Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
С нами бот Евгений Лукин
        Я нацепил очки, и мне показали, где включать. Действительно, зажглась рамка. Где-то с минуту под одобрительный смех окружающих я крутил головой, наводя мерцающий квадратик то на одного гостя, то на другого. Даже нажимать не надо было ни на что. Стоило в течение трех секунд задержать рамку на чьем-либо лице, как на месте ее выскакивало несколько строчек. Быстро выяснилось, что хозяина зовут, представьте, Труадием Петровичем. Труадий! Надо же…
        - Да-а… - с уважением сказал я, снимая очки и отдавая их владелице. - Полезная штучка…
        - Вчерашний день, - чуть ли не позевывая, заметил адвокат. - Даже позавчерашний. Сейчас вся эта чепуха в контактных линзах умещается.
        - Минутку, - сообразил я. - В контактных линзах… В розовых?
        - Почему обязательно в розовых? В каких хотите.
        - Да нет, просто сегодня утром… И я рассказал про встреченное мною в сквере розовоглазое чудо.
        - А, так это бот, - сказали мне.
        - Бот?..
        Евгений Лукин
        С нами бот
        Изо рта, сказавшего все, кроме «Боже мой», вырывается с шумом абракадабра.
        Иосиф Бродский
        Глава первая
        На часах еще полвторого, а я уже уволен. С чем себя и поздравляю. Не могу сказать, чтобы такой поворот событий явился полной неожиданностью, напротив, он был вполне предсказуем, но меня, как Россию, вечно все застает врасплох. Даже то, к чему давно готовился. Согласен, я не подарок. Но и новая начальница - тоже. Редкая, между нами, особь. Сто слов, навитых в черепе на ролик, причем как попало. Ее изречения я затверживал наизусть с первого дня. «Гляжу - и не верю своим словам», - говорила она. «Для большей голословности приведу пример», - говорила она. «Я сама слышала воочию», - говорила она. Или, допустим, такой перл: «Разве у нас запрещено думать, что говоришь?»
        Самое замечательное, весь коллектив, за исключением меня, прекрасно ее понимал. Но сегодня утром на планерке она, пожалуй, себя превзошла: «А что скажут методисты? Вот вы, Сиротин, извиняюсь за фамилию».
        Я даже несколько обомлел. Фамилия-то моя чем ей не угодила? Так прямо и спросил. И что выяснилось! Оказывается, наша дуреха всего-навсего забыла мое имя-отчество.
        Поняли теперь, кто нами руководит? И эти уроды требуют, чтобы мы в точности исполняли тот бред, который они произносят!
        Короче, слово за слово - и пришлось уйти по собственному желанию.
        Ручаюсь, никого еще у нас не увольняли столь радостно и расторопно. До обеда управились. Должно быть, я не только начальницу - я и всех остальных достал. Со мной, видите ли, невозможно говорить по-человечески. Да почем им знать, как говорят по-человечески? Человеческая речь, насколько я слышал, помимо всего прочего должна еще и мысли выражать.
        А откуда у них мысли, если их устами глаголет социум? Что услышали, то и повторяют. Придатки общества. Нет, правда, побеседуешь с таким - и возникает чувство, будто имел дело не с личностью, а с частью чего-то большего.

* * *
        Реальность изменилась. Так бывает всегда сразу после увольнения. Во всяком случае, со мной. Скверик, например. Вчера еще приветливо шевелил листвой, играл солнечными бликами - и вдруг отодвинулся, чуждый стал, вроде бы даже незнакомый.
        Давненько меня не увольняли. Целых два года. Рекорд.
        Однако наплечная сумка моя тяжела. Разумеется, не деньгами, полученными при расчете. В сумке угнездился словарь иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания, взятый мною на память со стеллажа в редакционно-издательском отделе.
        Совершив это прощальное, можно даже сказать, ритуальное хищение, я полагал, что мы квиты.
        С паршивой овцы хоть шерсти клок.
        Кстати, знаете ли вы, что означает слово «клок» согласно украденному мною словарю?
        Клок, да будет вам известно, это английский вес шерсти, равный восьми целым и четырем десятым русского фунта.
        Неплохо для паршивой овцы, правда?
        Я люблю эту усыпальницу вымерших слов. Я один имею право владеть ею. Я млел над ней два года и намереваюсь млеть дальше.
        Каллобиотика - умение жить хорошо.
        Корригиункула - небольшой колокол, звоном которого возвещают час самобичевания.
        Мефистика - искусство напиваться пьяным.
        А какую испытываешь оторопь, набредя на вроде бы знакомое слово!
        Баннер - знамя феодалов, к которому должны собираться вассалы.
        Пилотаж - вколачивание свай.
        Плагиатор - торговец неграми.
        После этого поднимаешь глаза на долбаный наш мир и думаешь: а ведь тоже вымрет вместе со всеми своими консенсусами и креативами.
        Туда ему и дорога.

