному пальцу.
        Фокусник плавно повёл рукой, загасив пламя прежде, чем оно успело обжечь его. - Видалминдал? Ишь, как горит! «Бредберёвка», не хухрымухры.
        - Ага, - сказал Юра. - Понял. Здорово придумано. А почему «бредберёвка»?
        - Стакан на грудь примешь, такой бред забирает - круть! Потому и «бредберёвка», - сообщил тракторист, показав тем самым, что у истоков движения он не стоял, американской книжки не читывал и разделяет заблуждения народной этимологии, всегда остроумной, но, как правило, неверной.
        - А где бражку берёте? - продолжал уточнять Юра.
        - Да это же сок одуванчиковый, винцодрянцо! Видал небось, народ на полях косит? Одуваны заготавливают, ядрёнбатон. А того не думают, где сок будут жать. Говорят, Митька с Тимкой пресс пропили. Но меня ихний шахермахер не колышет. Моя Ритка в столовой совхозной работала, так мы электромясорубку прибрали, когда пайщики свои доли расхватывали. Я там со шнеком помудрил - и во какая соковыжималка получилась! Двадцать литров в час отжимает.
        - А где Митьку с Тимкой найти можно?
        - На хрена они тебе? У них же нету ни фига. Ты у меня покупай - двадцать рублей бутылка. Качество сам видал - горит, зараза!
        - Нет, двадцать рублей дорого.
        - Ну, как знаешь. Ко мне люди в очередь стоят. А Митьку с Тимкой найти нетрудно. За деревней у силосных ям сарай шиферный стоит, там прежде цех комбикормов был, а потом винный пресс стоял. Там они небось и толкутся, чудаки на букву «м». Хотите, езжайте, пока их механизаторы бить не начали.
        - Спасибо за помощь, - поблагодарил Юра.
        - «Спасибо» не булькает, - отозвался тракторист больше для порядка. Понимал, что ничего ему тут не булькнет.
        К шиферному сараю путешественники прибыли в самый разгар разборок.
        - Что я?.. что я?!. - кричал то ли Митька, то ли Тимка, ударяя себя в грудь. - Ты, что ли, не пил?
        - А кто говорил, что ни хрена не будет? - орал второй, наскакивая на МитькоТимку.
        - Ну и говорил! А что, неправда? Как сказал, так и стало: нет ни хрена!
        - Ты ещё шутки шутить? - зашёлся ТимкоМитька.
        - Какие шутки? Он всё равно весь прохудился, масло в стороны брызжет. Золотники запасные кто налево загнал, я, что ли?
        - Паадумаешь, золотники!.. - ТимкоМитька плюнул в сердцах. - Пятнадцать лет он маслом брызгал, и ни хрена не было! Подлатали бы какнибудь.
        - Портки себе подлатай! Не мог он больше работать, и всё тут!
        - А о чём ты всю зиму думал, шпенёк недоделанный? Тебе что, новый пресс вместе с одуванчиками вырастет?..
        - А ты о чём думал? - отпарировал МитькоТимка.
        - С меня спроса нет - я в запое был.
        - И я в запое…
        Митька и Тимка замолчали и озадаченно посмотрели друг на друга.
        - Чего делатьто? - произнесли они в один голос.
        - Мужики, о чём шум? - спросил Юра, подходя ближе.
        - Да вот, машина обчественная сломалась, не фурычит, - ответил МитькоТимка.
        - Совсем сломалась? - Ага. А мы - ответственные. Сейчас одуванчик повезут, а в сарае, кроме баков пустых, ничего нет, от пресса один кожух остался - ни мотора, ни прокладок… одним словом - как есть ничего. Раньше, в советское время, как дело к страде, всё само собой появлялось, знай список составляй, в чём некомплект. А эти дерьмократы, во до чего народ довели!
        - Да уж… - согласился Юра. Он почесал в затылке и спросил Богородицу: - Помочь им, что ли?
        - Помогать, оно хорошо, - с сомнением произнёс Богородица, - а что они сами делать будут?
        - А они будут страдать, - жёстко произнёс Юрий, - потому что помогать я буду не бесплатно, а исполу.
        - Ну, тогда другое дело, - согласился Богородица.
        - Слышь, мужик, - осторожно спросил МитькоТимка. - У тебя что, пресс есть?
        - Есть, да не про твою честь. Сейчас я с товарищем переговорю, а потом уже и с вами, архаровцами, разбираться буду. Он быстро дал указания Богородице, отсчитал деньги и, когда Богородица ушёл, вернулся к ожидающим механикам.
        - Значит, так, - начал он начальническим голосом. - Сколько одуванчика вам привозят в день?
        - Тонн двадцать… Можно бы и больше, а кто его перерабатывать станет? Прессто на ладан дышит, вернее, уже отдышал.
        - Соку с двадцати тонн сколько выходит?
        - А хрен его знает… Тонн пятьсемь.
        - Что так мало?
        - Так ведь прессто на ладан дышит.
        - Отдышал, - закончил Юра. - А теперь слушай сам и остальным передай: я работаю сегодня один день. Не больше и не меньше. Работаю дотемна, а потом уезжаю. Так что завтра уже выкручивайтесь как знаете. И второе: половина отжатого сока - моя.
        - А ключ от квартиры, где деньги лежат, тебе не нужен? - хищно процитировал ТимкоМитька виденную в детстве киношку.
        - Не хочешь - не надо, - Юра пожал плечами. - Так и скажи, я дальше поеду. Только учти, одуванчик у всех растёт, а пресс только у меня есть.
        - Ну ты кровопивец!
        - А ты - пропойца. Нечего было основные производственные фонды пропивать. Ну так согласны?
        - За горло ты нас взял! - истово выкрикнул ТимкоМитька.
        
        На площадку выехал трактор, волокущий телегу, полную свежескошенной зелени. Золотые точки одуванчиков расцвечивали воз.
        - Эй, прессовщики! - крикнул водитель. - Одуван принимаете? Куда сгружать?
        - Сгружать погоди, - предупредил Юра. - Мы тут ешё не договорились с вашими. Может, и вовсе сегодня работы не будет.
        - Согласны… - простонал МитькоТимка.
        - Это другое дело. А теперь за лопаты и чтобы в пять минут вычистить мне силосную яму.
        - Да ну, пусть на землю валит, не всё ли равно, откуда в пресс грузить, - попытался отбояриться МитькоТимка.
        - Разговорчики! - прикрикнул Юра. - Принцип единоначалия - основа армейской дисциплины. Я сказал - ты сделал! И пошевеливайтесь, не видите, трактор стоит!
        - А хоть бы и врос он тут… - огрызнулся ТимкоМитька, но за инструментом пошёл. Вернулся он с двумя парами вил, и бывшие механики нехотя принялись вычищать бетонный желоб силосной ямы от остатков давно сопревшего силоса.
        Юра сбегал к катку за совковой лопатой, которой ещё недавно раскидывали горячий асфальт, и тоже впрягся в работу. Пусть не в пять минут, но яма была вычищена. К тому времени возле сарая ожидали уже все три колёсных трактора, имевшихся в деревне.
        - Сгружайте! - разрешил Юра, указав на яму.
        Удивительным образом все три телеги разгрузились автоматически, и вскоре на площадке вновь остался Юра наедине со своими нанимателями, которые, сразу успокоившись, заново принялись торговаться.
        Радуясь, что рядом нет Богородицы, которому такое дело явно не понравилось бы, Юра поднёс чугунный кулак к носу ТимкоМитьки.
        - Я тебя предупреждал, чтобы разговоры в строю отставить. Я человек простой, дам раза - будешь лететь и думать - скорей бы стенка начиналась. Яму будешь рыть, чтобы бак встал. И чтобы как следует, а то я сам тебя в этой яме закопаю. Понял, трупешник?
        Закапывать никого не хотелось, но Юра понимал, что иначе Митьку с Тимкой работать не заставишь, и старательно изображал зверяначальника, акцентируя речь на рычащих и шипящих звуках и проглатывая букву «н»: «По'ял, тррупешшник?»
        Перекуров Юра, сам так недавно бросивший курить, не дозволил: «Одуван преет, тут не сок будет, а ссык!» - и за полчаса яма была готова и двухсотлитровый бак установлен под лотком.
        - А теперь - глядите, как надо работать! Юра ушёл за угол сарая, там взревел дизель, и шестнадцатитонная махина катка въехала в бетонированное ущелье. Громадные вальцы мягко навалились на гекатомбу скошенных одуванчиков, подмяли её под себя… В первое мгновение сока не было видно, он пропитывал ещё не попавшие под гнёт кучи цветов, потом по бетонной плите побежал пенистый ручеёк, всё щедрее, обильнее!.. Мутный поток нёс смытые стебли, пыль, недочищенные вилами остатки силоса - всё, чему теперь предстоит попасть в брагу и быть выпитым тонкими ценителями «бредберёвки».
        «Бредберёвка» - слово это точно горчичник на языке, полная ложка жгучего хрена, порция огненного яда. В трезвую утреннюю минуту произнеси вслух «бредберёвка» и почувствуешь, как обмотанная тряпьём дубина хряпает по затылку, сокрушая разум, и нет уже мыслей, остался один всепоглощающий бред, он берёт тебя и уносит, укачивая на своих ядовитозелёных волнах. Это тебе не детский напиток американского поэта, способный справиться разве что с насморком. «Бредберёвка» бьёт всех, кто пьёт! Только мы, с нашей любовью к крайностям, всякую вещь умеем довести до абсурда и обратить в свою противоположность, недаром же, поднимая стакан с отравой, русский человек говорит: «Будем здоровы!»
        - Оттаскивай! - крикнул Юра, видя, что бак полон больше чем наполовину.
        - Как? - спросил ТимкоМитька. - Он, сволочь, тяжёлый!
        - Поднатужишься! - беспечно отвечал Юра. - Второй бак - мне!
        - Слушай, ты не круто заворачиваешь? - вновь взъярился ТимкоМитька. - Этак и я согласен работать - разок прокатился - и сто литров сока в кармане.
        - Кто тебе мешает? Работай!
        - Ты мешаешь! Каток давай!
        - А ты заслужил, чтобы его тебе давать? Тото! Пошевеливайся, лентяй, время уходит! Хрипя от натуги, подсобники оттащили в сторону бак с первой сотней литров будущего зелья. Юра выбрал новый бак, почище, и самолично установил его в приямке.
        - Это мне.
        - Ну куда тебе столько, мил человек?.. - простонал МитькоТимка.
        - Туда же, куда и вам, - соврал Юра, сам не сознавая собственной лжи.
        - Да не увезёшь ты столько!
        - Увезёт! - мрачно запророчествоваи ТимкоМитька. - У него всё продумано, он сейчас цистерну подгонит квасную. Буржуй!
        - Квасная цистерна - это же тонна сока! - ужаснулся МитькоТимка.
        - Подумаешь - тонна! - с презрением отозвался Юра. - Я так прикинул, что мне шесть тонн нужно. А цистерны у меня нет, возьму только то, что в катке увезу.
        - Хватит издеваться! - закричал ТимкоМитька. - Где ты там шесть тонн вольёшь?
        - А ты подумай, - отвечал Юра, отвинчивая пробку на крыше катка. - Вот для начала - ёмкость для смачивающей жидкости. Штатный объём - двести пятьдесят литров. Я пока её заполнять буду, а ты сообрази, куда тут ещё пять тонн закачать можно. Да не ленись вилами махать - жмых убирай, сейчас новую порцию одувана привезут…
        - Эксплуататор! - в голос рыдал ТимкоМитька, глядя, как Юра споро таскает вёдра с драгоценной влагой. - Мало мы вас в семнадцатом били!.. Разжирели на наших кровях…
        Юра не отвечал. Он успел прикинуть, что шесть тонн - это больше пятисот вёдер, и работал зло и сосредоточенно.
        Подсобники отволакивали третью порцию сока, когда возле ямы появился Богородица.
        - Купил! - крикнул он, размахивая авоськой. - Две буханки чёрного, палку копчёного сыра, две банки снетков…
        - Дрожжи купил? - перебил Юра.
        - Два килограмма. Больше в одни руки не давали.
        - Молодец. Ты этим рукосуям помоги яму от жмыха вычистить, а я покуда затор сделаю. И откуда только известны непьющему Юрию Неумалихину терминология и технология самогоноварения?
        Перочинным ножом Юра отрезал от блока грамм сто дрожжей, тщательно, чтобы ни единого комочка не было, растёр их с небольшим количеством сока, вылил густой затор в будущую брагу, перемешал. Сок в ёмкость для смачивающей жидкости был налит не под завязку, а чтобы оставалось место ходить забродившей жидкости. А то пойдёт пена верхом - хлопот не оберёшься. Жадность фраера сгубила, это правило Юра помнил хорошо.
        Бригада под чутким руководством Богородицы к тому времени вычистила бетонный лоток и приготовила новые баки. При виде Богородицы Митька и Тимка разом угомонились и работали как заведённые. Вроде бы невидный мужичонка Богородица и о высоком своём предназначении помалкивает, а есть в русском человека чутьё на таких людей. Одни их называют блаженными, другие - психами, но все чувствуют инакость, исходящую от этих людей, и относятся к ним с боязливым почтением.
        Приехали трактора, выгрузили одуван; работа пошла ровно. Даже такая работа, себе во вред, и то облагораживает человека. Спрашивается, почему тогда так редко можно увидеть человека работающего? Вот, скажем, бригада дорожников: один стучит ломом или долбит отбойным молотком, а остальные столпились вокруг и смотрят. Каждый, кто ходил по улицам, видел эту поучительную картину.
        К вечеру было отжато десять тонн сока, и ровно половину непреклонный Юра забрал себе. Как и обещал, обошёлся без цистерны, заполнив почти доверху все имеющиеся на катке ёмкости.
        На причитания, которые снова начались, Юра отвечал однообразно: «Нечего было пропивать основные производственные мощности».
        - Манёк, вот ты когданибудь пропивал основные производственные мощности?
        - Нет вроде, - отвечал Богородица совершенно серьёзно. - Не доводилось.
        - А вот эти двое пропили. Нехорошо… Вот у меня знакомый есть, так у него прапрадед, ещё сто лет назад, кабак пропил. Представляешь?
        - Силён мужик! - похвалил ТимкоМитька.
        - Да и вы не слабже. Разницы никакой. Только у того кабатчика сто лет никто в роду не пил, а после вас, боюсь, и родаплемени не останется. Вы женаты или как?
        - А на ком тут жениться? Одни в город уехали, другие уже замужем, а которые остались, те на трассе передком промышляют. Вот и думай. кто мне достанется?
        - Да за тебя даже шлюха дорожная не пойдёт, - сказал МитькоТимка.
        - А за тебя?
        - И за меня не пойдёт. Сдохну, - плакать некому будет, а земля чище станет. Вот и хорошо.
        Богородица вздохнул, слушая исполненные притворного смирения слова, а Юра жестоко усмехнулся. Среди дорожных рабочих, которые мало чем отличались от Митьки и Тимки, подобные разговоры повторялись всякий раз, когда ктото пытался уговорить товарища бросить пьянку. Так что не было в Юриной душе никакой жалости к своим случайным подсобникам. И дело тут даже не в том, что Юра твёрдо верил, будто в жизни не брал в рот хмельного, а просто слишком хорошо он знал цену таким разговорам. Недаром говорится: пей, да дело разумей! А таких самобичевателей Юра презирал и прежде, когда ещё… тоже не брал в рот и капли хмельного.
        Вечером Митька и Тимка уже не называли Юру мироедом, а уговаривали остаться хотя бы на денёк на тех же условиях, что половина сока достанется ему, но Юра соблазн отверг и, отжав последнюю копну одуванчиков, развернулся и поехал прочь.
        - Эх, - сказал, на прощание МитькоТимка, - глупая ты голова. Счастья своего не понимаешь.
        На ночёвку Юра с Богородицей расположились неподалёку от сараев. К дороге выезжать не - нечего привлекать ненужное внимание младшего лейтенанта Синюхова. Поужинали всухомятку хлебом и снетками в томатном соусе. Издавна привычная и потому здоровая еда. Ближе к югу чаще едят кильку в томате, а у нас - снеток или ряпушку. Разницы большой нет, во всяком случае, Юра её не замечал. Возле силосных ям Митька с Тимкой праздновали окончание рабочего дня. Изумительно перевирая мотив, они тянули в два голоса:
        
        И Родина щедро паила мяня
        Бярёзовым соком, бярёзовым соком!
        
        Говорят, прежде люди пели от полноты души, а теперь вздумай кто запеть, не только что на улице, но и дома в насквозь прослушиваемой городской квартире, соседи сразу скажут: «Надрался с утра пораньше!» Даже караоке не приживается среди народа, переставшего петь.
        С утра отъехали подальше от нескромных глаз и занялись утилизацией сока. Хлебопекарные дрожжи поработали хорошо, и хотя браге из одуванчиков следовало бы побродить ещё несколько дней, пробную порцию уже можно было гнать.
        Бражку залили в систему охлаждения и, не щадя остатков солярки, поставили дизель на холостые обороты. Вскоре в подставленное ведро зазвенели капли первача. Капель становилась всё чаще, звонче, в воздухе плыли ароматы цветов и ещё чегото незнакомого, притягательного и отвратительного одновременно.
        У Юры с собой была кружка, а Богородица купил кружку вчера, когда отоваривался в сельмаге. Попутчики зачерпнули по полной кружке зеленоватой, мутно опалесцирующей, пахучей влаги, осторожно понюхали.
        - Ну, - традиционно сказал Юра, - будем здоровы!
        Странно устроена русская душа. Всё в ней вкривь и вкось да наперекосяк. Потому и не могут её понять возросшие на Декартовой логике европейцы. Уже спрашивалось, как может человек, пьющий отраву, говорить: «Будем здоровы»? Тут не о здоровье речь, а концы бы не отдать, не помереть в корчах. А для русского менталитета есть в этой фразе глубинный, почти сакральный смысл.
        - Будем здоровы! - подхватил Богородица.
        Оба разом выдохнули и опрокинули кружки в пересохшую глотку бензобака.
        На шоссе М10 они выбрались лишь после полудня. Бензобак, ещё недавно почти пустой, теперь был почти полон. Пьянящие ароматы неслись из выхлопной трубы. С непривычки каток плохо слушался руля, двигался зигзагами и вроде бы даже покачивался на ходу. Зато и скорость на новом топливе - ого, где былые три километра? - теперь клади все шесть, а то и восемь! На такой машине и до Москвы не доехать? Да весь шар земной вдоль и поперёк! Недаром вальцами управляют планетарные устройства, позволяющие широкому цилиндру не пробуксовывать на крутых виражах. С планетарным устройством всю планету можно укатать.
        Радостно было на душе, хотелось петь, но не как вчерашние алкоголики, а понастоящему, широко и раздольно. - Эх, Манёк, - сказал Юра. - Хороший ты человек. Сдвинутый малость, так ведь и я тоже сдвинутый. Я тебе так скажу: не будь сдвинутых людей, Земля давно бы двигаться перестала. Простой человек жрёт да срёт, спит да бдит. А жить ему когда? Только такие, как мы, и живут на этом свете. А что тараканы у нас в головах, то ведь мои тараканы с твоими вроде бы не дерутся. Я бы сказал, мирно сосуществуют на принципах плюрализма. Так что, поехали вместе хоть до самой Москвы!
        - Спасибо, - растроганно произнёс Богородица.
        - А что, Манёк, петь ты умеешь?
        - Вроде бы умею. В армии запевалой был, старшина не жаловался.
        - Тогда запевай! Русскую народную! На страх встречным и попутным.
        
        Хорошо нам плыть вдвоём с тобой!
        Дорогой широкой в простор голубой.
        
        Голос у Богородицы оказался неожиданно чистый, непропитый.
        Каток, покачиваясь, скользил по трассе, и хотя машины попрежнему обгоняли его, но казалось, что он летит на крыльях. И плевать путешественникам, услышали их или нет люди, наглухо запертые в салонах комфортных автомобилей. И плевать, что ктото, услыхав краем уха слова «простор голубой», начнёт скабрезно лыбиться и гнусно подмигивать. По себе судит, изврашенец, в меру своей испорченности. Тысячу раз «тьфу» на него! Настоящая жизнь всегда чиста.
        
        И петь легко! И плыть легко!
        
        ГЛАВА 4 ЗЕМЛЯ НОВГОРОДСКАЯ
        
        Туда окольного пути четыре километра,
        А по прямому по пути
        туда и вовсе не дойти.
        Самуил Маршак
        
        
        Как большой праздник встретили путешественники стелу, знаменующую, что Ленинградская область осталась позади и они въехали в Новгородские края. И к Москве ближе, и, главное, дальше от неугомонного младшего лейтенанта Синюхова, пусть ему служится вплоть до звания генералполковника, и век бы его не видать, кроме как по телевизору.
        Смежный с Ленобластью Чудовский район знаменит был некогда спичечной фабрикой «Пролетарское знамя». Филуменисты со стажем отлично помнят его пятидесятикопеечные наборы «Башни Кремля», «Танцы народов СССР» и другие, которые покупались вместе со спичками и хранились прямо в виде коробок, полных спичек с красными и зелёными головками, редкостными в те времена. Иные собиратели отклеивали этикетки, подолгу отмачивая в холодной солёной воде, чтобы не помутнел лак. Интересно, много ли осталось коллекций с замечательными чудовскими этикетками? Пройдёт ещё лет двадцать, и будут они на вес золота, искусствоведы станут изучать бывшие мальчишеские сокровища, спорить о художественной манере рыболовных карикатур или общественнополитическом значении серии «В конце семилетки за одну минуту будет выпускаться…».
        А простой народ помнит чудовскую спичку благодаря тому, что была она толще и прочнее всех остальных. Костёр разжигать такой спичкой - одно удовольствие, а в ушах ковырять - лучше спички не найдёшь. Жители безлесной, чернозёмной полосы выменивали эти спички на три коробка своих и берегли специально для ковыряния в ушах. А вы думали, почему в известном фильме именно спички в такой цене у инопланетян? Ку?..
        Теперь фабрика называется АО «Солнце», и спички у неё такие же дрянные, как и везде.
        Сам город Чудово предусмотрительно на трассу не вылез, оставшись в стороне, так что лишь окраинные дома выглядывают на дорогу верхушками крыш. Автобусы дальнего следования останавливаются не в самом Чудово, а возле деревни Успенское. Пассажиры торопливо курят, толпой бегут в общественный и совершенно бесплатный туалет типа «сортир сельский», топчутся, разминая ноги и не могут понять, где же тут город?
        В Чудово Юра с Богородицей заезжать не стали, и без того на заправку были потеряны почти сутки. Двинулись прямиком и угадали прямиком в ловушку.
        Почти сразу за Успенским возле обочины стоит предупредительный знак: «Весовой контроль». Легковушки проезжают здесь, почти не снижая скорости; не на них насторожена западня, на более крупную добычу: ТIRовские фургоны, контейнеровозы, большегрузы всех мастей. Эти сворачивают, медленно проезжают по установленным весам, надеясь, что в стеклянной будке никто не следит за приборами. Случается, нарушителя ставят к обочине и начинаются разбирательства, которые не всегда кончаются к обоюдному удовольствию.
        Юра хотел проехать прямо, но милиционер полосатым жезлом завернул его в сторону податливой металлической колеи. Пришлось сворачивать. Как положено, въехал на весы, остановился, потом тронулся дальше. И вновь движение полосатой палки заставило тормозить. Юра подъехал к обочине, остановился окончательно. Из стеклянной будки вышел милицейский офицер, шагнул к мотористу, козыряя на ходу:
        - Старший лейтенант Синюхов! Товарищ водитель, вам известно, какой вес у вашей машины?
        - Да уж какнибудь… - оторопело пробормотал Юра.
        - Двадцать две тонны! - мелодраматически воскликнул старлей. - По правилам, допустимая нагрузка на ось - не более пяти тонн! А у вас, - он пригнулся, пересчитывая вальцы, - больше семи!
        - Это для машин норма, - возразил Юра.
        - У вас, значит, не машина? В таком случае, что вы делаете на дороге?
        - Для машин, в смысле - для автомобилей. Они колесами дорогу корёжат, а я её уплотняю, чиню, можно сказать.
        - Сказать можно что угодно, а в правилах чётко написано: не более пяти тонн на ось.
        - Если на то пошло, - не сдавался Юра, - то у меня ни колёс, ни осей вообще нету. Вальцы у меня с кулачковой вибрацией.
        - Значит, хотите спорить… - Синюхов покивал головой. - Хорошо. Сейчас поедем на штрафную стоянку и там будем спорить.
        Довод был сокрушительный.
        - Не хочу я спорить, - сдался Юра и полез за бумажником.
        - Триста рублей, - твёрдо произнёс Синюхов при виде протянутой сотни.
        - Но, товарищ лейтенант!..
        - Старший лейтенант, - со значением поправил Синюхов. - Триста рублей.
        - Тогда квитанцию давайте, - потребовал Юрий, твёрдо решив, что если мент заартачится, то он поедет на штрафную и там будет скандалить до упора: до кутузки, блоховника и министра внутренних дел.
        Однако Синюхов артачиться не стал.
        - Разумеется, квитанцию я вам выдам. Порядок есть порядок.
        - Товарищ старший лейтенант, - спросил Юра, глядя, как исчезают разом три сотенных билета, а в обмен появляется корешок штрафной квитанции, - вы же в Ленобласти работаете… как вас сюда занесло?
        - Укрепляем провинциальные кадры, - снизошёл до ответа старлей. - Написал рапорт - и переведён. Как видите, с повышением.
        - Понятно, - сказал Юра, складывая корешок и пряча его в похудевший бумажник.
        Так оно и получается: начнёт судьба в темя долбить, непременно тюкает в одну точку, пока до мозжечка не дотюкает.
        Юра терзал дизель и злобно рычал сквозь зубы, словно пойманный мокрушник:
        - Сволочь лягавая, мент поганый! Крови моей ему захотелось! Нее, хватит, ко всем чертям эту трассу! Сворачиваю на первом же перекрёстке! До Москвы я и просёлками доеду, лишнюю неделю волочиться буду, но эта тварь моих денег больше не увидит! Решено, больше я на эту трассу ни вальцом!
        - Он тебя несправедливо оштрафовал? - спросил Богородица. - У него весы неверные, да?
        - Верные у него весы, - отмахнулся Юра.
        - А почему он сказал, что каток двадцать две тонны весит? Ты же говорил, что он шестнадцатитонный.
        - Он и есть шестнадцатитонный. А про сок ты забыл? А мы с тобой? А инструмент всякий? Как раз двадцать две тонны и получится.
        - Чего ты тогда ругаешься?
        - А то, что обидно! Он же, гад, наверняка бил. Даже если бы у меня каток пустой был, всё равно там больше пяти тонн на валец приходится. - Юра помолчал и добавил: - И ось внутри вальца тоже есть, так что не удалось мне Синюхову лапши на уши навешать. Вот это. Маня, и есть самое обидное. Ну да ладно, больше он меня тут не увидит. Дай поворота дождаться…
        А перекрёстка как назло всё не было и не было. Тут злись не злись, а в лес с наезженной трассы не свернёшь, налево - речка Глубочка, направо - болото Гажьи Сопки; а если и есть где деревенька в стороне от проклятой М10, то имя ей Глушица, и никуда оттуда не попасть. Весь вечер и почти всю ночь катил Юра по автостраде и лишь под утро, проезжая Спасскую Полнеть, увидел отходящую влево шоссейку и указатель: «Малая Вишера».
        Не разбудив спящего Богородицу, Юра крутанул руль. Планетарный механизм развернул планету Земля под вальцами катка, пульсирующая артерия большой дороги осталась позади, и Россия, которую они так долго искали, надвинулась вплотную.
        
* * *
        
        Богородица проснулся при въезде на мост через Волхов.
        - Ух ты, - сказал он. - Речка течёт. Большая.
        - Волхов, - ответил Юра, успевший прочитать перед мостом название реки.
        - Это хорошо, - Богородица потянулся и сел поудобнее. - А я уж испугался, что это Ока или Волга.
        - Откуда они тут? Они южнее текут.
        - Сегодня там, а завтра их повернут и будут здесь течь. У нас ведь это быстро. Помнишь, реки сибирские поворачивать хотели? Я это тоже могу, реку заворотить, но ведь не делаю… Правило есть золотое: не всё ломай, что можешь, оставь чтонибудь и детям.
        - Оставь что? - уточнил Юра. - Поломать чегонибудь?
        - А это уж как они захотят. Наше дело - оставить, а их ломать или беречь. За свои дела они перед своими детьми ответ держать будут.
        - Умный ты, спасу нет. А я вот что думаю: садиська ты за руль и поведи малость, пока я вздремну часик. А то которые сутки сплю урывками. Так и с нарезки слететь недолго.
        - Да я не умею, - признался Богородица.
        - Эх ты, всемогущий!.. Чего тут уметь? Вот руль, вот тормоз. Скорость маленькая - знай рули. Время сейчас раннее, машин нет, так что - пересаживайся.
        Не сбросив скорости, прямо на мосту Юра поменялся местами с Богородицей и тут же заснул, словно провалился на дно Волхова.
        Проснулся через пару минут от удара и испуганного вскрика Богородицы, так что и впрямь почудилось, что неопытный водитель сшибся с моста и сейчас они въявь очутятся на том самом волховском дне, где так сладко спалось.
        Оказалось, впрочем, что мост Богородица преодолел удачно, но почти сразу за мостом своротил с дороги и врезался в стену какогото удивительного строения.
        Больше всего это напоминало руины античного храма, если, конечно, античные храмы строились из красного, крепко обожжённого кирпича. Стены толщиной полтора метра достойны были средневековой крепости, если бы не многочисленные окна, давно потерявшие всякий намёк на рамы. Полуобвалившийся портик, колонны, должно быть, когдато оштукатуренные, а ныне являющие всем свою кирпичную сущность. Крыша рухнула, и на толстых горцах стен аллейкой выросли молодые берёзки. Всё это вместе создавало впечатление чудовищной мощи, сокрушённой ещё более могучей, бесчеловечной силой.
        - Мманя, - заикаясь, спросил Юрий. - Этто ты развалил?
        - Нет, - испуганно ответил Богородица. - Оно так было.
        - Ну тогда ладно. А то я решил, что ты начал ломать всё, что можешь. Пошли, узнаем, с чем это мы поцеловались.
        Они выбрались на дорогу и сразу обнаружили круглосуточный магазин, что, вообще говоря, не характерно для новгородских сёл. Но именно здесь, почти у самого моста, магазин был и даже работал, несмотря на предутренний час. Правда, пришлось стучаться, чтобы заспанная продавщица открыла дверь. Богородица, удручённый неудачей самостоятельной поездки, остался осматривать побитые развалины, которые принял за старую церковь, а Юра, захватив кошёлку, отправился за покупками и информацией. Вернулся со стандартным набором: колбасный сыр, ряпушка, квасной напиток в полуторалитровой пластиковой бутылке. Разложил снедь на капоте, отломил от буханки корку, привычно понюхал…
        - Значит, так… Деревня называется Селищи. Дорога отсюда идёт на Малую Вишеру, а там уже будем смотреть. Домина - это не церковь, так что можешь успокоиться. Это казарма какогото полка. Прежде в этом полку Лермонтов служил, в этой самой казарме. Потому и развалины.
        - Так я Лермонтова знаю, - сказал Богородица таким тоном, что можно было подумать, будто он лично знаком с Михаилом Юрьевичем и просто не сразу признал старого знакомого. - Он стихи писал. «Но в горло я успел воткнуть и там два раза повернуть…»
        - Вово, - подтвердил Юра. - Он самый. Воткнул, два раза повернул и всё развалил. Но нам всё равно тут лучше зря не стоять. Давай завтракай и дальше поедешь.
        - Я? - жалобно спросил Богородица.
        - А кто же ещё? Я сейчас вести не могу. Усну за рулём, врежусь во чтонибудь - беды не оберёмся. А тебе всё равно привыкать надо. Будем в очередь вести.
        Юра зажевал сыром большой глоток кваса, откинул пассажирское сиденье и через минуту уже спал, предоставив Богородице самому выбираться на дорогу изпод стен так некстати подвернувшейся казармы.
        По счастью, больше им по дороге поэтических руин не встретилось, так что Юра благополучно прохрапел до обеда и проснулся уже на подъезде к Малой Вишере.
        
* * *
        
        Город Малая Вишера - пыльный, в массе своей одноэтажный и старомодно советский. Разве что Большая Вишера ещё меньше, пыльней и одноэтажней. Но она и городом не считается. А Малая Вишера не просто город, но и районный центр.
        Общепитовская столовка в райцентре грязная и дешёвая, с котлетами из размоченной булки и таинственным «белым соусом», секрет которого скоро погибнет вместе с последними мастодонтами общепита. И когда нынешнего новорусса возьмёт за горло тоска по безвозвратно ушедшей молодости, по жигулёвскому пиву и биточкам с макаронами, напрасно он будет тратить миллионы баксов, выискивая старых мастеров. Молодость не вернуть, как не вернуть съеденную полвека назад котлету. Но пока в крошечных захолустных городках ещё дорабатывают свой век буфетчицы с сонными лицами и деловитые поварихи, выкраивающие порции из того, что не украдено. Все они давно на пенсии, но продолжают стоять на посту. И даже ностальгическинесовременный кружевной передничек буфетчица наверняка сшила сама, чтобы всё было как надо.
        Отобедав за смешную сумму, Юра и Богородица вышли к вокзалу. Здесь ещё чувствовалось могучее дыхание Петербурга (до Малой Вишеры ходят электрички) и даже лоточники выглядели побойчей окрестных собратьев. У перрона стоял поезд из Адлера, который катается теперь кривыми путями, лишь бы не пересекать территорию самостийной Малороссии и не подвергаться атакам голодных малороссийских пограничников. Потные, измученные пассажиры, при взгляде на которых не верилось, что они возвращаются с отдыха, спешно расхватывали мороженое и тёмное Хвойнинское пиво. На всём был оттенок нетерпения, всё стремилось в Петербург. Лишь один пассажир в тренировочных штанах и тапочках никуда не торопится. Он шагает вдоль вагонов, пророчески вздев руки, и громко говорит, обращаясь ко всем и ни к кому в отдельности, как принято говорить среди вопиющих в пустыне:
        - Там, в Индии, пять тысяч лет назад существовал священный язык санскрит. Отец всех языков, только на нём можно сказать правду!
        - Заходим в вагоны! - пронёсся вдоль состава призыв проводников. - Поезд отправляется!
        - Скажите это на санскрите, и вы услышите истину!
        Наконец и на пророка обратили внимание:
        - Эй, отец, ты из какого вагона?
        - Из двенадцатого, - совершенно обыденным тоном отозвался пророк.
        - Давай, запрыгивай сюда, до двенадцатого добежать не успеешь, поезд отходит.
        - Никуда он не денется. Разве я самый плохой человек на свете, чтобы бросать меня здесь?
        Долгий гудок, вагоны, перелязгнувшись, тронулись.
        - Волшебная страна Индия! - доносится до отъезжающих.
        Двенадцатый вагон, уже запертый, просквозил мимо.
        - Там, на берегах священного Ганга!.. Счастлив тот, кто знает свой путь и земное предназначение.
        Богородица долго смотрел вслед уходящему, с сомнением качал головой, потом сказал:
        - Этот дойдёт. Его подвозить не надо.
        - Ой, ребятушки, - раздался женский голос, - а меня не подвезёте?
        Прямо перед задумавшимися путешественниками стояла немолодая и явно деревенская женщина. Лицо, какое бывает у страстотерпцев и замученных жизнью бездомных кошек; через правое плечо перекинуты два кутуля, через левое плечо - ещё два кутуля. В одной руке сумка, в другой - авоська, всё плотно набитое и ощутимо тяжёлое. Идти с такой ношей скольконибудь приличное расстояние - дело безнадёжное, но по всему видно, что если не выгорит проехаться на дармовщину, то, кляня мир и судьбу, тётка дотащится домой пешком и допрёт всё, что накупила во время поездки. А что денег у неё не осталось ни копеечки, можно и не спрашивать, это сразу видно.
        - Далеко тебе? - безнадёжно спросил Юра.
        - В Уезжу.
        - До Уезжи, пожалуй, доедем, - бесшабашно пообещал Юра. - Неси, вон, вещи в кабину, сейчас мы мороженого купим и поедем.
        - Ой! - удивилась тётка, увидав Юрин каток. - У вас, что же, этакая махина?
        - А ты думала, я на самокате? - презрительно поинтересовался Юра. - Впрочем, если не хочешь, так я не зову.
        - Что ты, миленький! Это я так, с перепугу. Но я мигом всё справлю, вот только ирода своего отыщу, опять запропастился кудато, проклятущий!
        - Какой ещё Ирод? - Произнёс Богородица таким тоном, что всякому было ясно, что онто имеет в виду не имя нарицательное, а царя иудейского Ирода Антиппу, от которого святому семейству пришлось както драпать аж до самого Египта.
        - Сейчас я его представлю! - пообещала тётка и, не скинув ноши, бегом кинулась в здание вокзала. Богородица и Юра, переглянувшись, последовали за ней.
        В самой глубине единственного зала они обнаружили древнегреческого атланта. Этому человеку было далеко до атлетической эрмитажной красоты, но самый род его занятий не оставлял сомнений, что это именно атлант. Собрав в кулак всю свою волю и все силы, герой спартански держал кирпичную колонну, которая без его усилий, конечно, давно бы рухнула, похоронив под обломками немногочисленных пассажиров. Работа трудна, работа томит… видно было, что последние силы стремительно покидают измученное тело, и катастрофа уже близка.
        у - Вот он где! - рыдающим голосом вскричала сельская Пенелопа. - Я с ног сбилась его искать, а он тут!
        Атлант с трудом отлепился от колонны, сконцентрировал блуждающий взгляд на супруге и с натугой сказал:
        - А ты почему не следишь за мной на вокзале? Ты же знаешь, что я могу потеряться…
        - Пошли давай, изверг! Люди добрые подвезти обещались, а он ещё кочевряжется! И без того автобус пропустили по твоей милости! Ты что, ночевать тут собрался?
        - Ты пива купила? - капризно вопросил супруг.
        - Кнута тебе, а не пива! - заголосила тётка. - Залил бельмы бесстыжие, хоть бы людей постеснялся! Да ты на себя посмотри, куда в тебя ещё пива?!
        Юрий слушал семейную перепалку со странным ощущением чегото знакомого, но абсолютно невозможного в его жизни. Неужто подобное когдато было? Куда там, не бывало такого и быть не могло… Водка - это такая гадость, её не то что пить, на неё смотреть противно. А пиво - так ещё хуже. Под квас косит, а на самом деле в нём главный вред и есть. Вот только почему так знакомы кажутся переливы разрастающейся свары? Богородица стоял рядом, на лице его застыло неодобрение.
        Нужно было чтото предпринимать, и закомпостированные Юрины мозги нашли выход, зацепившись за случайную фразу: «Кнута тебе, а не пива!» С этого мгновения Юрий Неумалихин уже не сомневался, а действовал, как привык, юрко и неумолимо. Он шагнул вперёд, взял нетрезвого атланта за локоть.
        - А ну, идём!
        - Ты кто такой? - возмутился атлант. - Я тебя и вовсе не знаю!
        - Узнаешь, - пообещал мотористтрезвенник.
        - А ты мне не тыкай… Я с тобой на брутерброт не пил!
        - Топай давай! - Юрий уже выволок пьяницу из вокзального здания и направил к ждущему катку.
        - Ты шо, мент?
        - Так точно! Капитан Синюхов.
        Очевидно, эта фамилия была известна в Малой Вишере, потому что больше алкоголик сопротивляться не пытался, позволяя вертеть себя, словно пойманную пауком муху.
        - Вы его на заднем сиденьице пристройте. - забегая вперёд, тараторила тётка. - Он у меня тихо сидеть будет, не пикнет!
        - Пускай пищит! - задористо отвечал Юра. - Он сейчас так пищать начнёт - любодорого смотреть! Дайка сюда котомки…
        Одной рукой Юрий продолжал держать потерявшего всякую самостоятельность атланта, второй навьючил на него кутули, а чтобы они не сползли с поникших плеч, закрепил ремешком, сноровисто выдернутым из брюк пропойцы. Тётка лишь тихо охала, но, видя, что человек в остервенении, вмешиваться не смела. Русские бабы не знают слова «амок», но когда человек не в себе, понимают очень хорошо и не вмешиваются, чувствуя, что всякое вмешательство сделает только хуже.
        Что касается самого атланта, то он стоял, шатаясь под тяжестью мешков, двумя руками поддерживал спадающие штаны и слабо бормотал: - Я тебе не выкал…
        Наконец из самых недр катка появились два гибких щупа, словно невиданное насекомое выпустило тонкие сяжки, ощупывая добычу, перед тем как приступить к пищеварению. Не на всех машинах устанавливается подобное приспособление и не всякий моторист умеет пользоваться им. Называются подобные устройства «направляющие автоматического хода» и позволяют катку в самостоятельном режиме укатывать асфальт вдоль дорожного поребрика.
        Укатка асфальта по нижней части поребрика традиционно считается делом неприятным, поскольку требует от моториста отточенного мастерства. Укатка бордюра (а есть и такой) не в пример проще, ибо бордюр ступеньки не образует, так что нет большого греха, если каток заедет на другой тип покрытия. Такова разгадка старого московскопитерского спора, в котором не правы обе стороны. Юрий Неумалихин, мастер опытный и со стажем, разницу между бордюром и поребриком знал преотлично, а направляющими автоматического хода высокомерно не пользовался, полагая, что на глаз получится вернее. Но сейчас бесполезная прежде приспособа пригодилась. Колесики направляющих Юрий заправил всё под тот же ремень, так что теперь каток должен был неуклонно следовать по пятам злополучного выпивохи.
        - В кабину! - последовала команда.
        - Ой, ребятушки! - застонала тётка.
        - В кабину! - повторил приказ непреклонный моторист. - До Уезжи кто дорогу показывать будет?
        Богородица услужливо подсадил тётку, помог ей устроиться на инструментальном ящике, подал сумку и авоську, которые командир милосердно не навьючил на атланта. Дизель, выбросив клубы парфюмерного дыма, взревел, многотонные вальцы медленно стронулись с места, нависая над головой погибающего пьяницы. Только теперь тот понял, что ему грозит.
        - Ой!.. - побабьи взголосил он, собственным примером доказывая, что с годами супруги не просто похожи становятся, но и лексику приобретают одинаковую. - Ойой!..
        Жаркое дыхание жадно вибрирующих вальцов уже доносилось к нему, смачивающий бак словно голодную слюну источал перебродивший одуванчиковый сок, ещё мгновение - и свершится кровавое пиршество, лишь розовая пена запузырится на раскатанном асфальте…
        - Ойёёй!!!
        Издав отчаянный вопль и нетвёрдо переступая подкашивающимися ногами, несчастный кинулся бежать. Каток, безошибочно ведомый направляющими автоматического хода, неспешно двинулся следом. Бабка, забившись в инструментальный ящик, двумя руками держала нижнюю челюсть, боясь закричать.
        Каток, нетрезво пошатываясь, укатал жаждущие ремонта улицы Малой Вишеры, миновал пригородный посёлок Дора.
        