* * *
        В скверике я опустился на лавочку и долго сидел, прислушиваясь к побулькиванию духовной своей перистальтики.
        Недоумение помаленьку перерождалось в любопытство: ну и что ж ты теперь, гаденок, предпримешь? Куда подашься? Хорошо еще, что ты и раньше ни черта не умел. Иначе бы навыки твои неминуемо устарели.
        Два года трудовых усилий! Одних методичек этими вот самыми руками сколько роздал…
        Ладно. Как говорится, на свободу с чистой совестью. А свобода, не будем забывать, - это право окружающих делать с тобой все, что им заблагорассудится.
        Плохо.
        Из глубины аллеи в моем направлении двигалось нечто юное, предположительно мужского пола, и чем ближе оно подходило, тем больше отвлекало от раздумий. Наконец отвлекло совсем. Ничего подобного раньше мне видеть не доводилось. Из розовых глаз юнца (клянусь, розовых!) выбегали два тонюсеньких серебристых проводка. Другая пара проводков произрастала из ноздрей, третья - из ушей. Все три пары собирались воедино чуть ниже подбородка и ниспадали до уровня талии, где и скрывались в укрепленном на поясе брезентовом футляре. Присмотревшись, я заметил еще и одинокий седьмой проводок, четко выделяющийся на фоне черных брюк. Этот был вызывающе заправлен в гульфик.
        Глаза-то почему розовые? Контактные линзы? Тогда зачем проводки? И на кой дьявол нижний из них убегает в ширинку?
        Нет, ребята, если это реальность, то я - фантом.
        Проходя мимо скамьи, розовоглазое чудо повернуло голову в мою сторону и приостановилось.
        - Вы потеряли работу! - радостно объявило оно. Ни хрена себе!
        - Я ошибся? - Чудо моргнуло.
        И как это ему проводки не мешают?
        - Нет, - сказал я. - Не ошиблись. Я действительно сегодня потерял работу. Вы хотите мне что-то предложить?
        - Да! - радостно выпалил он, извлекая из матерчатой торбы какие-то прокламации.
        Всего-то навсего. Обычно уличные приставалы переодеваются завлекательности ради медведями, Чебурашками, а этот, стало быть, вот так…
        Всучил - и двинулся дальше.
        Я проводил розовоглазого ловца душ человеческих кислым взглядом и, перед тем как отправить листовки в стоящую рядом урну, бегло их просмотрел. Приглашения на службу. Акулам капитализма позарез требовалась грубая тягловая сила, пара офисных хомячков и заместитель заведующего отделом геликософии. Этого, правда, соглашались принять только на конкурсной основе.
        Геликософия?
        Хм…
        Звучит нисколько не хуже, чем мефистика.
        Словцо мне так понравилось, что последнюю бумажку я пощадил. Остальные отправил по назначению. Потом вспомнил о мародерской добыче, таящейся в моей сумке, и достал словарь. Представьте, геликософия в нем нашлась. Прочтя объяснение, сначала не поверил, потом хихикнул.
        Геликософия, чтоб вы знали, - это умение проводить на бумаге улиткообразные кривые. Так, во всяком случае, считалось в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году.
        Глава вторая
        Моя теща Эдит Назаровна очень боится предстоящего ледникового периода. Как, впрочем, и глобального потепления. Еще ее сильно достает политика Соединенных Штатов Америки. Вы не поверите, но проклятые янки нарочно разрушают собственную экономику только затем, чтобы досадить нам, русским, уронив свой поганый доллар. И, что самое потрясающее, помимо сериалов Эдит Назаровна ежедневно смотрит молодежные реалити-шоу.
        Теща по разуму.
        Раньше я полагал, что она обыкновенный уникум. Теперь я так не полагаю. Как выяснилось, пенсионеры чуть ли не поголовно мрут по этим самым реалити, когда несколько юных балбесов помещаются в замкнутое пространство, изолируются от внешнего мира - и пошло-поехало. Однажды я сел рядом с тещей и в течение пятнадцати минут не отрывался от телевизора, честно пытаясь понять, чем она так очарована.
        И знаете - понял. Молодежь на экране вела себя подобно старикашкам в доме престарелых: они качали права, учиняли склоки, ссорились, мирились, перемывали друг другу косточки. Родство душ. Перекличка поколений.
        Похоже, нынешние детишки - с пеленок пенсионеры.
        - Что это ты так рано? - басовито осведомилась Эдит Назаровна, выйдя в прихожую на звук ключа в замке.
        - Уволили, - довольно-таки равнодушно отозвался я. Фыркнула и ушла к себе. Должно быть, сочла мой ответ за очередную дурацкую шутку. А чего еще прикажете ждать от этакого зятя?
        Внешность у тещи замечательная. Монументальный рост, гвардейская выправка (остеохондроз), седой генеральский ежик, строгие чуть выпуклые глаза.
        И все же в отличие от меня Эдит Назаровна - неотъемлемая часть нынешнего мира. Она даже знает, почему Антон Штопаный развелся с Полиной Рванге.

* * *
        Двойная полочка в спальне - вот и все, что осталось от некогда уникальной домашней библиотеки. Когда супруга моя закручивала свой первый бизнес (Боже, как давно это было!), собрания сочинений и редчайшие издания стали частью уставного капитала, после чего исчезли из дома вместе со стеллажами.
        Плата за опыт. Вторая основанная супругой фирма существует по сей день и вроде бы прогорать не собирается.
        А вот чего я особенно терпеть не могу, так это глубокие полки. Книги должны стоять в один ряд: протянул руку - и взял. Однако в данном случае глубина - мой союзник. В один захап я изъял выстроившихся напоказ трех Шванвичей, за которыми обнаружился - правильно, сплошной Мондье. На его место я втиснул сегодняшнюю добычу, и вновь забил дыру Шванвичем. А самого Мондье распихал поверху. Корешками вперед.
        Иначе не избежать упреков в том, что наружу торчит какое-то старье.
        Нет, ничего плохого ни о Мондье, ни о Шванвиче я сказать не могу, поскольку не читал, а если и прочту, то не скоро. Вообще плохо переношу модную литературу. Бывало, все вокруг визжат от восторга, кипятком брызгают. Прочти, умоляют, прочти! Не буду. Вот спадет шум - тогда прочту. В более спокойной обстановке.
        Спадает шум. Читаю. Вникаю. Прихожу к визжавшим и брызгавшим, предъявляю книжку, спрашиваю: «Ну и чем вы тут восторгались?» А они смотрят на меня непонимающе, даже оскорбленно: «Разве мы восторгались? Это ты нас с кем-то путаешь».
        Какого лешего вникал, спрашивается?
        Нет, не туда я пристроил словарь. Найдут и выкинут. Уж больно вид у него непрезентабельный. Корешок кто-то залепил тряпочкой накануне Кронштадтского мятежа, нижний край подмочен и подсушен, предположительно, в конце второй мировой, местами имеются потертости и замшелости.
        Поразмыслив, решил: пусть живет в сумке.
        Защелкнув замок, поднял глаза и обнаружил в дверном проеме тещу с застывшим лицом. Что еще стряслось? Секунды две мы молча смотрели друг на друга. Наконец губы ее шевельнулись.
        - Шашлыки есть нельзя, - глухо известила она. У меня сразу отлегло от сердца.
        - Не буду, - заверил я.
        Крайне легкомысленный ответ. Выпуклые водянистые глаза Эдит Назаровны стали беспощадны. Еще немного - и с волевых генеральских уст сорвется сухое:
«Расстрелять». Не сорвалось.
        - Капли жира падают на угли, - проговорила она, глядя на меня так, словно я был в этом виноват. - И дым получается канцерогенный.
        - Эдит Назаровна! - жалобно взвыл я. - Да мы бы тогда еще в неолите от рака вымерли!
        Ну и зачем ты взвыл, правдолюбец? Не знал, что последует?
        - То есть? - вскинулась она.
        - Первобытные охотники - они ж поголовно мясом питались. Испеченным на угольях!
        - Да может, тогда рака еще не было!
        - Потом изобрели?
        - А что же, - зловеще сказала она. - Может, и изобрели. Откуда мы знаем?
        Опомниться бы, кивнуть, согласиться…
        - А Святослав Храбрый? - вместо этого запальчиво спросил я. - Он в походах одну конину на костре пек! Припасов не брал…
        - А от чего умер?
        - Голову отрезали.
        - Вот, - сказала она. - А иначе бы от рака.
        Я не нашелся, что ответить.
        - По телевизору передали! - с победным видом выложила теща главный козырь. - Что ж они там, врать будут?
        - Эдит Назаровна! Да их поувольняют к лешему, если они хоть раз правду скажут!
        - Но ведь надо же чему-то верить!
        - Я верю.
        - Чему?!
        - Верю, что вот сейчас разговариваю с вами о шашлыках…
        Она задохнулась.
        - Эдит Назаровна, - попробовал я смягчить свою бестактность. - Не расстраивайтесь вы… Я вон и в Бога не верю, но это же не означает, что Его нет.
        Негодующе повернулась и ушла к себе.
        Да. Не умею я разговаривать с людьми. А ведь придется.

* * *
        Вскоре обнаружилось, что в сотике сдох аккумулятор. Поставил на подзарядку, включил - и началось! Первой на меня выпала начальница.
        - Я единственное вам хочу сказать одно… - заскрипела она. Что-то я там, оказывается, забыл подписать.
        Ладно, подпишу. При случае.
        О прихваченном мною словаре упомянуто не было. Да и кому он нужен, кроме меня?
        Потом прорвалась моя железная бизнес-леди. Проще говоря, супруга. Не знаю, кто стукнул, но она уже все знала.
        - Ты где сейчас?
        - Дома.
        - Никуда не уходи. Скоро буду.
        Голос каменный. Это чтобы ненароком радости не выдать. Шутка ли - два года ждать, когда бездельник муж опять окажется безработным! Дождалась. Пенелопа. Ох, чует мое сердце, прибудет - возьмет в оборот…
        Прибыла Ева Артамоновна и впрямь очень скоро. Она у меня дама стремительная. Ростом, слава богу, поменьше, чем Эдит Назаровна, но выправка та же. Брючный костюм, широкоплечий пиджак. Глава фирмы. Строгость взгляда слегка смягчена очками-светофильтрами. Из правой дужки под лацкан убегает тонюсенький серебристый проводок, увидев который, я сразу припомнил розовоглазого юнца.
        - Маме сказал? - с порога спросила она.
        - Сказал.
        - Зачем?!
        А действительно, зачем? Будет теперь неделю ходить с поджатыми губами.
        - Да она все равно не поверила. Решила: шутка.
        - Шуточки…
        Не стучась, вошла к теще. Интересно, нажалуется на меня Эдит Назаровна или не нажалуется? За дверью взвились голоса. Прислушался.
        - Какой астероид, мама? Какой астероид? Тебе сколько лет?
        - Так я же не за себя, я за вас с Лёней волнуюсь…
        Понятно. Не иначе, передали, что Земля с астероидом столкнется.
        - Динозавры-то вот… вымерли…
        - О Господи! Еще и динозавры!..
        От Эдит Назаровны Ева вышла порозовевшая, похорошевшая. Это у нее наследственное: как с кем повздорит, становится привлекательнее.
        - Дите малое! - бросила она в сердцах. - Пошли на кухню!
        В будние дни курить позволялось только там.
        Сели. Единым взглядом Ева повелела спрятать пачку «Примы», которую я было поволок из кармана, и толкнула мне через стол свои дамские. Затянулась, выдохнула, снайперски посмотрела на меня сквозь дым.
        - Знаешь, я даже рада, что так вышло, - призналась она.
        Очки с проводком лежали рядом с пепельницей. Другой конец проводка оканчивался плоской металлической коробочкой, отдаленно похожей на обыкновенный цифровичок.
        - Они у тебя что, от батарейки?
        - Что? А, это…
        - Ну да, очки.
        - Это не очки, - сказала она. - Это идентификатор.
        - Что-что?
        - Распознавалка, - с недовольным видом пояснила Ева. - Приходит клиент, а ты не помнишь, как его зовут.
        - И?..
        - А все их лица тут, в памяти… - Она цокнула ноготком по коробочке. - Даешь команду. В левом окошке зажигается рамка. Берешь в нее клиента. А в правом выскакивают фамилия-имя-отчество… и так далее…
        Ай, какая вещица!
        - Посмотреть можно?
        - Да вы что, сговорились все сегодня? - взорвалась она. - Той динозавры, этому… Короче, я принимаю тебя на работу.
        - В отдел геликософии?
        Ева поперхнулась дымом. Прокашлявшись, уставилась с подозрением.
        - Издеваешься?
        - Н-нет…
        Фыркнула, задавила окурок в пепельнице. Так давят конкурентов.
        - Я еще не настолько крутая… - пробормотала она.
        - Так что это - геликософия?
        - Последний писк. Планирование развития по спирали.
        - Развития чего?
        - Н-ну… предприятия, разумеется… отрасли…
        Я криво усмехнулся.
        - Гони марксизм в дверь - а он в окно?
        - При чем тут марксизм?
        - Развитие по спирали. Придумано Гегелем, украдено Марксом.
        - С тобой невозможно разговаривать! - бросила Ева. - Короче, пойдешь ты у меня, Лёнечка, в отдел работы с партнерами.
        - Рассыльным?
        - Начальником! - проскрежетала она. - А там посмотрим.
        Нет, она точно ненормальная! Ну какой, скажите на милость, из меня начальник?
        Глава третья
        Вечером потащила в гости, настрого предупредив, чтобы вел себя прилично и воздерживался от обычных своих выходок. Под обычными выходками, видимо, подразумевалась моя естественная реакция на происки ликующего идиотизма. Я обещал быть паинькой.
        Понятия не имею, зачем это ей понадобилось. Может, хотела ввести меня в тутошний бомонд, а может, у них теперь просто принято прихватывать на вечеринки мужей и жен. Этакая буржуазная добропорядочность. Но, скорее всего, боялась оставить без присмотра. За этими безработными, сами знаете, глаз да глаз нужен. Люмпены, что с них спросишь?
        За столом я сидел чинный, чопорный, глядел исключительно в тарелку. Ну и в рюмку, понятно. От суждений воздерживался, какую бы дурь вокруг ни плели. Один только раз не успел вовремя прикусить язык, когда кто-то из гостей спросил хозяйку, не держит ли та в дому аудиодисков с застольными песнями. Хозяйка отвечала отрицательно.
        - Дожили! - усмехнулся хозяин - холеный, румяный, седоусый, лет этак за шестьдесят. - Мало вам караоке всяких…
        - Это что! - кротко заметил я, не поднимая глаз от ножа и вилки. - Говорят, недавно выпустили диски с застольными беседами…
        - Какая прелесть! - ахнула моя соседка. - И о чем там?
        Ева ожгла меня взглядом искоса.
        - Сам, правда, не видел, - поспешил добавить я. - Но говорят.
        Насколько я понял, за столом и впрямь собрался высший свет: несколько местных олигаршиков с супругами, адвокат, балерина и некто громадный с неподвижным суровым рылом. Наверное, чье-нибудь секьюрити. Уж больно выламывался он из общей картины.