        Дора, Дорапомидора,
        Мы в саду поймали вора…
        Стали думать и гадать,
        Как бы вора наказать!
        Отрубили рукиноги
        И пустили по дороге…
        
        Если даже в детской считалке ни намёка на законное ведение дела, никакой попытки передать взятого с поличным преступника законным властям, то означать это может только одно: идея правового государства чужда народной душе. Поймали вора, сами, между прочим, без помощи старшего лейтенанта или даже капитана Синюхова, подумали да погадали, не по закону, а по понятиям, после чего «отрубили рукиноги» и полагают себя вправе вершить этакие дела.
        Более того, пострадавший вор, немедленно становится «несчастненьким», которых на Руси издавна принято жалеть. И сама судьба тут же поворачивается к калеке улыбчивым боком:
        
        Вор шёл. шел, шёл…
        И корзиночку нашёл.
        В этой маленькой корзинке
        Есть помада и духи,
        Ленты, кружева, ботинки,
        Что угодно для души!
        
        Вот вам и разгадка таинственной русской души: помада, ленты, кружева и, конечно, духи, одним словом - истинная духовность. Кстати, в наших северных деревнях, где ещё не разучились говорить на настоящем русском языке, душой называют желудок. С души воротит - попросту - тошнит. Так что нечего зря гордиться своей загадочностью и желудочной духовностью, а работать нужно над собой, чтобы идея самосуда казалась дикой, так же как и дурная надежда на халявную корзиночку с кружевами и помадой. И когда Дорапомидора уйдёт из живой памяти, оставшись только в фольклорных сборниках, может быть, из нас чтото и получится.
        А покуда какой спрос с грубого работяги Юрия Неумалихина? На чём воспитан, тем и воспитывает, как умел, так и умёл. И нечего тут говорить возмущённые слова о суде Линча и абстрактном гуманизме. Гуманизм вместе с абстракционизмом остался в прогнившей Европе; за Средней Рогаткой Европы нет!
        Алконавт уже не кричал, а лишь попискивал и бодро бежал, придерживая сползающие штаны.
        Понимал, что только в родном доме светит ему спасение, и стремился добраться туда во что бы то ни стало.
        Серый город остался позади. Свежий полевой ветер коснулся разгорячённых лбов. Юра обвёл окрестности посветлевшим взглядом и сказал Богородице:
        - Ну что, запевай! Народную… чтобы этому легче бежалось.
        - Можно и народную, - согласился Богородица и запел, громко и задорно:
        
        Вот точно, все вы девки молодые,
        Посмотришь, мало толку в вас!
        Упрямы вы, и всё одно и то же
        Твердить вам надобно сто раз!
        
        Каток мчал, покрывая все рекорды хода для вибротрамбовочных механизмов. Цветущие поля, перелески, жаворонки в поднебесье.
        - До Уезжи сколько ехать? - спросил Юра.
        - Вёрст тридцать будет.
        - Это хорошо. Твой в самую пору протрезветь успеет. И впредь на вокзале пить заречётся.
        - Ой, жаланненький, твои бы слова да богу в уши, - с сомнением сказала тётка.
        Пьяница бежал. До Уезжи оставалось двадцать восемь километров.
        
        Вот тото, упрямы вы, одно и то же
        Надо вам твердить сто раз,
        Одно и то же надо вам твердить сто раз,
        Одно и то же надо вам твердить сто раз,
        Сто раз!
        
        ГЛАВА 5 ЧЕРЕЗ РЕКУ МСТА НЕТ МОСТА
        
        Течёт, течёт большая речка,
        А через речку длинный мост.
        Народная песня
        
        
        - А ведь мы изза крюка в Уезжу с трассы сшиблись.
        -Угу.
        - И куда теперь ехать - не знаю.
        -Угу.
        - А кроме «угу» чтонибудь можешь сказать?
        -Угу.
        - В каком смысле - «угу»?
        - В смысле - могу.
        - Раз можешь, то что скажешь?
        - А что говорить? Едем? Едем. Дорога хорошая? Всяко дело приличная. Так какого рожна ещё нужно?
        - Мне, вообщето, в Москву нужно.
        - Если действительно нужно, то мимо не проедешь. Москва - она большая, туда не только трассы ведут, но и просёлочки.
        - Ну, как знаешь, - решительно произнёс Юра, - но только я как на духу говорю: вот так и буду ехать, пока до Москвы не доберусь. И до тех пор назад не поверну, не думай!
        - А я и не думаю, - миролюбиво заметил Богородица. - Чего мне думать, если я и так всё знаю?
        - Ох, Манька, - сказал Юра, - беда с тобой! Трудная у тебя придумка. Мне, сам понимаешь, всё равно, главное, что человек ты хороший, а другие, поди, смеются, когда ты Богородицей себя величаешь?
        - Бывает, что и смеются, - спокойно признал Богородица. - Только что же, мне изза глупых смешков дело бросать? Россию спасать надо, а это, кроме меня, никому не осилить.
        - Ты бы лучше Христом назвался, - посоветовал Юра. - Всётаки по внешности сходства больше.
        - Как это Христом назваться, если я Богородица? Сам посуди, Христос уже приходил в мир, да за это и пострадал. России в ту пору ещё не было, но люди были те же самые. Теперь, ежели Христос явится, то во славе, судить грешников будет, и всем тогда полный карачун настанет. Он бы уже давно явился, если бы не я. Нельзя, пока Богородица по земле ходит, страшный суд творить. Вот и спасаю мир, как могу. Россию спасаю, - Богородица указал рукой вперёд, где полузаросшая колея рассекала берёзовую рощицу, уводя предоставленный себе самому каток в неведомые просторы новгородской глубинки. Юра даже руль бросил, развернувшись к попутчику.
        - Тебе бы тогда бабой быть, глядишь, кто и поверит твоим словам. А то уж вовсе безнадёжно получается.
        Ничто в лице Богородицы не дрогнуло, оно оставалось таким же спокойным. Лицо, чемто похожее на дорожный каток, исполненное уверенности и неторопливости.
        - Может, я и не прав, но почемуто думается, что Россию только так безнадёжно спасать и надо. Надёжных спасителей сколько было, разгребать после них - не разгрести. А теперь моя очередь, безнадёжная.
        Разговор происходил неведомо где, среди крошечных деревенек, затерявшихся в бесконечных лесах, холмах и болотах, окружающих реку Мету. Теперь они понимали, что надо было не в Уезжу сворачивать, а в Бургу, а там через Дворищи, Окуловку и Валдай продираться к Твери. Однако жалко показалось давать тридцатикилометровый крюк, свернули, не доезжая Мстинского моста, и теперь вторую неделю не могли форсировать вредную реку. Верный данному слову назад не поворачивать Юра упорно искал ещё хоть один переезд через Мету, а речка капризно изворачивалась, отжимая их куда угодно, но только не направо, и не было на неё ни управы, ни переправы.
        И вот теперь, ведомый неясными указаниями местных жителей, усталый каток приближался к деревне Замостье, где, даже по названию судя, мост должен быть. Деревни ещё не было видно, а мост и впрямь нашёлся - худенький, деревянный, на бревенчатых быках, забученных камнями. Соваться на такой мост серьёзной машине - верная смерть и для машины, и для моста. Впрочем, для моста верная смерть уже наступила. Середина центрального пролёта просела чуть не до воды, торчали обломки брёвен, доски, размолотые в щепу, а четверо рабочих с баграми и топорами, судя по всему, собирались растаскать на дрова и остальное.
        - А другого моста тут нет? - спросил Юра, высунувшись из кабины. Речка вряд ли была очень глубокой, но тёмная вода у самого берега и листья кувшинок брода не обещали.
        - Тут и этого моста уже нет, - ответили ему. - Проехал один вроде тебя, на трейлере. Сорок лет мост стоял, а один дурак его за минуту сломал. И ещё смеётся, паскуда, не любите, говорит, техники.
        - А как же на тот берег?
        - А по воздуху. Или, если хочешь, переезжай тут, пока мы всё не растаскали. Только учти, у него и в лучшие годы грузоподъёмность была полторы тонны.
        То, что деревянные мосты рассчитаны на полторы тонны, Юра знал очень хорошо. Можно сказать, на собственной шкуре. Цифра эта запомнилась со времён практики, которую будущему мотористу пришлось проходить в Лодейнопольском ДРУ. Строили дорогу из Лодейного Поля через Алёховщину… не помнится уже куда, вроде бы на Тихвин. И строили, конечно, очень посоветски.
        Проложили вполне приличную шоссейку, а вот с мостом через реку Оять вышла заминка. Дорожноремонтное управление мостов не строит, в крайнем случае трубы кладёт, когда поперёк трассы попадается ручеёк. А тут - Оять, вполне достойная речка, мелкая, но порожистая и с крутыми берегами, под стать куда более серьёзной реке. Там и стоял деревянный мост и грозный знак перед ним: «Не более полутора тонн». Легковушки через мост проезжали, а тяжёлый транспорт, дойдя до реки, покидал асфальт, осторожно спускался с обрыва, пересекал реку вброд, а затем натужно лез на противоположный берег. Только у нас умеют, заасфальтировав пятьдесят километров шоссе, заткнуть его одним непостроенным мостом.
        Работа была закончена, Юра вместе со своим катком отправлялся в Лодейное Поле. Каток у него был не чета теперешнему, «Ду42», слабенькая двухвальцовая машина, открытая всем ветрам, без кабины, а лишь с навесом над головой моториста. Тем не менее тянул каток куда как больше полутора тонн, к тому же ехал Юра не своим ходом, каток загрузили на платформу для особо тяжёлых грузов и прицепили к здоровенному «КрАЗу». И вся эта армада на приличной скорости торжественно шествовала в направлении хилого мостика.
        Вообщето, история начатась ещё на день раньше, когда водитель старенького «москвичонка» не справился с управлением и, пробив перила, грохнулся с моста в реку Оять. «Москвичонок» упал с пятиметровой высоты на крышу, но поскольку Оять речка мелкая, а водитель был дисциплинированно пристёгнут спасательными ремнями, то отделался он синяками и сильным испугом. Выбравшись из полузатонувшей машины, автолюбитель побежал искать помощь, которая прибыла на место лишь на утро следующего дня. Приехал автокран и трое милиционеров в «газике». Кран въехал в реку, а «газик» только спустился к воде, но остался на берегу. Затем собравшиеся, верные похвальной русской привычке всякое маленькое дело начинать с большого перекура, отошли в сторонку и присели отдохнуть на старый выворотень. Это всех и спасло, потому что над обрывом показался «КрАЗ» с платформой, катком и практикантом Юрой Неумалихиным в кабине «КрАЗа». Недавно прошёл дождик, дорога была скользкая, и вообще, когда у тебя на прицепе загружен асфальтовый каток, резкое торможение на крутом и мокром склоне бывает очень чревато.
        Всё это водитель «КрАЗа» оценил в доли секунды. Затем он газанул, надеясь проскочить через деревянный мостик.
        Не проскочил. Слишком уж превышал вес автопоезда величину, указанную на дорожном знаке.
        Мост хрустнул и обвалился разом по всей длине. Слабозачаленный каток сорвался с платформы и спланировал на лежащий вверх тормашками «Москвич». «КрАЗ» зацепился передними колёсами за уцелевшую опору и остался висеть в пяти метрах над водой. Что касается платформы, то она качнулась на прицепке, словно маятник, и рухнула на подъёмный кран, изувечив его как бог черепаху. Кран, в свою очередь, опрокинулся и стрелой раздавил милицейский «газик».
        До той поры Юра считал, что подобные вещи случаются только в кинокомедиях. Побоище на реке Оять убедило его в обратном.
        И вот теперь он стоял перед полуразрушенным близнецом оятского моста и не знал, что делать. Брода тут не было и, судя по неспешному течению реки, не предвиделось и в ближайших окрестностях.
        - Чего решил? - спросил Богородица.
        - Прямо и не знаю. Будь мы налегке, я бы переехал. А у нас с тобой, сам знаешь, двадцать две тонны.
        - Так уж и двадцать две? - усомнился Богородица. - Прикинь, сколько горючки мы уже сожгли, сколько кубового остатка слили. Считай, полтонны долой. И потом я сам могу из кабины выйти. Это ещё шестьдесят кило. Да и не было у нас двадцати двух тонн, это твой милицейский приятель лишку хватил. Так что сейчас у нас, по моей прикидке, вес не больше двадцати одной тонны.
        - Ну, коли всего двадцать одна, то можно рискнуть. Вот только, если мост всётаки обвалится, тыто как ко мне попадёшь?
        - В реку, что ли?
        - На тот берег, - оборвач шутника Юра.
        - Так я сначала пройду, а потом ты поедешь.
        - Давай, раз так, - Юра махнул рукой и, высунувшись из кабины, крикнул работягам: - Погоди ломать, мы сперва проедем, а потом вам, может, и делать ничего не придётся!
        Мужики посторонились и приготовились смотреть на бесплатный цирк.
        Богородица с узелочком в руках перебрался на тот берег. Было невыразимо трогательно смотреть, как он проверяет ногой прочность настила, по которому должен проехать каток.
        Следом двинулся Юра.
        Сам каток - ерунда, у опытного моториста он способен на чудеса, а вот хмельной груз лёг на мост всей своей тяжестью. Стонали брёвна, трещали ещё не размолотые доски настила, вся руина моста кренилась на сторону, угрожая сбросить невыносимую тяжесть в ленивую воду.
        - Во даёт, душа скобарская! - восхищённо выдохнул один из зрителей.
        И с чего бы ему принять Юру, коренного новгородца, за псковича? И рост не тот, и нос не тот, только цветом волос ближние соседи сошлись. А так, новгородца скобарём назвать - всё равно, что псковича ушкуйником - оскорбление непрощаемое, разве что изругали тебя от избытка добрых чувств. Такое тоже случается в Ильменской земле.
        «Даёт, так даёт!» - пробормотал Юра и, в самую последнюю секунду, когда передние вальцы уже были на земле, опустил третий валец и врубил рабочий режим. От мощной вибрации остатки моста рухнули разом, словно у его собрата на реке Оять. Дружное «ах!» собравшихся мужиков перекрыло плеск воды.
        - Вот так надо работать! - крикнул Юра, а потом, приглушив двигатель, спросил: - До Замостья отсюда далеко?
        - Только что версты три было, - непонятно ответил бригадир, - а стало вёрст тридцать…
        - Шутники… - проворчал Юра и открыл дверь, давая сесть Богородице.
        Они тронулись в путь, ожидая, что вотвот за ближайшим поворотом покажутся разваленные телятники, сенные сараи, а там и дома обещанного Замостья. Однако прошёл час, и два, и четыре, а никаких признаков жилья не замечалось. Хуже того, проселок начал распадаться на отдельные тропочки и вскоре дорогу можно стало разбирать разве что чутьём.
        Богородица сидел безмятежно, а вот Юра начинал злиться. По счастью, впереди на тропе показался человек. Резиновые сапоги, синий покупной ватник, соломенная шляпа, палка и корзина в руках - всё изобличало грибника из числа дачников.
        - Эгей! - закричал Юра, выскочил из катка и побежал навстречу грибнику. - Не скажете, куда это я заехал?
        - Вообщето, вы заехали в лес, - несколько удивлённо ответил встречный.
        - Это я понимаю. Деревня Замостье - далеко?
        - Если по прямой, то километров пятнадцать. Но ведь она на том берегу…
        - Как это - на том?
        - Так и есть. Потому и называется Замостье, что стоит за рекой Мстой.
        - А мост? Я его переезжал не так давно.
        - Через реку Мета нет моста. Во всяком случае, около Замостья.
        - А что же мы переезжали?
        - Тут был мост через реку Мда, это мстинский приток, как раз напротив Замостья впадает. Но вам по этому мосточку не проехать, тем более его, говорят, сломали недавно…
        - Мда… - задумчиво протянул Юра. - И как нам теперь отсюда выбираться? Нам бы к Твери поближе…
        - К Твери - никак. Тут сплошь леса да болота - ни деревень, ни дорог. Разве что к Любытино выедете, там мост настоящий и дороги всякие: на Вятку, Череповец…
        - Вот уж куда нам не надо! Нам вовсе в другую сторону.
        - Из Любытино и в другую сторону можно: на Хвойную или Боровичи.
        - От Любытино до Боровичей - девяносто километров! - ужаснулся Юра, лет пять тому назад ездивший по этому маршруту в родные места.
        - Отсюда никуда ближе не будет. А от Боровичей можно на Новгород свернуть да и к Твери, говорят, проехать можно. А отсюда - только на Любытино, да и то полпути тропами… Места болотные, люди тут и прежде не селились и сейчас не живут. Так что решайте сами, - прохожий приподнял шляпу, и, раздвигая палкой густую траву, двинулся к лесу.
        - Вот это влипли! - Юра повернулся к Богородице. - Мы же здесь завязнем, как муха в варенье, раз дорог нет никаких.
        - А этот как приехал? - спросил Богородица.
        В самом деле - дачник, грибник! Такие больших концов пешком не делают. Либо из ближайшей деревеньки явился, либо на машине приехал. В любом случае дорога поблизости должна быть. А дачниковское «далеко» означает километра два…
        - Эй, друг, - закричал Юра, - а самто ты откуда?
        Ответа не было. За это время грибник успел скрыться за ближайшими кустами.
        - Эгей! Погоди минуту!..
        Не было ответа. И за кустами, куда добежал Юра, никого не оказалось. Высокая, поиюньски нетоптанная трава, по которой с самой весны никто не проходил. Не расцветшая ещё медуница стояла стеной, тут пройдёшь - такую просеку проломишь, никакого Фенимора Купера не надо, каждый сам себе следопыт. Сгинул дачник вместе с корзиной и соломенной шляпой, как не было его.
        - Что за чёрт?..
        - Не надо так говорить, - строго поправил Богородица. - Не чёрт это был, уж ято знаю.
        - Но и не грибник!. - возвысил голос Юрий. - Какие сейчас к чёрту грибы?
        - Грибы, положим, могут быть. Колосовикам пора наступает. Кстати, число сегодня какое? Июль на носу… или уже наступил?
        - Ага, на нос наступил. Ладно, чёрт там или нечерт, а ехать нужно. Давай выбираться к Любытино. Чует моё сердце, там нас к Череповцу завернёт.
        
* * *
        
        Вскоре выяснилось, что таинственный прохожий каркал зря, через какихнибудь десять километров бездорожья каток выехал к деревне с оригинальным названием Селище. От своего почти тёзки Селище отличалось единственным числом в названии и отсутствием руин Штабного городка первого округа военных поселений. Зато вместо работающего магазина «24 часа» наличествовали руины неработающего сельпо. Но, во всяком случае, дорогу удалось узнать, и оказалось, что до Любытино осталось меньше тридцати километров. Проехать такой кусок за остаток дня не сумели, и, когда стало смеркаться, путешественники решили искать ночлега. Выдержать ещё одну ночь на открытом воздухе, густо замешенном на комарах, они уже не могли. То есть, конечно, могли, выносливость человека беспредельна, но им очень этого не хотелось.
        Три встречных деревни кряду отказались приютить их, а в четвёртой - небольшом сельце с красивым названием Гнильник - на ловца выбежал долгожданный зверь.
        Только они остановились, собираясь торкаться по избам, как к ним подбежал человек:
        - Братцы, дорогие, вот ведь удачно приехали! Васто мне и нужно;
        Братцы переглянулись, чувствуя, что вместо ночлега предстоит им новая поездка.
        - Невесту надо отвезти, - сообщил незнакомец, - Вихрову Шурку замуж выдаём, это дом ейный, а в деревне - ни колеса! Не на велике же её к мужу доставлять.
        - Чего ж заранее о машине не позаботились? - устало спросил Юра.
        - Так кто знал, что она согласится? Я уж не первый раз тут сватом выступаю. Думал, и сейчас посидим и разбежимся, а она возьми да согласись. Теперь надо её к жениху перевозить, в новый дом.
        - Завтра бы перевезли.
        - До завтра она передумает, что, я её не знаю… А Лёшке жениться надо, мужик в возрасте, а холостой - нехорошо выходит.
        - Женихто откуда?
        - Да Лёшка Быстров, из Воймириц, неужто не знаешь? Это близко, двух километров нет.
        Воймирицы они и впрямь проезжали полчаса назад. Стучались в избы, но ночлега не нашли.
        - Не могу, - сказал Юра. - Слово у меня дано - назад не поворачивать.
        - А ты не поворачивай! - подхватил незнакомец, доказывая, что недаром его избрали сватом. - Туда тропочка есть окольная, прямиком к Лёшкиному дому. И ближе, и по своим следам не поедешь; всё как договаривались!
        Когда они успели договориться, сват не уточнил.
        - Свадьба дело хорошее. - вздохнул Богородица. - Теперь по деревням народ редко женится.
        - Мы ночлега искали, - напомнил Юра, - а в Воймирицах нам никто даже не открыл.
        - Старухи и не откроют, - пояснил сват, - а ни меня, ни Лёшки дома не было. А так, отвезём молодых - и ко мне. У меня хорошо можно переночевать, диван есть и кровать мамкина; мужики, когда загуляют и домой не идут, завсегда у меня ночуют.
        - Ладно, тащи свою невесту, - сдался Юра.
        - Лёшкину, - ответил сват тоном, за которым ясно послышалось несказанное: «Мне этой невесты и с приплатой не нужно».
        Из дома появилась молодая чета. Жених, ради праздника наряженный в спортивный адидасовский костюм, купленный в секондхенде, и невеста, захваченная как была - в самом простецком затрапезе. Оба были пьяны до изумления. Впрочем, жених держался на ногах довольно твёрдо, если бы не он, молодая и двух шагов пройти не смогла бы. Лёшка Быстрое гляделся лет на сорок пять, хотя, возможно, в том была виновна устрашающая худоба, навевающая мысли о голоде в Поволжье и гитлеровских лагерях смерти. Ну а невеста… как известно, женщине столько лет, на сколько она выглядит, вот только одна беда - сильно пьющие женщины от двадцати пяти до шестидесяти пяти выглядят одинаково. Шурка Вихрова тоже выглядела на все шестьдесят пять лет. Жениха устроили на сиденье рядом с водителем, на колени ему усадили невесту, которая, видимо, не очень понимала, что происходит. Богородица со сватом приютились на инструментальном ящике. Было там тесновато, так что им тоже пришлось сидеть в обнимку. В таком умильном единении и тронулся свадебный поезд по указанной тропке, прямиком к Лёшкиному дому в деревне Воймирицы.
        - Вот и слава богу! - произнёс жених, дохнув изопропиловым перегаром.
        Всётаки умные люди химики! Они знали, что делали, когда назвали основные компоненты сивушного масла пропиловым и изопропиловым спиртами. Как чего пропил, так пропиловым спиртом и завоняло, а регулярно начал пропивать - изопропиловым спиртом пахнуло. Наука, ничего не скажешь.
        Между тем молодожёну хотелось поговорить, а пьяный русский мужик по части философии всякого Спинозу за пояс заткнёт.
        - Жизнь прожить, - произнёс воймирицкий Спиноза, - не поле перейти! Это потому, что поле на две стороны, а жизнь на все стороны. И одному, значит, совсем никак, хоть разорвись. Я правильно говорю?
        - Совершенно, - подтвердил Юра.
        - Поэтому я и женился на Шуре, что без жены поле не перейти. Его же не ногами идут, его душой переходить надо.
        - Мудрено…
        - Не… ты вникай. Вот как разгадаешь загадку, что значит - поле перейти, то ты человек, а не разгадаешь - тьфу на тебя!
        - Тьфу, так тьфу, - согласился Юра, не желавший портить человеку свадебное путешествие.
        - Не, ты вникай. Поле - это и есть жизнь. Только одному оно на одну сторону, а вдвоём - на все. Поэтому я на Шурке и женился.
        Шурка замычала нечто невнятное, из чего, однако, можно было заключить, что она покуда не считает себя замужней дамой и окончательного согласия ещё не дала. Лёшка поспешно назвал невесту лапушкой и принялся гладить её по голове. Голова безвольно моталась из стороны в сторону, так что Шурка не могла собрать в кучу расхристанные мысли.
        Объездная тропка и впрямь оказалась короче прямого пути, а по летнему времени так и сухой была, так что домчали духом. Быстровский дом был тёмен и явно не ждал гостей, что ничуть не смутило жениха.
        - Вот мы и дома, - объявил он, шаря над косяком прихованный ключ.
        - Совет вам да любовь, - пожелал Богородица.
        - Это уж как пить дать, - согласился Лёшка. - Мы, любытинские, в любови какнибудь понимаем.
        Выгрузили молодую, сдали её на руки мужу и поехали ночевать к свату. Наварили прошлогодней картошки в мундире, молодой картофель в эту пору разве что дачники подкапывают, поели горячих картошек с постным маслицем и нулевого помола солью. Сват рассчитывал, что продолжится пирушка, но у него самого водки не было, а гости, хоть и пахло от них вкусно, ничего жидкого не достали. Пришлось укладываться спать.
        - Сколько ж лет этой Шурке? - спросил Юра, ворочаясь на бугристом диване.
        - А я и не знаю. Лет на десять, наверное, Лёшки постарше будет.
        - И что ж у них за любовь такая?
        - Никакой там особой любви нет. Просто скушно одному. К тому же у Шурки пенсия, а у Лёшки шиш в кармане.
        - Так она свою пенсию, поди, сама и пропивает…
        - Это дело исправимое! Лёшка мужик строгий, старовер. Чуть что - Шурку за вихры и в таску. Ей не привыкать, раз она Вихрова.
        - А говорят, староверы не пьют, - подал голос Богородица.
        - Как они не пьют, вы видали. Лёшка - он пить не пьёт, но и мимо глотки не льёт. Ну, да ему не долго осталось; Шурка четырёх мужиков схоронила, не миновать и пятого хоронить.
        - Он болен чем? - спросил Юра, вспомнив невероятную худобу жениха.
        - Не, просто я так понимаю - раз на Шурке Вихровой женился, значит, помрёт вскорости.
        - Весёлую же ты свадьбу сговорил…
        - А мне что? Просят: «Помоги!» - вот я и помог. Всё равно бы они сговорились, только тогда всю водку без меня выдули бы.
        - Довод… - сонно сказал Юра и захрапел так громко, что сам проснулся от собственного храпа и ещё с полчаса ворочался, стараясь вернуть вспугнутый сон.
        
* * *
        
        Проснулись, как и полагается, с солнышком. Помылись дождевой водой из кадки, подставленной под скат крыши, и пошли заводить каток. Возле катка, хмурая и страдающая, ожидала их Шурка Вихрова.
        - Ну что, сваты, - произнесла она неприветливо. - Давайте, везите меня домой!
        - Не понравилось замужем? - спросил Юра.
        - Да какой из него муж? Ни рожи, ни кожи, и одни кости, да и те скоро пропьёт. Мне такого мужика не нужно. Так что вы меня из дому увезли, вы и обратно доставьте.
        - Залезай, - разрешил Юра. - Только на ящик, на сиденье тебя вчера в честь праздничка везли.
        - Мужто знает, что ты домой ушла? - спросил Богородица.
        - Он дрыхнет ещё, бездельник. А у меня овцы не поены, и поросёнка кормить надо. Погуляла, и будет с него. Вот за Митяя, за свата, я бы пошла. Он мужик рукастый, он бы мне крышу худую залатал. Я и вчера соглашалась, когда думала, что он приревнует. А вот не вышло.
        - Не судьба, значит.
        Богородица вздохнул и запел, верно сохраняя мотив, что чрезвычайно редко можно услышать при исполнении известнейшей из народных песен:
        
        Шумел камыш, деревья гнулись,
        А ночка тёмная была!
        Одна возлюбленная пара
        Всю ночь гуляла до утра.
        
        - Вы небось всю ночь колобродили, - не сказала, а скорей утвердила вчерашняя невеста.
        - Ага!.. - невыспавшийся Юра зевнул. - Как есть - всю ночь…
        
        А поутру она вставала,
        Кругом помятая трава,
        Но не одна трава помята,
        Помята девичья краса!
        
        ГЛАВА 6 ГЛУБИНКА
        
        Вьётся белая тонкая нитка
        По ковру зелёных полей…
        Народная песня
        
        
        Город Любытино строился в те времена, когда города строили тщательно и с любовью. Поставлен он при впадении речки Белой в многохитрую Мcту. Предки наши отличались силой и здоровьем и не боялись лишний раз пройтись в горку и потому поставили Любытино возле воды, но на сухих холмах. Хотя, возможно, всё было наоборот: потому наши предки и отличались силой и здоровьем, что не боялись лишний раз пройтись в горку. В любом случае, расположен город красиво, а старая церковь на речном берегу словно не людьми построена, а выросла сама по себе в полном согласии с природой. Возможно, таково имманентное свойство старинных зданий: изменять ландшафт, подстраивая его под себя, а быть может, люди в былые годы тоньше чувствовали природу и даже каменные дома умели строить в согласии с законами жизни.
        Задерживаться в Любытино Юра не собирался, и без того времени потеряно много, давно наступил июль, одуванчики отцвели, и в Бредберёво закончился недолгий рабочий сезон. У Юры скоро заканчивается отпуск, а Москва не только не приблизилась, до неё, пожалуй, стало дальше, чем в первый день путешествия.
        Расспросили о дороге, посоветовшшсь со встречными водилами и решили ехать через Боровичи и Окуловку на Тверь. Там придётся снова выезжать на недоброй памяти М10, но оставалось надеяться, что в тех краях товарищ Синюхов уже не всевластен.
        Оба городских моста - через Мcту и Белую - пересекли без приключений; никаких знаков, ограничивающих вес транспорта, возле переправы вывешено не было.
        Дорога поднималась в гору, красивый город Любытино, где не только юноши, но и пожилые староверы знают толк в любви, оставался внизу. Уплывала назад дорога, обсаженная древними плакучими берёзами, современницами графа Аракчеева и Штабного городка первого округа военных поселений. В этих местах даже деревья живут дольше обычного, и с какой стороны ни въезжай в Любытино, непременно встретит тебя деревня с оригинальным названием: Бор, Борок, Борки, Черезборицы, Боровщина, Новый Бор… И дело не в том, что у дедов была убогая фантазия, когда надо, то и Гнильником нарекали село, и Моровским. Просто очень хорошие леса шумели некогда в этих местах, да и сейчас ещё коекакие невырубленные остаточки имеются. А рубят здесь лес издревна, недаром Зарубино - деревня большая, а Дубровочка и Поддубье - махонькие.
        К вечеру миновали деревню со старорусским названием Очеп и назавтра рассчитывали попасть в Боровичи. Боровичи тоже стоят на мстинских холмах, а между ними - болото, образовавшееся там, где в доисторические времена протекала переменчивая Мcта. В урочищах у речки Мошень и сейчас можно видеть оплывшие остатки некогда крутых берегов. Только мало охотников бродить по необитаемому треугольнику, ограниченному деревнями Комарово, Трубец и Засоболье. Даже когда грохнулся в новгородские Бермуды какойто совершенно не опознанный падающий объект, военные не стали особо выяснять, что это было. Засосало инопланетного гостя в моховую няшу - и пусть его.
        Дорога проходит самым краем болота, километров шесть совершенно пустого шоссе, строго по нивелиру рассекающего мокрый лес. Лети - не хочу хоть сто пятьдесят восемь километров в час. Однако не всем удаётся развить на пустынном участке такую скорость.
        Сначала Юра решил, что машина у обочины просто стоит, а пассажиры вышли по нужде на свежий воздух: мальчики направо, девочки налево. Однако слишком уж долго машина не уезжала, и в то же время каток не мог нагнать её. Наконец, приблизились настолько, что смогли рассмотреть происходящее.
        Трудно сказать, что именно случилось со старым «Москвичом», механизм этот столь неприхотлив, что может ехать, даже когда на запчасти уже не годится. И всё же укатали сивку крутые горки, и остановилась гордость советского автомобилестроения в неприятной дали от всех центров автосервиса. Теперь недавние пассажиры путешествовали пешим поконному: один сидел за рулём, а двое других, толстая тётка и мальчонка лет двенадцати, толкали автомобиль по направлению к Боровичам, до которых оставалось больше пятидесяти километров.
        Феномен контрастности семейных пар известен широко. Всякий знает, что если жена - бойбаба, то муж у неё непременно плюгавый огрызок. Зато если муж поперёк себя шире, то супруга окажется болезненно миниатюрной. Причины этого явления наукой не изучены, хотя всякий имеет по этому вопросу своё мнение. Одни полагают, что толстый супруг заедает исхудалого, другие подозревают существование закона сохранения суммарной массы супружеской пары. Есть и вовсе фантастические идеи, которым не место на этих страницах. Во всяком случае, распределение ролей у встреченной пары было вполне ожидаемым: могучая супруга, навалившись всей тяжестью, толкала забарахлившую машину, а измождённый муж с несчастным видом сидел в салоне и держался за руль. Мальчишка был копией папы и существенного вклада в движение не вносил.
        Поравнявшись с ползущим экипажем, Юра высунулся в окно и крикнул:
        - Эй, болезные! На буксир взять?
        - Отвали!.. - пропыхтела тётка, удваивая усилия. Очевидно, ничего хорошего от гнилого мужского племени она не ждала и предложение помощи восприняла как неумную издёвку.
        Юра пожал плечами. И без того слишком многих ему приходилось подвозить, вытаскивать из ям и колдобин и, вообще, использовать технику не по назначению. В одной деревне даже пришлось дробить вальцами поленья, поскольку немощная хозяйка не могла нащепать лучины на растопку. Тогда он раскрошил полполенницы, снабдив старушку щепками на десять лет вперёд. В деревне асфальтовому катку дело всегда найдётся, так что была бы честь предложена, а навязываться он не собирается. Охота тётке переть машину своими силами - исполать ей.
        Мужичок за рулём затравленным взглядом проводил удаляющийся асфальтовый каток. Бедняга, можно представить, что ему уже пришлось выслушать от дражайшей половины и что ещё предстоит.
        - Может быть, всётаки помочь им? - спросил Богородица.
        - Возвращаться не буду, - отрезал Юра. - И вообще, если я их повезу, что они сами делать будут? Они же люди, им обидно будет, если их проблемы ктото за них решит.
        Богородица вздохнул и не стал настаивать.
        Болото кончилось, но дорога попрежнему лежала прямая как стрела. Сколько глаз видел, она была пустынна, и тем большей неожиданностью прозвучал заливистый свисток милиционера.
        - Капитан Синюхов! - представился подошедший. - Что, товарищ водитель, так и будем нарушать? Знак для кого поставлен?
        - Какой знак?.. - простонал Юрий.
        - Даже не заметили… - покивал капитан, - а знак стоит на видном месте. Обгон здесь запрещён. Ну что, вспомнили?
        - Да кого я могу обогнать на своей машине? - взмолился Неумалихин. - Скорость у меня не та, чтобы в гонки играть!
        - Какая у вас скорость бывает, мне известно, а обогнали вы только что автомобиль «Москвич». Вот он, прекрасно отсюда виден, так что не советую отпираться.
        - Он и не едет вовсе! - закричал Юра. - Мотор у него не работает, его пассажиры толкают!
        - О моторе в правилах обгона ничего не сказано. Автомобиль движется, и этого достаточно.
        На мгновение перед воспалённым Юриным взором возникла сладостная картина: гневно ревущий дизель, отчаянный синюховский вопль, стальные катки вминают в асфальт полосатый жезл, с прощальным писком выходит воздух из расплющенного свистка, в дорогу навеки впечатаны капитанские звёзды, раскатанные до размера маршальских…
        Юра судорожно глотнул и раскрыл бумажник.
        - В следующий раз накажу строже, - предупредил капитан, пряча сотню. Как близко было его производство в маршалы, капитан Синюхов не заметил.
        Только отъехав на приличное расстояние, дал Юра волю обуревавшим его чувствам. Нормативная лексика не способна передать смысл тех выражений, которые бывалый дорожник произносил вслух. Богородица молча страдал, но, видя Юрино состояние, не вмешивался и мораль не читал. Наконец, им встретился узенький просёлок, уводящий прочь от неутомимых милиционеров, асфальта и дорожных знаков, к деревне Клин, в которой никогда не жил Пётр Ильич Чайковский.
        