* * *
        Зря я, конечно, так пристально и неотрывно смотрел в свою рюмку, совершенствуясь в высоком искусстве мефистики. Вскоре стрекала Евиного взгляда уже не жгли меня, а преуморительно щекотали.
        А тут еще зашла речь о разумности животных. Я так понимаю, что дела наших воротил благополучно завершены: вся денежка отмыта, все конкуренты заказаны, откат распилен - почему бы, действительно, не поговорить про шимпанзе, овладевших компьютером?
        Хотя, возможно, о делах в приличном обществе за трапезой упоминать не принято.
        - Дрессировка! - обиженно доказывала моя соседка, то и дело обращая ко мне за поддержкой симпатичную обезьянью мордашку. - Обыкновенная дрессировка! В цирке еще и не такое увидишь…
        Я знай помалкивал. Хотя, полагаю, разум - тоже результат дрессировки. Три года ребенышей дрессируем, пока не заговорят. Да и потом продолжаем дрессировать, подгонять, обтесывать. Бедные, бедные маугли, попавшие в человечью стаю! Ничему-то вас тут хорошему не научат.
        - Ну не скажите, Лера, не скажите… - загадочно усмехался румяный седоусый хозяин. - Что вообще отличает разумное существо от неразумного?
        - Паспорт, - подумал я громче, нежели следовало.
        - Как?.. - Хозяин изумленно вздернул седую бровь. Податься было некуда. Я откашлялся.
        - Первый признак разумного существа - это паспорт.
        В дальнем конце стола прыснули. Секунду холеный старик пристально смотрел на меня, потом одобрительно улыбнулся и подмигнул.
        - Кроме молдавского, - уточнил он, многозначительно воздев ухоженный розовый палец с сияющим ногтем.
        Засмеялись все. Даже Ева. Черт возьми! Кажется, на сей раз угодил.
        - Так вот. Почему не дрессировка, - неспешно, с удовольствием продолжал хозяин, обращаясь в основном к моей соседке. Остальные внимали с почтением. - Потому что люди здесь уже не участвуют. Оказывается, обезьяны сами… Понимаете, Лера? Сами показывают своим детенышам, какие символы нажимать. То есть на наших глазах электроника стирает грань между человеком и животным… Зря вы не посмотрели эту передачу, зря…
        Под его уверенную плавную воркотню я закусывал семгой и думал о том, что чем ниже уровень мышления, тем ревнивее мыслящее существо относится к своему статусу. Возможно, потому-то моя соседка Лера и отвергает с возмущением саму идею разумного шимпанзе. Ибо чем в таком случае она, Лера, будет от них, шимпанзе, отличаться? Особенно если приматы овладеют секретами косметики и начнут диктовать моду.
        А вот хозяин - это совсем другой случай. Для него признать интеллект обезьян - раз плюнуть. Он, судя по всему, столько уже наварил бабок, на такую вознесся недосягаемую высоту, что ему теперь без разницы, с кем иметь дело: с Лерой, с шимпанзе или, скажем, с тем же молдаванином (интересно, чем ему насолили молдаване?).
        Перед королем все равны.
        - А самое забавное, вы не поверите… - никем не перебиваемый, продолжал он. - К диким необученным обезьянам они относятся с презрением. Для них это «грязные животные». А? Неплохо, правда?
        - Типа чурки? - хрипловато спросило секьюрити.
        - Примерно так, Лёша, примерно так…
        - Ну, не знаю. - Моя соседка дернула плечиком. - Противные они, эти шимпанзе!
        В голове потихоньку складывалась байка про котенка-хакера: будто сначала он ловил курсор по всему экрану, потом начал гонять его сам, трогая лапкой пластинку ноутбука, потом увлекся «Сапером», играя, правда, по каким-то своим кошачьим правилам, а потом вышел в Интернет и взломал банковский сайт. Владельцу теперь отвечать. Ну как это «не может быть»? Сам по телевизору видел…
        Вовремя покосился на Еву - и решил не оглашать.
        - А вы что скажете, Лёня? - обратился ко мне хозяин.
        Застиг врасплох, сукин сын! Во-первых, я никак не ожидал вопроса, во-вторых, когда он успел запомнить мое имя? Что я, короче, думал, то и брякнул:
        - Скажу так: уже разумны, но еще не интеллигентны.
        - Простите… Как?
        - Сами же говорите, что диких обезьян они презирают… А где же извечное чувство вины интеллигента перед простым народом?
        Его величество изволили запнуться и озадаченно воззрились со своих вершин на мелкую букашку, обладающую даром речи.
        Ева улыбалась из последних сил. Чувствовалось, еще слово - и убьет.
        - Так, по-вашему, все-таки разумны? - уточнил он на всякий случай.
        - Да разумны-то разумны… - промямлил я.
        - А что такое?
        - Если разумны, крестить надо. А то, знаете, разум без веры…
        - А между прочим! - сказал адвокат и стукнул себя в азарте кулаком по ляжке.
        Балерина ничего не сказала. Она состояла из сухожилий.
        - Лёня, можно тебя на минуту? - ангельским голоском осведомилась Ева и встала.
        Мы вышли в прихожую.
        - Ты что из себя шута корчишь? - прошипела она. Мне стало неловко. Обещал ведь…
        Поклялся, короче, что до конца застолья буду нем как рыба, и тут же нарушил клятву, стоило нам вернуться в зал. Пока мы отсутствовали, разговор успел смениться и стал жгуче для меня интересен.
        - Нет, это не по мне… - с барственным неудовольствием говорил хозяин.
        - Ну не у всех же такая память на лица, как у вас!
        - Память, милочка, развивать надо. Заберите эту вашу цацку…
        И на моих глазах он брезгливо, двумя пальчиками протянул через стол очки-светофильтры с проводком и коробочкой. Не Евины. У этих блок памяти был чуть ли не в два раза меньше.
        - Узнавалка? - жадно спросил я, присаживаясь.
        - Распознавалка, - с улыбкой поправили меня.
        - Разрешите взглянуть?
        - Пожалуйста…
        К Евиному вящему неудовольствию я нацепил очки, и мне показали, где включать. Действительно, зажглась рамка, только не в левом стеклышке, а в правом. Видимо, иная модификация. Где-то с минуту под одобрительный смех окружающих я крутил головой, наводя мерцающий квадратик то на одного гостя, то на другого. Даже нажимать не надо было ни на что. Стоило в течение трех секунд задержать рамку на чьем-либо лице, как на месте ее выскакивало несколько строчек. Быстро выяснилось, что хозяина зовут, представьте, Труадием Петровичем. Труадий! Надо же… Остальных не запомнил.
        Причем ни единого сбоя, если не считать того случая, когда адвокат шутки ради скорчил совершенно уголовную рожу и вместо фамилии-имени-отчества вспыхнуло:
«Собеседник не идентифицирован».
        - Да-а… - с уважением сказал я, снимая очки и отдавая их владелице. - Полезная штучка…
        - Вчерашний день, - чуть ли не позевывая, заметил адвокат. - Даже позавчерашний. Сейчас вся эта чепуха в контактных линзах умещается.
        - Минутку, - сообразил я. - В контактных линзах… В розовых?
        - Почему обязательно в розовых? В каких хотите.
        - Да нет, просто сегодня утром…
        И я рассказал про встреченное мною в сквере розовоглазое чудо.
        - А, так это бот, - сказали мне.
        - Бот?..
        Труадий Петрович участия в беседе не принимал. Благостно оглядывал гостей и со снисходительной улыбкой кивал. Пусть поговорят.
        - Позвольте… - растерянно произнес я. - Насколько мне известно, бот - это программа, выдающая себя за человека. Но ведь она только в Интернете живет…
        - Уже не только.
        Бред какой-то! Я поморщился и размял виски кончиками пальцев.
        - Сейчас объясню, - смиловался адвокат. - Идет человек по улице. В глазах у него - контактные линзы, в ушах - динамики, на каждой ноге - шагомер.
        - Ну?..
        - Идет и смотрит фильм. Или в компьютерную игрушку режется.
        - Там еще один проводок был, извините, в ширинку заправлен…
        - Значит, порнуху смотрит.
        - Так что ж он, вслепую, получается, идет?
        - Почему вслепую? У него автопилот. С картой. Вовремя подскажет: свернуть влево, свернуть вправо…
        - А допустим, на красный свет?
        - Выдаст предупредиловку: «Стоп! Красный свет!»
        - А распознавалка?
        - И распознавалка встроена.
        - Нет уж! - капризно объявила обезьяноненавистница Лера. - Если смотреть фильм, то на диване, с комфортом, в кайф. А это, я не знаю…
        - А некогда с комфортом! - возразили ей. - Я вот в последнее время только аудиокниги и покупаю. Когда читать? А так: едешь - и слушаешь… между делом…
        - Да, но проводки! - сказал я. - Как вообще можно с проводками в глазах…
        - А у него что, линзы с проводками были?
        - Ну да!
        - Неолит, - вздохнул кто-то. - Сейчас уже таких не делают.
        - А может, это вообще был не бот, - задумчиво предположил адвокат.
        - Как это?!
        - Так. Прикидывался. Помните, когда только-только сотовики появились? Ну и кое-кто из лохов под крутизну косил. Подберет сломанный телефон и делает вид, что кому-то звонит. Чтоб люди завидовали. Потеха…
        - Неужели и такое было?
        - Было, было… А теперь вот ботов из себя корчат.
        - М-да… - скептически изрек Труадий Петрович, и беседа прервалась. Гости и домочадцы ожидающе повернулись к хозяину.