* * *
        
        Русский СевероЗапад - места издревна изобильные комаром; не чета истощённому Подмосковью или Поволжью, балованные жители которых впадают в истерику, если в зоне слышимости жужжит хотя бы пяток долгоносых кровопийц. Где уж им, бедолагам, шагу не умеющим шагнуть без ДЭТы и «Раптора», подсчитывать комариное поголовье статистическими методами! А метод прост и не лишён изящества. Статистик должен раздеться до пояса, присесть на пенёк и, не торопясь, плавными движениями давить комаров, вздумавших полакомиться исследовательской кровью. Разумеется, нужно засечь время и, не сбиваясь, считать раздавленных кровососов. Если удаётся убить менее ста двадцати комаров в час, то можно утверждать, что комаров в этой местности пренебрежимо мало. Серьёзное комарьё начинается при плотности более шестисот комаров в час. Впрочем, здесь уже нужно быть профессионалом: движения рук должны быть мгновенны, но не пугаюши, давимый комар определяется на ощупь, ибо каждого разглядеть нет времени. Рекорд - 800 км/час. Следует особо отметить, что это высшее достижение исследователя, для плотности комариного поголовья пределов
нет.
        Просёлочная дорога, окантованная двумя глубокими заиленными, вовек не просыхающими канавами, была для комаров местом желанным, где еда и жильё сходились вместе, радуя комариную душу. Запах одуванчиков, льющийся из выхлопной трубы, разумеется, никого не отпугивал, плотность комаров превысила 700 км/час и приближалась к границам применимости метода. Кабина катка для голодного комара не преграда, так что путешественники и не пытались спрятаться, а ехали с распахнутыми дверцами. Богородица, не желавший убивать даже кровопийц, осторожно отмахивался ивовой веточкой и молча страдал, Юра чувствовал себя получше, поскольку втихаря намазался остатками солярки и к тому же комаров за одушевлённый предмет не считал и, время от времени отрываясь от рычагов, бил поганцев почём зря.
        За подобными развлечениями время течёт неспешно, но неотвратимо, экспедиция дрейфовала гдето на границе Любытинского и Боровичского районов, удаляясь от всех центров цивилизации одновременно. И тем удивительнее было встретить здесь человека, какого и в крупном городе на свободе не вдруг увидишь. Человек стоял при дороге. Он был почти гол, бледное тело прикрывали только сатиновые трусы до колена. Люди вежливые называют такие трусы семейными, отмечая тем самым их необычайную вместимость. Человек стоял на одной ноге, в позе цапли, и держал на, поднятой к небесам руке трухлявый обломок берёзового ствола длиной около двух метров. На звук мотора стоящий не отреагировал, лицо оставалось сосредоточенным и отрешённым, очки в тонкой стальной оправе придавали медитирующему вид значительный и интеллигентный.
        Проехать мимо казалось совершенно невозможным, Юра приглушил мотор и спрыгнул на землю.
        - Здравствуйте, - сказал он.
        Ответа не было.
        Богородица обошёл стоящего, придирчиво разглядывая его, как тонкий ценитель рассматривает экспонированную скульптуру.
        - Бревно зачем? - потребовал ответа Юра.
        В вопросе не содержалось угрозы, но обертона голоса и поза моториста подсказывали всякому, не лишённому смекалки, что на вопрос лучше ответить.
        - Равновесие, - уронил слово голый.
        - Зачем равновесие? - продолжил беседу неугомонный путешественник.
        - От комаров.
        Комары и впрямь покрывали бледную в гусиных пупырышках кожу едва ли не сплошным слоем. Даже глядеть на страдальца было свёрбко и хотелось чесаться, как блохастой собаке.
        - И долго? - сыскал подходящий вопрос Юра.
        - Уже, - с этим словом встречный уронил бревно, разлетевшееся от удара в кучу трухи, и принялся осторожно сдувать с натруженного тела усосавшихся комаров.
        Богородица, взявшийся было за свою веточку, опустил её, понимая, что только помешает неведомому действу. Все ждали объяснений, и любитель равновесия, вздохнув, пояснил:
        - Вообщето я сексолог, а здесь провожу проверку одной гипотезы.
        Юрий Неумалихин родился в те давние времена, когда секса у нас не было, но с тех пор прошло тридцать три года, народ стал образованным и к народившемуся сексу относился с пониманием. Вот только в действиях встречного ничего сексуального не замечалось, так что объяснение показалось насмешкой.
        - Секс надо без трусов, - угрюмо сказал Юрий. Сексолог изумлённо вскинул брови, задумался на пару секунд и воскликнул:
        - А вы знаете, ведь в этом чтото есть! Я никак не мог понять, почему результат получается отрицательным, а возможно, объяснение именно в том и состоит. Благодарю вас за помощь, коллега!
        - И всётаки, - Юрий решил не отступать, - что за равновесие и почему от комаров?
        - Видите ли, в таком положении легче терпеть комариные укусы. Попробуйте просто постоять раздетым в этих местах или стоять на одной ноге с тяжестью в руках - разница ошеломительная!
        - И что, потенцию повышает? - спросил любознательный моторист.
        - Нет, что вы! У меня более глубокие научные интересы, - сексолог натянул старенькие джинсы и рубаху, видимо, собираясь уходить.
        - Давайте мы вас подвезём, - радушно предложил Богородица, - а вы нам тем временем расскажете о вашей гипотезе.
        - Зачем же затруднять вас? Вы поезжайте, а я рядом пойду. Я, вообщето, по складу ума перипатетик и привык размышлять, прогуливаясь.
        Что такое перипатетик, Юра не знал и потому не стал перечить. Путешественники уселись на привычные места, перипатетиксексолог пошёл рядом, держась вровень с катком. Умная машина, понимая, что мешать лекции не следует, тарахтела тихо и заинтересованно, создавая впечатление гулкой аудитории, заполненной учащимся народом.
        - Одной из важнейших проблем бытия, - начал рассказ высокоучёный попутчик, - является вопрос взаимоотношения полов. Это утверждение бесспорно, ведь если не будет сексуальных отношений, то не станет и людей, а значит, исчезнут и проблемы бытия. С давних времён считалось, что человечество с точки зрения сексологии представляет собой очень простую систему. Всего два пола: мужчина и женщина; и женщине, чтобы родить ребёнка, необходимо переспать с мужчиной…
        - Некоторым не обязательно, - вставил реплику Богородица.
        - О клонировании и партеногенезе дискутировать не будем, - пресёк вольнодумство докладчик, - говорим лишь о нормальных способах размножения. А нормальный способ для человеческих особей - половой. Как уже было сказано, люди делятся на два пола - мужской и женский, это известно всем, и лишь некоторые фантасты пророчески полагают, что система гораздо сложнее. Я недаром употребил слово «пророчески», поскольку мною доказано, что человек включён в довольно сложные сексуальные конгломераты. Я имею в виду комаров. На человеке паразитирует немало существ, но все они рассматривают наш организм лишь как пищевую базу или среду обитания. Даже клоп постельный и вошь лобковая не имеют прямого отношения к сексуальной жизни человека. Иное дело - комар. Вы знаете, что комары человека не кусают, они просто неспособны на такое?
        - Ну да? - возразил Юрий, размазав по щеке комара, особо нахально опровергавшего измышления перипатетика.
        - Совершенно точно, уверяю вас! Комары, я имею в виду самцов, полные вегетарианцы, кровь пьют только комарихи - особи женского пола.
        - Бабы всегда этим отличались, - философски заметил Юра.
        - Но и комарихи пьют кровь вовсе не из кровожадности. Обычно они довольствуются цветочным нектаром, занимаясь мирным опылительским трудом. Но когда это изящное насекомое собирается завести детей, оно просто вынуждено пить кровь. Если комариха не напьётся крови, она останется бесплодной. То есть действие это, - лектор вздел руку с сидящей на ней долговязой рыжей комарихой, - носит откровенно сексуальный характер. У нас с вами двое родителей - отец и мать, а у всякого нормального комара их трое - отец, мать и донор, давший свою кровь во имя рождения новых поколений.
        - Папа, мама и доня, - задумчиво сказал Богородица.
        - Вот именно, доня! - подхватил сексолог. - Замечательно точное, верное слово! Ласковое и красивое… Я уверен, оно войдёт в наш язык! Надеюсь, теперь вы понимаете, что комариный укус сродни половому акту, а когда мы давим комара, мы убиваем любящую женщину.
        - Это что же получается? - Юра въезжал в ситуацию медленно, но основательно, подобно своей машине, - когда эта стерва меня кусает, я не просто покусан, но ещё и Верке своей изменяю? Вот с этой долгоносой? Тогда Верка права, что у неё фумигатор круглые сутки фурычит, даже зимой!
        - Не надо упрощать. Вступая в контакт с комаром, вы выступаете не в качестве мужчины, а как доня. К тому же, уничтожая прелестное насекомое, вы, возможно, убиваете собственную дочь.
        - Ежели дочь, то какого чёрта она меня домогается? Грех это.
        - Повторяю, не надо упрощать. Ну какой спрос с насекомого? Для него наши моральные императивы - звук пустой. К тому же праведный Лот, если не ошибаюсь, тоже с дочерьми сожительствовал.
        - Наверное, они у него комарихами были, - предположил Богородица и добавил невпопад: - А ещё этот праведник дерево вырастил, из которого потом крест срубили. Сосну, кедр и кипарис скрестил, селекционер!
        - Мы, кажется, отвлеклись, - напомнил лектор, - а ведь я обещал рассказать о сути моих экспериментов. Идея чрезвычайно проста: если комариный укус является формой полового акта, то человек должен получать от него сексуальное удовлетворение. И то, что мы не наблюдаем этого явления, показывает нашу неразвитость. Мы подобны фригидным женщинам, которым дурное воспитание и ложные понятия не позволяют жить полнокровной жизнью.
        - Зато уж комарихи живут полнокровно, - не удержался от комментария Юра.
        Сексолог не слышал. Он добрался до сути своей теории, и теперь его уже ничто не могло остановить.
        - Величайшая задача, какая может стоять перед человеком моей профессии, научить людей получать сексуальное наслаждение от комариных укусов. Да, это больно, но ведь недаром существуют садомазохические комплексы, мудрая природа заложила в нас всё, потребное для полноценной жизни! И я уверен, что когданибудь люди и комары сольются в радостном экстазе, открыв новые гармонии и неизъяснимые наслаждения! К сожалению, пока ничего не получается. Возможно, вы правы, в контакт нужно вступать нагишом. Укусы в районе гениталий и впрямь могут вызвать сексуальное возбуждение, - сексолог вздохнул, с тоской глядя на единственное не пострадавшее покуда место, и добавил: - Подлечусь немного и попробую.
        - Ничего не получится, - тоном знатока сказал Юра. - Сами посудите, вы один, а их мильон. Куда вам с ними управиться? Ежели мужик в женскую баню ввалится, он что - удовлетворение там получит? Шайкой по башке он получит. То же и с комарихами. Заебдят они вас, и все дела.
        - Да… - учёный был ошарашен. - Подобное рассуждение мне в голову не приходило. Я буду думать.
        - Думайте, думайте, - покивал Богородица. -
        Это бывает полезно.
        Встречный, задумавшись, отстал. Некоторое время его можно было видеть бредущим по обочине. Он размахивал руками, спорил сам с собой и в рассеянности давил облепивших его соискательниц крови.
        - Бедолага, - сказал Юра. - Настоящих баб ему не хватает, что ли?
        - Тоже ведь человек, - вздохнул Богородица. - Помочь бы ему, но он сам хочет до сути добраться.
        Каток прибавил скорость, и бредущий скрылся за поворотом. Одни комары продолжали атаковать путешественников, причёмказалось, что делают они это особо назойливо. Юра ненадолго оторвался от управления, с интересом принялся разглядывать поджарую комариху, уместившуюся на запястье.
        - Доня, донюшка, - с нежностью сказал он. - А ну, вали отседова, пока цела.
        
* * *
        
        Хорошая грунтовая дорога куда как приятнее разбитой асфальтовой. Здесь тишина, покой, свежий воздух и степенная неторопливость. Старенький лазовский автобус, что пылит навстречу, никогда не развивает больше сорока километров в час и разъезжаться с ним одно удовольствие. Незнакомый водитель кивнёт сквозь стекло, льготные пассажиры приникнут к окнам, стараясь разглядеть, кто едет, куда и зачем. Иное дело на асфальтке. Тяжеленные фискары с полномерным грузом брёвен торопятся вывезти стратегическое сырьё куда подальше, словно боятся, что ктото другой успеет продать русский лес раньше их. Асфальт под непосильной ношей трескается и проваливается, дорога расплывается, словно зимник в апреле месяце. На образовавшихся ухабах летят подвески случайных легковушек, но скорости никто не сбрасывает, всем нужно, все торопятся. И асфальтовый каток уже не может двигаться безостановочно, его простой душе чудится асфальтоукладчик впереди, работницы с совковыми лопатами, матерщинникбригадир и неустанный труд по выправлению дороги. Хорошо, хоть против одной русской напасти средство имеется. Исправление дураков - вне
компетенции асфальтового катка; да и дороги тоже все не укатаешь, но стремиться к этому - наша задача.
        Впрочем, сейчас странники продвигались грунтовкой, чистой и почти не разъезженной. Недавно по ней проходил грейдер. Он засыпал лужи, срезал ухабы, и теперь оставалось пройтись не слишком тяжёлым катком, чтобы дорога оказалась приятнейшим местом в округе. Так они и ехали, совмещая приятное с полезным. Деревня, которая открылась их глазам, также относилась к числу приятных.
        Человек, изрядно побродивший по русским деревням, умеет определять такие вещи с полувзгляда. Если обочины при въезде обкошены, если в палисадниках красуются совершенно ненужные в хозяйстве цветы, если в общественном колодце имеется, пусть пробитое гвоздиком, но вполне общественное ведро, значит, в этой деревне живут хорошие люди. Разумеется, и здесь пьют, когда постоянно, когда запоями, но чёрное слово в таком посёлке слышится реже, чем в иных местах, никто не шастает ночью по соседским огородам, а дом, уходя за водой, можно не запирать, лишь щепку воткнуть в накинутую клямку - знак, что хозяин отлучился ненадолго. Зато если перед плетнями кучится необкошенный бурьян, в канаве спит надравшийся с утра мужик, а встречные старухи не здороваются, бегите из такого населённого пункта стремглав, ничего хорошего кроме плохого вы тут не обрящете.
        Почемуто неприятными сёлами бывают, как правило, бывшие центральные усадьбы колхозов. Очевидно, таково имманентное свойство власти, пусть даже самой ничтожной: отравлять всё вокруг себя.
        Но эта деревня была не такой! Конечно, и здесь при въезде темнели развалины коровника и шиферных сенных сараев, словно древний трицератопс валялся павший трактор, но всё же дома гляделись прилично, сохраняя память о былой краске, а на огородах кроме обязательной картошки виднелась и свёкла, и капуста, и даже кабачки. В неприятных деревнях, как известно, сажают только картошку, да и та наполовину бывает выкопана ночными гостями.
        Дорога через деревню в самой серёдке оказалась перегорожена. Большая тракторная телега была подогнана к одному из домов, да так удачно, что проехать мимо не смог бы даже мотоцикл с коляской. Телега, как и положено механизмам такого рода, хранила остатки навоза, сенажа, дров и вообще всего, что перевозилось в ней за последние полгода. Хотя сейчас всё это богатство было по возможности выметено, а железный кузов устлан свеженарезанным еловым лапником.
        Юра приглушил мотор и спрыгнул на землю - узнать, долго ли его собираются задерживать. Ни трактора, ни тракториста возле саней не было.
        Из дому выбежала тётка лет шестидесяти и горестно всплеснула руками при виде катка. Очевидно, она тоже ждала трактор.
        - Ну что ты с ним сделаешь, с проклятущим! - воскликнула она. - Без ножа режет!
        - Что случилось? - спросил Юра, чувствуя, что здесь без его помощи не обойдутся.
        - Бабу Нюру хороним, - призналась тётка, - а Колька, аспид, должен покойницу на кладбище везти. Плату вперёд взял, две бутылки, да тут же и выжрал. Трактор за гумна угнал и дрыхнет на сене. Пробовали добудиться, да где там. Только бормочет невесть что. Обождёт, говорит, ваша Нюра, ей теперь торопиться некуда.
        Тётка пригляделась к трезвым лицам путешественников, к суровой машине за их спинами и вдруг, озарённая идеей, затараторила:
        - Жаланненькие, а может, вы нам поможете? Что вам стоит? Зацепите тележку с гробом да оттащите до кладбища. Кладбище тут близко, двух вёрст не будет. А уж мы бы вам поставили честь по чести, как людям…
        - Хорошая была бабка Нюрато? - спросил Богородица.
        - Бабкато хорошая, девяносто пять лет прожила, никто не жаловался. Четверых детей вырастила.
        - Ну, коли так, то давайте, - согласился Юра.
        Вообшето, асфальтовый каток не приспособлен для буксировки, но у Юриного катка над третьим вальцом был приварен крюк: перетащить в случае надобности гудронный котёл или ещё какую несамоходную мелочь. И трос в хозяйстве имелся. Тросом этим зацепили телегу, развернули вдоль дороги и стали ждать провожающих.
        Похороны - дело неспешное, ждать пришлось долго, так что аспид Колька знал, что делает, когда отправился спать на сено. Та же энергичная тётка, заменявшая, видимо, в деревне старосту, пригласила так кстати подвернувшихся мужчин в избу. Гроб ведь тоже надо выносить, а родным нельзя. А тут даже не двоюродные, а вовсе посторонние. Тоже удача.
        Сели в кухонном углу, чтобы не мешать. Поминки, видимо, готовились в другой избе, здесь было пусто, полки с посудой накрыты полотенцами. К ним тут же подсела сухонькая старушонка, по всему видать - безвредная переносчица сплетен и слухов. Такая есть в каждой деревне, прежде они заменяли телевизор, а теперь просто доживают век, довольствуясь новостями деревенского масштаба.
        - Отжила тётя Нюра, - произнесла она, покивав для начала головой. - Крепкая была старуха, сносу не видать, а всё отжила. Вон в Борках бабка Варя, тоже девяносто лет, так Нюра её иначе как девчонкой и не кликала. Всё, некому теперь Варварушку девчонкой звать, старшая будет во всём сельсовете.
        - Чего ж без попа хороните? - спросил Богородица. - Батюшку бы позвать. Или ваша тётя Нюра из комсомолок будет?
        - Было время, была в комсомолках. Своими руками церковь, что при кладбище, зорила. А теперь саму же и отпевать негде. А батюшка приходил… - старушка рукой махнула и едва ли не плюнуть хотела, но вовремя опомнилась. - Прежде у нас отец Михаил служил, добрый старичок, царство ему небесное. Бывало - приедет в деревню, так по всем домам пройдёт, с каждым о душе поговорит, а кого надо и построжит. Помер отец Михаил, в раю теперь. А этот новый, которого прислали, без рубля и лба не перекрестит. На «вольве» разъезжает, всёто торопится, а куда - и сам не знает. Приехал с утра, семи часов не было, службу отбарабанил, рясу подоткнул - и за руль. Соседи стали собираться, а батюшки и след простыл. Ято поспела, у меня хозяйства мышь в клети да таракан взаперти, мне дом обряжать быстро. А другие обижаются.
        - Свят не поп, свята благодать, - сказал Богородица словно себе самому.
        - И то верно. Отцу Сергию много денег нужно на «вольву» его да на попадью молодую. А у отца Михаила старенький «Запорожец» был, его на наших ухабах и растрясти не жалко.
        - Дороги у вас вроде хорошие, - сказал Юра о своём.
        - А то бы плохие, за нашито денежки! Автобус к нам отменить пытались, ездят, говорят, одни только льготники, невыгодно мол. А где нам других взять, если вся деревня устарела? А начальник автопредприятия говорит: «Тогда дорогу чините, а на ухабах я последние автобусы гробить не стану». По двадцать рублей с дома собирали, дорогу равнять. Вот тебе и вся льгота.
        Из горницы в кухонный угол шатнулся молодой парень, лет никак не больше тридцати. Глаза мутные, морда опухшая, какая бывает только у больных водянкой и безнадёжных алкоголиков, продолжающих пить, даже когда почки отказали. Поглядел бессмысленно и не сел, а едва ли не упал на лавку. Хотел чтото сказать, даже губами зашевелил, но слов не нашлось, ограничился междометиями матерного свойства.
        - Иди, Ваня, к бабушке, иди, - приказала старушка. - Попрощайся с бабушкой.
        Ваня послушно поднялся, качнулся в горницу.
        - Тоже вот, жалко парня, - сказала старушка. - Внучок будет Нюрин. Прежде в городе жил, при матери, невестке Нюриной, да матка померлато. А без матери Ванечка избаловался, запил и до сих пор не перестаёт. Наследство пропил, квартиру городскую. А потом сюда заявился, к бабке на хлеба. У тётки Нюры пенсия большая была: по возрасту, да ветеранские, да за войну. Ванечка бабушкину пенсию получит, макарон купит, масла постного на целый месяц, а остальное пропьёт. А теперь он куда? Пропадёт ни за грош.
        - Работать пускай идёт, - сказал Юра безо всякой жалости.
        - Так он работает! Водяником работает, а что толку? Сами посудите, водяник в каждой деревне нужен, а ставка одна на весь район. Между всеми одну ставку поделить, сколько получится? Никак. Ваня говорил, у него двенадцать рублей пятьдесят копеек в месяц очищается.
        - Это что же за работа такая за двенадцать рублей? - спросил Юра, получавший в пятьсот раз больше.
        - Водяником. Бащня водонапорная на горушке стоит, видели?
        - Ну, - подтвердил Юра.
        - Там насос в сарае стоит. Ванечка, если проснётся, утром его включает, а потом выключает, если не забудет.
        - А если не проснётся?
        - Тогда мы без воды сидим. А всё равно - бак ржавый, вода жёлтая. Просто по хозяйству годится, а на чай мы за водой к кипеню ходим.
        - За такую работу, - сказал Юра, - я бы и двенадцати рублей пожалел.
        В горнице заканчиваюсь прощание. Бойкая тётка, заправлявшая обрядом, позвала мужчин. Возле гроба, уже накрытого крышкой, сидел Ванечка, толстая женщина средних лет и зарёванная девчонка лет пятнадцати в платке побабьи.
        Зеркало в простенке и портреты родных были завешаны чистыми полотенцами, а шторки перед иконами, напротив, раздвинуты. Обычното образа закрывают, чтобы не смущать святых зрелищем грешной жизни. Но сегодня их час пришёл. Вместо лампадки горела привинченная к киоту электрическая лампочка. Можно и не спрашивать: добрый отец Михаил дозволил, понимал батюшка, что девяностолетней старухе с огнём в красном углу возиться не с руки, того гляди - искру заронишь.
        - Вроде бы четверо детей было? - шепнул Юра словоохотливой старушке.
        - Так старший, Ванечкин отец, помер, младшенькая с дочерью вот сидит, а двое других приехать не смогли. Дела у них.
        - Это что же за дела такие, чтобы о матери не вспомнить? - возмутился Юра, забывший, что и сам уже шесть лет не был в Найдёнке, с тех самых пор, как забирал у бабушки Надьку, которой пришла пора идти в школу.
        - А вот этого не знаю. Одинто в Мурманске, плавает. Так он, наверное, в море. Или на пенсии уже? По возрасту вроде так. Значит, просто не доехал. А второй в Череповце. Тоже конец не близкий, может, и он не поспел.
        Богородица с Юрой встали в головах, за две другие ручки взялись энергичная и словоохотливая тётки. Мужчинами деревня, видимо, вовсе оскудела, или же они все приходились покойной близкими родственниками. Ногами вперёд вынесли бабку Нюру, поставили в телегу, на которой прежде возили навоз. И многое ли изменилось? Землёй ты был, в землю и обратишься.
        Всё происходило в молчании, лишь когда гроб уже встал на телегу, девчонка в платке вдруг запричитала бессвязно:
        - Ой, бабушка!..
        - Не плачь, Нюшенька! - разом загомонили старухи. - Не мочи дорогу, скользко идти будет!
        Загрузили в телегу полубесчувственного Ванечку, подсадили рыхлую младшенькую дочь. Последней забралась Нюша. Прочие пойдут до кладбища пешком, вслед за медленно едущим катком.
        - Свяаатый!.. - завела распорядительница, и все, сколько было народа, подхватили этот истошный крик: - Боже святый, крепкий святый, бессмертный, помилуй нас!
        Остающиеся разобрали заготовленный лапник, принялись махать вслед умершей колючими ветвями, чтобы не вздумалось той вернуться с погоста в отчий дом. Едущие на телеге начали кидать на дорогу те же колючие веточки. Не вставай, бабка Нюша, из могилы, не навещай родной избы, хоть бы даже одноконечно разорил её опухший Ванечка!
        Древним язычеством пахнуло в воздухе.
        - Боже святый, крепкий святый, бессмертный, помилуй нас!
        Каток шёл на малой скорости, чтобы самые дряхлые поспевали следом. В таком деле и впрямь торопиться некуда.
        - Отстрадала старая, - тихо сказал Богородица. - Теперь в раю отдыхать будет, вроде как в пансионате для престарелых.
        - Какой рай?.. Она же комсомолкой была, церкви разоряла, - не удержался от подколки Юра.
        - Ну и что? - спокойно ответил Богородица. - Я тоже комсомольцем когдато был. А потом воровал. В церкви, правда, залезать не доводилось, но ведь крал. На свете всё прощается, кроме душегубства.
        Богородица помолчал, затем запел тихонько, чтобы не услышали провожающие:
        
        Еду, еду, еду я,
        Сам с собой беседуя,
        О судьбесудъбинушке,
        Горькой сиротинушке…
        
        Юра оглянулся через заднее стекло. Деревенских крыш уже не было видно, лишь торчала водонапорная башня. Забытый Ванечкой насос продолжал качать воду: через сливную трубу лилась на землю светлая струя. Деревня плакала, не думая о том, что по дороге будет скользко идти.
        
        Еду я и думаю,
        Думу думаю мою.
        Дума задуменная,
        Доля загуменная.
        
        
* * *
        
        Возвращались назад, отвозя в навозной телеге всю людскую громаду. Тото раздолье было бы капитану Синюхову, вздумай он заглянуть в здешнюю глубинку! Перевозка людей в тракторной телеге запрещена, буксировка катком запрещена, а быть может, и ещё что запрещено, о чём не ведает никто, кроме орудовца Синюхова. Вот только оштрафовать всю деревню разом не получится даже у самого старательного милиционера. Бабы до смерти загомонят.
        В деревне, к удивлению и чуть ли не ужасу старух, Юра и Богородица отказались брать водку. А ведь предлагалась не палёная ацетоновка и даже не «бредберёвка», а покупная водка, левая, но вполне качественная. Не зная, чем отблагодарить благодетелей, оставили их обедать, на что путешественники с готовностью согласились. Горячего они не ели уже давно и соскучились по настоящей еде. На деревенских поминках - не как в городе, салатиков не подают, еда всё основательная: серые щи из крошева со свининой, тушёная картошка с бараниной (бегал бяшка по двору и не знал, что пережить ему хозяйку всего на один день), холодец с хреном. Мужики долго за таким столом не сидят, а, вдарив по стакану, отправляются во двор беседовать или куролесить. Не стали задерживаться и Юра с Богородицей; они тут пришлые, нечего портить застолье.
        Возле катка их уже поджидала новая пассажирка. Плотно сбитая баба, по деревенским меркам вовсе не старая, по всему видать - лишь недавно расплевавшаяся с работой и ушедшая на пенсию. Разумеется, с кутулями; налегке русские женщины не ездят. Туда едут - волокут, обратно возвращаются - волокут вдвое против того. Вид у тётки был решительный, и кутули уже прислонены к вальцу.
        - До Волока подкиньте! - не попросила, а словно приказала она.
        Путешественники переглянулись. Сытный обед не располагал к долгим поездкам, хотелось отколеситъ пару километров и расположиться на травке, покормить комарих, лениво поговорить ни о чём. Но делать нечего, Юра кивнул и полез заводить дизель. Тётка уселась на сиденье рядом с Юриным местом, сзади устроила кутули. Богородица безропотно полез на инструментальный ящик.
        Тронулись в путь.
        - Ну, наконецто бабка Нюра померла, - начала разговор пассажирка, которую Юра успел окрестить про себя медведицей. Было чтото тяжеловеснозвериное в её ухватках, и не хотелось везти такую на своей машине. - Я уж заждалась, когда подохнет, а она всё скрипит и скрипит. Добрых людей господь прибирает, а плохие и чёрту не нужны.
        - Чем же тебе старуха досадила? - спросил Юра.
        - А нечего чужой век заедать. Господьто людям лет поровну дал, и кто лишку живёт, тот у других отнимает.
        - Это что, тебе господь сам, что ли, сказал? - язвительно произнёс Юра.
        - Ну не сам, а старичок один, божий человек. Люди, говорил он, живут семьями, и потому божий гнев и благодать на всю семью делятся. Ежели кто долго живёт - другим меньше достанется. Был у кого в предках праведный угодник - той семье многое прощается, чего только не вытворяют, а горя нет никакого, за дедовы заслуги. Зато уж у кого грешников в роду много, тем беда! А бабка Нюра, она мне двоюродной тёткой приходится, так она грешница и развратная!
        - Какой уж тут разврат в девяносто пять лет?
        - А не скажи… Она, Нюрка, така блядуща! Четверо детей - и все от трёх разных мужиков.
        - И что такого?
        - Это вам, кобелиному племени, «что такого», а тут дело божеское! Прежде, если девка какая в подоле принесёт, её только на б… и звали, а нынче взяли моду: мать, мол, одиночка! Нет уж, раз не от мужа родила, значит - потаскуха!
        - А ведь дева Мария Христа тоже не от мужа родила, - произнёс Юра, кожей чувствуя, как сжался в комок Богородица, притулившийся на железном ящике. - Ты же сейчас божью матерь потаскухой назвала.
        - Да ты что?! - вскричала тётка. - Антихрист! Прочь отсюда!.. - потом вспомнила, в чьей машине сидит, и примолкла.
        - Души тебе не жалко? - тихо спросил Богородица.
        - А ты бы и вовсе молчал! Я тебе про душу сама всё рассказать могу. Наука установила, что душа размером в одну десятитысячную среза волоса. Ещё, говорят, атомы какието есть, но эти раз в десять побольше. Вот душато меж атомов и мечется, и одна только молитва ей в помощь. Кто молится, тот и в рай попадёт.
        - И что ж теперь будет, когда бабка Нюра померла? - вернул Юра разговор в прежнее русло.
        - А ничего не будет. Слишком уж ведьма на свете зажилась, а семье, чтобы счастье вернулось, искупление надо. Младенец должен помереть за все Нюркины грехи. Тогда господь всю семью простит. Вон Нюшку, девчонку, видали? Ей это на роду и написано, недаром её, как и бабку, зовут.
        - Так уж она вроде бы не младенец.
        - Тото и беда! Ведь девчонка эта, Нюшка, чем только жива? Астма у ей с рождения, и умом не задалась. Такую не жалко. Я уж Тамарке, матери ейной, всё как есть растолковала. Ей же и делать ничего не надо: разок на холоде оставить или лекарство позабыть. Зато потом жизнь начнётся - лучше не надо! Нет ведь, дура, упёрлась как бык. Без неё бы Нюшка давно преставилась, а мамаша её на этом свете держит, помереть не даёт. На меня так окрысилась - видите, с поминок выперла! Ну да ничего, я свою долю наследства всё равно забрала, - тётка тряхнула тот мешок, что лежал у неё на коленях.
        - Какое же наследство от двоюродной тётки при живыхто детях? - поинтересовался Юрий, чтобы хоть както заглушить злое, под стать тёткиным рассказам чувство, которое грозило вотвот выплеснуться наружу.
        - Какое положено, то и забрала! - отрезала медведица.
        - Будет вам свариться, - мягко сказал Богородица. - Давайте я вам лучше сказку расскажу. Сказка со смыслом, и называется она «Яма».
        - Ну давай, - позволила тётка, усаживаясь поудобнее. - Ври про свою яму.
        Богородица повозился немного, стараясь уместить затёкшие ноги, и начал рассказ:
        Тут неподалёку деревенька стояла, бесперспективная, и жила там тётка Аксинья. Такая ли скромница, да постница, да молельщица и богу первая помощница. По деревне идёт - в землю глядит, глаз не подымает, да ведь свой глазоксмотрок всё примечает. А как домой придёт, на молитву станет, то обо всём господу напомнит.
        - Натка в огороде моркву пропалывала, а Лёшка мимо шёл. Так Натка гряды бросила, к плетню подошла и давай зубоскалить! А сама замужня, и Лёшка женат. Я обратно с водой шла, а они всё лясы точили. На людях промеж ними плетень был, а уж что без людей промеж, ними было - того не знаю. Ты уж, господи, этот Наткин грех не забудь да и Лёшке помяни. А ещё видала, как бабка Луша с помоями скорлупку яишную выплеснула. Пост на дворе, а у неё - скорлупка. Видать, оскоромилась бабка Луша. А ещё, господи, Анну накажи, за грех гордыни. Она, эта Анна, со мной на лавочке посидеть не захотела, кивнула, словно барыня какая, и мимо прошла…
        Так дело и шло, если где чего господь недосмотрит, там Аксинья доглядит, а потом помолится и всё богу расскажет. Чтобы каждому, значит, по заслугам наказание вышло.
        Так оно и шло добрым порядком, да прилучалось Аксинье помереть. Сперва прихворнула, там слегла да и не встала больше. Батюшку приходского позвала, причастилась святых тайн и преставилась.
        Явился её душеньке ангел грозный и говорит:
        - Иди, раба божья, Аксинья, вот по этой дороге.
        - Боязно мне, батюшка!
        - Знамо, что боязно, не на гулянку идёшь, на Страшный суд. А идти надо, на смертной дороге не остановишься. По ней все идут, и грешники, и праведники, а ведёт эта дорога прямиком в рай. Этой же тропой и молитвы живых людей летят, потому как другого пути нет.
        - Чтото я не пойму, сударик мой, как это грешники прямиком в рай попадают ? Туда только праведники войти могут.
        - Верно говоришь, Аксиньюшка. Войти в рай могут только праведники. А идти по дороге - никому не возбраняется. Вот грешные души идут, да не доходят. Дорогато прямая, а грех на сторону кренит. У всякого неправого своя кривизна, куда она заведёт, там душенька и останется. Дорожка в рай узкая, а по сторонам - ад.
        - Ахти, батюшки! Это ж надо - сквозь самый ад волочиться! А нельзя ли окольной тропочкой?
        - Нет, Аксиньюшка, в царство небесное огородами не прошмыгнёшь. Здесь идти надо.
        Пошли они, впереди Аксиньяпокойница, следом - ангел. Смотрят, при дороге люди сидят, а перед каждым большая лохань. Люди из тех лоханей жрут, давятся, а как подавятся, в лохань сблюют и снова жрут. Тётку Аксинью оторопь взяла, а ангел говорит:
        - Тут, Аксиньюшка, обжоры, сластёны да чревоугодники с прямого пути свернули. Тут им и наказание определено.
        - Что ж их черти не мучают ?
        - А незачем. Они сами стараются. В аду народишку много, к каждому беса приставить - никаких чертей не хватит. А ты чего остановилась? Али грешна?..
        - Что ты, милостивец! Всю жизнь постничала, лишней мясиночки не проглотила, конфетинки не искушала!
        - Коли безгрешна - прямо иди. В райские кущи дорога прямая.
        Немного прошли, новые люди при дороге. Бегут гуськом друг за другом, у каждого язык изо рта вытянут, что жутко смотреть, да к пятке впереди бегущего пришит. Что ни шаг, то за язык дёргают.
        - Это наушники да злорадники собрались. Их и погонять не надо, как при жизни сплетни бегом разносили, так и тут поспешают. А что язык к пятке пришит, так издавна говорится: язык согрешил, а пятки виноваты. Приглядиська, Аксиньюшка, нет ли тут тебе местечка ?
        Тётка Аксинья с перепугу руками замахала:
        - Что ты, родименький! Сроду я слухов не нашивала. Иной раз, каюсь, и хотелось бы с бабами посудачить, чужие косточки перемыть, но нет, язык прикушу и дальше спешу. Как знала, что на том свете лукавый язык к пятке пришивают.
        - Раз так, то прямо иди без боязни. Да гляди, тут языку много мучениев придумано. Недаром сказано: язык мой - враг мой. Слышишь перестуки? Там клеветники да облыжники собрались, злые наветчики.
        Смотрит баба, народ попарно сидит, у каждого в руке клещи, в другой - молоток. Клещами изо рта у соседа язык тянет да молотком по нему что есть силы лупит. Но и тот в долгу не остаётся. Кричать не могут, токмо мычат от боли и на каждый удар сильнейшим ударом отвечают.
        Глядя на них, баба чуть не взвыла:
        - Неповинна я в таких делах, никого не оболгала, одну правду говорила, от себя не добавляя. Веди меня, родненький, дальше.
        - Дальше матерщинники свалены, ракальи ругательные. Коли и там неповинна, иди быстрее, уж больно там смрадно воняет…
        Тётка Аксинья бегом побежала, лишь бы скорей такое место миновать.
        Дальше по разные стороны тропы разным людям место. Семо моты да гулёны сами у себя жилы тянут да на клубки мотают. Овамо - ростовщики да процентщики. Они в аду калёные пятаки голыми руками считают.
        Аксинья и вопроса не ждёт, сразу кричит:
        - Невиновна! И бережлива я была, а уж в долг сроду никому не давала и лихвой не попользовалась ни на полкопеечки.
        Сказала и прошла прямой дорожкой, как по ниточке.
        Так и шла сквозь все адские ужасы: мимо татей и душегубцев, хищников и казнокрадов. Тут уж и провожатый вопросов не задавал, и слепому видно - ну какой из тётки Аксиньи казнокрад, если она той казны и во сне не видала?
        Последним при дороге царь Ирод сидит: на золотом троне, в золотом венце, золотой скипетр в руке держит. Всё то золото добела раскалено, инда смотреть больно. Вокруг детоубийцы толпятся, услужают господину, в ладонях уголья горящие носят, подсыпают к трону поближе. Царь Ирод слуг жезлом горящим по головам бьёт, и кто что кричит - за общим гвалтом не слыхать.
        Как тётка Аксинья мимо промчала - и сама не помнит. Очухалась, когда дорога впереди просветлела и в неизмеримой дали показались райские врата. Обрадовалась Аксинья, только глядит, посреди дороги яма вырыта преглубокая, весь путь загородила. А в яме той черви копошатся да аспиды, скорпионы жалящие, крысы хвостатые, гады кусачие… так кишмя и кишат.
        - Ой, да что же это за напасть такая ? А сзади отвечают:
        - Ты сама подумай, Аксиньямолельщица. Тебя как молиться учили ? «Прости, господи!» А ты как молилась? - «Накажи, господи!» Только злая молитва до бога недоходчива. Все твои молитвы к господу в рай летели да здесь при дороге и осели. Вишь как суетятся ? Экую ямищу вырыли по твою душеньку.
        Оглянулась Аксинья - нет назади ангела, а стоит дьявол. Лицом чёрен, ликом рогат.
        Вскинулась Аксинья бежать, а куда ? В ад не побежишь, в рай яма не пускает.
        А чёрт смеётся:
        - Не богу ты молельщица, а мне. Тото мне радости с твоей молитвы! Что дрожишь, словно лягушонок перед ужакою? Я ведь, Аксиньюшка, добрый, подобрей тебя буду. Вот людишки, как напрокудят чего, так на меня валят: бес, мол, попутал, чёрт под руку толкнул. Напраслину клеплют, себя бы лучше повиноватили. Я ведь и тебя, злую молельщицу, в яму толкать не стану. Сама ты её вырыла, сама в неё и ввалишься.
        Богородица замолчал. Тётка, поняв, что сказка кончилась, кашлянула и вынесла приговор:
        - Дурак ты, батенька, и толку в твоей побаске ни на воробьиный нос.
        «Что б ты понимала…» - хотел сказать Юра, но вместо этого, увидав тропу, уходящую влево, затормозил каток и весело объявил:
        - Всё. Вылезай, приехали. Нам тут сворачивать.
        - Ты это чево? - вскинулась медведица. - Ты же до Волока подряжался!
        - Куда это я подряжался? - спросил моторист. - За какиетакие деньги? Пробег катка двести рублей с километра стоит. Хочешь, плати вперёд и поехали.
        Услышав сумму, тётка глотнула воздуха и замолкла. А Юра, словно сваливая что поганое в выгребную яму, освобождённо произнёс:
        - Сколько было по дороге, столько подвёз. А теперь - выматывайся!
        Тётка с проклятиями вылезла из кабины, взвалила на спину отгрызенное у бабкиНюшиных детей наследство и поволокла его в свой Волок. Юра зарулил влево, не думая, что вновь сворачивает не в ту сторону, забирает на восток, всё дальше и дальше от недоступной Москвы.
        Богородица, которому теперь никто не мешал, сумелтаки допеть до конца свою похоронную песню:
        
        Над дорогой вороны,
        Вдоль дороги вороги,
        Про меня, про бедного,
        Дума их победная.
        
        Еду я, покуда жив,
        По дороге среди ржи.
        Как врагам достануся,
        Так во ржи остануся.
        