* * * - Ты же всех задолбал! - кричала Ева, с яростью креня штурвал своей «мазды».
        На поворотах меня то вдавливало в дверцу, то прижимало к супруге. Спаси, сохрани и помилуй нас, Господи, от обезумевшей женщины за рулем! Хорошо еще, асфальты сухие, а то бы и вовсе беда. Сам я машину не вожу и вообще боюсь всего четырехколесного.
        - Я зачем тебя туда взяла?.. Да, кстати, зачем?
        - Я хотела показать тебе порядочных людей! Ты же одичал за два года в этой своей богадельне! Среди недоумков! Среди неудачников! Среди всяких… бабулек-дедулек! Ты сам стал как старый дед! Ты - пенсионер, понимаешь? Пенсионер без пенсии!..
        Что ж, святые слова. Возразить мне было нечего. Но даже бы если было, поди возрази! Еще взбеленится окончательно да врежется куда-нибудь!
        - Ты хоть на дорогу смотри… - взмолился я, но услышан не был.
        - Приколы эти насчет крещения обезьян! Что за кощунство?..
        - Тоже, что ли, в «подсвечники» подалась? - опрометчиво спросил я.
        Скорость возросла. Вспомнилось, что место справа от водителя называется в просторечии сиденьем смертника.
        - При чем тут это? - кричала Ева. - Сейчас такое время, что приличный человек просто обязан быть верующим! Обязан! Если ты атеист, тебя ни одна солидная фирма на работу не примет!..
        Ну и глупо. Допустим, солидная фирма дорожит своей честью и не желает принимать на работу жуликов. Но в таком случае жулик должен быть идиотом, чтобы объявить себя атеистом! Так или нет?
        - Ты с кем говорил? - кричала Ева. - Ты хоть знаешь вообще, с кем ты говорил? Ты же ему весь вечер слова не давал сказать! А у него память, как у слона, он все сто лет помнит!..
        В следующий поворот она вписалась, визжа покрышками.
        - Останови… - не выдержав, попросил я.
        - В чем дело?
        - Мне плохо…
        Мне уже действительно было плохо. Ева поспешно затормозила. То ли за меня испугалась, то ли за чистоту салона. Дождавшись полной остановки колес, я отстегнул ремень безопасности и выбрался наружу. Постоял, успокаиваясь. В принципе, мы находились уже в двух шагах от дома. Пересечь ночной пустырь - окажешься почти у подъезда.
        Я захлопнул дверцу и двинулся по извилистой, едва различимой тропинке.
        - Ты куда?!
        - Домой! - не останавливаясь, бросил я через плечо.
        В следующий миг нога моя ушла в пустоту, и я полетел в непроглядную бездонную тьму, впоследствии оказавшуюся довольно глубокой траншеей, по дну которой пролегала недавно отремонтированная труба.
        Глава четвертая
        Грянулся дурак оземь и обернулся инвалидом второй группы.
        Русская народная сказка.
        Нет, насчет инвалидности я, конечно, малость загнул. За перелом руки, пусть даже и в двух местах, кто мне ее даст, инвалидность?
        Все-таки удивительная женщина Ева. А может быть, все они, женщины, в этом смысле удивительны. Целый вечер, вспомните, орала на меня и шипела из-за какой-то, прости Господи, ерунды, а стоило мне сверзиться в траншею - будто подменили бабу! Стиснув зубы, ни разу не попрекнув, отвезла в больничный комплекс, подняла на уши всю травматологию (а час ночи, между прочим), чуть ли не профессора из дому вытребовала…
        А еще говорят, каков в малом - таков и в большом! По моим наблюдениям, как раз наоборот.
        Зато теперь почти не навещает. Некогда, надо полагать. Дела.
        Меня это, если по-честному, устраивает. Во-первых, отсрочка. Не нужно дергаться, не нужно суетиться. Мне, знаете, настолько дороги мои проблемы, что я их даже и решать не хочу.
        Во-вторых, есть возможность отдохнуть от этого вконец осточертевшего мира. Вернее, так мне поначалу казалось. Но в палате пять коек, три из них заняты такими же недоломками, как и я. Одна, слава богу, пустая. Не знаю, правда, надолго ли. И каждый из травмированных очень любит поговорить. Кем-то из них обо мне было сказано буквально так:
        - Сидит, молчит - отдыхать мешает…
        Вчера принялись конаться, кто с какой высоты летел.
        - Со второго? Салага! Я с шестого навернулся! С шестого!
        - И всего один перелом?
        - Так я ж в расслабоне падал!
        Выпытав подробности моего увечья, пренебрежительно хмыкнули. Траншея! Ниже уровня земли.
        А руку жалко. Хорошая была рука. Теперь она уже, наверное, такой не будет.

* * *
        Что-то протухло в соседней тумбочке. Проснувшись утром, я с ужасом принюхался к собственной только что собранной и закованной в гипс конечности. Ни черта не понял. Пришлось встать и выйти в коридор.
        Нет, вроде не от меня.
        Успокоившись, вернулся в палату. Там уже просыпались. И первым делом, конечно, врубили репродуктор! Пока не втянули в неизбежный утренний треп, одноруко умылся, почистил зубы - и на свежий воздух.
        Вышел. Огляделся.
        - Простите, пожалуйста. С вами можно поговорить?
        Прямо передо мной с вежливыми улыбками ожидали моего согласия две милые глупенькие девчушки, и у каждой в руках наготове кипа глянцевых душеспасительных журнальчиков.
        Иногда мне хочется всех поубивать. И даже не иногда. Мое молчание было воспринято неправильно.
        - Вы согласны с тем, что человек сейчас больше всего страдает от одиночества? - округляя от искренности глаза, спросила та, что повыше. - Даже находясь в толпе! Даже…
        - Нет, - тяжко изронил я. - Не согласен.
        Последовала секундная оторопь. К такому простому, напрашивающемуся ответу они почему-то готовы не были.
        - Какое одиночество, девушки? - процедил я. - Какое, к чертям, одиночество? Вот я вышел, чтобы побыть одному. И тут же подруливаете вы. Никуда не скроешься! Христос от вас в пустыню на сорок дней уходил - так и там достали!
        Как ветром сдуло. Испуганно извинились и пошли отлавливать другого увечного, благо прогуливалось нас возле корпуса более чем достаточно. Уж не знаю, поняли они намек, не поняли. Насчет Христа в пустыне и кто Его там доставал. Наверное, нет.
        Раздосадованный, я пересек прогулочную площадку, где возле перил хмуро перекуривали две пижамы и один халат. Достал сигареты, стал рядом, оглядывая исподлобья больничный парк. Жаркий выпал июнь. Кое-где уже листья жухнут. Скучный пейзаж.
        Стоило мне так подумать, пейзаж повеселел.

* * *
        Джип ворвался на территорию комплекса, едва не снеся правую стойку ворот, и на хорошей скорости устремился в нашу сторону. Его болтало. Со скрежетом зацепив по дороге опрометчиво припаркованную у бровки легковушку, он едва не вмазался в парапет и затормозил как раз под нами.
        Курильщики, и я в их числе, легли животами на перила, ожидая продолжения.
        Распахнулась передняя дверца, и на асфальт выпало окровавленное тело. Полежав, оно поднялось на колени и потащило из недр джипа другое окровавленное тело. После чего оба тела поползли в сторону приемного покоя. Вернее, ползло только первое, а второе оно за собой волочило.
        - С разборки, - понимающе заметил кто-то из старожилов и погасил окурок о край урны.
        Навстречу ползущим вышла тетенька в белом халате и, укоризненно покачав головой, ушла обратно. За подмогой.