        ГЛАВА 7 СКАЗАНИЕ О ДЕРЕВНЕ ЗЕЛЕНИХЕ
        
        Вижу горыисполины,
        Вижу реки и моря -
        Это русские картины,
        Это Родина моя!
        Народная песня
        
        
        Ночью, прячась, словно преступники, пересекли путешественники анизотропное шоссе Боровичи - Пестово и углубились в такие болота, где разве что вертолёт не завязнет, да и то потому, что поверху летит. Мстительная Мcта делала здесь новый изгиб, словно соревнуясь, кто кого переупрямит: она или Юра, которому вновь не удалось попасть на нужный берег. Чтобы выехать к Окуловке, Мcту нужно пересекать в Боровичах, а именно туда и не пустил путешественников бдительный капитан Синюхов.
        Что касается анизотропности, то всякий водила, таскающий дачные домики, баньки и строительные вагончики из Пестова в Петербург, подтвердит, что, согласно указателям, от Боровичей до Пестова сто двадцать километров, а от Пестова до Боровичей - сто тридцать. Откуда берутся или куда деваются лишние десять вёрст - тайна, покрытая мраком, и дорожное начальство никому её раскрывать не собирается.
        Оказавшись на восток от Боровичей, путешественники попали в озёрный край, мало чем уступающий Карелии. Многие десятки озёр синеют в этом краю: озеро Чёрное, озеро Белое, озеро Светлое и озеро Тёмное, озеро Сухое и разве что озера Мокрого нет. Впрочем, знатоки говорят, что озеро Меглинское, самое большое из всех, в переводе с древнерусского и означает как раз Мокрое.
        У одного из таких озёр остановились путники на ночёвку. Разожгли костёр, подвесили над огнём чайник, купленный в сельмаге, сами тем временем принялись привычно сухомятничать.
        - Не понимаю я наших озёр, - произнёс Юра. - Непутёвые они какието.
        Говорил он с набитым ртом, не дожевавши чёрствую горбушку. Не очень разборчива получалась такая беседа, но Богородица не жаловался. А мать и особенно Верка частенько ругали Юру за дурную привычку, но перевоспитать не могли. «Если уж всё равно челюстью шевелишь, то использовать это надо на полную катушку», - повторял невоспитанный моторист.
        - Чего ж так? - спросил Богородица, но лишь после того, как расправился с откушенным.
        - А сам посуди: ежели озерцо махонькое, то в нём и щука водится, иной раз до двух метров, и окунь вот такущий, и всякой сорной рыбы миллион. А в огромных озёрах, где хоть на пароходах плавай, ничего нет, только снеток с полмизинца. То есть, и другая рыба тоже имеется, но на глубине, где её без сетки не взять.
        - А ты что хотел? Если рыбе прятаться от рыбака негде будет, её всю съедят. Для того и нужны большие озёра, чтобы рыбак не дремал. Озеро - это глаз земной, в него смотришь, в самую душу земную заглядываешь. Воду пьёшь, напиться не можешь…
        - Да ну, озёрная вода тиной пахнет. Воду лучше всего из кипеней брать или родниковых речек.
        - Озёрная тоже хорошая, так бы всю и выпил, - Богородица поднялся, подошёл к урезу воды, на колени опустился, приник губами к воде…
        Раздался долгий, хлюпающий, булькающий звук, громкий, на грани треска и грома, словно озеро вздохнуло, колыхнувшись от самого дна до поверхности… и поверхность, стремительно удаляясь от пересохших Богородицыных губ, начала проваливаться сама в себя. Озерцо, и без того невеликое, от силы полсотни метров в поперечнике, съёжилось, и через минуту лишь несколько луж осталось на обнажившемся каменистом дне. Здоровенная щука, застрявшая в одной из этих луж, билась, не понимая происходящего, и взмучивала хвостом ставшую мелкой воду.
        - Выпил!.. - ахнул Юра. - Манька, ты что же это вытворяешь?
        - Я не пил! - ответил Богородица, удивлённый не меньше Юры. - Я не успел. Она сама убежала.
        - А кто говорил, что всё может? Нет уж, признавайся: выпил озеро, как есть, одним глотком!
        - Да не пил я, гадом буду, не пил! Как на духу говорю!
        - А почему в озере воды нет? Только что была, сам видел, а стоило тебе хлебнуть - и пожалуйста!
        - Я откуда знаю, почему нет воды? Утекла кудато. Нечего на меня всё валить…
        - Ладно, - смилостивился Юра. - Это знаешь что?.. Это озеро под землю ушло. Так и называется - карстовое озеро, потому что у него подо дном пещеры промыты, и вода может уйти туда вся разом. У нас озеро Сухое есть, так оно каждый год под землю уходит осенью и ползимы без воды стоит. А потом вода возвращается вместе с рыбой. Это недалеко, отсюда километров сорок будет. Вот и это озерцо тоже, наверное, из карстовых. А ты к нему удачно подгадал, ещё бы немного, и тебя вместе с водой в понору уволокло. Там глубина знаешь какая - дна нет!
        - Понял… - протянул Богородица. - Вот оно что значит… а ято гадал…
        - Ну да, карстовое озеро.
        - Я не про это. Ты, может быть, слыхал, стоял когдато на свете град Китеж. Хороший город был, а когда к нему татары подступили, он в озеро ушёл вместе с людьми и всеми домами. Наверное, тоже озеро было карстовое, вода из него в стародавние времена убыла, люди у самой поноры построились, а потом вода вернулась и затопила. А как по новой убудет вода, то опять появится на Земле град Китеж.
        - Вот ещё не хватало - полный город утопленников…
        - А это смотря по тому, кто их на сухом встретит. Могут утопленниками обернуться, могут живыми людьми. Это уже от нас зависит.
        - Всё равно, подземные да подводные прелести меня не радуют. Вот тут, совсем уже близко, есть озеро Рыдоложъ. Про него тоже всякое болтают. И что дракон в нём живёт, который людей живьём глотает, иной раз вместе с лодками. Другие просто говорят, что само озеро каждый год жертву требует и не успокоится, пока в нём ктонибудь не потопнет. А озеро большое и красивое, четыре километра в длину. Экспедиция туда приезжала, я ещё школьником был, так бегал к ним, выспрашивал из любопытства. Потому и знаю про карстовые озёра всё как есть. Нет там никакого ящера, а есть западина на дне, понора, вроде этой. Как дожди большие пройдут, так она начинает подобно сифону работать, и кто в воронку попадётся, того утаскивает. А там уже и костей не сыщешь. У нас тут под землёй целые реки текут, вдвое против тех, что поверху. Пещеры до самой Волги идут на четыреста километров. Там не то что татары, сам капитан Синюхов тебя не найдёт. Вот и весь тебе град Китеж.
        - Я понимаю, - мягко не согласился Богородица, - только про град Китеж ты зря говоришь. Он лишь с виду утопший, а придёт время - люди вернутся. И озеро Рыдоложь - тоже. Понора там, конечно, есть, но и ящер тоже имеется. Древний динозавр там живёт. Вообщето, он по всем пещерам плавает, а кормиться в Рыдоложь выныривает. Называется ихтиозавр. Есть ещё другой, плезиозавр, с длинной шеей, но он гдето в Шотландии обитает, про него даже в газете писали. И другие динозавры хранятся каждый в своём озере, всякой твари по паре.
        - Тьфу ты! - отмахнулся Юра. - У тебя получается не край родной, а склад допотопного зверья.
        - А ты как думал? У господа всё сочтено и ничто не пропадает. Повыведут люди друг друга, и снова придёт время динозаврам. Тутто они из озёр и вылезут. А там - снова людям черёд настанет. Вот для этого град Китеж в озеро и опущен. Про запас.
        - Это верно, - произнёс Юра, вставая. Привычным движением он вытащил из инструментального ящика монтировку, взвесил на руке, кивнул Богородице: - Пошли!
        - Куда?
        - Щуку добывать. Про запас. Вишь, как она бьётся… ещё доскачет до западины - ищи её там! Достанется какомунибудь динозавру, а мне тоже хочется, я жареной рыбки давно не ел.
        
* * *
        
        В ближайшей деревне разжились сведениями о дороге и подсолнечным маслом, жарить изловленную щуку. Получалось, что Новгородскую область они проехали из конца в конец и теперь им предстоит въезжать в тверские земли. По пробитой трактором тропе выбрались к Новому Муравьёву, а там уже, без остановки, крепкой езженой грунтовкой ринулись в тверичи. Просто самим не верилось, что Москва столь резко приблизилась. Ведь Тверская область с Московской лежит впритык, и значит, можно смело считать пройденной половину дороги. Всегото и месяца не прошло, а уже куда умотали! Быстрота и натиск - вот наш девиз!
        Переночевали в полуразваленном сенном сарае, гниющем на развилке со старой тракторной колеёй. «Беларусь» во влажное время да в мягкой земле хорошую колею оставляет. Бывает, трактор один раз проехал, а путь несколько лет виден. Если, объясняя дорогу, скажут, что тропой езжено, значит, там много ездили и колею выбили такую, что лучше пробираться по закраинке. А когда трактором ехато, то в этом месте один раз когдато трактор прокатил и натропил дорожку зоркому пешеходу.
        По этой дорожке было езжено, но давно, а последние года три, в лучшем случае - ехато, да и то, может, просто старый след не заплыл.
        Утречком отогнали каток на ехатую тропу, подальше от нескромных глаз, Богородица остался на хозяйстве, а Юра пешочком вернулся в Муравьёве за дополнительными сведениями и молоком. Вернулся, добывши и то и другое. В лагере уже вовсю кипела деятельность. Каток ворчал, нарабатывая «бредберёвку» для нового перегона, щука шипела в масле на дне много повидавшего котелка, которому на этот раз пришлось служить сковородой.
        Сели завтракать, но не успели остудить и по первому куску щучины, как изза кустов, сконденсировавшись из густого утреннего тумана, явилось до оскомины надоевшее видение в милицейской форме и с кобурой на боку.
        - Майор Синюхов! - козырнул милицейский товарищ, подходя. - Ваши документы?
        С задушенным, беззвучным стоном Юра протянул потрёпанное удостоверение моториста асфальтового катка.
        - Нарушаем? - ласково спросил майор, изучая корочки с таким интересом, словно видел подобное впервые в жизни.
        - Да что же я нарушаю? - взмолился гражданин Неумалихин. - Я и вовсе стою, никуда не еду, и дороги тут нет, просёлочек разве, да и с него я свернул! Ну что я тут могу нарушать?
        - В несознанку, значит, уходим? - протянул милиционер. - Печально, очень печально…
        Будь Юрина воля, он бы ушёл хоть в несознанку, хоть в Оптинскую пустынь, лишь бы не видеть своего злого гения. Но в данном случае он и впрямь не мог догадаться, какое правило нарушил на этот раз. Каток стоял, урча на холостых оборотах, и даже тропа, на которую они свернули, устраивая лагерь, оставалась в стороне. Юра затравленно оглянулся, ища взглядом свежевкопанный знак «Стоянка запрещена», но и такого в округе не обнаружилось.
        - А ваши документы? - поинтересовался майор, оборотившись в сторону Богородицы. - Вы, кстати, как, тоже сознаваться не будете?
        Богородица виновато улыбнулся и продемонстрировал пустые карманы. В правом была большая дыра, левый цел, но и в нём ничего похожего на документы не оказалось.
        - И всётаки, чем мы тут занимаемся? - задал наводящий вопрос майор Синюхов.
        - Беседуем! - с готовностью ответил Богородица.
        - Мы, трое, конечно, беседуем, - печально согласился гражданин начальник, - а вот вы, двое, нарушаете закон о самогоноварении. И злостно, между прочим, с применением тяжёлой техники.
        Каток поник кабиной и словно тарахтеть стал тише. По всему видать, недалёкий механизм ожидал, что сейчас на его вальцы будут надеты стальные наручники, и покатит он этапом в места столь отдалённые, что там и слова «асфальт» никто не слыхивал.
        - Вот этого не было! - твёрдо сказал Юра. - Мы пополняем запас топлива.
        На этот раз в спор опрометчиво вступил милиционер.
        - Моторные катки, насколько мне известно, - веско произнёс он, - используют дизельное топливо.
        - Совершенно верно, - с готовностью согласился Юра. - Именно запас дизельного топлива мы и пополняем.
        Товарищ Синюхов принюхался, словно ищейка, берущая след.
        - Вы хотите сказать, что это солярка? - с весёлым азартом спросил он.
        - Какая же это солярка? - казалось, Юриными устами говорит сама невинность. - Это спирт. В зимнее время солярка на морозе загустевает и уже не годится в качестве топлива. Механизаторы обычно зимой добавляют в солярку бензин, но вы же понимаете, что это нарушение правил эксплуатации дизельного двигателя. Добавлять следует спирт, причём количество спирта определяется мотористом непосредственно во время работы. Никаких норм не существует, содержание спирта в топливе может достигать ста и более процентов.
        - То есть, повашему, сейчас зима? - торжествующе спросил милиционер.
        - Товарищ майор, - доверительно шепнул Юра, - сейчас вторая декада июля.
        Майор Синюхов с силой выдохнул воздух. Противозаконные ароматы, доносящиеся от передвижного самогонного аппарата, кружили ему голову и путали ясность мысли.
        - Если сейчас июль, то зачем вам спирт? - нашёлся спросить он.
        - Запас карман не тянет, - веско объявил моторист Неумалихин. - К тому же допускается использование зимнего топлива в тёплый период.
        - Хорошо, - начал сдавать позиции майор. - Положим, использование спирта в качестве дизельного топлива законно. Но речь идёт не об использовании, а о самогоноварении. Не станете же вы отрицать, что гоните здесь спиртные напитки, используя в качестве самогонного аппарата вашу машину?
        - Какие напитки? Какой самогонный аппарат?.. - в голосе нарушителя зазвенело такое удивление, что ему хотелось поверить. - Каток асфальтовый, трёхвальцовый, «ДУ62», работает в режиме автозаправки. А мы вот молоко пьём, в соседней деревне купили, в НовоМуравьёве. Хотите молочка?.. - Юра протянул поражённому Синюхову железную кружку, в которой и впрямь было налито молоко.
        Такого удара милицейские нервы не выдержали.
        - Ну, как знаете, - пробормотал майор, попятившись от кружки, словно в ней ему предлагали культуру холерного вибриона. - Но если я поймаю вас с вашим товаром на трассе… Короче, вы об ответственности предупреждены и если что, пеняйте на себя!
        Майор скрылся за кустом, следом взвыл мотоциклетный мотор, и страшное видение сгинуло.
        - Надо же?.. - удивился Богородица. - Без штрафа обошлось.
        - Зато теперь нам на большую дорогу и показаться нельзя, - печально резюмировал Юра. - Ято надеялся, что как дадут нашему сержанту майора, то он в кабинете засядет и больше мы его на трассе не увидим. Ан не тутто было! Активист, ядрёнбатон.
        - Ничего, - утешил Богородица, - на земле тропочек много. Глядишь, иная и до Москвы доведёт.
        - До Москвы отсюда через Тверь ехать. Город большой, откуда там тропочки?
        - Ну а эта куда ведёт? - спросил Богородица, указав рукой на полузаросшую дорожку.
        - Говорят, к Зеленихе, - поделился Юра раздобытой недавно информацией. - Зелениха эта на самой границе с Новгородской областью стоит. Дальше места знакомые, я там прежде жил, мама у меня там в Найдёнке живёт.
        - Вот и поехали.
        - Так ведь не в ту сторону!
        - К маме заехать всегда по пути, - убеждённо сказал Богородица.
        
* * *
        
        Деревни не было видно долго. Вроде бы и перелесок кончился, начались поля, традиционно нераспаханные, а в этих местах даже некошеные, так что весь урожай одуванчиков пропал втуне. Потом вроде бы снова лес показался.
        Впрочем, такими малыми островками лес на СевероЗападе не встречается, и если темнеет среди поля отдельная роща, то вернее всего там расположился тихий деревенский погост. Россыпь крестов, не покупных бетонных дур, а настоящих крестов, срубленных местным мастером; крашенные пожарной краской жестяные пирамидки со звездой наверху для тех, кто сумел вернуться с давней войны и окончить дни дома; редкая привозная плита для местного начальника, упокоившегося среди подчинённых, но даже в смерти остающегося начальником. Могилы стоят не рядами, а семьями: близкие люди рядом со своими родными, чтобы и после смерти не расставаться. Напоминая банные веники, темнеют засохшие берёзовые ветки, оставшиеся с Троицы после обязательного нашествия скорбящих родственников. Доцветают поблекшие бумажные и забитые сорняками живые цветы, лишь свечи неистребимых люпинов вздымаются над бурьяном, раскрашивая окрестность в праздничные синерозовые цвета. Рдеет никем не собираемая малина; на всём покой, умиротворение, уют, и хочется самому поскорей расстаться с бестолковой жизнью, чтобы лежать здесь, забыв о прошлой пошлой
суете.
        Через несколько минут путешественники подъехали к тому, что показалось им кладбищем.
        То, что они увидели, заставило сбиться с такта даже непрошибаемый асфальтовый каток. Если по совести, то открывшуюся картину можно было назвать кладбищем, но кладбищем страшным, с которого плачевная судьба сорвала покров умиротворения, бесстыдно выставив на всеобщее обозрение смерть, тлен и могильный холод.
        Перед замершими в горестном недоумении людьми лежала деревня Зелениха.
        Всегото в ней оставалось семь домов, уставившихся на подъезжающих слепыми дырами выбитых окон. Непролазный бурьян скрадывал перспективу, казалось, дома просели и то ли выползают изпод земли, словно чудовищные поганки, то ли проваливаются под землю. Покосившиеся плетни, огороды, заметные лишь особо пышным цветением репейников, поваленные дворы и сараи, которые всегда рушатся первыми. И крапива, крапива, крапива…
        И как насмешка, чтобы полнее стало сходство с кладбищем, в одном из палисадников среди купыря и лебеды безнадёжно доцветал куст тигровых лилий.
        Как завороженные, Юра и Богородица спрыгнули на землю, разом скрывшись чуть не с головой. Проламываясь среди неподатливых стеблей, двинулись к ближайшему дому - тому, перед которым сохранились цветы. Должно быть, именно здесь спасались последние робинзоны затерянного в лесу некогда обитаемого острова.
        Дверь болталась на одной петле, и замок, выдранный вместе с пробоем, болтался на двери. По всему видно, предыдущие посетители некрополя не особо затруднялись моральными проблемами, проходя сквозь двери, словно через докучливую паутину, которую в лесу смахивают широким движением палки. Дом был вычищен основательно, только в горнице, куда выходило зеркало печи, оставалась железная кровать с пружинным матрацем. Ктото, опоздавший к дележу, в сердцах вспорол матрац, так что поржавевшие пружины торчали в разные стороны диковинным железным цветком. А может, и не злобу срывал неведомый посетитель, а искал ухоронку с деньгами, что на чёрный день сберегала хозяйка.
        По хлипкой приставной лесенке поднялись на чердак и там увидели единственный не растащенный ошмёток хозяйства. Верёвка, натянутая между стропил, и на ней скудное старушечье бельишко.
        Как некогда знаменитые юмористы наши издевались с эстрады над убогой продукцией отечественной промышленности! И особенно доставалось женскому белью, многострадальным байковым панталонам с шерстяным начёсом. А того не подумали записные зубоскалы, что климат у нас не италийский и без тёплых голубых штанишек холодно жить в мёрзлых российских палестинах. И когда прилавки вместо голубой байки заполнились чёрными да белыми кружевными сексапилками, худо пришлось деревенским жительницам, тем, что своими ногами по морозу ходят, а не порхают из тёплого подъезда в салон иномарки. И берегли старухи осмеянные эстрадниками, снятые с производства панталошки, штопали, ставили латочки и заплатки. Старательно стирали на руках, с хозяйственным мылом, полученным в годы перестройки по талонам, рискуя жизнью, карабкались на чердак, развешивали на верёвке бабьи сокровища. А однажды уже не могли подняться наверх, снять высохшее бельё. И штанишки, отслужившие не один байковый век, но готовые служить и впредь, пятый год сохнут под прохудившейся крышей и ждут. Чудится, сама хозяйка висит меж стропил на бельевой верёвке.
        Второй дом, третий - везде одно и то же: пустые, ободранные стены, провалившиеся потолки, выбитые ударом ноги двери и оконные рамы, в клетях и кладовках скопившийся мусор, прохудившиеся кастрюли, проржавевшие чугуны, всякий хлам, которому в жилом доме порой дело находится, а человеку со стороны и с приплатой не нужно. Трухлявые деревянные корытца - кормить давно зарезанных овец, вытесанная из берёзового ствола ступа, в какой БабеЯге летать впору, на чердаках разобранные кросна, стащенные туда ещё живыми хозяевами. Жаль было выбросить, думали, пригодится… не пригодилось, трухлявится теперь вместе с гниющим домом.
        На пригорке две корявые яблони, старые, задичавшие, как и сама земля вокруг. Ветви сгибаются под непосильным грузом мелких, кисловатогорьких яблок. Яблочный Спас скоро, а собирать редкостный урожай некому. Прежде старухи с корзинками приходили, резали и сушили яблочную дичку. Зимой варили терпкий узвар, вздыхали о городских внуках: им бы сушёного яблочка вместо семечек погрызть… а у самих уже зубов нет.
        - Набрать бы… - сказал Юра, куснув сорванное яблоко и скривившись от нестерпимой кислоты.
        - Зачем?
        - А на горючку. Одуванчики отошли, мы с тобой сегодня последнюю «бредберёвку» отогнали; скоро ехать будет не на чем. А тут дичка пропадает. Мы бы с тобой кальвадоса нагнали. Я когдато пробовал кальвадос - ничего, горит.
        - Неловко както, словно у мёртвого взять.
        - Неловко на потолке спать, одеяло сваливается. Яблони эти общественные - то ли колхозный сад был, то ли остатки барского сада, если прежде тут усадьба стояла. Но главное, что выросло и пропадает. Не дело это.
        Юра стащил суконный подшлемник и принялся собирать падалицу, усеявшую землю вокруг замшелых стволов.
        Набили давлеными яблоками бак, в котором прежде ходило вино из одуванчиков, долили чуток воды из найденного колодца, всыпали остатки дрожжей. Ох, и злой кальвадос получится из яблочной барды, - на таком хоть до края земли доехать.
        Больше в мёртвой деревне делать было нечего, но всё же остановились у крайнего, совсем уже разрушенного домика. Должно быть, он опустел первым из семи домов, и сберегаемое ещё живыми соседями барахло не было растащено пришлыми людишками. Конечно, нога мародёра ступила и здесь, но когда брать хозяйское добро стало уже поздно. Разумеется, в красном углу валялись обломки божницы - образа всегда воруют в первую очередь, в сенях светлела оброненная сборщиками металла алюминиевая чайная ложечка, но всё же в доме оставалась и мебель, и всякие пожитки, успевшие истлеть и покрыться плесенью. В шкафу сохранялась какаято посуда: суповые тарелки, разрозненные надтреснутые чашки, стеклянный графин без пробки, в выдвинутых платяных ящиках гнило чтото тряпичное. За печкой на гвозде нашлась до пролысин изношенная плюшевая душегрейка. В середине пятидесятых, в славную маленковскую пору, вошли такие душегрейки в моду, и ожившая деревня закупала их, сколь могла. И через четверть века носили душегрейки деревенские щеголихи; «плюшевый десант» - так называли в городах тёток с кутулями, что словно саранча налетали на
богатые городские магазины, скупая всё подряд: мыло, нитки, колбасу, мясо, рыбу. В деревне всё нужно, а купить нельзя ничего. Кто жив, носит чёрный вытертый плюш и сегодня, пусть и не по праздникам. А воры, даже самые последние бомжи, на такой гардероб уже не зарятся: пусть себе гниёт, где висело.
        Простенок между окнами обвалился или был обвален какимто посетителем, пытавшим дурацкую силу, в проломе виднеется подступающий лес. На стене в бумажных рамках висят фотографии родных. Смотрят изпод пыльного стекла солдаты в советской, довоенной ещё, форме - довелось ли им вернуться с великой бойни? - выцветают групповые, семейные портреты со стариками, сидящими в первом ряду, и колхозной молодёжью, которую опытный фотограф расставил позади. Лица напряжены и исполнены понимания важности момента. Для вечности позируют деды, чтобы память их на земле не простыла. Строго смотрят сквозь пролом в стене на заглохшие поля и подступающий лес. Забытые, никому не нужные скорбно глядят на забытую, ненужную землю.
        В печном углу пол провалился, кухонный стол опрокинулся, из ящичка высыпался ворох бумаг. Большая часть погрызена крысами, устроившими среди домашнего архива своё гнездо. Бесконечные профсоюзные билеты, билеты ДОСААФ, ОсВод, ещё чтото добровольнопринудительное. Это зарплату платить колхознику необязательно, а взимать с него - святое дело! Страховое свидетельство за 1966 год на корову чёрнобелую восьми лет. Застрахована кормилица на сто двадцать рублей. Рядом - советского образца свидетельство о рождении, сообщающее потомкам, что Смирнова Александра Федотовна родилась в 1902 году в деревне Зелениха, Лесного района, Калининской области. Хотя какая там Калининская область в девятьсот втором году? И тут же, бок о бок, лежит пенсионное удостоверение Александры Федотовны, ещё зелёное, не дающее никаких льгот, а только пенсию, начисленную по старости из среднего месячного заработка двадцать один рубль три копейки. Вся жизнь между этими двумя бумажками, вот только свидетельство о смерти кудато задевалось. Но и без того ясно, что окончила свои дни Александра Федотовна всё в той же родной деревне
Зеленихе.
        Обрывок письма на тетрадном листке: «Здравствуй, Федя и Александра Федотовна. С приветом к вам Нюша. Прошу извинения, но приехать не…» - дальше крысиные зубы обстригли текст. Хотя что там читать? И так ясно: не приедут, можно и не ждать.
        Вместе с важнейшими документами лежит чудом уцелевшая фотография, которую почемуто не поместили на стену, подсунув под стекло рядом с другими семейными портретами. Мальчишечка лет восьми в вельветовых штанах с лямочками и рубахе с длинным рукавом. На обратной стороне старательным школьным почерком выписано: «Бабушке на память. Андрей».
        А ведь этому Андрею сейчас вряд ли больше сороковника… Наверное, жив и здоров. Где же ты бродишь, стервец, почему допустил этакое непотребство с бабушкиным домом? На Руси даже врагов незваных - и то, жалеючи, закапывают, прикрывают срамоту сырой землёй. А здесь какникак - родные корни. Если уж совсем не нужен бабкин дом - приехал бы на день, разметал всё по брёвнышку, пожёг письма и портреты, чтобы и памяти о тебе, поганец, на земле не осталось. А до тех пор дом, и деревня, и едва ли не вся страна стоят подобно разрытой могиле, и кровь предков вопиет от земли.
        Со снятыми шапками вернулись Юра и Богородица к ждущей машине. Юра положил тяжёлые ладони на руль. Дизель взревел, вальцы завибрировали, готовые вдавливать в почву и раскатывать, обращая развалины в пустое место, где хоть волейбольную площадку обустраивай.
        - Нет, - остановил товарища Богородица. - Не нами это ставлено, не нам и с земли стирать.
        Синий угарный дым бил из трубы. На полной скорости каток убегал от мёртвого селения. Остатки тумана, который всё ещё не мог рассеяться, растушёвывшти картину, деревня медленно тонула в призрачном озере. Чего ради будет она храниться под влажным пологом? И когда мы окончательно сведём себя с некогда родной земли, что выйдет оттуда на смену нам? Впервые Юра с Богородицей уезжали молча, без народной песни. Какая тут народная песня? Где тот народ?
        ГЛАВА 8 МИНУС ЭЛЕКТРИФИКАЦИЯ
        
        Чем дальше в лес, тем больше дров.
        Народная мудрость
        
        
        По мнению несведущих людей, асфальтовый каток - машина железная, главное в которой - масса, умение раздавить и раскатать. Недаром же поётся в народной песне: «Шестнадцать тонн - нелёгкий груз!» И если спросить несведущего человека, из чего состоят устрашающие движители катка - его двухметровые вальцы, то скорей всего услышим в ответ: «Из стали». Того невдомёк простаку, далёкому от проблем дорожного строительства, что из стали сделан только внешний контур вальца, ведь если отлить из металла весь массивный цилиндр, то он один потянет на все шестнадцать тонн. А у шестнадцатитонного катка этих вальцов ровным счётом три штуки, причём в нерабочем режиме третий валец держится на весу. Сомневающийся может наблюдать это своими глазами во время разгрузки дорожноремонтной техники. Так что не будет нарушением государственной тайны сообщить во всеуслышание, что вальцы асфальтового катка внутри полые. Оно и правильно, ведь если каток будет слишком тяжёл, то начнёт не уплотнять и трамбовать, а давить в крошку. Скажем, привезёт самосвал кучу щебня, выгрузит его на основание будущей дороги, а каток проедет, и
станет вместо кучи щебня куча мелкого песка и пыли. А строить на песке, как известно, занятие бесперспективное. Так что слишком хорошо - тоже нехорошо; каток тяжёл, но в меру.
        Самое главное, что в случае нужды каток можно утяжелять и облегчать. Если подойти к грозной машине сбоку, нетрудно обнаружить на стальной обечайке смотровой лючок. Когда машину требуется утяжелить, в лючок загружают пескогравийную смесь и для пущей важности доливают воды. Хотя в обычном режиме вальцы оказываются пустыми или заполнены одной только водой. Что касается Юры, то он хранил в вальцах невосполнимый запас «бредберёвки». Именно туда поместились пять тонн сока, заработанного на давильных работах.
        Так что не следует думать, что там, где проехал каток, всё раздавлено в лепёшку. Когда надо, умеет он пройти тихохонько, не потревожив травинки, листка не сдвинув.
        Но сейчас, уходя от выморочной деревни, каток словно забыл о своих умениях и оставлял за собой плотную полосу утрамбованной земли. И даже в кусты вломился дуриком, напролом, словно трассу прокладывал. Юра и Богородица сидели понуро, и вывел их из забытья только внезапно оживший приёмник.
        Старенький транзистор хранился в инструментальном ящике среди всякого барахла. Бывало, укатывая дымящийся асфальт, Юра слушал «Ретрорадио» или какуюнибудь другую, не перегруженную рекламой программу. Но с полгода назад у приёмника сели батарейки, и Юра никак не мог сподобиться купить новые. И вот теперь голос из ящика радостно произнёс: «Новости спорта! На велогонке ТурдеФранс безусловным лидером остаётся российский спортсмен Григорий Неумалихин. Третий этап подряд он продолжает наращивать разрыв, никому не уступая жёлтой майки лидера. Впервые российский велогонщик сумел добиться та…» - транзистор захлебнулся восторгом и замолк.
        - Манёк, ты слышал?! - вскричал разом очнувшийся Юрий. - Это же Гришка, братан мой, к которому мы в Москву едем! Я же тебе рассказывал - он спортсмен знаменитый, велосипедист, мастер спорта! Ну, Гриха, высоко взлетел, рукой не достанешь! А мы к нему, представляешь, на катке завалимся, принимай, мол, гостей! - Юра замолк, озадаченно потёр лоб и озвучил внезапно пришедшую в голову мысль: - Погоди, как же это так - мы к Гришке в Москву едем, а он в этой самой ТурдеФрансе? Что же нам теперь, к ТурдеФрансе сворачивать? Я туда и дороги не знаю.
        - Ну, пока мы к Москве доберёмся, - философски заметил Богородица, - Гриша твой тоже, глядишь, домой вернётся. Наши скорости с евонными не сравнить.
        - И то верно! - успокоился Юрий и, добыв из ящика приёмник, принялся трясти его. пытаясь добиться звука.
        Проверенное средство не подвело, приёмник чихнул и объявил значительно:
        «…информационные агентства с пометкой „Срочно“ и „Молния“ сообщают о чрезвычайном происшествии на знаменитой велогонке ТурдеФранс. Ведущий гонку российский спортсмен Григорий Неумалихин внезапно оторвался от лидирующей группы, обошёл автомобили сопровождения и, развив не представимую для велосипедиста скорость, скрылся. Спустя две минуты гонщик был замечен на финише этапа, после чего след его был потерян. Представитель Соединённых Штатов немедленно потребовал дисквалификации российского спортсмена, однако руководство гонки…»
        - Чего замолк? - взревел Юрий, тряся многострадальный приёмник.
        - Не мучай ты его… - попросил Богородица. - Потерпи, придёт время, всё узнаем.
        - Тебе потерпи, а у меня брат пропал! - огрызнулся Юра, применяя более сильное средство: удар кулаком.
        «…в этой связи обращает на себя внимание провокация на российскопольской границе, - нехотя сказал транзистор новым голосом. - По сообщению информированных источников, на один из пограничных контрольнопропускных пунктов сегодня было совершено нападение. Очевидцы сообщают, что это было похоже на выстрел из гранатомёта или артиллерийского орудия, которым был снесён пограничный шлагбаум, однако телекамера, установленная на контрольнопропускном пункте, зафиксировала промелькнувшую тень, напоминающую человека на велосипеде. Ведущие политологи связывают инцидент со вступлением Польши в НАТО и обострением обстановки вокруг Калининградской области…»
        На этот раз транзистор онемел окончательно, но и услышанного было достаточно, чтобы всё понять.
        - Ну, Гришка даёт! - уважительно произнёс Юра. - Силён, брательник!
        Каток тукотил дизелем, словно знал чтото неведомое пассажирам. Путь позади него оставался непривычно ровный и такой плотный, что и асфальта не нужно.
        Граница между Тверской и Новгородской областями, между деревней Зеленихой и деревней Найдёнкой идёт лесом, который и в старые добрые времена не отличался проходимостью. Дорога, конечно, была, и мост через Волдомицу какойникакой, но стоял, хотя тяжёлая техника по такому мосточку пройти не могла, так что трактора обязаны были сворачивать вброд. Однако теперь от прежней дороги и намёка не осталось, словно не в разных областях, а в разных странах люди живут. Кто знает, может, от этого дорожного неустройства и произошёл развал страны, и если бы в застойные годы партия не реки вспять заворачивала, а построила бы пяток современных автобанов, глядишь, и распада Союза не было бы. А так, размежуются Тверь с Новгородом, пройдёт промежду Алексеихой и Никиткино государственная граница, а ни в той ни в другой деревне люди этого не заметят. Внутриколхозные, самофинансированные коммуникации ещё живы, а старые стёжкидорожки между близкими когдато деревнями позарастали безнадёжно.
        И вот теперь упрямая машина крушила кусты, давила кочки, утаптывала бурьян, прокладывая прямой путь из тверичей в новгородичи. Остановился каток лишь на берегу речки Волдомицы. Речки там - одно название. Волдомица и при впадении своём в Мологу мало чем от ручья отличается, а уж в истоках её ладонью перегородить можно. И всё же именно здесь людям встретилось гидротехническое сооружение, никак не рассчитанное на то, что по нему пройдёт большая дорога. Не одни только люди поворачивают реки вспять, с давних пор трудягибобры занимались этим благородным делом и преуспели куда больше, нежели люди. Дружная бобриная семья облюбовала исток невеликой речушки, плотину поставила, в высоту полметра, зато уж в длину размахнула метров на сто пятьдесят, затопила мелкой водой гектара два сорного леса, развела в рукотворной луже маленьких карасиков и больших водомерок и вообще поставила всю экологию с умной головы на дурные ноги. Каток забуксовал и остановился. Преобразователи природы вылезли на свежий воздух, расплёскивая сапогами воду, прошлись вдоль плотины, осмотрели творение конкурентов. Юра поднял с гребня
плотины ивовый сук, обгрызенный так чисто, словно топором мастер рубил. Провёл по гладкому срезу пальцем, покачав головой, уложил сук на место. Гдето неподалёку в замаскированной хатке сидели бобры, ждали, что решат так некстати объявившиеся бесхвостые, скрежетали от бессилия безупречными жёлтооранжевыми зубами.
        Бобр ничего не знает о правах человека, а и знал бы, всё равно из хатки бы не вылез и в Страсбургский суд не поплыл, потому что права человека к бобрам отношения не имеют. Вот и приходится, вместо того, чтобы отстаивать свои права на родную землю и воду, полагаться на добрую волю пришельцев.
        - Чего делатьто будем? - спросил Юра.
        - У него там дом, - ответил Богородица. - Хороший, нет - не нам судить, но всяко дело не заброшенный. Дети там живут, внуки, а может, и правнуки.
        - Я и сам понимаю, что нельзя ломать. Я другое думаю: в объезд двигаться или так пройти, осторожненько… Только дороги тогда уже не будет.
        - Это тебе решать.
        Повернули назад, но влезть в кабину не успели. Позади раздался аварийный визг тормозов, резкий удар, скрежет сминаемого железа, а следом слова, которые наше целомудренное телевидение заменяет многозначительным звуковым сигналом.
        - Бип! Бип! - громко и с чувством повторял потерпевший участник ДТП. - Бип твою бип! Бипперебип!
        
        Путешественники ринулись на голос. За каток они не беспокоились, что может сделать катку даже самый бронированный «Мерседес»? А вот человека, на скорости пошедшего по проложенной ими дороге, было жаль. Так оно часто бывает: первопроходец пройдёт новыми путями играючи, а последователи, доверившиеся впередиидущему, ломают шеи и теряют беспечные головы.
        Возле заднего вальца, устрашая взгляд бесконечной восьмёркой, лежал покалеченный спортивный велосипед. Молодой парень в жёлтой майке, шортах и бейсболке козырьком назад стоял рядом, держась за ушибленное плечо.
        - Бииип!.. - тянул он, шипя от боли сквозь зубы.
        - Гриха!.. - ахнул Юра. - Откуль ты здесь? Ты же в ТурдеФрансе лидируешь!..
        Да, перед ними был Григорий Неумалихин, младший Юрин брат, о судьбе которого гадали сейчас спортивные комментаторы всего мира.
        - От, чёрт! - произнёс наконец Гриша разрешённое слово. - Увлёкся. И с трассы, похоже, сбился.
        - Да уж, - согласился Юра. - Есть маленько.
        Влезли в кабину, сразу показавшуюся тесной, и, забыв о ждущих бобрах, принялись обмениваться информацией. Оказалось, что Гриша таки действительно увлёкся. Рвался к финишу, по сторонам и назад не глядел и как попал из далёкой Франции в далёкую Новгородчину - не помнит. Осознал себя, только когда дорога перед колесом кончилась и впереди стальной стеной вырос каток.
        Чуть не плача, рассматривал великий велогонщик покалеченный велосипед. Титановый корпус в целом удар выдержал, но переднее колесо оказалось едва ли не в узел завязано. Во время гонки исправить подобную беду - дело пятнадцати секунд, а где достать современное спортивное оборудование в лесной чаще? Перегон Зелениха - Найдёнка отличается экстремальными условиями и технической помощи не предусматривает.
        - Ничего, - успокаивал младшего брата Юра, - доберёмся до Пестова, починим твою машину и дальше поедешь. - Вздохнул и добавил: - Всётаки хлипкая штука велосипед, основательности в ней ни на грош. Только и есть радости, что шустрая. Так и таракан тоже шустрый, а что толку? Ножкито хрупкие… Вот смотри, от удара твой велик в узел скрутило, а катку хоть бы хны. Серьёзная вещь…
        - Куда я дальше поеду? - сокрушался Гриша. - Гонка же на месте не стоит, а я с трассы сошёл. Через час финиш этапа… Теперь наверняка Жан Кубарье первым финиширует.
        - На финише этапа тебя видели, - авторитетно сообщил Юрий, - так что на сегодня ты лидер и майку можешь не снимать.
        - А завтра? - задал закономерный вопрос Григорий. - И потом, если даже я сегодня до Пестова доберусь и велосипед починю, то к завтрашнему утру на старт этапа всё равно не поспею.
        - Не переживай ты, - Юра положил тяжёлую ладонь на Гришино плечо, - чтонибудь придумаем. И вообше, как мама говорит: «Не корову проигрываешь!»
        - Это верно, - Гриша улыбнулся вышколенной телеулыбкой, - в большом спорте и выигрыши, и проигрыши с коровой не сравнить. Они куда как побольше.
        Всётаки Григорий Неумалихин был настоящим спортсменом, умевшим не только выигрывать, но и терпеть поражения, не теряя присутствия духа.
        - Ладно, - сказал он, погасив улыбку и играя желваками на щеках, - с Кубарье я на следующей гонке разберусь, а сейчас, если уж всё равно сюда занесло, поехали в Найдёнку.
        - Правильно! - похвалил брата Юрий. - Ты у мамы когда последний раз был?
        - Года три назад. Думал потренироваться, мама писала, что дороги кругом асфальтировали, а оказалась фигня. На Тверь, на Москву «МАЗы» идут потоком, выхлоп у каждого такой, что за сто метров чуешь, дорога изломана вдребезги… ни езды, ни дыхалки. Это экстремальный туризм получается, а не велоспорт. До Вятки или Барсанихи доедешь, а там начинаются тридцать три удовольствия. Я промучился с неделю, тренировочный велосипед разбил на выбоинах и уехал. Тебя поминал частенько: плохо ты дороги ремонтируешь.
        - Мамето по хозяйству помог?
        - Две тракторные телеги дров переколол для разминки. Мужиков с бензопилой подрядил, они напилили и привезли, а я переколол. Такое дело плечевой пояс хорошо развивает, а то у велогонщиков, сам понимаешь, это слабое место. Мама писала, что ей тех дров до нынешней весны хватило, а теперь нужно новые покупать.
        Гриша огорчённо сморщился и виновато сказал:
        - Эх, незадача какая! Денегто у меня ни копейки, а ведь надо будет дров купить.
        - Вам что, не выдают?
        - Выдаватьто выдают, но ведь во время гонки денег с собой не берёшь. Что есть, всё при себе, - Гриша провёл ладонями по облегающему трико, не способному спасти ни от вечерней прохлады, ни от сексуальных домогательств комариной популяции. - Представляешь, если сюда пачку евро подсунуть? - скорости сразу как не бывало.
        - Говорил я тебе: нет в твоём занятии основательности, - повторил недавно сказанное занудливый брат. Потом вспомнил, что от собственных отпускных осталось всего несколько купюр, и решил тему отложить до лучших времён. - Давай определяться, как нам дальше быть, в каком направлении развивать успехи. А потом ты нам про Францию расскажешь.
        Предложение рассказать о Франции в лесу, на берегу речки Волдомицы, возле бобриного затона звучало особенно заманчиво, но всё же сначала действительно нужно было определиться, как быть и что делать. Вопроса «кто виноват?» задавать не стали ввиду полной бесперспективности этого занятия.
        - Манёк! - позвал Юра деликатно отошедшего в сторонку Богородицу, а когда тот подошёл, представил его брату: - Это мой напарник.
        - Богородица, - представился повышенный в звании Богородица.
        - Это фамилия такая? - не понял Гриша.
        - Нет. Я просто богородица. Божья матерь. - Понятно, - сказал Гриша. Всётаки хорошо иметь брата. С ним и полаяться можно, и подраться под горячую руку, но когда нужно - он поймёт без слов и не станет задавать дурацких вопросов.
        Влезли в каток, осторожно, ничего не поломав и не попортив, переехали бобровую плотину и углубились в лес, стараясь держаться бывшей тропы. Теперь, когда стало больше некого ждать, каток уже не оставлял следа. Понадобится, люди сами выстроят дорогу из тверичей в новгородичи, они же люди, им обидно будет, если их дело ктото посторонний сделает и на блюдце преподнесёт. А не понадобится дорога, значит, судьба стране дальше разваливаться на удельные республики.
        - И как там во Франции? - вежливо спросил Богородица.
        - Во Франции нормально, - поделился впечатлениями Неумалихинмладший. - Дороги у них хорошие. Народу много. Только самих французов уже почти не осталось. Негры, арабы, курдов тьма. Но ничего, вроде бы пока не грызутся. У них там политкорректность процветает, вот и живут мирно. А вообще, я там мало что посмотреть успел. Вот собор Парижской богоматери - видел. Он вроде и не слишком большой, а красивый, особенно ночью, с подсветкой. У него на крыше химеры поставлены, я думал, они просто для красоты, а это, оказывается, водосточные трубы. Как раз дождь был, так я, разинув рот стоял, весь вымок, а уйти не мог. Этакая морда каменная с крыши свисает и прохожим на головы блюёт. Пасть разинута, вода по подбородку течёт, вниз капает, а потом вдруг - ыэ!.. - как даст фонтаном! Сблюет и снова отдышивается, только капли по подбородку стекают. А как отдышится, по новой зафонтанирует. Вид измученный, но злорадный: мол, нате вам, я на вас на всех с высоты блюю. Не думал я, что из камня можно таквырезать, чтобы живым было и даже характер стервозный просвечивал.
        - Вот так прямо на храме химеры сидят? - спросил слушатель.
        - Ну, не на самом верху, но и на крыше, и на карнизах - полно химер.
        - Это верно, - вздохнул Богородица. - Так оно всюду… Меня тоже со всех сторон химеры обсели.
        - Богородица пофранцузски будет Нотрдам, - сообщил Гриша, повернувшись к Юриному напарнику. - Собор Парижской богоматери - Нотрдам де Пари. А неподалёку от Бордо есть церковь Велосипежьей божьей матери. Старинная церквушка, двенадцатого, что ли, века. Она много лет заброшенной стояла, а потом, когда там начали проводить велогонку Турде Франс, то решили, что тамошняя богородица будет покровительницей велоспорта. Так и назвали церковь: Нотрдам де биссиклет. Порусски - Велосипежья богоматерь. Отреставрировали, ограду кругом поставили чугунную в виде велосипедов. Сами велосипеды чугунные, а педали у них - настоящие; можно подойти и покрутить. Перед началом гонки в этой церкви мессу служат, а потом она чуть не весь год закрытая стоит. Ещё там лидерские майки хранятся со всех велогонок… - Гриша провёл ладонью по жёлтой груди и печально вздохнул.
        - Я всегда говорил, что Европа измельчала, - произнёс Богородица. - Одна богоматерь велосипедами заведует, другая городом Парижем. А я вот за всю Россию в ответе. Нелёгкое это дело; с велосипедами возиться попроще будет, чем со всей Россией.
        - А Нотрдам де асфальтовый каток у них есть? - спросил Юра.
        - Вроде бы нет.
        - Это зря. Надо бы у нас такую богоматерь завести, глядишь, дороги стали бы получше. А то заехали чёрт знает куда.
        - Чёрт тоже не знает, - авторитетно объявил Богородица, оглядываясь по сторонам. - Надо же, в самом деле! Как же нас занесло в такую чащобу?..
        - А чёрт его… не знает, - вовремя поправился Юра.
        Каток, предоставленный во время разговора самому себе, и впрямь заехал в несусветную глушь. Двигался он тихонечко, следов не оставляя, и теперь можно было сколько угодно гадать, откуда они приехали и где прячется деревня Найдёнка - ближайшая цель их долгого путешествия.
        - Ладно, - решил Юра, устав оглядываться в поисках выезда. - Поехали прямо, а там - кривая вывезет.
        
* * *
        
        Всётаки что ни говори, а свобода - великая вещь, даже если процветала она в далёком прошлом и ныне разве что в сказках сыщется. Вот, скажем, едешь, не торопясь, по давно знакомым местам и думать не думаешь, что шестьсот лет назад здесь не административная граница пролегала, а самый что ни на есть пограничный рубеж. По одну сторону княжество Тверское, по другую - земли Господина Великого Новгорода. По одну сторону неприкрытая деспотия, по другую - относительная, но свобода. Вроде бы и народ один, и природа одинаковая, но разница чувствуется по сей день. Взять хотя бы названия деревень. На тверской стороне: Костыгово, Бродыгино, Терпежи, на новгородской: Ладожка, Гуськи, Кузнечики… А всегото расстояния десять вёрст.
        И как приятно после мёртвой Зеленихи попасть в родные края. И неважно, что заплутал и вместо родимой Найдёнки выехал к деревне со старинным названием Мошниково. Посмотреть карты десятилетней давности - деревня отмечена знаком «нежил». Это в Мошниково никто не жил? Жили и ещё как! А на нынешних картах и вовсе такой деревни нет, есть урочище Мошниково и отдельно стоящий сарай. Не верьте дурным картам, они вас в такие края заведут, где ни Макара, ни телят! Стоит деревня Мошниково, где от века поставлена, живёхонька стоит, и вместе с нею жива Россия!
        Всполошённое звуком мотора население деревни высыпало на улицу.
        - Здравствуйте, Татьяна Ивановна! - закричали братья.
        - Здравствуйте, здравствуйте… - отвечало население. - Чьи же это вы будете?
        - Найдёнковские мы, Неумалихины сыновья, помните нас?
        - Отчего же не помнить? Помню. Как там тётя Фрося может?
        - Да вот, едем проведать.
        - Молодцы, - похвалило население. - Не забываете мамку. Да вы в избуто заходите, у меня чай как раз вскипел.
        Сказано это было так, что хотя братьев подгоняло нетерпение, но они послушно вылезли из кабины и вскоре уже сидели за струганым столом, и перед каждым дымилась чашка чёрного чаю с мелиссой, а на блюдце горкой лежала яблочная смоква, которую нигде в мире не варят так, как в нежилой деревне Мошниково.
        В избе было не полетнему жарко от топленной не в пору плиты, и даже распахнутые окна, затянутые кисеей от ревнивых комарих, прохлады не приносили.
        - Каждый день топлю, - пожаловалась Татьяна Ивановна. - Газ в такую даль не возят, а электричества у меня нет, провода какието шалопаи срезали на металлолом. И кабы только у меня - вся линия от Гусева до Гуськов без проводов, одни столбы бетонные стоят. Вот и приходится на дровяной плите готовить, как при царе Горохе.
        - И чего им провода понадобились? - удивился непонятливый Гриша. - Другого железа мало? Вон у любой деревни словно танковое сражение прошло: обломки битых тракторов валяются ещё с советских времён. Бери да сдавай, никто слова не скажет.
        - Так то железо, а провода алюминиевые, - поучил несмышлёныша старший брат. - Знаешь, сколько этот алюминий стоит? Народ в городе банки изпод пива собирает и сдаёт. А тут километр проводов срезал, считай, тонна алюминия в кармане. Ну, может, и не тонна, но всё равно - много. Сейчас по всей стране этот промысел процветает. К каждому столбу сторожа с ружьём не приставишь, а если и приставишь, так он сам эти провода и срежет.
        - Издержки капитализма, - признал брат Гриша.
        - Зимой телефон обрезали, - сообщает Татьяна Ивановна. - Зачем, не пойму. Провод у него железный, ни в борщ, ни в Красную армию не годится. Полагается хотя бы один аппарат на деревню, а у меня теперь нет.
        - Так ведь если по закону, то и деревни нет. А урочищу телефона не полагается.
        - Всё равно у меня аппарат свой. Из города привезла. И номер за Мошниковым зарезервирован. Так что из одной вредности обрезали.
        - А с магазином вы как же? - спрашивает заботливый Богородица.
        - Автолавка в Гусево приходит. Иной раз я к лавке не попадаю, но мне знакомые хлеба берут. А нет, так у меня муки мешок куплен, лепёшки пеку. Так что жить можно.
        Жаловаться на всевозможные обиды и притеснения скучно, и разговор переходит на жизнь вообще, уже без жалоб.
        Поля вокруг заросли огромной дудкой. Прежде этой дудки и в заводе не было, а потом привезли. Говорили, сенаж из неё получается хороший л на силос тоже годится. Вот и завезли. Всё кругом этой дудкой засеяли. А того не подумали, как её убирать. Ствол у неё с руку толщиной ни косилка, ни комбайн не берут. И жгучая она, дудка эта, ожоги после неё остаются, кожа слезает. В результате отказались от такой, с позволения сказать, культуры. Только дудку эту уже не выведешь, она теперь самосевкой растёт. Хорошо хоть в лесу этой пакости нет, только на полях и вдоль дорог. Прошлогодние зонтики стоят серыми скелетами, молодой лист кучится ядовитой зеленью.
        - Я, как время выпадает, топор беру и всё вокруг дома вырубаю. А то зарасту по самую крышу - люди добрые искать станут и не найдут. А ведь когдато специально её разводили. Агроном наш детишек подрядил семена собирать. Сыновья мои, помню, семь кило сдали. В перчатках работали, куртках, а всё одно перешпарились листьями. Ожоги от этой дудки больные, то есть сначала вовсе не больно, а потом долго не проходит. И где только наши начальнички эту дудку выискали?
        - С Кавказа она, - подсказал Богородица. - Борщевик гераклеум. Нам лектор рассказывал лет двадцать пять назад, когда его вводить пытались.
        - Чеченский след, - усмехнулся Гриша.
        - Какой он борщевик, не знаю, борща из него варить не пробовала, а житья он не даёт. А тем летом в Казённой ухоже его встретила, на полянке. Значит, он и в лес проникает. Агронома бы нашего воскресить и детишек вернуть, чтобы они не семена на развод собирали, а выводили проклятую, пока не поздно. А то что я одна со своим топором могу? Но я не сдаюсь, нет. Этого они не дождутся.
        Оно и без слов ясно, что сдаваться население Мошниково не собирается. Пускай от всей деревни остался только один дом да полуразрушенный колхозный сарай, но дом серьёзный, поставленный с любовью на долгие годы, при доме банька, напротив колодец, и огород в порядке, и всё как надо. В таком доме только бы жить да жить большой дружной семьёй, рядом с добрыми соседями, дальними и ближними, с которыми вечером можно посидеть на лавочке.
        Гриша разомлел в тепле и начал было клевать носом, но Юра, на правах старшего, не дал брату расслабиться.
        - Вообщето, нам пора, - сказал он, дохлёбывая чай. - До Найдёнки дорога, как, приличная?
        - Не знаю, что и сказать. До Барыниной Горки - приличная, а там бобры речку перегородили, вброд придётся. Но тоже ещё ничего, вот только дороги уже нет. Объявился у нас пару лет тому какойто арендатор. Дорогу перепахал, луг поковеркал да и бросил, ничего толком не сделав. Так что дороги больше нет. Но до Починка доедете, а там уж не знаю, давно не была. Говорят, заросло всё. В Починке уже лет сорок никто не живёт, с хрущёвских времён, вот и некому стало дорогу расчищать. Так что смотрите, может, в объезд, через Сидорове? Оно вернее.
        - Вот уж ближний свет, через Сидорово! Там вёрст пятнадцать будет, а прямо - не больше пяти. Доедем какнибудь, если волки не съедят.
        - Ну, как знаете. Когда на Починок выедете, место там приметное и фундаменты от домов до сих пор видать, то дорогу примечайте. Направо тропка к Зеленихе, вы там уже бывали, второй раз - не надо. Прямо - на Алексеиху тропа, хоженая, заметная. А вам налево. Прежде хорошая дорога была, на телегах ездили, электричество вдоль дороги шло, а сейчас и не знаю. Но ежели заплутаете, то на любой вырубке выездную дорогу ищите, она всяко дело к людям выведет. А вырубок там много, Казённую ухожу так рубят - слёзно смотреть. Когдато ельники были дремучие, рыжиков страсть сколько, а сейчас сплошные вырубки да завалы. Закона нет, хозяина настоящего нет, вот и гребут с леса, кто что может. Прежде на вырубках малина заводилась, земляника, а если место мокрое, то брусничник. Теперь ничего этого не встретишь, одна гниль: подрост поваленный кучами лежит. Когда Могилиху вырубали, я ходила ругаться. Самые мои грибные места были, а теперь - ни пройти, ни проехать. И зачем ходила - только ноги била зря. Начальства никакого, кто рубит - неизвестно. А с мужиками говорить и вовсе бесполезно. Я ему говорю, что же вы, изверги,
делаете? Нарочно, что ли, лес вредите? А он отвечает: «Да, мол, нарочно. Если мы здесь не нагадим, никто нам больше лицензии на вырубку не даст».
        - Это как это? - в голос спросили братья Неумалихины и Богородица.
        - Вот и я удивилась. И знаете, что он мне ответил? У нас говорит, бригада: вальщик с помощником, сучкоруб, чикировщик, трелёвщик и два шофёра. За кубометр деловой древесины мы получаем пятьдесят рублей; дрова - не в счёт, разве что налево толкнуть. И вот с этих пятидесяти рублей нас ещё и штрафуют. Если за пределы делянки врубимся или дорогу неверно проложим, если пни выше положенного, за лапник, за подрост, за всё. В крайнем случае штраф может дорасти до сорока пяти рублей с кубометра. А мы, получается, за пятёрку работаем. Так вот, если сорока пяти рублей лесничество с нас не сдерёт, то в следующий раз мы хрен получим, а не лицензию. И жаловаться на них некому. За эти деньги лесничество должно загаженную делянку прибрать, пни выкорчевать и посадить молодняк. Должното должно, да не обязано. Дума наша думает, а закон о лесе придумать до сих пор не может. А раз нет закона, то можно и не делать ничего. Так лесное начальство штрафные денежки берёт да в карман себе кладёт. А лес тем временем пропадает.
        Братья переглянулись, пожали плечами. Есть закон о лесе, нет закона о лесе, кто его разберёт? В городе, может, и есть, а в лесу лесного закона покуда нет. Закон тайга, а хозяина не видать, хоть глаза прогляди.
        Попрощались с Татьяной Ивановной, поблагодарили за хлеб, за соль, за чай да за сладкую смокву и поехали по указанной дорожке искать затерянную деревушку Найдёнку.
        
* * *
        
        Говорят, если долго не ходить на кладбище, не навещать умерших родственников, то покойник обидится. И будешь потом кружить по знакомому, как пять пальцев, месту, но нужную могилку не увидишь, хоть сто раз мимо пройди. И по всему видать, что относится сказанное не только к покойникам и кладбищам, но и к живым местам и людям. Кажется, всё кругом Найдёнки избегано, всякий куст знаком, самые ноги обязаны помнить дорожку от снесённого хутора Починок к родной деревне, а вот поди ж ты, опять свернули не туда и заехали в такие дебри, где без катка и топора шагу не ступишь.
        На бывшем хуторе уже и фундаменты заплыли, и означался он только небывалым для новгородских мест тополёвым лесом. Когдато тополя перед домами росли, саженые, и, когда не стало человека, попёр молодой тополяник, заглушив родные древесные породы. Такой уж на Починке оказался микроклимат, не понашему южный. Тополя, несмотря на июльскую пору, были облеплены паутиной и казались запаршивевшими, как всегда бывает с чужаками, пришедшимися не ко двору. Злая жгучая крапива вздымалась на полтора метра, заглядывая в кабину и стараясь уязвить даже стальные обода катка. Ни дороги, ни тропки, лишь какоето брошенное железо догнивает средь зарослей. Больное место, неуютное, как и все места, где жил в былые времена человек, но повывелся.
        Биологи утверждают, что виды, некогда домашние, но одичавшие, повторному одомашниванию не поддаются. Хранится в генах память о прошлом предательстве, и зверь - собака динго, ласка, мустанг - ненавидит человека всей своей одичалой душой. То же и земля: раз обратившись в пустошь, она уже не принимает человека, которого прежде кормила, и сто потов нужно пролить, чтобы заслужить её прощение.
        Каток ворочался в зарослях, словно мастодонт в асфальтовой яме. Вот только стальной зверь изначально был асфальту сродни и сгинуть не мог. Но Юра понимал, ещё немного - и машина начнёт ломать деревья, прокладывая среди джунглеватой чащобы просеку наподобие выездных дорог, по каким варварские рубщики утягивали награбленное. Гриша попытался было пройти пешком, чтобы сыскать знакомое место, а потом уже выкричать туда товарищей с машиной, но завяз в подвернувшейся ляге, где дягиль и чистотел вымахали метр над кепкой, так что будущего чемпиона самого пришлось выкрикивать на сухое.
        - Не было тут такого! - в сотый раз повторял Юрий. - Дорога была, столбы телеграфные. Я на них забирался, а Гришка не мог. А я наверху сижу у самой перекладины и дразнюсь: «Расти, расти, спортсменом станешь!»
        - Не помню, - хмуро отвечал спортсмен Гриша. - Дорогу помню, маслят вдоль неё собирали… столбы помню, а тебя на столбе - не помню.
        - Столбы и сейчас есть, - прекратил давний спор Богородица. - Вон, один стоит.
        В самой чащобе, где, казалось, вовек не ступала нога человека, стоял покосившийся телеграфный столб. Он бы давно упал, но бетонное основание не поддавалось гнили, а деревья, давно уже не тополя, а привычные берёзы, ольшины и черёмухи, обступили его так плотно и держали провисшие провода так цепко, что падать было некуда. Даже если бы столб перегнил пополам, он остался бы висеть на ржавом проводе и висел так, покуда милосердная ржавчина не переела бы стальную струну.
        - Откуда он здесь? - возмутился Юрий. - Столбы вдоль дороги стояли, а тут… - он пнул толстенный ствол засохшей ольхи. - Не могла же эта дура вырасти, засохнуть и сгнить за то время, что тут людей не было!
        - Значит, могла, - возразил Богородица. - Или это какаято другая линия.
        - Не было другой! Одна тут линия - от Зеленихи к Починку, а там и к Найдёнке!
        Он замолк, вспомнив эти же столбы вдоль Зеленихи, их скорбный ряд, уходящий в лесное непролазье. Могло, ох как могло всё зарасти, так что и зацепки не останется для любознательного следопыта. А в душе эхом отзвучал другой ряд: названия мёртвых деревень и в конце родная Найдёнка. Где, скажите на милость, её теперь искать?
        
        Деревня Найдёнка была признана бесперспективной и снесена ещё в пятидесятые годы. То, что автор волей своей воскресил её - самая большая фантастика этой правдивой повести.
        
        - Пойдём вдоль провода? - предложил Гриша.
        - Не пойдём, а поедем! - решительно объявил Юрий, поднял капот катка, с помощью проволочной петли закрепил направляющую автоматического хода на ржавом проводе и решительно врубил форсаж.
        Проехали ровно три метра. Дальше провод оказался завязан двойным узлом, и хотя каток попытался встать на крышу, но повторить фигуру высшего пилотажа не смог. К тому же выяснилось, что дальше провод оборван, и другого конца найти не удалось. Не нашли и второго столба, словно и впрямь явился злобный шутник, вкопал посреди леса бетонную балку, пасынком прикрутил к ней просмолённый столб, подвесил на крюках двадцать метров проржавевшей проволоки и ушёл, посмеиваясь над простаками, которые станут ломать головы, откуда это хозяйство в лесу объявилось.
        - Едем по солнцу! - принял решение Юрий. - Найдёнка отсюда на запад. И вообще, должны же мы выехать хоть кудато! Здесь не Сибирь, в конце концов!
        - Едем по солнцу, - согласился младший брат, пытаясь рассмотреть хоть чтото сквозь переплетение веток. Небо удавалось увидеть малыми фрагментами, и солнца на них не наблюдалось. Напротив, собирались тучи, готовые оплакать печальную судьбу экспедиции.
        Юрий вернулся за руль, стёр со злого лица налипшую паутину и спросил Богородицу, который единственный сохранял спокойствие:
        - И куда нам теперь ехать?
        - Домой, - безмятежно ответил тот. - К маме, в Найдёнку.
        Юрий повернул руль, мотор взревел, и каток, оставляя после себя широкую просеку, рванул в заросли неподатливого ивняка.
        - Просвет, - подсказал Гриша, показывая направо. - Может, дорога?
        Юра кивнул и свернул направо, уже без истерики и ломки дикорастущей природы.
        Направо оказалась вырубка, одна из тех, о которых рассказывала Татьяна Ивановна. Кучи гнилых стволов, некондиционные хлысты, горы веток, валяющихся там, где отсёк их топор сучкоруба. С того момента, как рукотворную поляну покинул везделомный трелёвочный трактор, одни только прыгучие ящерицы осмеливались выходить на бывшую делянку. Остальные понимали: здесь сломит ногу не только чёрт, но и всякий, имеющий ноги. Говорят, в тайге после верхового пожара образуются такие же непроходимые завалы. Так то - пожар, природное бедствие, а то - человек, тот самый, что проходит как хозяин необъятной родины своей. Одно беда - прохаживаться как хозяева мы научились, а быть хозяевами покуда нет. Хозяйчиков много, а хозяев чтото не видать.
        Каток сразу грузно осел и попёр, вдавливая полуистлевшую труху в тёмную, сочащуюся водой землю. И не дело так поступать, а всё почище на делянке будет. Прокатав чуть не всю вырубку, Юра нашёл выездную дорогу. Две налитые водой колеи уводили туда, где, по словам всезнающей Татьяны Ивановны, должны быть какиеникакие, но люди. В особо топких местах колею загачивали стволы, спиленные здесь же, далеко за пределами делянки. По всему было видно, что неведомые лесорубы на совесть отрабатывали сорокапятирублёвый штраф.
        Проехали совсем немного, когда поперёк пути явилось чудо минувшего, двадцатого века. Путешественники повысовывались из кабины, задрав головы и придерживая руками шапки. В первую секунду даже захотелось запеть индустриальноностальгически: «А в тайге горизонты синие, ЛЭП500 не простая линия», но в следующий момент песня колом стала в горле. Конечно, это была не ЛЭП500, но всё же стройные бетонные опоры возносились на двадцатиметровую высоту, красиво и свободно шагая через невысокий болотистый лес. Вот только звенящие нити проводов… «Срезаны и в металлолом сданы», - вспомнили все разом. Без проводов раздетые опоры казались сиротами, заблудившимися в лесу. Этакие огромные Мальчикиспальчик, отданные людоеду по имени Разруха. Горделивое чудо двадцатого века обернулось ещё и воровским чудом века двадцать первого.
        - Вот куда мы попали!.. - сказал Гриша. - Это линия Гусево - Гуськи. Её в середине восьмидесятых ставили вместо той, заросшей. Едем вдоль опор; если приличная тропа поперёк встретится, то свернём, а если нет, то выдеремся либо назад к Мошникову, либо к Быкову. У Быкова дорога езженая, на Эваново автобус ходит дважды в неделю. Там доберёмся, конец недальний.
        - Так в какую сторону сворачивать? - Юру этот вопрос волновал всего сильнее, поскольку ни в одну из сторон тропы не наблюдалось, да и просека вдоль линии заросла преизрядно.
        - А хрен его знает, - ответил культурный брат.
        - Хрена здесь, нет, спросить не у кого, - постно заметил Богородица. - Хрен в деревнях растёт, за огородами. Я прежде его копал для заготконторы.
        - Эх, где наша не пропадала! - выдохнул Юра, круто сворачивая направо. Вроде бы туда уводила почти уже не видимая выездная колея.
        Расчёт оказался верен, колея обозначилась вновь, по сторонам объявились новые вырубки, посвежее, но тоже загаженные на все сорок пять рублей. Молодняк, покорёженный гусеницами трелёвщика, дровяные хлысты, брошенные внахлёст: не с руки вывозить весь этот хлам, прогон лесовоза дороже станет. А там и штабель деловой древесины объявился. Не успели вывезти за рабочий день, а потом ради двух десятков еловых стволов новый договор решили не заключать. Так и лежат кондиционные стволы под редким дождиком, и уже рябинка, извернувшись, проросла сквозь штабель.
        Жили были ёлки, сто лет росли - земле и людям на радость. Потом люди превратили ёлки в деловую древесину, но дела ей не нашлось, и стал вместо мрачнокрасивого елового бора пожароопасный материал. Есть и такой термин в богатом русском языке. И если смотреть отсюда, с самого низу, от гниющих штабелей и раздетых опор, то рождается в повреждённой душе лозунг: «Лесоповал минус электрификация всей страны - беспросветное будущее русского народа?..» И хорошо, что уныние согнуло в дугу восклицательный знак в конце фразы, обратив его в знак вопросительный. Хотя бы в унынии будем черпать надежду.
        Потом недорубленный лес по сторонам просеки стал повыше, так что светлые опоры уже не воспаряли над кронами, а терялись среди них. Просека зарастала всё гуще, колея кудато пропала, и вот уже вновь каток беспомощно бултыхается среди березняков, перемежающихся ивой и черёмухой.
        А красиво в здешних местах в мае месяце, пока сорная трава не успела вымахать в рост человека, корявые чёрные черёмухи огрузнели душистым цветом и окрестности гремят соловьями, вхолостую расточающими любовный жар! Вот только некому, замирая, слушать соловьиную трель - одни лоси, кабаны да медведица с медвежатами бродят на месте бывших деревень. Медвежата дуреют от воли и солнца, принимаются лазать по деревьям, ломают молодые осинки и берёзы, уподобляясь в этом человеку.
        - Ничего не понимаю! - в сотый раз чуть не плача повторил Юра. - Куда тут ехать, скажите на милость?
        Заросли справа, заросли слева, заросли впереди и такие же нетронутые заросли позади катка.
        - Вон вроде просвет виднеется, - указал брат Гриша.
        - Этих просветов уже было без просвету! - проворчал старший брат, но послушно направил машину, куда указано.
        Старая канава, копанная неведомо кем и незнамо ради чего. Цеплючий ракитник завоевал скаты, не давая места деревьям покрупнее. И посреди самой густотени стоит вросший в зелень комбайн. Даже название «Нива» ещё можно прочесть на ржавом боку. Никакому Тарковскому не приснится этакий кадр. Видать, когда растаскивали колхоз, ушлый механизатор загнал комбайн в лес, припрятав до лучших времён, но поскольку лучших времён не дождались, то так и остался комбайн в чужой стихии, врос в чащобу и поражает воображение заблудшего путника. А может, и не ждал хапуга никаких лучших времён, а просто поснимал, что есть на агрегате цветных металлов, сдал в приёмку и выпил за упокой страны лишнюю поллитру палёной ацетоновки.
        Каток печально загудел, приветствуя погибшего собрата.
        - Эк его… - пробормотал Юра, разглядывая затащенную в лес «Ниву». Очень уж нелепо смотрелась полевая машина в непролазном лесу.
        - Я вот думаю, - проговорил Гриша, - не могли его далеко от дороги угнать, проходимость не та. Пошукать бы, может, дорога рядом…
        - В наше время что угодно могут угнать куда угодно, - возразил Юра.
        Каток двинулся было вперёд, но, не пройдя десяти метров, остановился.
        - Ты глянь, - сказал Неумалихинстарший. - И впрямь дорога.
        - Где? - Неумалихинмладший ничего не видел.
        - Да вон, погляди, осеки виднеются, а там и дорога. Грунтовая, катаная, хоть на такси езжай.
        Раздвинув сплетение особо густого лозняка, каток выбрался на открытое место. Перед ними был луг, огороженный жердяными осеками, направо плотная грунтовка, а прямо на горушке стояла деревня. Большинство домов прятались за пригорком, так что видны были лишь коньки крыш, но один стоял на самом виду, глядя на лес во все свои три окна. Жилой дом, незаколоченный, обшитый вагонкой, с крытым двором и дровяным сараем. Когдато поверх вагонки он был выкрашен масляной краской в яркие весёлые тона, но со временем краска облупилась, потемнела и приобрела дикий оттенок.
        - Куда же это нас занесло? - недоумённо спросил Гриша. - Слушай, ведь это никак Эваново. Наверное, это дяди Мити Храброва крашеный дом…
        - Дуро ты, Гриха, дурищо! - хрипло произнёс Юра, тоже почемуто заговоривший с простонародными интонациями, какие ещё в ушкуйной речи слыхать было. - Какое же это Эваново? Ты, Гриха, родины своей не узнал. Это же наша Найдёнка, это мамин крашеный дом!
        Богородица, спрыгнув на землю, принялся было вытаскивать из осеков жердины, открывать проезд тяжеловесному катку, но братья уже поднырнули под жердь, путаясь в перестоялой, некошеной траве, побежали к дому. Каток стоял, урчал дизелем на малых оборотах, устало вздрагивал вальцами. Довёзтаки обормотов, теперь можно отдыхать.
        Богородица вернулся в кабину, откинул сиденье, улёгся, глядя в железный потолок. Полежал чуток, потом поднялся, не находя себе места. Стрёмно было на душе.
        Тучи, недавно обложившие небо, разошлись, солнце опускалось к пригорку. Давно, казалось бы, выезжали из Мошниково, а уже вечереет. Целый день по лесу плутали и всётаки выехали до места.
        - Ну, у них там дела, - произнёс Богородица вслух. - Видать, песню народную сегодня мне одному петь.
        
        Месяц над нашею крышею светит,
        Вечер стоит у двора,
        Маленьким птичкам и маленьким детям
        Спать наступила пора…
        
        - Эй, Манёк! - послышался от деревни Юрин голос. - Что ты там мнёшься? Давай в дом! Каток я потом подгоню.
        - Иду! - отвечал Богородица. - Вот только песню допою.
        
        Утром проснёшься, и ясное солнце
        Снова взойдёт над тобой.
        Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек,
        Спи, мой звоночек родной!
        
        ГЛАВА 9 ПОД КРЫШЕЙ ДОМА
        
        Если дорог тебе твой дом.
        Константин Симонов
        
        
        Бывает, проснётся человек в своей постели, в собственной квартире и некоторое время не может понять, где он, что с ним, как его сюда занесло. Кругом густая тьма, ни звука, потеряно представление о месте, времени, самом себе. Даже чувство ориентации своего тела потеряно, не понимаешь, где находится голова относительно собственных ног. Жуткое чувство, сродни смертной судороге. Должно быть, так ненадолго просыпается от летаргии заживо погребённый. Чтобы избавиться от подобной напасти, люди придумывают всевозможные ночники, лампадки, светящиеся циферблаты часов. Не важно, что они не рассеивают ночной тьмы, они разгоняют мрак душевный.
        Ощущение это известно многим, является оно исключительно дома, а не в дороге, где человек всегда настороже и, просыпаясь, отлично помнит, как ложился спать. И удивительным образом никогда ночной мрак не леденит душу в доме материнском. Здесь человека верней всякой лампадки охранит мамина забота. Пусть ночь и мама спит, а забота - бодрствует.
        Юра проснулся задолго до рассвета, лежал, глядя в тёплую темноту, безошибочно определяя ещё не просветлевшие контуры горницы. Не видя глазами, умом осязал, где что стоит. Попробовал бы вот так в городе повспоминать - чёрта с два получилось бы. А приехал - и словно не уезжал никуда, в памяти немедленно ожили все самые незначительные мелочи.
        За последние годы дом ничуть не изменился, разве что постарел, как и сама мама. Но всё осталось цело, словно опущенное «про запас» в озеро безвременья. Чугунный умывальник «уточка», из которого ещё прапрадед умывался, висит на железной цепочке, только вместо сгнившего ушата подставлено старое эмалированное ведро. Вдоль печки - карзина, такая широкая, что всякому ясно, детей тут можно учить до самой старости, разве что дылда Гришка поперёк карзины не уляжется, а кто росточком пониже, так вполне. И, конечно, сама печь, сидящая посреди избы словно королева. Наверх ведёт лесенка, не приставная, а со ступеньками из толстой половой доски, чтобы старикам было удобно забираться. На этой печке зимами спали валетом Юра с Гришей. Бывало, раздерутся, принявшись пинаться ногами, так мать строжит: «Опять печку размежевать не можете? Сейчас вниз пойдёте, один на диван, второй на кровать!» После таких слов мигом баловство прекращалось. Спать на печке тепло и укромно, даже если вся изба выстыла, за печной трубой теплынь сохраняется. Утром Юра вскочит босиком по малой нужде, так холод ноги обжигает. Добежишь к
поганому ведру и скорей назад, на печку. Только у мамы долго не залежишься, стянет одеяло да ещё споёт: «Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно!»
        И сейчас, в полной темноте, которая уже приходит в июльские ночи, вдрут ясно вспомнилось, что там, за трубой, где из экономии не клеили обоев, стена покрыта старой газетой. «Новгородская правда» за девятнадцатое марта 1947 года. Юра читать был не любитель и школьную программу старался какнибудь стороной обойти, а тут с фонариком десятки раз перечитывал статью: «Быстро и высококачественно завершить ремонт тракторов», сообщение ТАСС: «Приём И.В.Сталиным гна Бидо», разглядывал обрывок нечёткой фотографии, где был виден дядечка в ушанке, а что он делает, оставалось только догадываться. Кусочек подписи сообщал, что перед читателем «лесорублучкист Ра…», а строкой ниже говорилось, что он «выполняет норму…». Мать часто жаловалась на неподъёмные нормы колхозной работы, так что Юра с уважением глядел на фото лесорубалучкиста. А по поводу Бидо порой недоумевал, зачем Сталину понадобилось принимать французского министра, если даже в газете его называют так неприлично. И самым оскорбительным ругательством у малолетнего Юрки было: «Говна бидон».
        Юра не только сталинских, но и хрущёвских времён не застал, родившись в самую пору брежневского застоя, а вот пиетет перед вождём в его душе жил. В деревне вообще представления меняются медленнее, и хотя даже мама сталинские годы зацепила самым краешком, но имя это произносилось с боязнью и тридцать лет спустя после смерти вождя. Страх был, но и авторитет такой, что Сталину верили больше, чем собственным глазам. «Я читал у Ленина, я читал у Сталина», - только повзрослев, Юра начал петь эти строчки с ухмылкой, а прежде так очень даже всерьёз пел, хотя Сталина и не читал. Так, верил на слово.
        Постепенно в избе просветлело, сначала обозначились прямоугольники окон, затем серый свет пополз по углам. На улице небо уже вовсю алело утренним румянцем, обещая погожий день. Юра поднялся, вышел из дома, помылся дождевой водой из старого банного котла, стряхивая с пальцев холодные капли, вернулся в избу. В сенях увидал маму, которая заподнималась вместе с Юрой и теперь шла обряжаться по хозяйству. Из щепного шкафа доставала хранящийся там подойник и банки для молока. В деревне только у мамы корова осталась, остальные жительницы устарели коров держать и теперь ходят с литровыми баночками к маме за молоком. А случись что с единственной коровой - как жить будут?
        - Помочь? - спросил Юра.
        - Сама управлюсь, - мама закрыла шкафчик на щеколду, пошла в хлев.
        Удивительная вещь - щепной шкаф! Служит он в деревне заместо холодильника. Вроде бы ничего в нём особого нет: этакая плетённая из тонкой лучины корзина в рост человека. Каркас, конечно, из планок, а стенки лучинные. Сбоку дверца, тоже плетёная. Вот и вся хитрость, но почемуто молоко в таком шкафчике не киснет даже во время грозы.
        Сейчас таких шкафов уже не делают: некому делать, да никто и не покупает, а старые шкафчики, прогрызенные мышами, но ещё прочные, покуда служат.
        На верхней планке маминого шкафа темнела полустёртая от времени карандашная надпись: «1901 годъ 23 февраля купленъ съ деревни Иваново Лизаветой Алексъевой. Ценой заданъ 1 рубль серебромъ».
        Вроде бы счёт на серебро и ассигнации к началу двадцатого века давно был отменён, а в деревне, значит, память о нём сохранилась.
        Перечитывая надпись, Юра, бывало, гадал, ошибку сделала Лизавета Алексеева в названии соседней деревни или оно в прежние годы так и произносилось? Нынче деревня зовётся Эваново, пришлые кличут её просто Ивановым, а свои первую букву произносят мягко и округло, так что «э» оборотное сразу слышно. Редкостное название, недаром картографы не поверили в такую деревню и на атласе Новгородской области на этом месте значится населённый пункт Званово. Такие загадки встречаются в названиях русских деревенек.
        Гриша и Богородица спали в сарае на сене, но в скором времени поднялись и они: летом в деревне по утрам могут спать только совсем уж извратившиеся горожане, для которых придумана полупрезрительная кличка: «дачники». Нормальный человек всегда встаёт с солнцем.
        Юра вернулся в избу, присел на край лавки, слушая доносящиеся с улицы глухие удары, словно кто пыль из ковра выбивал или лупил палкой ненавистного и тупого врага: это добросовестный Гриша делал зарядку, непременную для всякого спортсмена. Звуки ударов напомнили ему вчерашний разговор с мамой, уже ночной, без свидетелей, так что и двухметровый малыш Гришка не знал. А вот Юре мама рассказала всё как есть. Юра, вообщето, давно привык быть в доме за старшего; отец бросил семью, когда Гришке трёх месяцев не исполнилось. Тогда колхозу выделили путёвку в желудочный санаторий, и досталась она папаше Неумалихину, который и впрямь страдал изжогами, особенно после плотной выпивки. А в санатории сыскалась смазливая желудочница, которая стремительно увела удачно подвернувшегося мужика. Отец в деревню даже за вещами не заехал, наверное, стыдно было глаза показать.
        Другого мужа мама искать не стала, так и поднимала сыновей одна, хотя в помощники многие напрашивались. Но мама понимала, что шебутные братья не всем придутся по душе, а уж сами они чужого мужика в семью не примут, так что ничего доброго от такой жизни не произойдёт.
        Потом сыновья выросли, но у мамы, хотя ещё вовсе и не старая была, - ей и сейчас шестидесяти нет - вдруг разом покачнулось здоровье. Видно, надорвалась, пока вытягивала в люди двоих парней. Глаза стали болеть, да так, что знакомые уже десять лет со дня на день ждали, что она ослепнет.
        - Выплакала по сыночкам, - говорили старухи, обсуждая неумалихинскую жизнь, - оно ведь трудненько, когда парни без отца растут. Тут наплачешься.
        Гриша за спиной старшего брата безотцовщины, считай, и не чувствовал, а вот Юре порой бывало тошнёхонько, и исчезнувшего папаню рано повзрослевший малец ненавидел горячо и искренне. А теперь, после ночного разговора, у ненависти этой появилась вполне конкретная точка приложения.
        Скрипнула дверь, появился Гришка, разгорячённый движением и холодной водой. Снял с гвоздя полотенце, принялся растирать лицо.
        - Подька сюда, Гриха! - негромко позвал Юра. - Поговорить надо.
        - А? - Гриша резко распрямился и впечатался темечком в нависающую матицу: «Бац!»
        А не принимай в избе гордых поз, ходи тихонечко. Деревенская жизнь учит смирению.
        - Поговорить надо, - настойчиво повторил Юра.
        Гриша, потирая голову, подошёл, присел рядом.
        - В общем, так, - сказал Юра, глядя себе в колени, - объявился тут неподалёку один условно освобождённый… К матери навязывается в сожители.
        - А сама она что говорит?
        - Отшила она его, только ведь он не отвяжется. Вообще, он себе Жирково на кормление взял, да, видно, мало показалось.
        - Не понял… - Гриша потряс ушибленной головой. - Что значит - на кормление?
        - А то и значит. Приехал в деревню, бомжина поганый, поселился у бабки Дуни, у неё дом самый хороший. Жрать и спать ходит ко всем старухам по очереди, пенсию, как только выдают, у всех отнимает себе на пропой. А жаловаться на него боятся, говорят, он за убийство сидел. Опять же, в Жиркове ни одного мужика, окоротить его некому, вот он и распоясался.
        - Погоди… - Гриша ничего не понимал, - это что же, он с бабкой Дуней как с женщиной спит? Ей же девяносто лет!
        - А ему это по периметру, он же отморозок.
        - А самому сколько лет?
        - А вот сколько тебе. Бабке Дуне в правнуки годится.
        - Таак!.. - протянул Гриша, медленно сжимая кулак, какому всякий боксёр позавидовал бы. - А теперь, говоришь, на мать глаз положил? Юра молча кивнул. Его руки уже давно были сжаты в кулаки. Кулаками братья сходствовали, как только среди братьев бывает, только у Юры кожа погрубее, пообветренней.
        - Говоришь, в Жиркове гад засел? Юра снова кивнул.
        - Когда пойдём?
        - А вот позавтракаем и сходим. Только разбираться с ним я буду. А ты последи, чтобы всё по совести было. А то ещё увлекусь…
        - Почему это тебе разбираться? - возмутился младший брат.
        - Ну хорошо, бросаем монету: орёл - я, решка - ты.
        Рублёвик из Юриного кармана взлетел и упал на пол орлом вверх.
        - Вот так, - сказал Юра. - Бог не фраер, правду видит.
        - Опять спорите? - спросила мать, входя. - О чём на этот раз?
        - Да вот, - ответил старший сын, поднимая рублёвик, - решали, что сначала делать: за дровами скатать или картошку окучивать. Получается, что сначала за дровами. У Жиркова на вырубках никак много дров должно валяться.
        - Так и на Пахомовом болоте не меньше. Сейчас куда ни сунься, всюду дровы набросаны. Было бы на чём возить.
        - На болото не поеду, а то, чего доброго, увязну… - покривив душой, отказался сын. - К Жиркову вернее.
        - Ну, как знаете, - согласилась мама и принялась разливать по кружкам парное молоко. - Позавтракайте и езжайте.
        Богородицу братья оставили батрачить на хозяйстве, а сами, захвативши на всякий случай топор и двуручную пилу, поехали к Жиркову. На первой же вырубке бросили каток и дальше отправились пешком.
        - Топор не бери, - предупредил Гриша. - Я что, дурной, с топором на разборки идти? - Юра даже обиделся. - Я этого шибздика голыми руками порву, пусть только попадётся.
        Шибздик попался им на полпути через лес. Молодой парень, постарше, конечно, Гришки, но Юры явно помоложе, с руками, густо покрытыми знаковой татуировкой, и пропитым лицом. Шибздиком он не выглядел, хотя против братьев казался жидковат. Юра, человек вовсе не уголовный, работая в дорожном строительстве, где собирается особенно много человеческого хлама, тюремные татуировки читал с полувзгляда. Да и возраст тоже подсказывал, что за убийство парень не сидел, но во всём остальном тип он пренеприятный. Себя идущий издали обозначил песней, которую коверкал самым блатным образом:
        