* * *
        Самое жизнерадостное отделение - это травматология. Если сразу не убился, значит починят. Именно починят, а не вылечат. Лечат в других отделениях. А здесь врачи, представьте, носят в карманах белых халатов слесарный инструмент. И когда кто-нибудь из них перекладывает мимоходом из правого в левый кусачки или пассатижи, больной понимает, что будет жить.
        Отремонтируют.
        И юморок здесь тоже своеобразный.
        Заведующий отделением совершает утренний обход. Берет у меня градусник, смотрит. Далее благосклонный кивок:
        - Нормально. Остываешь… - И шествует к следующей койке.
        Где-нибудь в гастроэнтерологии после таких слов пациент мгновенно бы окочурился, а тут невольно начинаешь ржать.
        И все же никто на моих глазах не воскресал с такой стремительностью, как этот, из джипа. Его, кстати, поместили в нашу палату, а того, которого он тащил (по слухам, главаря), подняли в нейрохирургию, где бедняга на следующий день и скончался. Пуля в голове. Без каких бы то ни было шуток.
        На этаже у нас пошли чудеса. Посреди холла поставили письменный стол и посадили за него мента с пистолетом. То ли для безопасности пострадавшего, то ли чтобы пострадавший не удрал. Видимо, с той же целью у новичка отобрали все, включая трусы. Не помогло. Тут же обернул чресла простынкой и, кряхтя, заковылял по коридору в дальнюю палату, где, как выяснилось, лежал третий участник разборки, которого доставили отдельно и чуть позже.
        Доковылять, правда, не удалось - мент вернул.
        Весьма загадочный юноша. В палате он представился Сашей, в протокол был занесен как Николай Павлович, а пришедшая на свидание девушка называла его просто Эдиком.
        Ладно. Саша так Саша.
        Потерпев неудачу, Александр разжился у соседей клочком бумаги, нацарапал на нем что-то позаимствованной у меня гелевой ручкой и, сложив вдвое, попросил отнести сообщнику.
        Просьба его мне очень не понравилась, но отказать не повернулся язык. Крайне собой недовольный, я выглянул в коридор, прошел мимо дремлющего за столом мента и, на фиг никому не нужный, достиг дальней палаты. Разворачивать и читать не стал. Меньше знаешь - крепче спишь.
        Загипсованный до тазобедренного мосла сообщник молча выхватил у меня бумажку. Слов благодарности я от него не услышал. Как, впрочем, и от Саши.

* * *
        А пару дней спустя направили меня на прогревание. Или на просвечивание. Вечно я путаю все эти процедуры. Возле дверей кабинета сидел и ждал своей очереди Александр (он же Николай, он же Эдуард). Вооруженной охраны поблизости не было. Видимо, считалось, что с прогревания не убежишь. Я сел рядом. Некоторое время сидели и молчали. Даже непривычно как-то. Потом сосед мой все-таки заговорил.
        - Как с шоссе к комплексу сворачиваешь, там овражек, - сообщил он и снова замолчал. Надолго.
        Я уже решил, что продолжения не будет. Что ж, овражек так овражек. Будем знать.
        - Я туда упаковку сбросил, - сказал он. - Когда ехали. Все равно бы менты забрали.
        - Так… - осторожно промолвил я.
        - Если никто еще не нашел, сходи возьми.
        Это называется: коготок увяз - всей птичке пропасть. Сначала записку, потом упаковку… Потом на стреме постоять.
        - Кому передать? - хмуро спросил я. Он коротко на меня глянул.
        - Никому. Себе возьми. Хочешь - продай.
        Возможно, так на их языке звучало «спасибо».
        - Ну давай тебе и принесу. Если найду, конечно…
        Он усмехнулся и не ответил.
        А назавтра Александра-Николая-Эдуарда то ли увезли, то ли выписали - и больше я с ним не встретился ни разу. Надеюсь, дальнейшая его судьба сложилась удачно.

* * *
        Как и всякий человек бездействия, я мнителен. Упаковка. Что за упаковка? Сбросил в овражек, лишь бы не досталась ментам. Вел машину, побитый, порезанный, и все-таки нашел возможность сбросить. Улика? Тогда бы он попросил уничтожить ее, спрятать. А то - хочешь, себе возьми, хочешь, продай. Разве с уликами так поступают? Хотя… Если имелась в виду упаковка наркоты…
        Только этого мне еще не хватало!
        Наверное, следовало вежливо поблагодарить и отказаться.
        Или соврать, будто ходил, да не нашел. Кто-то, видать, подобрал. Но пока я утверждался в мудром решении, стремительный Саша успел навсегда исчезнуть из моей жизни.
        Делать нечего: выйдя сразу после завтрака на прогулку, я покинул территорию больничного комплекса и направился по обочине к повороту.
        Овражек больше напоминал свалку. Упаковок там валялось в избытке, в том числе от презервативов. Все, естественно, вскрытые. Я хотел уже двинуться в обратный путь, повернулся - и едва не наступил на то, что искал. Это была плоская коробка размером чуть меньше словаря иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания. Очень красивая.
        Я нагнулся за ней - и рука в лангетке загудела болью. Словно предупреждала: не бери. Взял. Коробка оказалась неожиданно легкой. На верхней ее стороне сияли крупные косые буквы и цифры: «AUTO-700». И все.
        Легонько встряхнул. Пожалуй, внутри содержались не ампулы и не порошки. Вскрывать ее в овраге да еще и одной рукой было бы неразумно. И стоит ли вообще вскрывать? Как ее потом продашь, вскрытую? Ладно. Пусть пока полежит в тумбочке, а там посмотрим.

* * *
        Подходя к родному корпусу, я еще издали углядел знакомую «мазду» молочной масти. Сама Ева Артамоновна гневно курила на скамеечке неподалеку. Увидев меня, встала и от избытка чувств метнула сигарету в урну.
        - Ты где был?
        - Гулял.
        - Где ты гулял?
        - За территорией.
        - Делать тебе больше нечего! Мандарины - в тумбочке.
        - Словарь принесла?
        - Словарь не нашла. Принесла Шванвича.
        Нужен мне этот Шванвич!
        - Как не нашла? Он в сумке лежит.
        - А я знаю, где она, твоя сумка?
        Затем взгляд ее остановился на коробке с надписью «AUTO-700». Запнулась. Моргнула.
        - Откуда это у тебя?
        Сильно врать не имело смысла.
        - Да я, собственно, за этим и ходил. Просили достать…
        - Кто?!
        - Послушай, Ева, - сказал я. - Я же у тебя не спрашиваю, кто твои клиенты, правда?
        Супруга была потрясена. С такой растерянностью, с таким уважением она на меня еще ни разу, клянусь, не глядела.
        - Ты… ты хоть знаешь, сколько это стоит?
        - А как ты думаешь? - надменно ответил я. Нокаут.
        - Хоть бы в пакет спрятал… - пробормотала она. - Несет напоказ…
        Черт возьми! Что же там такое в этой коробке?