        Изза вас, моя черешня,
        Ссорюсь я с приятелем,
        До чего же климакс здешний
        На любовь влиятелен!
        Я гуляю по соседкам
        И на расстоянии…
        
        Гриша бесшумно канул в кусты. Разборка честная, один на один, третьему маячить на виду незачем.
        - Эй! - крикнул Юра. - Ты, что ли, Санька Баклан?
        - Ну? - певец приостановился.
        - Баранки гну, папаня! - ответил Юра и, посчитав, что дальше говорить не о чем, ударил.
        Предупреждённый недоброжелательным приветствием, Санька успел отшатнуться, и кулак лишь скользнул по скуле, оставив на бледной коже красную метину.
        Ни переспрашивать, ни пытаться уладить дело словами Санька не стал. Он сразу выдернул из кармана нож и, пригнувшись, пошёл на Юру.
        Двухметровый Гришуня вырос сзади, перехватил отнесённую руку и со словами: «Брось нож, дурашка!» - обезоружил бандита. Затем он отпустил вывернутую руку и легонько подтолкнул Саню навстречу оскаленному Юрию: мол, иди и дерись как положено.
        - Мужики, вы чо?.. - запоздало вступил в переговоры Саня.
        - А вот чо! - на этот раз удар достиг цели, Саня отлетел прямиком в Гришины объятия, и честный спортсмен, ничего не добавив от себя, вновь направил уголовника на импровизированный ринг.
        Третий удар навеки избавил Санину челюсть от самой возможности пульпита и других неприятных хворей. Нокаут был полный, и Гриша позволил досрочно освобождённому упасть. Юра подошёл, ворохнул лежащего носком ботинка.
        - Глянь, документы у него при себе? Гриша вытащил из нагрудного кармана потёртую справку.
        - Голубев Александр, семьдесят седьмого года… Так вот, говорили - баклан, а он - голубок. Но в общем - понятно, если что - найдём.
        - А может, не надо и искать? - спросил Юра, заметив, что битый очнулся и прислушивается к разговору. - Деловто: добьём и в ельничке прикопаем.
        - Ну его, - в тон брату ответил Гриша. - Лисы разроют - вони будет!.. А так своими ногами уйдёт, и всё шитокрыто.
        - Как знаешь… - Юра тоже просмотрел справку, сложил и сунул в карман лежащему. - Нука ты, недоделанный, поднимайся.
        Саня лежал, профессионально согнувшись, чтобы прикрыть печень от возможного удара ногой.
        - Я сказал: «поднимайся!» - повторил Юра. - Так что, голубок, не вводи в искушение, а то у меня кулак толькотолько раззуделся.
        Саня, поняв, что ему лучше слушаться, медленно поднялся, утёр кровавые сопли.
        - Слушай сюда, - медленно проговорил Юрий. - У тебя есть полчаса, чтобы унести ноги. Узнаю, что ты остался в районе - поотрываю всё, что у тебя лишнее болтается, и съесть заставлю. Я это без шуток говорю. Вопросы есть?
        Саня молча затряс головой, показывая, что вопросов нет.
        - Тогда пшёл отседова!
        Саня покорно двинулся в сторону Жиркова.
        - Куда?! - взревел Юра.
        - Вешши вжять, - прошамкал Саня.
        - Какие у тебя вещи? Справка при себе, и мотай, пока я добрый. Зубы, вон, можешь подобрать.
        Подбирать зубы Саня не стал. Пошёл, куда указал Юрий, а отойдя шагов на десять, сорвался и побежал.
        - Жми! - гаркнул вслед Гриша, а Юра оглушительно засвистел.
        Назад ехали, волоча на прицепке пяток зачаленных берёзовых стволов. Дома вовсю кипела работа: Богородица поправлял повалившийся забор, мать, освобождая неожиданному помощнику фронт работ, выкашивала наросший за два месяца бурьян. Тын - или трынтрава - именно так называют наросший вокруг огородного тына бурьян. На удобренной землице вымахивает он вдвое против сорной травы, растущей на пустыре. И когда не доходят руки выкосить недоброго соседа, когда не только огород, но и дом зарастает репейниками и крапивой, о таком хозяине говорят, что ему уже всё трынтрава, даже на себя самого рукой махнул.
        Однолемешный плуг тоже был вытащен из сарая, и упряжь, чуть погрызенная мышами, но ещё справная, разложена рядом. Прежде в деревне была лошадь, теперь - нет, надо в Горку идти, одалживать коня у соседей.
        - Так обойдёмся, - сказал Юра. - Я на катке тихохонько проеду вдоль борозд, а Гришка за плугом пойдёт. Управишься?
        - Вот ещё, катком план трамбовать!.. - не согласился брат. - У нас специальное упражнение есть: сбрую надеваешь, только не кожаную, а резиновую, и бежишь. А тренер за гужи держит и тебя притормаживает. Так что управимся без лошади и без катка. Заодно и разомнусь, а то засиделся в пассажирах.
        - Давай! - с готовностью согласился Юра. - Давненько я на тебе землю не пахал! На борозду!
        Взвалили на плечи упряжь и плуг и двинулись для начала к ближнему огороду, где у матери была высажена скороспелка. Подошли и остановились в недоумении. Картошка, вроде бы прополотая в срок и объезженная один раз, представляла зрелище катастрофическое. Вместо пышных кустов с гроздьями белых, розовых и сиреневых цветов, которые так нравились в шестнадцатом веке знатным дамам и ради которых и привезли в Европу картофель, торчали жалкие обглодыши, не обещающие ни красоты, ни урожая. Каждый стебель, любой ещё не догрызенный лист был накрасно покрыт оранжевыми личинками колорадского жука. Шёл чудовищный, спешный жор.
        - Который уже год так, - вздохнула мама, - и обираю их, проклятущих, и табачной пылью сыпала, а всё не в прок, только больше становится. Картошку хоть вовсе не сажай.
        - А дустом не пробовала? - спросил Гриша.
        - Где его взять, да потом сама же и нанюхаюсь, ещё раньше жука помру. Говорили, надо жуков в литровую банку набрать, на водке настоять, разбавить в ведре воды и этой водой план опрыскать. Уйдут, мол, жуки. Как же, уйдут, вон их сколько набежало, видно, моя картошка для них самая вкусная.
        - Так собирать - сила не возьмёт, - сказал Гриша, брезгливо разглядывая скопище насекомых. - Тут их Мамаево нашествие.
        - Да уж… У нас даже байку рассказывают: Ползёт по дороге колорадский жук, а навстречу ему Бонапарт.
        - Куда, жук, ползёшь?
        - На войну. Решил Москву повоевать.
        - Не ходи. Я ходил на Москву - так побили, что и опомниться не могу.
        - Меня небось не побьют, я жук храбрый, броня на мне крепкая, пойду на Москву. Пополз дальше, а навстречу Гитлер.
        - Куда, жук, ползёшь?
        - Да вот, решил Москву повоевать.
        - Не советую. Я ходил на Москву, так и костей не собрал, не то чтобы Москву взять.
        - А я возьму. С тем и дальше пополз.
        Лето прошло, вот Гитлер с Бонапартом сидят при дороге и видят, что жук обратно ползёт.
        - Эй, жук, как дела? Москву взял?
        - Не, не взял. Зато полРоссии раком поставил.
        Гриша вежливо посмеялся деревенскому анекдоту, Богородица, не жалея рук, уже перемазанных ядовитооранжевой слизью, давил вредителей, а Юра мрачно сказал:
        - Мы ещё поглядим, кто кого раком поставит. Манёк, не мучайся зря, я сейчас с этой американской помощью разберусь.
        Отсутствовал Юра недолго и вернулся, как и следовало ожидать, на катке. Мощная машина, бронированная не хуже колорадского жука, раскатисто ревела и сотрясалась мелкой дрожью. Это, создавая волны вибрации, работал кулачковый механизм. Особый режим уплотнения, при котором валец то вовсе не касается поверхности, то наваливается на все шестнадцать тонн с притопом. Теперь оставалось проехать по огороду так, чтобы многотонная тяжесть досталась жуку и совершенно не затронула картошку.
        Никакой другой моторист с подобной задачей не справился бы, лишь такой мастер, как Юрий Неумалихин, на своём катке, который и не каток даже, а Каток - машина одухотворённая и почти живая. И то не везде удаются подобные вещи, а только в родных местах, на маминой делянке.
        Окурив собравшихся цветочным дымом, каток пополз вдоль борозды. Кулачковый механизм молотил жуков, не щадя ни старых, ни малых; картофельные кусты позади катка распрямлялись и расцветали на глазах. Среди жучиной популяции началась паника.
        - Геноцид! Геноцид! - неслись возмущённые крики. - Сельхозорудие массового поражения! Это хуже ядрёной бомбы! Страшнее химической атаки!..
        Несколько взрослых жуков успели развернуть крылья и унеслись кудато, должно быть, жаловаться. По счастью, Гаагский трибунал иски от колорадских жуков покуда не принимает, а на мнение американских правозащитников, которые непременно вступятся за своих соотечественников, Юрию Неумалихину было традиционно наплевать. Желаете шуметь, господа американьеры, шумите на здоровье, а если хотите, чтобы вас услышали, извольте вместо маловразумительных терминов «политкорректность» и «толерантность» подобрать понятные русские слова.
        В пять минут ближний и дальний планы были очищены от эмигрантов из штата Колорадо. Юра отогнал каток в сторонку, выключил мотор. Гриша разбирал упряжь, примеривая её на свою фигуру.
        -Земля всётаки чуток притрамбовалась, - сказал Юра, подходя. - Придётся тебе попотеть. Или давай каток запрягу.
        - Сам управлюсь, - ответил брат.
        Увидали бы иностранные болельщики, чем занимается недавний лидер знаменитой велогонки, умом бы тронулись от этакого зрелища. А в деревне и не такое видывали. За пару часов братья объехали не только ближний огород, но и на дальнем плану картошку окучили. Тренировочка вышла хоть куда, домой Гриша вернулся взмокший не хуже лошади.
        Забор к тому времени был починен, мама на кухне скоблила картошку, молодую - подкопанную специально ради приезда сыновей, Богородица сидел напротив и на обломке оселка точил ножи. Судя по всему, согласие в доме царило самое полное.
        - Каков хозяин, таков и нож, - говорил Богородица, пробуя лезвие пальцем. - Нож тупой, и хозяин такой. А у тебя ничего ножи, не запущенные. Это сразу видно, в каких руках нож побывал.
        - А как же без острого ножа в хозяйстве? - в тон отвечала мать. - Вот слушай, я тебе сказку расскажу про острый нож, А называется она «Как чёрт бабе вредил».
        Богородица кивнул, продолжая водить лезвием по бруску, и под этот тихий звук мама начала рассказ:
        Увидал чёрт, как баба обед готовит, и спрашивает:
        - Скажи, баба, в чём твой главный секрет ?
        - А чтобы нож был острым. Тупым ножом и капусту в щи не покрошишь.
        Обрадовался чёрт, схватил точило и уволок.
        - Я тебе стряпать помешаю! Притупился у бабы нож, а точила нет. Взяла баба старый сапог: ширкширк по подмётке - нож острей острого.
        Схватил чёрт сапоги, что в доме были, и тож уволок.
        - Ходите, дед с бабой, в лаптях, а ножа точить не смейте!
        А баба, как нож: притупился, взяла глиняную миску: ширкширк по донышку - нож острей острого.
        Чёрт осерчал, похватал миски, крынки да горшки и все как есть уволок.
        - Вари, баба, в чугуне, ешь с деревянной миски, а ножа не точи!
        А баба к печке подошла: ширкширк по шестку - номе острей острого.
        Подступился было чёрт к печке, да только пуп надорвал. С тем и прочь ушёл, понял, что не совладать ему с бабой.
        Богородица молчал, осторожно ширкал разделочным ножом по камню. Потом сказал:
        - А так оно и есть. Если дело знаешь хорошо, никакой чёрт тебе не навредит. Человек только сам себе навредить может, а чёрт даже в этом не помощник.
        Мама кивнула, поставила картошку на плиту, залила горячей водой.
        - Сейчас сварится, ужинать будем. Юра неприметно отозвал мать в сторонку, запоздало предупредил:
        - Манёк, напарник мой, он малость головой повреждён, так ты не удивляйся. А так он хороший мужик, добрый.
        - Ой, скажешь тоже! - мама замахала руками. Головой повреждён … Да если бы все люди, как твой напарник, были, то лучше и не нужно. Я с ним разговаривала, пока он забор чинил, - толковый дядька. Ты его слушай, он плохого не посоветует.
        - И ещё… - упорно гнул своё Юрий, - этот, как его, Саня из Жиркова, он больше тут не появится. Я с ним поговорил, и он всё понял.
        - Зачем ты?.. Он же убийца, он зарезать тебя мог!
        - Небось не зарезал бы. Гришка рядом стоял, на двоих он бы не полез.
        - Всё равно. Вот подожжёт теперь дом, что тогда?
        - Я же говорю: он всё понял. Ушёл он отсюда и больше не вернётся. Он же понимает, что если с тобой что случится, я ему голову отвинчу.
        - Не связывался бы ты лучше с ним!
        - А я и не связывался. Поговорили и разошлись.
        - Ох, не к добру это! И я, тоже хороша, язык распустила. Хорошо хоть ты драться не стал. Ты ведь не стал драться?
        - Вот ещё, драться с таким - кулаки марать, хуже чем о колорадского жука. Я с ним поговорил, объяснил попонятней, и он ушёл. А если бы подрались, так его бы унесли, сама понимаешь.
        - И говорить такого не моги!
        - Не буду говорить, - пообещал сын, отходя от матери, которую не успокоил, а только взбудоражил сильнее.
        На ужин ели картошку с чесночной толкушкой на постном масле. Больше никаких разносолов Юра не позволил; раз уж не привезли матери денег, так хоть объедать не будут. Очень уж не хотелось уподобляться пропойной деревенской молодёжи, живущей исключительно за счёт материных и бабкиных пенсий.
        После еды, когда на стол был выставлен раскочегаренный по случаю приезда сыновей самовар, мама словно невзначай, а на самом деле с дальним подходом завела речь о Гришином будущем. Спортивную карьеру она серьёзной не считала, полагая её чемто вроде школьной физкультуры; пятёрки Гришеньке ставят - и славно, а по жизни надо заниматься настоящим делом, которое будет кормить до самой старости. И конечно же, её беспокоило, что Гришенька - этакий красавец! - до сих пор ходит в бобылях.
        - К тётке Тамаре внучка приехала погостить, Люся, помнишь её? Вот славная девонька! В институте учится в Новгороде.
        - Люську помню! Такая вредина была! Я её рахитом ходячим дразнил. Худющая, и веснушек полный нос.
        - Веснушки добрую девку только красят. А у Люси веснушек не так и много. Зато на щеках умилки: улыбнётся - сердце тает. А что худая, так это когда было! Пацанкой и вправду доскадоской была, а нынче ты её, поди, и не узнал бы, как расцвела: сиськи кофту рвут, талия обозначилась, фигурка ожопиласъ. Загляденье да и только! Я бы такую с радостью в невестки приняла.
        - Ну мама, - рассмеялся Юра, - тебе бы в свахи идти! Такую красавицу расписала, что сам прямо пошёл бы да женился.
        - А ты молчи! - прикрикнула мать. - Не для тебя пою, охальник! Ты уже своё отженихался. Верочкато как поживает?
        - Чего с ней станется? Она дома сиднем сидит, у неё скоро не только фигурка, но и всё остальное ожопится, - небрежно сказал Юра и вдруг понял, что по Вере он соскучился, а по Надьке и того пуще. А они, наверное, беспокоятся: не слишком ли загостился глава семьи в стольном городе Москве. Они же не знают, что Юра до Москвы ещё и не доехал.
        И Юра произнёс, хотя и понимал, что слова его огорчат мать:
        - Нам, вообщето, уезжать надо. До завтра ещё побудем, а там и поедем.
        - Уже? - растерянно спросила мама.
        - А что делать? У Гришки гонка на месте не стоит. Ему велик надо чинить и догонять этого, как его, Кубарье. И мне пора, машинато казённая, не могу я её навсегда забирать.
        - Я думала, хоть до воскресенья побудете… А велик можно и тут починить, прежде вы сами велосипеды свои винтили.
        - Не, у Гришки велик не простой, гоночная марка; с ключом «семейка» к нему лучше и не подходить. Да и разбил он его так, что только мастер разобраться может, что там к чему. Я, например, не понял. Колесо чуть не в узел завязалось.
        - Мастер в Пестово есть, у рынка в ларьке «Металлоремонт». Спросите Колю Ключника, он вам любой узел распутает. Я ключ от замка потеряла, так он без образца новый ключик сделал, по замку.
        - Золотой ключик? - спросил Гриша.
        - Да нет, не очень. Побожески. Другие за такую работу столько берут, что и впрямь ключ золотой получается.
        - Только ведь нам не ключ надо, а велосипед.
        - Он и велосипед может, и зонтик, я же говорю - мастер. Теперь таких уже не встретишь, каждый свою гайку точит, а чтобы всё дело понимать - это только прежние мастера умели.
        - Ладно, уговорила, - согласился Юра, - заедем к твоему мастеру, Я его вроде даже помню, он прежде в ансамбле на саксофоне играл.
        Гриша слушал с сомнением, но не вмешивался. В яркой спортивной жизни ему встречалось много ключниковсаксофонистов, и он привык не слишком доверять рассказам об их удивительном мастерстве. Но, в крайнем случае, велосипед он всегда успеет отнять у слишком самонадеянного ремонтника.
        - Значит, уже уезжаете, - вернулась мама к тому, что огорчало её больше всего.
        - Не переживай, - постарался успокоить Юра. - Я теперь часто приезжать буду. - Может, и Надьку уболтаю погостить. А Гришка… куда он денется! - откатает своё и тоже приедет, покуда бабДунина Люська со скуки все кофты сиськами не изодрала.
        Посмеялись и пошли спать: Юра на диван, Гриша и Богородица - на сеновал.
        
* * *
        
        Выехали хотя и на следующий день, но на ночь глядя. Дела, дела… всех не переделаешь, а главное, трудно вот так взять и уехать, только приехавши. Мама упрашивала переночевать ещё одну ночку и выехать с утра, как добрые люди, но с этим уже не согласился Юра. В шесть утра выехать не удастся, в лучшем случае - в десять, а это значит, что в Пестово они попадут далеко после обеда. И где тогда, скажите, искать мастераремонтника? Потом будут суббота и воскресенье - выходные дни, а там - понедельник - день тяжёлый, и кто знает, не простоит ли «Металлоремонт» закрытым до самого вторника.
        - Как же вы, в темноте?.. - сокрушалась мама.
        - Фару зажжём, - успокаивал старший сын.
        - Ты же устал… не выспался!..
        - Ничего. В очередь вести будем. Манёк вон уже приобык за моториста сидеть, а теперь и Гриха поучится. Он порулит, а я покемарю часок. Так и доедем посменно. Зато в городе будем к утру, и всё получится типтоп.
        Против типтопа маме было нечего возразить.
        Загрузили в каток гостинцев, поцеловали маму на прощание, в сотый раз пообещавши приезжать чаще, и тронулись в путь. Мама пошла провожать сыновей, как водится, до околицы. Вровень с катком поднялась на пригорок и там остановилась, дальше идти не положено. Даже в войну уходивших на гибель мужиков за пригорушек не провожали. Махали оттуда платками, призывая возвращение, но сами не шли.
        - Ну что, - подал голос со своего ящика Богородица, - песню надо на дорожку?
        - Народную… - согласился Юра.
        
        Не забывай родные дали,
        Родных небес простор и высь.
        Не забывай, не забывай, о чём мечтали
        И в чём с тобой, и в чём с тобой мы поклялись!
        
        Вислые берёзы, век назад высаженные вдоль улицы, скрыли деревню, и стало казаться, будто и нет здесь ничего и не было нихогда. Если бы не езженая тропа, никто вовек бы не сыскал укрытую в лесах потеряшку. Недаром дано ей такое чудесное имя. А дороге быть езженой, покуда ушедшие в незнакомую жизнь сыновья и внуки, найдя или не найдя себя в этой жизни, всё же возвращаются в Найдёнку, навсегда или хотя бы в гости.
        Но одни несутся как очумелые и, не успев финишировать на очередном этапе, стартуют на следующем - скорее!., скорее!., не уступить жёлтой лидерской майки! - и некогда перевести дух, некогда заехать к точке самого первого старта, разве что благодетельное поражение позволит вернуться домой, чтобы зализать раны и набраться сил для нового рывка.
        А другие, медлительные и упрямые, живут так, будто слово дали не сворачивать с выбранного маршрута и никогда не возвращаться пройденной дорогой. Хорошо, если жизнь одарит их простыми мудростями, что родные дороги пройденными не бывают, тысяча километров - не крюк, а к маме заехать - всегда по пути.
        Сухонькая фигурка с рябиновой палкой в руке стояла на пригорушке, слепо глядя вслед отъезжающим. Что она может видеть больными глазами в такой дали? Разве что тёмное пятнышко катка… Едет ктото, а кто - разберипойми. И куда едет? Уезжает или в гости надумал?..
        Уже и уехавшие не различали позади ничего, кроме грозовой синевы леса, а женщина на прощальном пригорке всё стояла, глядя вслед.
        
        Не забывай, не забывай!
        
        ГЛАВА 10 ДАЛЬНЯЯ ДАЛЬ
        
        Эх, дороги!
        Народная песня
        
        
        Через полчаса начало темнеть, воздух, не испачканный городской гарью, приобрёл прозрачную фиолетовость, небо над головой вызеленело, потом стало меркнуть, и над полосой заката открыла глаз Венера. Звёзд становилось больше, багровый отблеск умирающего дня, не желая бледнеть, истончался, словно впитываясь в землю.
        - Церковь стоит, - произнёс Богородица и широко перекрестился.
        - Где? - Юра тормознул и принялся оглядываться в поисках несуществующей церкви.
        - Вон влево от дороги, на холме.
        - Нет тут никакой церкви… - начал было Юра, но осёкся.
        За неширокой мокрой ложбиной на холме стояла церковь. Виден был лишь чернеющий на фоне заката купол и крест на нём, немыслимо чётко врезавшийся в пламенеющее небо. Ошибиться было невозможно, но и поверить своим глазам - тоже.
        Юра гулко сглотнул слюну.
        - Нет тут никакой церкви, - повторил он вопреки очевидному, - и не было никогда.
        - Вот же она, - указал Богородица не рукой, а подавшись вперёд всем телом. - Прежде, может, и не было, а теперь поставили.
        - Кто?
        - Люди, кто же ещё?
        - В Охоне есть церковь, старинная, - подсказал Гриша. - Может, это мы её видим?
        - Какое - видим?! До Охоны двадцать километров, а церковь там не на холме, её и вплотную не сразу заметишь. А в этой стороне Сидорово верстах в трёх. Но там никакой церкви вовек не бывало.
        - А теперь, значит, есть.
        - Сам посуди, в Сидорове - и церковь! Кому она там нужна?
        - Людям.
        - В Сидорове, - словно маленькому принялся объяснять Юра, - три человека живут, да и те на зиму по городам разъезжаются. Прежде ещё бабка Матрёна была, да померла недавно. И что же, трое дачников церковь строить начнуг? Да ни в жизть!
        Купол с крестом молчаливо бросал вызов скептическим словам.
        - Где двое соберутся во имя моё, - продемонстрировал Богородица знание Священного Писания, - там и я буду третий средь них.
        - Ладно, - сказал Юра. - Я хотел к Эваново ехать, на Карелию, через Кордон. Так ближе получается, и дорога там, говорят, лучше. Но можно до города и через Сидорово, Барсаниху и Охону добраться. Лишних десять километров выйдет, но ради такого дела - не жалко. Поехали церковь смотреть.
        - Смотреть можно и отсюда. Вон она как хорошо видна.
        - Нет уж, поехали! - вся рациональная натура моториста асфальтового катка протестовала против увиденного чуда, и остановить Юрин каток теперь бы не смог никто.
        Сворачивать к Сидорову не пришлось. Едва каток сдвинулся с места, хрупкое видение распалось, открыв свою тайну. Округлая вершина большого дерева в ближайшей ложбинке, а на холме - одинокий телеграфный столб с поперечной перекладиной. Представ поодиночке, они сразу обнаружили свою материальную природу. Только в час заката и с однойединственной точки путник может видеть нерукотворный собор. Для всех остальных чуда не существует.
        - Вот видишь, - произнёс Юра почемуто с сожалением. - Я же говорил, что никакой церкви тут нет.
        
* * *
        
        Как всётаки несправедливо устроен мир! Асфальтовый каток - механизм, во всём сродный асфальту, - но страха ради милицейского не смеет показаться на скольколибо приличной трассе. И чем мирная машина сумела травмировать нежную душу майора Синюхова?
        Глухой ночью, когда лишь точки бессонных созвездий прокалывают мрак, братья Неумалихины и примкнувший к ним Богородица выбрались на большую дорогу. Вообщето, от Карельского Пестова Юре следовало свернуть направо, через Вятку и Лесное спешить к Твери, но мастер, способный починить всё на свете, жил в городе Пестово, и Юра, не рассуждая, свернул налево. Не пешком же Гришке идти, когда старший брат с машиной рядом. Верный данному обещанию не поворачивать по собственным следам, он уже прикидывал в уме, как будет выбираться из неудобной ситуации. Вообщето, в Москву можно и через Сандово ехать, поезда едут и даже раза два в неделю доходят. Крюк, правда, получается километров сто, не меньше. Впрочем, этих крюков уже была полная ноша и ещё будут. Российские дороги прямо не идут.
        На рассвете, как и ожидалось, подъехали к городу. Каток миновал красивый столб с чеканной надписью «Пестово». На некоторый срок население города превысило 15 850 человек.
        Город Пестово молодой, иные его жители старше самого города, а вот название древнее и непростое. Народная молва производит название города от медвежонкапестуна, хотя на самом деле происходит оно от слова «пясть», то есть ладонь, сложенная горсточкой. Когда в одном месте словно в пясточке собралась и добрая пахотная земля, и луга, и хороший боровой лес, да тут же ещё и вода - озеро или речка, - вот такое место и зовут Пестовым. Таких мест на Руси немало, есть поблизости Карельское Пестово, есть Пестово Русское и в Тверской области деревня Пестово имеется, а в Московской области, говорят, стоит посёлок Пестово, с ударением на первом слоге, но тоже наверняка из той же дружной семьи.
        К рынку подоспели вовремя: «Металлоремонт» был ещё закрыт, но хозяин, Коля Ключник, бывший саксофонист, известный в этом качестве всему городу, уже отвинчивал болты на железной шторе, готовясь к началу трудового дня.
        Юра подогнал каток вплотную к ларьку, заглушил дизель и спрыгнул на землю.
        - Доброе утро, - сказал он. - Мы по вашу душу.
        Коля оглядел махину катка и, предупреждая вопрос, сказал:
        - Болванок для бульдозерных ключей нет. С ними вообще последнее время перебои.
        - А у нас не бульдозер, - поправил Юра. - У нас - велосипед.
        Коля ещё раз оглядел каток и кивнул:
        - Хороший велосипед. Прочный.
        - К сожалению, не очень, - вновь поправил Юра, принимая от Гриши пострадавшую гоночную машину.
        - Вы мне хотя бы ларёк дали открыть! - взмолился Коля.
        - Так вы открывайте, мы подождём, - в голос согласились братья, но мастер уже склонился над велосипедом, разглядывая исковерканное переднее колесо.
        Смотрел он долго и внимательно, потом спросил:
        - Что я вам плохого сделал, что вы это мне привезли? Вы посмотрите, у него переднее колесо в спираль Мёбиуса скручено! Как вам это вообще удалось?
        - Это оно само, - посетовал Гриша. - А нам бы его обратно раскрутить.
        - Задача топологически неразрешимая, - произнёс Коля, самой лексикой доказывая, что недаром он считается одним из образованнейших людей на пестовском рынке. - Хотя раз оно так закрутилось, то можно и назад перевернуть. Будем думать.
        Думал он долго, и чем дольше думал, тем несчастней становился. Современный гоночный велосипед машина нежная, с какойнибудь «Украиной» Харьковского велосипедного завода его роднит только название. С тисками и кувалдой к нему лучше не подходить.
        - …ну хорошо, - бормотал Коля, - это я, положим, растяну, даже знаю как… а тут как быть? Это тебе не железо, набело не загладишь, значит, сопротивление воздуха и скорость не та… Подвеску бы подвижную поставить, да некуда. С виду велик не велик, а халтурить не велит…
        Наконец, Коля поднял голову и, виновато улыбнувшись сквозь усы, признался:
        - Не, братцы, как было - не получится. Моцарта слабать, конечно, можно, он даже и ездить станет, но ведь вам нужно понастоящему. Значит, ставить запасное колесо. Неужто у вас запаски нету?
        - Откуда у него на велике запаска? - сказал Юра. - Гоночник, в нём всё лёгкости подчинено. Это у меня на катке запаска есть, а у него нету.
        - У тебя, говоришь, есть запаска? - переспросил Коля. Он подошёл к катку, зачемто померил штангенциркулем толщину обечайки, почесал в затылке и вновь уплыл в глубины инженерной мысли. Можно было разобрать только, как он бормочет: - Вилка узка, таскает по три куска, надо бы развесть, чтоб таскала по шесть.
        Пословицы этой Юра прежде не слыхал, мама обычно говаривала: «Ложка узка, таскает по два куска, надо бы пошире, чтоб таскала по четыре». А вилка, значит, в любом формате оказывается на треть производительнее.
        - Так! - заключил Ключник. - Помните мою доброту, сделаю всё как следует быть. Запаску с катка снимем и поставим на велосипед. Вилку малость придётся расширить, рулевую тягу тоже усилим, и всё у нас будет как надо.
        - С ума сошёл? - спросил Гриша. - Я же с таким колесом с места не сдвинусь.
        - Ты сначала дослушай, - категорически потребовал мастер. - Тебе с места сдвигаться и не надо будет, он тебя сам повезёт. Смотри, запаска у катка большая, ёмкая, там всё, что надо, поместится. Я там одну штучку поставлю…
        - Мотор?! - гневно возвысил голос велосипедист.
        - Обижает, - пожаловался в пространство Коля. - Велосипед с мотором всё равно, что девушка с бородой - ни красоты, ни мужественности. Я тебе подвеску новую установлю, собственного производства. Вот смотри, - Коля вытащил из кармана мятый листок и огрызок карандаша, принялся вычерчивать маловразумительные каракули, - это вилка твоего велосипеда, она будет опираться не на ось, а на обод колеса, а с осью будет соединяться подвижной штангой - вот так. Чтобы колесо вращалось, здесь мы поставим шестерню с асигментным зубом, ну и на колесе с внутренней стороны тоже зубы отфрезеруем; я так думаю, что модульдва в самый раз подойдёт. А вот с опорным подшипником ещё помозговать нужно, триста пятый, боюсь, мал окажется.
        - Всё это хорошо, - сказал Гриша, - но какое отношение имеет…
        - А ты смотри! - вскричал Коля Ключник, тыча пальцем в свой набросок. - Центр тяжести у твоего велосипеда где - вот он. А точка опоры - вона где! Значит, у нас возникает вектор силы, направленный вперёд. В школе учился, параллелограмм сил рисовать умеешь?
        - Уметьто умею, - протянул Гриша, - одного не понимаю: ну, повернётся колесо один раз, а дальше?
        - А дальше - опора скользящая, подвижная штанга подтянет её вверх и опять колесо начнёт поворачиваться.
        - Так это же вечный двигатель получается…
        - А, дошло!.. - закричал Коля торжествующе. - Вот его я тебе и поставлю на велосипед. На простом велосипеде вся эта механика не поместится, а этому колесу, - Коля пнул ногой валец, - в самый раз окажется.
        - Так ведь вечный двигатель невозможен! - пытался вразумить образованный спортсмен.
        - Кто тебе это сказал?
        - Это все знают.
        Коля даже крякнул огорчённо.
        - Не помню, кажется, Эйнштейн говорил: когда все знают, что какаято вещь невозможна, непременно находится ктото, этого не знающий. Вот онто и делает открытие. Короче, так - хотите, делаем вашу машину прямо сейчас, пока заказчик не пошёл. Сегодня пятница, народу будет много.
        С катка сняли третий валец, который почти всю дорогу бесполезно висел в воздухе, промыли от закисших остатков одуванчиковой барды. Коля сунулся внутрь, шетиня усы, принюхался к пьяному аромату, сказал уверенно:
        - Вот сюда наварим стальную полосу и по ней нарежем зуб. Для этого патрон нужен и делительная головка. У вас есть?
        - Нету, - отозвался Юра.
        - Ладно, ради такого дела - из дома принесу. Ну так, с опорным подшипником что решаем?
        - А кто у нас мастер?
        - Правильно, вали всё на рыжего!
        Юра пожал плечами. Рыжих среди них не было, разве что Богородица, да и то самую малость.
        На безотказном катке, который теперь смело можно было назвать двухвальцовым, скатали домой к Коле; привезли сварочный аппарат и делительную головку, но к работе Коля приступить не успел - появился первый заказчик: тётка раннепенсионного возраста.
        - Здравствуйте, - сказала она и замолкла в затруднении.
        - Ну, здравствуйте, - согласился Ключник, выжидательно глядя на тётку и явно не собираясь задавать наводящих вопросов.
        - Ключ надо, - наконец сформулировала бабка задачу, - от хлева.
        - Надо - сделаем, - Коля пожал плечами. - Образец давай.
        - Где ж я его возьму? Ключ один был, да потерялся.
        - Тогда - замок неси. Попробую по замку сделать.
        - Так замок на хлеву висит, запертый. Как я его принесу?
        - Мамаша, - истово произнёс Коля, - сама посуди, ну как я тебе ключ сделаю, ни образца, ни самого замка не видавши? Как я узнаю, какой ключ тебе нужно?
        - Обычный. Чтобы хлев отпирал.
        - Поди да купи новый. А старый выкинуть можешь.
        - Куда я его выкину, хороший замок? И потом он на хлеву висит, замкнутый; поросёнок там заперт - кормить пора, а дверь не открыть.
        - Горе мне с вами! - взмолился Коля. - Ну какой там у тебя замок, скажи толком!
        - Калачиком.
        - Ты бы ещё сказала - сайкой! Ключ от него какой - плоский, круглый?
        - Такой, длинненькой…
        Коля застонал.
        - Ой, трудно мне с вами! Ну хорошо, сейчас покажу образцы… - Коля вынес из будки штук пять болванок от навесных замков. - Показывай, какой у тебя ключ был.
        - Так вот же мой ключик! - закричала тётка и попыталась ухватить одну из болванок.
        - Постой! - сурово осадил заказчицу Коля. - Это ещё не ключ, его ещё точить нужно. В общем, иди, погуляй минут пятнадцать, пока я работать буду.
        Бабка покорно удалилась.
        - Видали, - спросил Коля, - с кем приходится работать? И вот так постоянно, дня не проходит, чтобы какойнибудь беглец из паноптикума не явился. Я бы эту дуру прогнал, да поросёнка жаль, голодный сидит.
        Коля удалился в будку, там зажужжал фрезернокопировальный станок. Через пять минут мастер вновь появился на улице.
        - Вот и все дела. Первые тридцать рублей, можно сказать, заработал.
        - Как же всётаки без образца? - спросил Гриша.
        - А зачем ему образец? Это же не замок, а недоразумение, его против честных людей вешают. Такие замки все одним ключом открыть можно. Как говорится: замок замок на замок, чтобы замок не замок. А вот ваша задачка - это да… Давно ты с этой запаской ездишь?
        - Года нет, - сказал Юра, которому вдруг стало жаль каток, ни с того ни с сего потерявший один из трёх вальцов. Прежде, бывало, ругался на лишний стальной цилиндр, поминал пятую ногу, а теперь - как не хватает чего.
        - Годик, говоришь, скоро? Самое время, чтобы зубки резались. Вот мы ему сейчас зубыто и нарежем.
        - А хватит модульдва? - спросил Гриша, которому эти слова не говорили ровным счётом ничего.
        - Как это - не хватит? - удивился Ключник. - Такой зуб на поворотных башнях морских орудий стоит и вполне держит.
        - Тогда давай, - согласился велосипедист.
        Первые два зуба Коля отфрезеровал сам, третий, под его присмотром, сделал Юра, а дальше Юра работал уже самостоятельно, а Коля разбирался с пошедшим, наконец, заказчиком. Отремонтировал пожилой даме такой же пожилой, как и она, зонтик. Наточил ножницы владелице частной парикмахерской. В хлам разругался с самой первой заказчицей, посчитавшей, что тридцать рублей за ключ, сделанный по наитию, без образца, - слишком дорого. Короче, вертелся, как электровеник. Экономисты говорят, что один ключник должен приходиться на сорок тысяч населения. Он их успевает обслужить, а они его - прокормить. В городе Пестово, даже вкупе с районом, сорока тысяч народу нет, но не ездить же людям изза потерянного ключика в Боровичи… Вот и приходится быть мастером на все руки - лудить, паять, ЭВМ починять. А в перерывах - изобретать вечный двигатель. Без вечного двигателя кустарьодиночка в маленьком городке пропадёт.
        К обеду внутренность снятого вальца украсилась зубчатой дорожкой, и Коля приступил к монтажу подвески. При этом он успевал непрерывно говорить, делясь житейскими наблюдениями и немудрящей житейской мудростью:
        - Тут одна есть, так она ключ от дома каждый месяц теряет. Я новый уже могу с закрытыми глазами выточить, по памяти. Я ей говорю: брелок купи или цепочку и носи на шее. Нет, отвечает, брелок - дорого. А сколько она денег у меня оставила - сказать неловко. Мнето что - доход, а ей убыток. А ещё недавно один из наших бизнесменов заходил. Выточи, говорит, ключ к финансовому успеху.
        - И что?
        - Выточил. Из латуни, правда; золота он мне на заготовку пожалел. А так всё честь по чести, вот такенный ключик, полированный, лаком его покрыл, чтобы лучше блестел.
        - А финансовый успех?
        - Куда ж он денется? Покуда не весь лес повывели, финансовый успех нам обеспечен. Вот ключей от счастья почемуто ещё никто не заказывал. Хотя его так просто не выточишь, счастье штука уникальная, а станок, сам понимаешь, фрезернокопировальный. И вообще, такой ключ не резать, а ковать нужно, да ещё и собственноручно. Слыхал небось: каждый сам кузнец своего счастья.
        - А что, - спросил Юра, - ключи от города ты сделать можешь?
        - От Пестова? Запросто.
        - От Москвы. А то едем и никак добраться не получается. А был бы ключ, небось духом бы домчали.
        - Не, от Москвы не могу. Сам посуди, я же не москвич, так, проездом бывал, а чтобы настоящий ключ сделать, нужно в городе жить, да не просто туда переехать, а от дедовпрадедов, чтобы не только ты в городе, но и город в тебе жил. А который приезжий, он, может, и успеха добьётся, и всё такое заведёт - прям, вся Москва у его ног. А приглядись - нет у него от города ключа, в лучшем случае - отмычка.
        - Слышь, Гришка, о тебе говорят!
        - А я и не москвич, - отвечал Гриша. - Я гражданин мира.
        - Безродный космополит? - весело спросил Коля.
        - Нее, не безродный. Мама у меня в деревне живёт. А в Москве я тоже… проездом. Профессия у меня такая, чтобы ездить.
        - Ну давай, сейчас починим твой агрегат - и поедешь.
        К этому времени подвижная штанга и шестерня с асигментным зубом уже были установлены, так что валец вздрагивал и порывался уехать сам по себе. Пришлось подтащить с обочины пару булыжников покрупнее и подложить вместо тормозных башмаков. На оси Коля установил родное велосипедное колесо, слегка поправленное, так что теперь всякий мог видеть, что оно закручено спиралью Мёбиуса.
        - Этото зачем? - поинтересовался Юра.
        - Для скорости, - загадочно ответил мастер.
        Велосипедная вилка и впрямь оказалась узка для чудесного колеса, но, несмотря на сопротивление упругого материала, Коля сумел развести её до потребной ширины. Велосипед с асфальтовым вальцом вместо переднего колеса смотрелся странно и угрожающе.
        - Не позволят мне на таком в гонке участвовать, - покачав головой, сказал Гриша. - Спортивная общественность меня не поймёт.
        - Ничего, - успокоил Ключник, - главное до Франции в срок добраться, а там сменишь машину и поедешь, как привык.
        - В срок не получится. Я уже на два дня от гонки отстал. Боюсь, что меня с соревнований сняли.
        - А ты не бойся. Машину я тебе строю быстроходную, постараешься, так поспеешь.
        - Так ведь уже не поспел. Мне на старте вчера утром надо было быть.
        - Была б машина уже, было бы уже, а у тебя она вон какая широкая. Поспеешь.
        - Как?
        - А вот так, смотри, - Николай вновь вытащил замызганный клочок бумаги и карандаш, принялся писать, припоминая чтото по ходу дела и страдальчески морща лоб.
        Юра заглянул через плечо, но при виде формулы со знаком квадратного корня в знаменателе отвернулся. С алгеброй у него всегда были нелады.
        - Вот это - главная формула теории относительности, - сказал Коля, кажется, удовлетворившись видом написанного. - Называется - преобразование Лоренца.
        - Теорию относительности придумал Эйнштейн, - твёрдо сказал Юра. - Я это точно знаю.
        - Верно, - согласился Коля, - теория Эйнштейна, а преобразование - Лоренца. Так оно всегда бывает - один теоретизирует, а другой преобразует.
        - И что дальше?
        - А дальше следует парадокс близнецов. Если взять двух близнецов, то тот, который быстрее ездит, медленнее старится, - Коля перевёл изучающий взгляд с одного брата на другого.
        - Мы не близнецы! - хором сказали братья.
        - А это и необязательно близнецами быть. Главное, ездить с разной скоростью.
        - Врёшь ты всё, - грубо сказал Юра.
        - Вот она, людская благодарность! - лицемерно вздохнул Коля. - Ну да уж ладно, судьба моя такая - за людей страдать. Слушай главное, Вот видишь, буква «эс»? Это скорость света. А вот это «вэ» - твоя скорость. И как только ты начнёшь ездить быстрее скорости света, то время у тебя пойдёт назад.
        - Как это назад? - переспросил Гриша.
        - Как рак ползает, взадпятки. Выедешь сегодня, а приедешь в нужное место вчера утром. Главное, за временем следить, чтобы к троглодитам ненароком не укатить. Часы у тебя есть?
        - Вот часы, - тихо сказал Богородица, извлекая изза пазухи командирские часы в хромированном корпусе. Он помолчал немного и признался: - Я их выцыганил у одного, ещё когда не знал, кто я такой. А теперь они у меня на совести, как камень тикают. Выбросить жалко, носить стыдно. А тут - для дела нужны.
        - Ага, с календарём, - похвалил Коля, - как раз такие, что надо. Будешь ехать, на часы не ленись поглядывать, к месту тебе нужно прибыть вчера утром. А теперь кто скажет, с какой стороны у нас Франция?
        - Вроде бы - там, - Юра махнул рукой в сторону бывшего аэродрома.
        - Ну, народ, географы хреновы! Франция отсюда налево, понял? Уж такието вещи знать надо. Давай велосипед разворачивать, чтобы брату твоему лишнего поворота не делать. Машина, сам понимаешь, инерционная, на поворотах её заносить будет, особенно на скорости.
        - Когда он со скоростью света поедет, - встревожился Юра, - его на повороте, случаем, за орбиту Юпитера не занесёт?
        - Гонщик у нас кто? - строго спросил Коля. - Вот пусть на дорогу смотрит внимательней.
        - Ты только что говорил на часы смотреть.
        - Вот именно, одним глазом на дорогу, другим на часы.
        - И всётаки это не велосипед, - сказал Гриша. - Велокаток с подвеской. Неспортивно на таком ездить.
        - Меньше разговаривай, больше педали крути и смотри в два глаза, - посоветовал старший брат. - Видали, на катке ему ездить неспортивно! Садись да поезжай, скатертью дорога!
        - Дорога скатертью у него позади появится, - подсказал Богородица. - Он международную трассу проложит: Пестово - Париж. Гонки на ней будут проводить ежегодные: «Формула 2П»… на велокатках. Правда, без подвески. С подвеской действительно неспортивно выходит.
        - Вот видишь? - сказал Юра. - Человек знает, что говорит. Так что - до скорого!
        Велокаток развернули носом в сторону Парижа, Гриша привычно скорчился в седле, нажал на педали.
        - Туго идёт…
        - Ничего, - успокоил Коля, - это на первых порах, пока не разогнался. Смазка там загустела. Верти веселей - разработается.
        Юра прощально хлопнул брата рабочей рукой по спортивной спине, и от толчка механизм сдвинулся с места и сперва неуверенно, со скрипом отправился в путь.
        - Эх, не подумал! - вскричал вдруг Коля. - Переездто через железную дорогу действительно там, куда ты показывал… А… теперь его уже не остановишь!
        Велокаток подъехал к пешеходному переходу через железнодорожную линию, с громким треском раздробил бетонные плиты, преграждающие проезд, вдавил в землю вкопанные рельсы и, постепенно набирая скорость, двинулся по Советской улице. У магазина «Волхов», издав аварийный визг, свернул на Ленина; там его и впрямь чуть было не занесло чёрт знает куда, но опытный гонщик справился с управлением, вырулив на Пионеров. Этого, впрочем, провожающие уже не видели.
        - Както он доедет? - вздохнул Юра.
        - Нормально доедет, - пообещал Коля. - Я знаю.
        - Ещё один всеведущий? - поинтересовался скептикмоторист.
        - Нет. Просто радио надо слушать. Брат твой нашёлся ещё вчера, и тогда же стартовал на очередном этапе велогонки. Так что не боись - доедет.
        - Погоди! Это что же получается: эти два дня Гришка тут со мной был и там во Франции?
        - Ну дык, - вызывающе деревенски ответил Ключник. В глазах его прыгали довольные чёртики. - Я потому и согласился велосипед переделывать, что знал - сегодня получится.
        - Но ведь так не бывает, чтобы разом в паре мест.
        - Ещё как бывает, называется - петля времени. Случается, время петлёй Мёбиуса закручивается. Думаешь, я зря на ось ваше гнутое колесо ставил? Конечно, получается парадокс. Слыхал такое слово? Это, когда человек такой дока, что разом в паре мест может находиться.
        - Фиг с ним, - сказал Юра. - Пускай парадокс, лишь бы доехал нормально. Сколько мы вам должны?
        - Ой, - вздохнул Коля. - Если на деньги считать, то у вас таких нет. Так что, наливай стакан - и будем в расчёте.
        - Стакан чего? - не понял Юра.
        - Не иначе - молока, - с презрением ответил Ключник.
        - Я сейчас! - крикнул Юра и убежал. Вернулся он через минуту, с полуторалитровой лимонадной бутылкой, полной молока.
        - Рынок уже закрывался, - радостно сообщил он, - но я там Нину Берёзкину встретил, из Горки, так у неё как раз полтора литра оставалось. Вот! У Берёзкиных знаешь какое молоко? Почти как у мамы!
        - Я так и знал, - обречённо произнёс Коля. - Нормальные люди ко мне не ходят… Ну куда я дену молоко?.. Не пить же его в самом деле?
        Он подошёл к ларьку, принялся опускать железную штору. В каждом движении мастера сквозила покорность недоброй судьбе.
        - Постой, жаланненькой! - раздался голос.
        Мужчины оглянулись. К ларьку изо всех сил спешила бабка, очень похожая на самую первую заказчицу этого дня.
        - Ох, едва поспела! Сделай божескую милость - ключ у меня потерялся, новый нужон.
        - Какой ещё ключ?! - на вдохе вопросил Николай.
        - От хлева. Телёнок там запертый, с утра голодный. Ревмя ревит, бедной, а я и поберечь его не могу. Вся обыскалась - нет ключа.
        - И запасного у тебя нет? - для порядка задал Коля бессмысленный вопрос.
        - Нету.
        - И замок не принесла, на двери висит?
        - Где ж ему ещё висеть? На двери.
        - Ну чем я провинился перед судьбой?! - на рыдающей ноте взмолился Коля. - В жизни никому дурного не делал, за что же меня так наказывать?
        Поднял штору, которую так и не успел запереть, и сказал уже нормальным голосом:
        - Сейчас принесу образцы, покажешь, какой у тебя ключ был.
        
* * *
        
        - Есть тут моряки?! - призыв остался без ответа. Несмотря на час пик, столовая на Вокзальной улице была почти пуста; за одним столиком натужно беседовала пара молодых любителей пива, да имелось человек пять обедающих, каждый из которых старался занять отдельный столик. Заводить знакомства в таком месте никому не хочется.
        Подвыпивший мужичонка лет шестидесяти с виду оглядел победным взором зал и вновь громко спросил:
        - Есть тут моряки?
        Моряков поблизости не наблюдалось. Слишком далёк город Пестово от ближайшего моря, а река Молога хоть и считалась полета лет тому назад судоходной, но последние десятилетия обмелела, как и все русские реки, и сейчас уже никто не припомнит, когда последний раз поднималась баржа от Рыбинского водохранилища до устья речки Меглинки..
        - Море, море, не может жить без моряка! - затянул мужичонка на ни с чем не сообразный мотив.
        На песню отклика тоже не последовало.
        - Я моряк! Слышите?
        Куда там, не слышат.
        Морячок огляделся ещё раз и, безошибочно выделив среди посетителей Юру и Богородицу, двинулся к их столику.
        - Держи краба! - объявил он, протягивая руку. Богородица вежливо пожал немытую пятерню.
        - У меня день рождения сегодня, - пояснил морячок, - поэтому я праздную, потому что я моряк! Я в Цусимском сражении участвовал!
        Последнее заявление, громкое, на весь зал, наконец нашло отклик. Гражданин в соломенной шляпе, явно сельский интеллигент, вскинул голову и неосторожно произнёс:
        - Цусимское сражение сто лет назад было.
        - Вот именно! - вскричал мужичокморячок. - У меня день рождения сегодня, мне сто шесть лет!
        - Ты что, в шесть лет в Цусимском сражении участвовал? - неделикатно поинтересовался Юрий.
        - Участвовал! - уверенность цусимца не знала границ. - Я сыном полка был у маршала Жукова. Наша военная молодость, СевероЗападный фронт!..
        - И во сколько же лет вы были сыном полка у Жукова? - уточнила соломенная шляпа, очевидно, крепко верившая в логику и арифметику.
        - Был! - вопреки логике и арифметике упорствовала морская натура. - Сначала в Цусимском сражении, а потом на фронт сбежал к маршалу Жукову! Он меня лично знал… Мне сто шесть лет, у меня день рождения сегодня, - последнее прозвучало как окончательный и неопровержимый аргумент.
        - У тебя каждый день день рождения, - внесла свою лепту буфетчица.
        - А ты молчи, ты меня и вовсе не знаешь. Я вообще тут проездом. Сейчас на сандовский поезд сяду, и поминай, как звали, уеду в родные Харовичи. Там меня каждая собака знает, спроси кого хошь, всякий скажет, что я у Жукова служил в Цусимском сражении. Я моряк, моряка все знают! Неосторожно произнесённое название деревни вовлекло в разговор ещё одного человека. Прежде этот коренастый, пожилой, но ещё крепкий мужчина ел шницель с таким серьёзнопрезрительным видом, что даже морячок не решался обратиться к нему со своими песнями. И вот теперь, оторвавшись от шницеля, мужчина спросил:
        - У кого ты в Харовичах живёшь? В чьём доме?
        - Я в собственном доме живу.
        - Где? Который дом?
        - Ты что, Харовичи знаешь? Так мой дом второй, при въезде со станции. Двухэтажный, с балконом. Антипов Андрюшка напротив живёт, бульдозерист.
        На лице основательного отразилась тяжкая мыслительная работа, недоумение и, наконец, злость.
        - Ты мне зубыто не заговаривай! Напротив Антипова дом директора лесхоза! Двухэтажный. С балконом, но не твой.
        - Так я и есть директор лесхоза!
        - Ври, да не завирайся! - коренастый побагровел. - Я в тех краях двенадцать лет председателем колхоза оттрубил, кого другого, а директора лесхоза я отлично знаю! А ну отвечай, кто ты такой?
        - Я директор лесхоза, - морячок был неумолим.
        - Ну всё. Конец моему терпению! Я ведь времени не пожалею и завтра же к тебе в Харовичи приеду. Я узнаю, кто ты таков!
        - Я директор лесхоза.
        - Я прямо сейчас поеду в Харовичи вместе с тобой! Пошли, поезд через двадцать минут.
        - Куда пошли? У меня день рождения, я праздную. Мне сто шесть лет стукнуло!
        - Интересно, сколько ему на самом деле? - шепнул Юра Богородице. - На вид вряд ли больше шестидесяти, так что он и сыном полка быть не мог. А сколько на самом деле?
        - Говорит, сто шесть, - ответил Богородица.
        - Но ты же знаешь, сколько на самом деле.
        - Раз говорит, значит, сто шесть и есть. Зачем же человеку вратьто?
        - Бывали мы с Италии, где воздух голубой! - запел директор лесхоза.
        Коренастный председатель плюнул и, не допив компота, пошёл на поезд. Засобирались и Юра с Богородицей. Облегчённый, потерявший третий валец каток стоял на прежнем месте у киоска «Металлоремонт». Коля Ключник, так и не ушедший домой, а продолжающий дорабатывать горячий базарный день, высунулся в окошечко, придирчиво оглядел усечённый вариант катка и предложил напоследок:
        - Может, и вам машину модернизировать? Задешево, только за материал, а за работу ничего не возьму, для интереса сделаю. С ветерком полетите.
        - Спасибо, - отказался Юра. - Он у нас и без того модернизированный, дальше некуда. А с ветерком ездить нам без нужды, много их, любителей кататься с ветерком.
        - Какой же русский не любит быстрой езды, - произнёс Коля, помолчал, но не дождавшись отклика, вздохнул: - Эх вы, неначитанные! Ладно, поезжайте, как умеете. А если что, возвращайтесь, починю ваш экипаж.
        - Не можем мы возвращаться, - пояснил Богородица. - У нас слово дадено, назад не поворачивать, пока до Москвы не доедем.
        - До Москвы крюк не велик. Шофёры, что домики возят, за сутки оборачиваются. С вечера выезжают, ночь в пути, день там, а к утру следующего дня - дома. Так что, как назад будете - заезжайте.
        - Непременно, - обещались путешественники. Подобные обещания всегда даются искренне, хотя редко выполняются.
        Когда отошли от ларька, Юра наклонился к Богородице и испуганно шепнул:
        - Ты видел, что он там пьёт?
        - Нет, а что?
        - Молоко наше нетронутое стоит, а он пиво хлещет.
        - И что? Не водку же…
        - А ты на бутылку посмотрел? «Балтика» №9! Получается, что один, два, три он уже выпил, до девяти добрался! Сколько же можно?
        - Может, у него обратный отсчёт? Десять, девять…
        - Ага, а как до единицы допьётся, тут и стартует. Вот так и пропадают русские самородки. Кулибин, говорят, так пропал, художник Саврасов, писатель Помяловский… А ещё говорят, губит людей не пиво… Нет уж, именно пиво и губит.
        Интересно, откуда Юрий Неумалихин, никогда не отличавшийся чрезмерной грамотностью, знает такие подробности культурной жизни России XVIII-XIX веков? Не иначе автор вложил в уста героя собственные свои мысли и думает, что всех перехитрил, что читатель ничего не заметит. А читатель, он умной! - он всё замечает…
        - Молока мы ему купили, - успокоительно произнёс Богородица. - Может, одумается ещё или хотя бы номер у «Балтики» снизит. Взрослый человек, изобретатель, должен понимать, в конце концов.
        Повздыхали, а затем начали собираться в дорогу. Зачемто подъехали к вокзалу, возможно, желая убедиться, что Москва есть на свете, раз туда ходят поезда. Поездов до Москвы в расписании не было, был лишь беспересадочный вагон, что дважды в неделю прицепляется к сандовскому поезду. Сандовский поезд, вместе с прицепленным беспересадочным вагоном ушёл пять минут назад. Должно быть, разозлённый председатель переезжает сейчас реку Мологу, глядя в окно, потихоньку успокаивается и забывает встречу с бессовестным вралём, объявившим себя директором лесхоза. Сколько таких вралей встречается на нашем пути, каждого к стенке не припрёшь, да и незачем это.
        А вот морячок попрежнему гулял, празднуя своё ежедневное столетие.
        
        Нелёгкой походкой матросской
        Идём мы навстречу врагам,
        А после с победой геройской
        Вернёмся к родным берегам…
        
        Даже композитор Жарковский не смог бы признать свою музыку в этом исполнении.
        - Подвезти его, что ли? - вслух подумал Юра, глядя на нелёгкую походку певца. - Харовичи вроде по пути.
        «Пьян, да безобиден», - рефреном прозвучала несказанная мысль.
        - Зачем? Ему и так хорошо, - возразил Богородица.
        - Ой, ребятки, а нас не подвезёте?..
        Опять старуха с вечными кутулями и чумазый внучонок за руку, и надо подвозить, хотя старухина деревня лежит совсем не в той стороне.
        
* * *
        
        До Сандово они всётаки добрались, а там их снова подвело любопытство. Три главные беды, не позволяющие странникам попасть в Москву: старушкипопутчицы, майор Синюхов и любопытство. Последнее самое обидное, ибо некого клясть, кроме самих себя. Ехали себе ехали по ровному асфальту, надеясь, что в Тверской глубинке майор Синюхов не водится, и правильно надеялись, между прочим, поскольку Синюхов к тому времени был уже не майором, а подполковником, и тут вдруг указатель: «Найдёнка - 3 км». Разумеется, свернули. Деревня оказалась как деревня: пять жилых домов. Только этим она и сходствовала с Юриной родиной, так что не стоило вальцы тереть. Но сделанного не вернуть, и пришлось колесить просёлками, выслушивая ни с чем не сообразные советы аборигенов. Чаще всего почемуто предлагали дождаться автобуса, который будет через два дня. Оно бы хорошо, погрузил каток на автобус и езжай себе, ни о чём не беспокоясь… Одно беда - не лезет каток в двери старенького пазика. Сначала автобус через два дня ожидался на Сандово, потом на Красный Холм, из чего можно было заключить, что путешественники всё же кудато
двигаются. К несчастью, Юра вовсе не знал этих мест и путал город Холм Новгородской области с Красным Холмом - таким же райцентром, но области Тверской. Что делать, предки не особо озабочивались разнообразием названий и в одинаковых местах давали сёлам схожие имена. Посчитать, сколько проехато Горок и Борков - так наверняка собьёшься, никакого образования не хватит. И Сандово с Сонково тоже нетрудно спутать, если сами не местные и едете куда глаза глядят и язык ведёт. Язык, как известно, может довести до Киева, но никак не до Москвы.
        И всё же Москва приближалась. Была бы у путешественников хоть какая ни на есть карта, поглядели бы и поняли: сейчас, главное, никуда не сворачивая, добраться в Кашин (даже катку всего день езды!), там мост через Волгу и город Калязин, а ещё через день - Сергиев Посад. А это уже только по названию отдельный город, а на самом деле - Москва.
        Главное - никуда не сворачивать.
        
* * *
        
        - Слушай, тебя, как зовут?
        Почемуто русский человек стесняется задать этот простой вопрос и придумывает массу безличных обращений, начиная от хамоватого «Мущина!», бытующего на юге России, и заканчивая подомашнему ласковым «Жаланненькой!», которое только от новгородских старушек услышать можно. Но все эти добрые и не очень слова преследуют одну цель - обратиться к человеку, никак его не назвав. Боимся мы, что ли, узнать имя минутного знакомого, опасаемся, что произнесённое имя привяжет нас к нему, или ещё какое мистическое значение вкладываем в стремление не знать, с кем имеем дело? Ответить на эти вопросы могут разве что мудрые знатоки семиотики. Во всяком случае, инородцы, которых много теперь стало в российских городах, с лёгкостью свои имена называют и с той же небрежной лёгкостью спрашивают, как зовут собеседника.
        Вот и лицо кавказской национальности, обратившееся к Юре, прежде всего поинтересовалось, как того зовут.
        - Меня? - переспросил Юра. - Юрий меня зовут.
        - А меня Ашур, - представилось лицо. - Слушай, Юра, помощь нужна, очень. У меня лук пропадает, а машина не пришла. Двадцать мешков лука, довези, а? Тут близко, десять минут ехать…
        - Если машине десять минут, то мне три часа, - предупредил Юра.
        - Тебе десять минут, машине и вовсе было бы минута, а где та машина?..
        - Куда ж я тут загружу двадцать мешков? - отбивался Юрий от нового и такого неожиданного бремени. - Не поместится тут двадцать мешков.
        - Поместится… я сам загружу. Смотри, сейчас дождь пойдёт, а машина заказанная не пришла. Сгниёт лук, кому от этого хорошо будет? Выручай, друг.
        Юра и Богородица только что подвезли на сонковский вокзал очередную нагруженную котомками бабку и теперь намеревались потолкаться среди людей, послушать чужие разговоры, быть может, газету купить в киоске «Роспечати». Городок может быть совсем крошечный, но если есть вокзал, то на нём непременно будет киоск, иногда единственный на весь город. В киоске этом всегда можно купить тонкие сборнички анекдотов и любимую газету железнодорожных путешественников «Не скучай!». Потом малость одичавшие странники хотели зайти в кафе «Лилия», переназванное из бывшей столовой «Общепита», вдарить по шницелям и компоту, а в конце культурной программы посидеть на лавочке в городском сквере. Короче, возить лук в планы не входило. Однако против последнего довода устоять было невозможно. «Выручай, друг!» - кому ещё выручать человека, если не другу? И есть ли на свете дело важнее, чем выручить человека? Во всяком случае, это важнее шницеля и даже газеты «Не скучай!».
        Юра с Богородицей опустили сиденья, увеличив таким образом полезный объём кабины, и принялись закидывать туда сухо шуршащие пластиковые сетки с луком. Каток терпеливо сносил столь вопиющее нарушение правил эксплуатации. Коренастый Ашур споро подавал сетки, сложенные у самого края платформы, и успевал обсуждать нехороший поступок владельца неприехавшего грузовика.
        - Ты мне скажи, это помужски? Я ему неделю назад звонил, что сегодня приеду с луком. Он мне что ответил? Не беспокойся, Ашур, всё будет в порядке! Я утром из поезда звоню, что через час буду, он говорит, что уже ждёт. Я приехал, а его нет. Я лук выгрузил - его нет. Я звоню, а он, оказывается, халтуру подцепил и будет через три часа. Три часа, четыре… дождь пойдёт, лук промокнет… так люди поступают, скажи, Юра?
        - Всякое бывает, - уклончиво ответил Юра.
        - У настоящих людей так не бывает! - убеждённо возразил Ашур.
        Загрузили лук, который занял почти всю кабину до самого потолка. Юра втиснулся к рычагам, Ашур встал рядом, упёршись руками в потолок, а спиной в сетки с луком, чтобы они не свалились на голову водителю. Тронулись с места с первыми каплями ожидаемого дождя. Богородица пошёл было рядом, но ему крикнули, чтобы сидел на вокзале и не мокнул зря.
        Ехать и впрямь оказалось недалеко, но к тому времени, когда добрались к лабазу, арендованному под склад, ливень как раз вошёл в полную силу. Вроде бы вот они, двери склада, но решили переждать: самим не мочиться и лук не гноить.
        Ашур продолжал говорить о накипевшем; со своимито об этом говоренопереговорено, а тут русскому можно сказать, выплеснуть душу, задать неудобные вопросы.
        - Ведь он приедет, заявится как ни в чём не бывало. Он думает, я подряжу его лук по точкам развозить? Нет, я уже другого шофёра найду, вон их сколько без работы! А он, если хочет, пусть обижается. Вот ты мне скажи, почему у вас столько людей без работы сидит? Машина есть грузовая, две руки, голова, всё на месте, а работы нет. Почему у меня в селе все работают?
        - Я не знаю, - попытался отвертеться Юра. - Я у вас в Грузии не был.
        - Слушай, почему грузин? Чуть что - грузин приехал! Я не грузин, я карачай, есть такая КарачаевоЧеркесская республика - слыхал?
        Название Юра слыхал, но почемуто представлялось, что первое слово в нём - нечто прилагательное и не имеет отношения ни к какому народу. Оказывается, вот он, карачай, живой. А поглядеть, так от грузина не отличишь. Впрочем, на русский взгляд они там в Чечне все на одно лицо.
        На всякий случай Юра кивнул, но от своего не отступился.
        - В вашей стране я тоже не был.
        - В какой стране? Ты совсем глупый, да? Мы в одной стране живём, в Российской Федерации. Мы ни от кого не отделялись, а как сюда приеду, так хуже, чем за границей. Милиция каждый день проверяет, люди косо глядят. Ты зачем, говорят, к нам в Россию приехал?
        - Это всё изза Чечни, - вздохнул Юра.
        - А чеченец, он не человек? Ты скажи, он человек?
        - Если работает честно, то почему же? Человек.
        - А у вас тут, русские, много работают? Мне чуть не каждый день говорят: понаехали тут, наживаться на нас! Я приехал наживаться, да? Я лук привёз продавать, так я этот лук сам вырастил. Вот смотри, видишь, - Ашур протянул тёмные в мозолях руки. - Сам вырастил, сам привёз, перекупщику не отдал. Ты мне другое скажи, почему я сюда лук с Кавказа везу? У вас своего лука нет? Не растёт, да?
        - Растёт, но хуже, чем у вас. У вас там тепло, а тут поливать надо.
        - А у нас он, значит, сам по себе растёт? Поливать не надо? Женщины вёдрами все руки оттянули, потому что, кроме наших женщин, никто с водой по горной тропе не пройдёт. У меня поле в горах, я туда землю в мешках таскаю, и отец таскал, и дед. Потому и растёт всё. А у вас вон сколько земли - бери не хочу! Ты мне ответь, почему у вас земля не распахана? Почему даже не косите? У меня семья пять коров держит, больше никак, травы не хватает. А у вас вон сколько этой травы! Почему не косите? Почему, если видишь трёх русских мужчин, значит, там пьют пиво? Когда чеченец не работает, он бандит. А когда русский не работает, он кто?
        - Я работаю, - угрюмо сказал Юра, некстати вспомнив, что свой объект, недостроенную развязку, он бросил два месяца назад и каток угнал…
        - Ты работаешь, потому я тебя и спрашиваю, что остальные делают?
        - Они бы тоже работали, да негде.
        - Земля пустая стоит, а ему работать негде? Глаза раскрой, так найдёшь работу!
        - Вон твой шофёр принялся работу искать, а ты что о нём говорил только что?
        - Он не работу искал, а башлей сбить хотел. Башли сбивать вы умеете: схватить кусок да убежать, пока никто не отнял. А работа - это другое, она всегда кормит. Его бабушкина пенсия кормит, а что он сам заработает, на вино уходит. Так можно, ты мне скажи?
        - Так нельзя, - совершенно искренне сказал трезвенник Юра, не любивший вспоминать своё недавнее прошлое.
        - Может быть, ты скажешь, что я плохой человек, но я так считаю: старикам пенсия должна быть совсем немножко - только правнукам на подарки. Стариков должны дети кормить, а у вас большие мужики мамину пенсию пропивают! Вот у меня дедушка жив, совсем старый, так я с братьями ссорился, кто его кормить будет. Он мой дом выбрал, это мне честь!
        - Бывает, что нет детей, умерли. Кто тогда кормить будет?
        - У меня пятеро детей. Вот так все сразу возьмут и умрут? Тогда я тоже умру.
        - Это у тебя, а у большинства - по одному ребёнку, - возразил Юра, вспомнив отчегото Надьку, которая, поди, и не заметила, что отец из дому исчез. Как же, будет она его на старости лет кормить!
        - Не у большинства, а у вас! У нас в каждой семье много детей, а у вас один - и тот непутёвый. Говорят, что малые народы вымирают. Неправда это! Мой народ не слишком большой, но мы не вымираем. Это вы, русские, вымираете! Работать разучились, даже детей делать разучились. Землю забросили, лука себе вырастить не можете! Скажи, я не прав, да?
        Возразить было нечего, но Юра упрямо сказал:
        - Не прав. То есть прав, конечно, но должны же мы когдато за ум взяться? У нас, у русских, всегда так: сначала развалим, что только можно, а потом за ум берёмся и всё делаем как надо.
        Ашур с сомнением пожевал губами и ничего не сказал, понимая, что можно ругать настоящее другого народа, но нельзя, если ты не враг, подвергать сомнению его надежды на лучшее будущее.
        Разговор както сам собой стих, начал стихать и дождь. В конце улочки показался вымокший до нитки Богородица.
        - Тыто куда? - крикнул Юра, высунувшись из кабины.
        - Да я подумал, вы там с мешками корячитесь, а я на лавочке сижу… Вот и пришёл.
        - Ладно, - сказал Юра. - Это уже не дождь, а слезы. Давайте разгружать.
        Сетки перетаскали живой рукой, уложили на поддоны, заранее подготовленные рачительным Ашуром. Оглядели плоды своего труда: луковицы жёлтые, нарядные, в шуршащей чистой шелухе, которой так хорошо красить яйца на Пасху. Ни одна не подмочена и не помята. Конечно, по совести говоря, это плоды труда Ашура и его большой семьи, но всётаки и Юра с Богородицей приложили к ним свои руки, и карачаевский лук это запомнил. Всякий плод помнит прикосновение любых рук и, как сказал бы экономист, доносит его до потребителя. Бывает, разрежешь луковицу, а она слаще яблока! И, плача от жгучей сладости, принимаешься есть искрящиеся кольца и не можешь оторваться от этакой вкусноты. Это значит, заботливые руки растили лук, везли и укладывали тебе в кошёлку. А если ты для растившего лук не человек, а безликий потребитель, такой лук лучше не покупать.
        Строго говоря, вышесказанное относится не только к луку.
        Подошёл Ашур, протянул две сотенные бумажки.
        - Так хорошо?
        - Что ты!.. - испугался Юра. - Мы же не за деньги, мы так помогли. Ведь лук бы и вправду пропал!
        - Ты меня слушай! - в голосе Ашура послышалась неожиданная твёрдость. - Вы хорошие люди, вы мне сильно помогли, за это вам спасибо! Но за работу нужно деньги. Это тоже у вас, у русских, неправильно. Я плохо говорил, что вы все бездельники. У вас есть люди, которые умеют работать и любят работать. Но почему вы считаете стыдным брать деньги за хорошую работу? Почему у вас стыдно быть богатым? Вы же деньги не украли, вы их заработали! Вот ты будешь работать бесплатно, жить как нищий и чувствовать себя духовно богатым. А другой, глядя на тебя, подумает: брать деньги за работу стьдно, а работать за просто так я не хочу. И он вообще не станет работать. Ты подумай, может быть, у вас потому и работают мало, что зарабатывать считается стыдным?
        - Ну… - протянул Юра.
        - Не надо «ну». Бери деньги и никогда больше не отказывайся от того, что честно заработал.
        Двести рублей очень вовремя пополнили изрядно прохудившийся бюджет странников. Но главное, они посеяли сомнение в их бескорыстных душах. Оно ведь и вправду получается: если нехорошо получать деньги за работу, то и работать нехорошо. А это значит, что работать за бесплатно - глупо и безнравственно. Такая работа, вопреки кажущейся очевидности, никого не воспитывает, а напротив, служит дурным примером. Вот как тут быть?
        - Неладно чтото в Датском королевстве… - вздохнул Юра. При чём тут Датское королевство, он и сам не мог сказать, но так говаривала его первая учительница, Клавдия Степановна, когда разбирала Юрины ошибки, и слова эти пришлись к месту очень кстати.
        - Родненькие, а вы, случаем, не в Савелово едете? У нас там как раз дорогу ремонтируют. Подкинули бы меня, а?
        Опять тётка, словно списанная с предыдущих, и мешки при ней. Не двадцать, конечно, но для женских плеч и двух более чем достаточно. Смотрит с надеждой: вдруг мужики и впрямь едут в это неведомое Савелово? И как, скажите, брать с такой деньги? Но главное… ведь собирались ни в коем случае в сторону не сворачивать, покуда в Москву не въедут. А теперь посудите сами: где Москва и где Савелово?
        
* * *
        
        Так и ползли, на судьбу не жалуясь, радуясь, что места пошли сухие, и не думая, что Тверь стоит на окраине огромнейших болот, питающих истоки Волги, а само название «Москва» в переводе со старых угорских языков означает «болотистая речка». И таким манером заехали в Ярославскую область.
        Оно бы и ничего, Ярославль тоже граничит с Москвой, и Волгу удалось форсировать, правда не в Кашине, а в Угличе - криминальной столице русского царства времён богобоязненного Фёдора Иоанновича.
        Места были свои, лесные, только древнеславянский протяжный говор, где до сих пор слыхать отмершие гласные ер и ять, сменился бойкой ярославской скороговоркою с проглатыванием всех, кажется, букв, что отмерших, что живых. И ласковое новгородское «жаланненькой» сменилось на такое же ласковое, но куда более краткое «милок».
        - Далёко, милок, едете?
        - В Москву.
        - Ишь, куда… Токо так вы к Москве не попадёте. Тудой дорога к Ростову.
        - Нам говорили, можно и так…
        - Можното можно, токо осторожно. Поезда ходят хорошо, а вашей машине неделя ходу.
        - Ладно, разберёмся. Переночеватьто у вас есть где?
        - Не знаю, милок, что и сказать. Эт' дело такое, многие боятся. У Нинки можно бы, тока у ей мужик параличный лежит, расслабило его. А сын в запое. Трактор купил, вот и обмывает, месяц уже. Сейчас и вовсе кудойто убрёл, так что Нина вас не пустит. Вот у Васи Фёдорова можно, ён разведённый, живёт один, ему бояться нечего. Жена в Киеве осталась, и дочка взрослая. Преждето Вася офицером был во флоте. А спился, водка его сборола. Их на Севере как зашлют на дальний остров на всю зиму, то им и делать нечего, как водку пить. Вот и спортился мужик. А так ён добрый, вы ему бутылочку поставьте, и ён пустит.
        - Нее, мы сами не пьём и бутылочки у нас нет.
        - Тогда и не знаю…
        - А у васто можно?
        - Ой, что вы! Я боюсь, да и места в избе нету…
        Юра хотел сказать, что уж ихто бояться не надо, но потом вспомнил про досрочно освобождённого Саню Голубева (сбитые костяшки на кулаке ещё не вполне зажили) и не стал настаивать. Народ по деревням живёт пуганый, незачем пугать его сильней.
        - Нам бы хоть на сене пристроиться, - попросил Богородица.
        - Так эт', милки, сколько угодно! - сразу оживилась старушка. - Вона сараи за деревней - выбирай любой. И тоголетнее сено есть, и свежее… И хорошо там, никто не потревожит!
        - Поехали, - обречённо сказал Юра, которому очень не хотелось ночевать на улице. Ночи уже были прохладные, хотя если зарыться в сено как следует, то утренник пройдёт незамеченным.
        Подъехали к сараям, выбрали тот, что с сеголетним сеном. С виду сено было одинаковым, но запах сразу сказался.
        - Ты на бабкуто не серчай, - сказал Богородица. - Откуда ей знать, что мы за люди?
        - Я и не серчаю, но всё равно обидно. Кинули куртки на сено, достали немудрящую снедь, приготовились ужинать. Почемуто вдруг подумалось, что поприелся за последние два месяца копчёный сыр и частик в томате. А спецовка и цивильный костюм, такие жаркие в июне, даже в первые августовские ночи уже не кажутся надёжной защитой.
        Нет, решимость доехать и повидать Москву ничуть не уменьшилась, просто тоска взяла, что опять никто не пустил переночевать. В прошлые века народ както ходил по земле и не пропадал подчистую. Конечно, тогда всяких постоялых дворов было побольше, чем сегодня колхозных гостиниц, но ведь и в избы пускали. И куда растратилось знаменитое русское гостеприимство? Каждый сам по себе, каждый сам за себя, один Богородица за всех. Потому и бродит по миру бомжом.
        - Эй, милки? - раздался снаружи голос давешней негостеприимной бабки. - Как вы там, живы? Нате, я вам покушать принесла.
        Всётаки мало надо для счастья! Горячая картошка, зелёный лук и благоухающее жареными семечками подсолнечное масло. Самые прекрасные русские ароматы. Навязшую в зубах рекламу: «Запах еды, а не масла!» - иначе как вражеской диверсией нельзя назвать. Какой может быть запах еды без масла? Тогда уж лучше касторкой картошку поливать, тоже пахнуть не будет.
        Когда сидишь над миской, источающей картофельный пар, совершенно невозможно поверить, что какихто двести лет назад ничего этого на Руси не было. Лопали пареную репу, гороховую и ячную кашу с конопляным маслицем. Крестьянин Бокарёв, что первым среди людей отжал масло из семян подсолнечника, двести лет назад уже родился, но бегал без порток, в одной рубашонке. А впереди ещё были картофельные бунты и злое прозвище «чёртово яблоко», данное административно вводимой картошке. Недаром сказано: «Насильно мил не будешь». И в то же время тот же народ объявил: «Стерпится - слюбится». Ктото подумает: «Неувязка!» - а на деле никакого противоречия нет, есть правда жизни. Холоп опричных времён в нынешней стране Россию, поди, и не узнал бы, а она та же самая. И сколько бы ни стонали профессиональные плакальщики о гибели русской земли, «Сникерсом» Русь не задавишь - она и не такое видывала.
        Столь возвышенные мысли рождает запах горячей картошки с подсолнечным маслом.
        Отдаривать бабку Нюшу было нечем, так что поблагодарили на словах и устроились на сене, пообещавши, что огня жечь не будут.
        - Мы и не курим, - пояснил Богородица, - прежде случалось, а теперь бросили. И без того на земле дышится трудно.
        - Эт' хорошо, - похвалила хозяйка, - а вот Васенька, сосед мой, с этим беда… Как выпьет, то ляжет в постелю и давай дымить. За два года у него трижды тюфяк горел. Я уж его ругаларугала!.. Сам сгоришь - туда тебе и дорога, так ведь и нас спалишь заодно! А ён смеётся, охальник, ничем его не прошибешь. Ён младшенький в семье был, балованный и потому неслух. Теперь уж от семьи никого не осталось, а баловство осталось. Вот ведь как бывает.
        - Совсем никого? - спросил Богородица.
        - Сестра есть, старшая, в нашей же деревне. Васято, как его жена выгнала, приехал и в мамином доме поселился. А у Маши, сестры евонной, свой дом на том конце. Только они друг к другу не ходят; пьёт Васенька сильно. Пенсия у него большая, денег девать некуда.
        - А маленькая была бы, так он и пить бы бросил?
        - Ещё больше бы запил! - убеждённо произнесла бабка. - Пьют не от денег, а от баловства. Я ж говорю, пороли его мало. У нас про куряжек такую сказку говорят:
        Поехали старик со взрослым сыном рыбку ловить. Выгребли посредь озера, сидят, ловят, и захотелось им покурить. Отец покурил, на окурочек поплевал и в кисет спрятал, а сын - в воду бросил. Тутот старик как даст ему подзатыльника!
        - За что, папаня? А старик отвечает:
        - Ты что, пожар хочешь устроить?
        - Какой пожар посредь озера ? Я же в воду кинул!
        - Да ? Вот ты так приобыкнешь окурки непогашенными кидать сначала в воду, а там и в сено кинешь. Вот тебе и пожар!
        Слушатели покивали сказке, потом Юра повторил:
        - У нас никаких окурков не будет, некурящие мы.
        - Тогда спите спокойно, - старуха забрала опустевшую миску, распрощалась и уковыляла в свою избу.
        Спать устроились там же, где ужинали: зарылись в сено - и все дела. Только что были люди, и вот уже сарай пуст, лишь глухие голоса доносятся из глубины:
        - А хорошую сказку рассказала хозяйка…
        - Хорошуюто хорошую, да кто ж её слушает? Как кидал народ незатушенные хабарики, так и кидает. Особенно в городе.
        - Верно. В городах народ избалованный. Привыкли на мостовую что ни попадя бросать, мол, не загорится. А что сами среди грязи живут, о том они не думают. Когда кругом тебя мусор, то и в душе мусор. А с грязной душой чисто не проживёшь.
        - Можно подумать, асфальт им вместо пепельницы кладут. Ничего не ценят. Свежий асфальт - красивый, гладкий, чистый, прямо душа поёт. А через день глянешь - всё загажено. Одно слово - гады.
        - Не сердись, это они не со зла, просто учили их не тому, что надо. Сейчас детям сказок никто не рассказывает, а только по книжкам читают. «Колобок, колобок, я тебя съем!» - вот они и гоняют всю жизнь за колобками, кто больше съест. Всю землю упаковками усыпали от съеденных колобков. И на душе у них тот же упаковочный мусор, хоть дворника с метлой запускай.
        - Ага! На уме - фантики, в сердце обёртки. Тебя послушать - не люди кругом, а мусорные урны ходят… Не, тут не в грязи дело, а просто народишко пустой. А что грязь кругом, так свинья грязи найдёт. Пороть их надо было больше, а не сказки рассказывать.
        Голоса доносятся неразличимо, а прислушаешься - сразу понятно, кто какие слова сказал.
        Беседа затихла сама собой, спор сменился дружным похрапыванием.
        Сон Юре приснился скверный. Снилось, будто бы спит он на сеновале, но не в далёкой ярославской деревне, а в родной Найдёнке, куда ни с того ни с сего прикатили на иномарках «новые русские» и среди них - битый Саня Баклан. Незваные гости шумят без толку, тревожа старух, которые не спят давно, но света зажечь боятся, чтобы не привлечь ненужного внимания. Дрожат за огороды: а ну как понаехавшие выкопают всю картошку и увезут на своих «мерседесах»? А городским до картошки дела нет, они празднуют чтото своё, новорусское. Изоравшись вдоволь, принялись фейерверк пускать; ракеты с сухим треском рвутся в тёмном небе, рассыпая цветные искры. Никак день рождения у кого или очередное досрочное освобождение…
        От злости Юра даже проснулся и с полминуты лежал, прислушиваясь к характерному салютному треску, который и впрямь раздирал ночную тишь.
        Кому понадобилось палить из ракетниц в здешнейто тмутаракани?
        С кряхтением Юра выбрался на волю, проваливаясь по колено в свежее, неулежавшееся сено, подошёл к выходу из сарая, выглянул наружу. Пляшущие отсветы играли на верхушках посаженных вдоль деревенской улицы берёз и старых дубов. Горел один из домов - никак тот самый, в котором, по словам вчерашней бабушки, обитал спившийся офицер Северного флота.
        Накаркала, старая!
        Юра метнулся обратно в сарай, принялся на ощупь искать сапоги.
        - Манька, вставай! Пожар!
        Слово это не способно разбудить разве что мёртвого. Богородица взвился из сенных глубин, словно его прижгло пламя близкого пожара. В руке уже светился фонарик, обе пары сапог разом нашлись, путешественники споро обулись (безумие бежать на пожар босиком, без обуви только сам покалечишься и никому не поможешь) и помчались туда, где с весёлым хрустом плясало пламя.
        Легко сказать - помчались… Бежишь, а ноги подкашиваются, в животе противно тянет и хочется повалиться набок, забиться в бурьян. Ведь не смотреть торопишься, не глазеть, любопытствуя, ты здесь единственный человек в силе… Пожарные когдато ещё приедут, и от тебя зависит судьба людей, только что кормивших тебя картошкой с зелёным луком.
        Надо бы кричать всполох, людей будить, а горло перехвачено, и сил едва хватает, чтобы не остановиться, а ковыляющей побежкой через огороды торопиться навстречу беде.
        От деревни наконец донёсся женский крик:
        - Горим!..
        Юра перевалился через плетень и очутился на улице возле погибающего дома. Окна жарко светились, стёкла уже вылетели, и языки пламени торопливо лизали бревна стен. Крыша в одном месте лопнула, взрывающийся шифер с салютным треском разлетался во все стороны.
        А ведь там, в самом полымени, человек… незнакомый спившийся зимовщик Васька, капитанлейтенант Северного флота… Значит, бросаться туда… на верную смерть?..
        Юра подбежал к крыльцу, рванул дверь. Должно быть, именно этого толчка недоставало, чтобы внутренняя дверь, ведущая в сени, сорвалась с петель и изнутри ударило вихрящееся пламя. Юра отшатнулся, как ошпаренный. Хотя почему «как»? Опалило, что свинью паяльной лампой.
        - Назад! - закричал откудато Богородица. - Сгоришь, дурак! Соседние дома спасай!
        Сам Богородица уже тащил лестницу, приставил её к дому хлебосольной, хотя и негостеприимной бабки и споро полез наверх. Потом сообразил, что без воды на крыше делать нечего, и ринулся на поиски ведра. Юра метнулся ко второй избе, соседствующей с горящим домом. Приставная лестница обнаружилась здесь же, на крюках, вбитых в стену. Пока снимал драбину с крюков, изза угла показалась хозяйка, женщина крепкая, хотя и преклонных годов,
        - Ой, лишенько!.. - голосила она, - Ой, беда!
        Впрочем, в руках у неё было ведро с водой, так что наверх Юра полез во всеоружии. Размахнулся, плеснул на дранковую крышу, уже горячую от близкого пламени. Вода скатилась, смочив ничтожно малую часть кровли.
        - Ковш дай! - закричал Юра. - Из ковша надо плескать, так никакой воды не хватит!
        Спустился, зачерпнул воды из пристенной бочки, снова полез наверх. К тому времени старуха притащила ковш, и Юра уже не тратил воду впустую, а зачерпывал и плескал широкими движениями, стараясь смочить как можно большую поверхность. Горячая дранка курилась паром, осколки шифера, летящие из огня, с тонким визгом ударялись в мокрое. Почемуто ещё ни один осколок не клюнул самого Юру.
        Пламя поднималось столбом, уже ничем не сдерживаемое. Треск, хруст… Огненный великан пережёвывал добычу: дом и человека, час назад жившего в этом доме. Близкое пламя прожигало одежду, терпеть становилось невмоготу, и очередной ковш Юра вылил себе за шиворот. Вода оказалась горячей, видимо, хозяйка, исчерпав бочку с дождевой водой, принялась таскать воду из котла топившейся с вечера бани.
        Ещё несколько человек, все как на подбор немощные, показались из темноты. Пожар разбудил уже полдеревни. Разноголосый бабий вой прорывался сквозь хруст пламени.
        - Богородица, пронеси! - голосила какаято старушка, вздымая к ночному небу икону Неопалимой купины.
        - Воду таскай, - орал в ответ Богородица, - тогда и пронесу!
        Крыша погибающего дома рухнула, взвихрив тучу огненных галок. По счастью, ветер понёс их не на дома, а в сторону огородов.
        Вниз Юра старался не глядеть; теперь, когда крыши не было, сверху просматривалась внутренность горящего дома, и Юра боялся увидеть среди пламени человеческую фигуру. Хотя, если хозяин остался в доме, ему уже всё равно. А вот соседний дом надо спасать во что бы то ни стало. Если огонь охватит дранковую крышу, галок и головней вдоль деревни полетит столько, что остальные дома будет уже не спасти никакими силами. К тому же, по рассказам вчерашней бабки, в этом доме, в десяти метрах от полыхающей смерти, лежит парализованный старик, которого, ежели сено на чердаке займётся, живым вытащить не получится.
        Рухнула дворовая крыша, новый столб горящего мусора взвихрился в небо.
        - Трактор, батюшки, трактор сгорит! - закричала хозяйка. - Люди добрые, да помогите же!
        Куда там - помогите… Бросишь оплёскивать крышу, сгорит уже не трактор, а вся деревня, так что и горевать по трактору будет некому.
        Ведро в одной руке, ковш в другой, размах пошире, чтобы вода долетела до самого конька. Внизу занялся штакетный заборчик, идущий вдоль дороги.
        - Забор ломайте! Огонь по забору идёт! - предупреждающе закричал Юрий.
        Богородица, которому достался дом с шиферной крышей да ешё и стоящий за ветром, спрыгнул на землю, подбежал к забору, двумя ударами ноги перебил пряслины, поволок дымящийся с одного краю пролёт на дорогу- Эх, до чего легко ломается, что так трудно строилось!
        - Мишку мово не видали? Мишка пропал! - причитала какаято старуха.
        - Трактор сгорит!.. - голосила другая.
        - Пожарку вызвали? - запоздало вопрошала третья.
        - Вовку разбудите, пусть ток выключит. Ток в огонь идёт - всех поубиват!
        - Нету Вовки, может, и сгорел уже. Они вечор вместе с Васькой пили!
        - Мишкато мой где? Ён ведь тоже вместе с ними пил! Ой, тошнёхонько!
        - Тракторто, трактор отогнать надо!
        Каждый орал о своём, и все вместе суетились помуравьиному, подтаскивая в вёдрах воду, сбивая огонь, вздумавший пройти сухим прошлогодним бурьяном, которым зарос неухоженный Васькин огород… И поваленный заборчик разнесли по штакетинам, и видно было уже, что соседние дома отстоять удастся, а вот дровяной сарай обречён, а значит, обречён и стоящий вплотную к нему трактор, который, как говорят, ещё и обмыть толком, не успели.
        Юра хотел кликнуть Богородицу, чтобы подменил его на дранковой крыше, покуда сам Юра попытается отогнать злосчастный «Беларусь», но тут увидал такое, что и кричать позабыл.
        Белея, словно призрак, к сараю двигалась странная фигура. Сухой высокий старик в одном исподнем деревянно шагал, помогая себе ухватом и длинным печным сковородником.
        - Лёша, тыто куда? - но бабьи визги уже не могли остановить вставшего с постели паралитика. Он дошагал к трактору, отбросил свои удивительные костыли, легко, привычным движением впрыгнул в кабину. Дизель застучал с ходу, словно ждал этого мгновения. Калеча грядки, трактор прокатил по огороду и, отъехав метров на пятьдесят, остановился. Белая фигура в кабине не двигалась.
        - Лёшенька!..
        Со стороны дороги замигали синие огни, завыла сирена, из темноты побежали коренастые фигуры в касках, приехавшие споро развернули брандспойты, толстые струи воды ударили в крыши соседних домов, и Юра со своим ковшиком разом стал не нужен.
        Теперь можно просто бродить, растирать по лицу насевшую сажу, бессмысленно чтото говорить и слушать чужие бессмысленные разговоры. Сразу оказалось, что неведомые Мишка и Вовка, которых так не хватало на пожаре, вовсе не сгорели, а преспокойно дрыхли у себя, но не в избах, а на сеновалах, и продрали заплывшие глаза, только услышав вой сирены. Так что отделалась деревня малой кровью: на пожарище предстояло искать одного Васю.
        Заливать догоравший дом пожарные не стали, лишь занявшийся было дровяник окатили в две брандспойтные струи и обрушили внутрь остатки дворовой стены, чтобы огонь не вздумал распространяться дальше.
        Юра и Богородица помогли вытащить из трактора параличного Лёшку. Бывший тракторист пытался чтото сказать, но звуки получались нечленораздельные. Сам идти он, разумеется, не мог, в дом его пришлось нести на руках.
        На газике приехал милиционердознаватель и местная депутатша. Набежали ещё какието люди; оказывается, на том краю деревни, за пригорком, и не заметили, что соседи горят.
        Теперь все ругали Ваську, чьи косточки дотлевали под слоем жаркого угля.
        - От, всё дрова колол, полный сарай оклал, на два года, грит, хватит! На вот, получи, и без дров огня хватило, никакого крематора не надо!
        - Говорила ему, дураку, не кури в постели. Как же, послушает ён! Ну, уж теперя накурился, дыму наглотался досыта…
        Едва ли не последней приковыляла с того конца Васькина сестра. При ней и разговоры притихли, с Васькой все были в родстве, но Машато ему родная. Растерянным взором смотрела Маруха на то, что осталось от материного дома.
        - Ой, Васенька, - не произнесла, а словно пропела она, - да что ж ты наделал? С маменькой встретишься, спросит мама: как моим добром распорядился? Тыто ей и скажешь - всё тебе, мама, принёс, ничего людям не оставил…
        - Что ж это они? - шепнул Юра Богородице. - Человек ведь погиб, а они о дровах да о наследстве…
        - Как обучены, так и горюют. Ты не на слова смотри, а в душу. А слова - звук пустой, сотрясение воздуха.
        Бойцы начали наконец заливать и само пожарище. Двое, вооружившись баграми, растаскивали обугленные брёвна, милиционер расспрашивал, где стояла у владельца кровать и где именно следует искать, не осталось ли от погибшего хоть чтото, позволяющее документально констатировать смерть. Люди, только что объединённые общей опасностью, разделились на тех, кто занят делом, и зевак.
        - Ехать бы отсюда… - тихо попросил Богородица.
        - Погоди, - остановил напарника Юра. - Следователь ещё опрашивать будет. Нельзя сейчас уезжать. Хорошо хоть не майор Синюхов по тревоге прикатил, а то неприятностей не обобрались бы.
        - Синюхов вроде бы в Новгородской остался.
        - Как же, остался… Он у нас вездесущий и без пяти минут всемогущий.
        - А помоему, так обычный мент…
        - «Помоему» да «потвоему» - через чёрточку пишется, а «поевонному» - как ему захочется. Захотел бы к нам докопаться, так и в Ярославской бы достал.
        Народ вокруг коптящего, выгоревшего пятна заволновался, сгрудившись плотнее.
        - Никак нашли беднягу, - сказал Юра. - Пошли, посмотрим.
        - Я такого в жизни насмотрелся, - Богородица покачал головой и присел на выпирающий из земли камень. - А ты иди. Зрелище больное, но поучительное.
        Юра кивнул и пошёл к пожарищу один. Ничего поучительного он там не увидел. Пожарный разгребал штыковой лопатой угли, а остальные высматривали, что он выкопает.
        - Вон вроде кость торчит, - произнёс копавший, остановившись на минуту. Народ подался было вперёд, но когда боец попытался вытащить находку, она немедленно рассыпалась.
        - Вот, Васенька, - констатировала Маруха, - разнесёт тебя ветром, что и хоронить нечего будет.
        - Туда копай, - приказал милиционер, прикинув расположение кости. - Если что и уцелело, то там.
        - Нашёл, - почти сразу отозвался боец. - Вот он куда забился…
        Осторожно поддев лопатой, он поднял чёрный, бесформенный ком. Следователь подставил найденный среди углей покорёженный тазик, находку перевалили туда и склонились над ней.
        - Точно, он! Вот позвонок торчит, а это никак бедренная кость. Жопень нашли, чем думал мужик при жизни, то и уцелело.
        - Ой, Васенька!.. - заныла сестра.
        - Патологоанатому будет в чём покопаться, и ладно, - сказал следователь. - Заливайте, что тут осталось, я покуда показания отберу да поедем.
        Заносить Юру в протокол следователь не стал; человек посторонний, понадобится - где его искать? - а дело чистое, пожар не криминальный. На всякий случай записал данные в книжку, а в протокол внёс только местных жителей.
        Покуда старухи по одной забирались в милицейский газик, остальные продолжай и судачить. Вопрос теперь стоял о похоронах.
        - Гробик попросить маленький сделать, как для младеня. Пахомов сделает, я знаю. Костюмчик у меня есть, Васин и был, токо мал оказался, обувку куплю новую, в гробик сложу аккуратненько, а Васину костку в холстиночку заверну и сверху положу. Так оно и хорошо получится.
        - Костюмто ему зачем? - спросил Юра, перед глазами которого стоял обугленный кусок мяса, оставшийся от бывшего капитанлейтенанта.
        - А как же ён на том свете - голышом будет?
        - Ежели он в рай попадёт, там ему казённое выдадут, а если в ад, то и это отнимут.
        - И пускай отымают, а я всё сделаю как надо.
        Последненький ён у меня, больше братьев не осталось.
        Так вот, всухую, без слезиночки оговаривали посмертную судьбу ушедшего. Депутат объясняла про страховку, а больше никакого наследства от Васи не предвиделось, разве что обрубленный провод, подводивший электричество к сгоревшему дому, ктото из присутствующих свернул в кольцо и вручил новой хозяйке. Вряд ли родная дочь приедет из Киева оспаривать права на десять метров алюминиевой проволоки.
        К огорчению старух, оставшийся от Васи кусок следователь забрал с собой, в криминалистическую лабораторию. Уехали пожарные, укатила депутатша, последним отбыл следователь. Теперь деревне предстояло жить, как будто ничего не случилось. Ещё день пожарище будет куриться тяжёлым паром, а народ ковыряться в горелом, пытаясь сыскать ещё какие останки, а потом и впрямь всё забудется, только Маша будет безуспешно требовать возвращения Васиной костки, которую никто, разумеется, не повезёт из областной криминалистической лаборатории в родную Васину деревню. И заказанный детский гробик останется бесполезно рассыхаться на чердаке Машиного дома.
        Начали собираться и Юра с Богородицей. На прощание их накормили как следует, горячим. Можно было бы и в баню попроситься, смыть гарь и копоть, ради такого дела хозяева спасённых домов наскоро истопили бы не успевшую остыть баньку, но путешественники не стали зря озабочивать хозяев. И без того неловко слушать благодарности и похвалы. Эка заслуга - прибежали на пожар. Тут и впрямь любой поступил бы так же. Уже перед самым отъездом к ним подошла Маруха, протянула скомканную десятку:
        - Милки, если вы всё одно к Ростову едете, в Давыдове на час остановитесь, в церкви свечечку поставьте Николе Угоднику за Васеньку мово. Ён у меня грамотный был, в бога не верил, а всё пусть погорит свечка за грешную душеньку.
        - Мы, вообщето, на Переславль сворачивать хотели, - сказал Юра, - а оттуда к Москве. Там как, по дороге церкви есть?
        - Есть, как не быть, токо там не наш приход. Наша церква в Давыдове.
        - Так ведь богто один, - сказал Богородица.
        - Бог, может, и один, а попы разные, - поправила старушка. - Помолиться в любую церкву зайти можно, а свечку ставить токо в своей. А хотя, чёрт ли с ней, ставьте в чужой, может, Васе и с неё полегчат. А я на неделе съезжу и в своей поставлю.
        С тем и отбыли, имея поручение поставить свечку за упокой души безбожника Васьки. Когда один безбожник за другого безбожника в чужой церкви свечу ставит, неужто бог мимо такого дива молча пройдёт? Полегчает сгоревшему Васе в горящем аду, не может быть, чтобы не полегчало.
        Отъехали на несколько километров, остановились на берегу речки и принялись мыться диким образом. Ильин день давно позади, вода в речке холодная, но покуда терпимо.
        - Манёк, - позвал Юра, смыв с головы мыло, - глянь, у меня не клещ, часом, за ухом впился? Болит чтото…
        - Какой сейчас клещ? Не время клещам, - заключил Богородица, тщательно исследовав Юрино ухо. - Ожог там у тебя.
        Надо же, досталтаки его осколок раскалённого шифера! А сперва Юра и не почувствовал ничего, и только теперь пораненное место заболело. Так и деревенька - понастоящему ещё ничего не почувствовала. Не стало Васи Фёдорова - и что с того? Меньше будет на деревне пьяного шума. А что улица зияет ещё одним пустырём, так нам не привыкать. Вот только зияние это и тишина грозят обратиться могильной пустотой и тишью. И картографы завтрашнего дня поперёк всех русских земель сделают краткое примечание: «нежил».
        Простирнули одежду, натянули на себя мокрое, благо что солнышко палит, двинулись в путь.
        - Эх, - произнёс Юра, пристально глядя перед собой, - что ж они делают, дураки? Ведь пропадём за такой жизнью. В городах это ещё не так заметно, а того не понимают, что город без деревни не проживёт, канадцы нас не век кормить будут. Третий месяц еду и всё жду: должна же гдето быть настоящая жизнь. А навстречу такое попадается, что глаза бы не смотрели. Может, зря ты, Манёк, по Руси ходишь? Может, тут уже спасать нечего, осталось только страну в морг свезти? Чего молчишь, Манёк, а?..
        Богородица молчал долго, потом ответил:
        - Правильно спрашиваешь. Вот так посмотришь на мир, поневоле нехорошие вопросы рождаются. Я и сам надеюсь, что за какимто поворотом окажется вдруг замечательная жизнь, такая, которой не стыдно. А жизни этой всё никак не встречается.
        - Чего тебето впустую надеяться, ты же говорил, что всё знаешь.
        - Знаю, а всё равно надеюсь.
        - Чтото я не понял… Так есть она или нету?
        - Хороший ты человек, Юра, - произнёс Богородица после нового молчания, - но надежда у тебя всётаки послабже моей. Ты уж не сердись, но я тебе правды не скажу.
        - Ладно тебе, - сказал Юра чуть обиженно. - Это ещё посмотреть надо, кто из нас сильнее на лучшее надеется. А впрочем, не хочешь - не говори, я и без тебя знаю, что если не сейчас, то когданибудь всё станет как надо. Русский человек до конца никогда не издохнет. Чтобы такую простую штуку понять, всеведущества не нужно. Так что запевай народную!
        - Вот это всегда пожалуйста:
        
        Светит незнакомая звезда,
        Снова мы оторваны от дома,
        Снова между нами города,
        Звёздные огни аэродрома…
        
        А дом и впрямь далеко, и вернуться к нему можно только неезженой дорогой, если, конечно, хочешь, чтобы когданибудь всё стало как надо. Главное, не сворачивать с выбранного пути и надеяться на лучшее, даже когда умерла последняя надежда.
        
        Надежда - мой компас земной,
        А удача - награда за смелость,
        А песни - довольно одной,
        Чтоб только о доме в ней пелось!
        
        ГЛАВА 11 ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ
        
        Широка страна моя родная
        Народная песня
        
        
        Места пошли не то чтобы голые, просто поля стали пошире и лес посветлей. Это в Новгородских краях можно сутками бродить по чашобе и человечьего жилья не сыскать. Плутают не только приезжие, но и старожилы, которым, кажется, каждая кочка должна быть знакома.
        - У самого дома блудилаблудила… Знаю, что рядом, а места не признать! Уж я так наругалась, всех богов оскопила. И где меня чёрт кружил, до сих пор не пойму.
        На юге тоже можно заблудиться, а всё лес уже не тот. Хотя, казалось бы, какие тут юга? Знаменитый чащами Муром, не говоря уже о Тамбове с его волками, поюжнее будет. Увы, посведены заповедные Муромские леса, прорежены так, что не узнать. Иного гринписовца послушаешь, так хоть вешайся; вообще, говорят, ничего не осталось. Впрочем, есть и добрые вести: пьяненький мужичок на рынке рассказывал, будто бы в один прекрасный день бригада лесорубов сдала делянку прямтаки идеальную, словно не вырубка это, а полянка лесная. Лесники поморщились и говорят: «Хотите ломаться - дело ваше, но штраф мы оформим на полную катушку». Мужики ругаться не стали, пожали плечами, будто бы так и надо. А через день возле лесничества остановились три навороченных джипа, вылезли оттуда навороченные бритоголовые мальчики и такого наворотили, что не приведи судьба. Доходчиво и очень больно объяснили мелкому лесному начальству, в чём его обязанности состоят. Получать, мол, будете не по сорок пять, а просто по пять рублей с куба, и чтоб к весне на делянках молодые сосенки зеленели. А иначе снова приедем и по второму разу объясним
для тех, кто с первого недопонял.
        Разумеется, у простых лесорубов такой крыши не бывает, просто среди лесопромышленников нашёлся вменяемый человек, понявший, что бизнес его может быть прочен, если деревья не только валить, но и сажать. В противном случае в лесокомбинаты средства вкладывать не имеет смысла. Остатки можно и на старых пилорамах докромсать.
        Правда, нет - кто скажет? Пьяненькому мужичку веры не больно много, а где трезвого взять? Русский человек, если пить бросает, немедля хочет правды взыскать, а взыскующему правды веры ещё меньше, чем пьяному. Вот когда увидим на делянках сабанный плуг, а ещё лучше - ряды посаженных сосёнок, тогда и поверим. А покуда хотя бы мечтой потешимся. Где ты, бритоголовый защитник, - не всё ж тебе невинных бить, побей разок и виноватого.
        Так или иначе, асфальтовый каток упрямо двигался на юг, и Москва, казалось, уже за ближайшим холмом. Ещё одно усилие, и вальцы примутся трамбовать брусчатку Красной площади. Простым машинам въезд туда запрещён, а катку почему бы и не проехаться? Это же спецтранспорт, поди определи, зачем его пригнали? Может, власти стоянку для кремлёвских автомобилей вздумали устраивать возле Спасской башни, а для этого нужно заасфальтировать устарелую брусчатку. С них, с властей, станется. Один Синюхов мог бы заподозрить неладное, но непреклонный подполковник, по всему судя, остался в Новгородских краях, а путешественники, чиркнув по краю Ярославщину, въехали во Владимирскую область. До Москвы оставалось меньше двухсот километров.
        
* * *
        
        Районные отделения милиции прежде всего привлекают прохожих стендами «Их разыскивает милиция». Хмурые фотороботы глядят изпод стекла, пугая прохожих врождённой уголовностью, а то, что о каждом сказано лишь, что разыскивается он за совершение тяжкого преступления, добавляет настроению таинственнодетективный оттенок. Погляди на мрачную физиономию и отгадай, какое именно тяжкое преступление совершил выставленный гражданин, а какое покуда не совершил, но уже задумал и лишь ножик подбирает поострее.
        Второй тип милицейских стендов - наглядная агитация ГАИ (как уже говорилось, ныне эта почтенная организация называется както подругому или даже потретьему). Тут на нечётких чёрнобелых фотографиях красуются вдребезги разбитые «жигулята», а порой и их хозяева, но никогда не появляется вдребезги разбитых асфальтовых катков. Короче, Юра рассматривать милицейские стенды любил.
        Но на этот раз невинное развлечение обернулось шоком и стрессом. Поверх выцветших фотографий была прикноплена ксерокопия приказа. Во Владимирской области начинался месячник безопасности дорожного движения. Стандартное, в общемто, мероприятие, но в самом конце документа имелась приписка, заставившая Юру судорожно глотнуть и попятиться, словно он собственный фоторобот увидал на стенде среди ламброзовистых морд особо опасных преступников. Текст приказа гласил: «Особо обращаю внимание на необходимость тщательной проверки колёсных и гусеничных тракторов, асфальтоукладчиков, асфальтовых катков и иной дорожной техники. Контроль за выполнением приказа возлагаю на себя. Начальник ДОБДД Владимирской области полковник Синюхов».
        И хотя месячник должен был начаться лишь через два дня, Юра опрометью бросился к катку и всю ночь безостановочно мчал к ближайшей административной границе. И лишь миновав придорожную стелу, успокоился немного и запел народную песню: «Так и знай, я уеду в Иваново». Зачем нужен город невест женатому мужчине, у которого уже дочь невеститься начала, Юрий ответить не мог, а то, что мимо Москвы он пролетел со свистом, понял лишь через неделю, когда, объезжаючи по кромке запретную Владимирскую область, попал не в Подмосковье, как ожидал, а в Нижегородский край. Так оно бывает: в Новгород или Ростов, хоть Великий, хоть в Нижний на Дону, судьба пропускает с лёгкостью, а в Москву - нини! Не смог Коля Ключник к первопрестольной ключик подобрать, и красуется она как за семью замками, недоступная простому путешественнику.
        Каток разравнивал безымянный просёлок между неозначенных на крупномасштабных картах деревень, Богородица сосредоточенно водил пальцем по купленному наконец школьному атласу. Недавно путешественники заработали немного денег на трамбовке силоса и смогли позволить себе эту покупку.
        - На Муром нам дороги нет, - рассуждал Богородица, - там нас менты караулят, а на Касимов проедем запросто. Оттуда - на Рязань, там развернёмся и по трассе на Москву. Всегото триста километров, если круглые сутки ехать, в четыре дня уложимся.
        - Не буду я разворачиваться, - упрямо сказал Юра. - Сам говорил - мимо Москвы, мол, не промахнёшься. Ну и где та Москва? Вот пускай теперь она ко мне едет.
        - Ты же вроде обещал по старому следу не ходить, а поворачивать в любую сторону можно было.
        - Обещал не ездить и не еду. Но и назад тоже не поверну.
        - И куда приедешь?
        - А откуда выехал. Земля - она круглая, ещё немножко, и мы её всю околесуем.
        Так было дано опрометчивое слово, и повесть, доселе правдивая и едва ли не документальная, понеслась феерическим галопом к закономерному концу. И уже ясно, что никто в последних строках последней главы не закричит подобно Александру Радищеву: «Москва! Москва!», и остаётся гадать, где именно остановит судьба путешествие из Петербурга в никуда.
        Рассказывают, что каток с непреклонными путешественниками видали во многих городах и весях, будто бы Юра с Богородицей были участниками всевозможных событий, в том числе и тех, что произошли задолго до их рождения. Лихие фантазёры ссылаются при этом на изобретение Коли Ключника, но сам Николай всё отрицает, утверждая, что на Юрину машину никаких приспособлений не ставил. Доподлинно известно лишь, что броневой асфальтовый каток глухой ночью укатывал свежеположенный гудрон на улице Хиросимы в Волгограде, а всё остальное - выдумка, хотя и не злостная, имеющая основанием своим вполне понятное желание воскликнуть: «Во нашито, куда добрались!» Так что Катовицкое воеводство не имеет никакого отношения к «ДУ62», и в «Софийском временнике» за 1518 год упоминается совершенно другой каток.
        Что касается автора, то он нигде, кроме русского СевероЗапада, подолгу не живал, иных обычаев не ведает, говоров не знает, а выдумывать - неохота. И без него довольно выдумщиков. Так что простите великодушно за скомканный финал, но сами мы в южных краях не местные, а врать не приучены даже ради красного словца.
        
* * *
        
        Горы Юре не понравились. Это ж надо такое придумать: навалить столько камня, что и скрепером не вдруг разровняешь. Склоны, обрывы, вершины - чёрт знает что! На весь Петербург одной Поклонной горы слишком хватает, а тут - безобразие, да и только! На месте карачаевца Ашура Юра не стал бы таскать мешками землю на бесплодные вершины, а поехал бы в Ростов Великий, где со времён грозного царя мужики хлеб почти не сеют, а живут с огородов. Лук там родится не хуже, чем в горах, были бы руки да желание.
        Не хотелось тащиться через горы, и зрело в груди обещание: дайте срок, утрамбуем вас так, что останется сплошная Среднерусская возвышенность. Но пока, раз горы встали на пути, приходится ползти по горам.
        За очередной никчемушной скалой открылась узкая долинка с кипучей речушкой средь камней. Дорога, перестав жаться вдоль каменной стены, легко сбегала в долину и пересекала речку по изящному однопролётному мосту. Красивый мост, бетонный, рассчитанный, разумеется, не на полторы тонны, так что всякий автопоезд, даже с платформой для особо тяжёлых грузов, мог безбоязненно въехать на него. Да и сама река, порожистая, но мелкая, вся как есть казалась сплошным бродом. И всё же дорога, такая просторная, была перекрыта. Полосатый шлагбаум перегораживал проезд, рядом стоял такой же полосатый столб с орлом на верхушке. Птичка была явным мутантом, она гордо раззявила клювы на двух головах, одной башкой поглядывая на запад, второй - на восток. Мутантный орёл сидел на колу, щёлкая клювами на своих, задирая хвост на чужих, и хищную силу его веско поддерживала шеренга красиво камуфлированных солдат.
        И от этого строя прямо к нарушителям государственной границы шагал до оскомины знакомый сотрудник МВД. Он ещё издали приложил руку к козырьку парадной фуражки, готовясь представляться, хотя начальство, как известно, в представлении не нуждается, начальство нужно знать в лицо.
        Юра как замороженный полез в бумажник, где сиротливо ютилась последняя сотенка. Синюхов чтото говорил, стоя с приставленной к виску ладонью, словно собирался застрелиться разом из пяти пальцев. Юра не слышал, что ему говорят, помрачённого рассудка достигли лишь последние слова:
        - …командующий парадом генералполковник Синюхов!
        Синюхов оторвал ладонь от козырька и вытянулся во фрунт.
        - Здравствуйте, - растерянно сказал Юра.
        - Здрав, жлав, гавгав! - слаженно проскандировал строй.
        Оркестр грянул встречный марш.
        - Не ожидал вас здесь встретить…
        - Ура! Ура! Ура!!!
        Юра стоял возле своего катка с нелепо протянутой сотнягой, а генералполковник Синюхов уже говорил речь, обращаясь не то к путешественникам, не то к воинским шеренгам. Мелькали понехорошему знакомые слова: ограниченный контингент, интернациональный долг, лучшие из лучших. Оркестр грянул «Прощание славянки», шлагбаум пополз вверх. Теперь в небо смотрели два полосатых столба: один с птицей, второй покуда - без.
        - Так я могу ехать? - глупо спросил Юра.
        - Разумеется!
        - И сто рублей не возьмёте?
        - Какие могут быть деньги в такую минуту? Оставьте на память.
        Каток медленно въехал на мост. Сводный хор в сопровождении оркестра и многократного горного эха провожал уезжающих строевой песней:
        
        Мы за мир, но наши автоматы
        Не дают забыть, что мы солдаты!
        Шагом, шагом, шагом, братцы, шагом,
        По долинам, рощам и оврагам.
        
        - Не нравится мне эта песня и вообще всё происходящее не нравится, - сформулировал Юра своё мнение.
        
        Всю Европу за три перекура
        Мы на танках прошагаем хмуро!
        Шагом, шагом, шагом, братцы, шагом…
        
        - Мне тоже не нравится, - согласился Богородица. - Песня у них хоть и громкая, а не воодушевляет. Поэтому их через мост и не пускают. А мы свою споём, народную.
        И Богородица запел вполголоса, но решительно, словно подпольщик на конспиративной квартире:
        
        Летят перелётные птицы ушедшее лето искать,
        Летят они в дальние страны, а я не хочу улетать…
        
        - Поёшьто ты хорошо, а едем мы куда? - впервые усомнился Юра в правильности выбранного пути. - Неохота мне ни контингентом быть, ни ограниченным. Боюсь, не сыщем мы на этом пути правды.
        - Ты же сам говорил: Земля - круглая. Был бы путь прям, а правда всюду сыщется. Главное, знать зачем едешь и чтобы грех на сторону не кренил. А синюховское напутствие - чёрта ли в нём? - не бери в голову. Асфальтовый каток - единственный вид бронетехники. который не вызывает у нормальных людей желания взяться за гранатомёт. Так что рули прямо, а там - прорвёмся!
        
        А я остаюся с тобою, родная моя сторона,
        Не нужно мне солнце чужое, чужая земля не нужна!
        
        ГЛАВА 12 ВМЕСТО ЭПИЛОГА
        
        Жили были два гуся,
        Вот и сказочка вам вся.
        Русская народная присказка
        
        
        Плохо не знать географии. Вот так едешь, горя не знаешь, а потом на пути оказывается океан, и всё - закончен поход, хотя океан и не Тихий, а Индийский. Он и поменьше и помельче (Марианская впадина, если автору не изменяет плохое знание географии, тоже в Тихом океане), но от этого не легче. На катке даже захудалого моря не форсируешь, не то что океан. Стой на бережку, чеши башку и решай, как дальше быть.
        Тихий вечер опустился на долину Ганга. Издалека, под заливистые звуки гармошки доносилась народная песня: «Эх шудра я, Брахмапутра моя!» Индийский океан собачонкою свернулся у самых ног, льстя себя надеждою омыть кирзачи пришельцев.
        Юра и Богородица сидели на хрустком ракушечнике, задумчиво глядя в сторону сказочного острова Ланки. Неподалёку расположился темнолицый йог. Он сидел в позе лотоса, невидящие глаза смотрели сквозь путешественников.
        - Ты не беспокойся, - сказал ему Юра. - Мы сапоги в океане мыть не станем, мы же не юнцы зелёные, мы понимаем, что природу беречь надо.
        - Скажите это на санскрите, и вы услышите правду! - произнес темнолицый знакомым голосом.
        - Ба, земляк! - обрадовался Юра. - Не пропал, значит! А я о тебе беспокоился!
        Йог не ответил, снова уйдя в созерцание астрала.
        - Зачем беспокоиться, я же говорил, что он не пропадёт, - тихо попенял Богородица. - Русский человек, ежели знает, куда ему надо, никогда с пути не собьётся. Петли может класть хуже зайца по первой пороше, но до места всегда доберётся.
        - А я вот до Москвы не доехал, - вздохнул Юра. - Что же я теперь, не русский?
        - Русский, это уж точно. Только делать тебе в Москве нечего, потому и не доехал. С братом ты повидался, у матери погостил, а всё остальное уже и неважно.
        - Я слово дал назад не поворачивать, пока Москвы не увижу.
        - Слово - это серьёзно, - согласился Богородица. - Помочь бы тебе, а как?
        - Чего спрашиваешь? Ты же всемогущий…
        - Всемогущийто всемогущий, а прикинь, если океан засыпать или Москву сюда перетащить, от такого всемогущества, знаешь, сколько вреда получится? Так что думать никогда не вредно, особенно всемогущему.
        Богородица задумался глубоко, словно впал в нирвану заодно с любителем санскрита. Юра сидел, насвистывал чтото народное.
        - Говоришь, слово дал не поворачивать? - спросил очнувшийся Богородица. - Так и не поворачивай. Я каток разверну, а ты прямо поедешь, к дому…
        - А ведь это выход, - признал Юра. - Жаль, Москвы так и не повидал.
        В джунглях чтото затрещало, и тяжеловесный слон, неся на холке невозмутимого индуса, выступил на берег. Следом, исходя на лай, бежала маленькая белая собачонка. Ежесекундно рискуя попасть под тяжеловесную ногу, она наскакивала на слона и тявкала, хрипела, заливалась!
        - Ну что, - сказал Богородица, - поглядеть хотел? Гляди, вот тебе: слон и Моськва.
        - Какая же это Моськва? - весело сказал Юра. - Это моя Любанька. Ишь ты, в какую даль за хозяином примотала!
        Следом на Любанькой из непроходимой чащи танцующей походкой вышла повзрослевшая четырнадцатилетняя Надька.
        - Привет, пап, - сказала она. - Вот ты где. Накатался? Тогда давай к дому, у мамы обед стынет.
        И всё сразу стало просто, ясно и понятно.
        - Манёк, заводи! - крикнул Юра, вскакивая на ноги.
        Богородица споро развернул каток, выводя его на широкую, единственно верную дорогу, ведущую к дому, а поскольку слово «заводи» всякие значения имеет, то и песню завёл, народную, как полагается в начале пути:
        
        Вернулся я на родину, и у пруда под ивою
        Ты ждёшь, как в годы давние, прихода моего…
        
        Юра уселся на водительское место, положил привычные руки на руль.
        - Надька! Домой поедем! Сигай сюда! Прокачу с ветерком!
        
        Была бы только Родина богатой да счастливою,
        А выше счастья Родины нет в мире ничего!
        
        Это не конец, у жизни конца не бывает.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к