* * *
        Наверное, что-то медицинское. Почему медицинское? Не знаю. Просто ничего больше в голову не приходит. Видимо, обстановка навеяла. Вдобавок не оставляло меня ощущение, что где-то я уже видел этот брэнд - «AUTO-700». И не просто где-то, а именно в больничном комплексе.
        Возможно, ложная память. А возможно, и нет.
        Проводив Еву, я поднялся к себе и, выселив из пакета мандарины, поместил туда свою находку. От греха подальше. Потом снова покинул корпус и двинулся обычным прогулочным маршрутом.
        Пакет прихватил с собой. Не в палате же его теперь оставлять! Если уж Артамоновна оторопела настолько, что забыла напомнить о моих будущих обязанностях, значит, и впрямь ценность.
        Работа с партнерами. С ними ведь, наверное, говорить придется.
        Ну вот чем я ей, скажите, не угодил в качестве дармоеда? Знал свое место на коврике, сцен ревности не устраивал, безропотно и благодарно жрал, что дают, выслушивал претензии…
        Ах, какие были претензии!
        - Да что ты за мужик? Ты даже футбол по телевизору не смотришь!
        Ничего себе обвинение, а? Или так:
        - Ты же презираешь людей! Ты любишь человечество в целом, а нас, отдельных людей, презираешь!..
        Грамотная… В Достоевского заглядывала.
        - Ева! Да я человечество терпеть не могу!
        - В том-то и дело! Человечество в целом любить просто, а вот нас, отдельных людей…
        - Ева? Я ненавижу человечество!
        - Но ты же не с человечеством, ты с людьми живешь… Со мной, черт возьми!
        Нет, не докричишься. Не слышит. Придумала себе меня и со мной придуманным разговаривает. Точнее даже не так: вбила в голову, что все мужики одинаковы, а стало быть, и управляться с ними надо одинаково.
        Кто же тогда, спрашивается, любит мужичество в целом, а нас, отдельных мужиков, презирает?
        Будь у нас дети - по струнке бы ходили. Но Ева бесплодна. Теща нас когда-то даже разводить собиралась - полагала, будто дело во мне. Страшно вспомнить, сколько было наездов, пока не пошли и не проверились. Может, потому Артамоновна меня и не бросает. Неположено бездетной. Бездетной положено за мужика цепляться.
        И ведь свято уверена, что, воспитай она из меня делового человека, стану такой же, как был, только деловой. Просто не видела себя со стороны, когда сама в бизнес врастала. Полностью характер изменился, на сто восемьдесят градусов. Даже Эдит Назаровна прижухла. Раньше, бывало, на дочку покрикивала, теперь - ни-ни…
        Я поднял глаза и обнаружил, что ноги вынесли меня к соседнему корпусу. Так называемая вторая хирургия. Хотя имелись там и другие отделения. Мазнув рассеянным взглядом по многочисленным табличкам, я двинулся было дальше, как вдруг замер и обернулся.

«„AUTO-700“. 2-й этаж».
        Вот оно! Стало быть, не мерещилось…
        И упаковка, главное, при себе.

* * *
        Поплутав по второму этажу, я набрел на нужную дверь. После некоторого колебания постучал и, услышав гортанное «Да?..», вошел.
        Кабинет был невелик. Должно быть, арендующая его фирма платила за каждый квадратный сантиметр пола. У окна стоял письменный стол, за которым сидела этакая глыба в белом халате. С виду моджахед моджахедом. Тяжеленные веки, неподвижное лицо ордынского хана. К нагрудному карману халата прицеплен бейджик, где было оттиснуто: «Олжас Умерович», - и невероятно длинная фамилия, оканчивающаяся на «…гельдыев». Ниже значилось емко и коротко: «Оператор».
        Больше всего из прочитанного мне понравилось отчество.
        Еще в кабинете имелся стеллаж и почему-то стоматологическое кресло. Правда, без бормашины, что уже радовало.
        Иных приспособлений для сидения не наблюдалось.
        Огромный Олжас Умерович встретил меня радушно. Даже из-за стола поднялся.
        - Прошу, - указал он прямиком на кресло.
        - Спасибо, - поблагодарил я и остался стоять.
        - Слушаю вас.
        - Вот, - сказал я, бережно вынимая коробку из пакета. - Не могли бы вы мне объяснить…
        Олжас Умерович принял ее, осмотрел, цокнул языком.
        - Прошу, - повторил он.
        Второй раз отказываться было невежливо, и я присел. Очень не люблю стоматологические кресла. Стоит мне в них оказаться, начинаю жалеть, что не знаю ни единой государственной тайны. Выдал бы на раз, лишь бы побыстрее отпустили.
        - Так что это? - спросил я.
        - Это вещь! - изрек Олжас Умерович и далее, к моему ужасу, с треском взрезал оболочку широким ногтем большого пальца. Как скальпелем.
        - Позвольте! - вскинулся я. - Что вы делаете?
        - Вскрываю, - невозмутимо отозвался он.
        - Вы не поняли! Я только хотел узнать, сколько это может стоить…
        Ноготь приостановился. Оператор взглянул на меня с недоумением.
        - Нисколько. Все оплачено при покупке.
        - Так я ж не покупал! Это подарок…
        Олжас Умерович понимающе склонил широкий лоб.
        - Крутой подарок, - произнес он с уважением.
        - Погодите! Что хоть там внутри?
        - Э! - со скукой молвил он. - Чипы, дрипы… Что еще может быть внутри?
        И ноготь завершил свою разрушительную работу.
        - Вот, - сказал Олжас Умерович, раскрывая коробку и предъявляя ее содержимое.
        Я ничего не понял. Множество мелких отделений, в каждом лежит что-то крохотное и красиво упакованное.
        - А поближе можно?
        - Что значит можно? Нужно! - Громадный кочевник в белом халате вышел из-за стола и принялся раскладывать финтифлюшки на лотке, прикрепленном к подлокотнику. Самым крупным предметом оказалась полупрозрачная пластиковая плошка, размерами и формой напоминающая нищенски сложенную горсточку. Последней из коробки была извлечена книжица с бланками и печатями на последней странице.
        - Распишитесь, - повелел он. - Здесь… и здесь…
        Я, как дурак, расписался. Полностью теряю волю в стоматологическом кресле.
        - Ну вот… - несколько даже мечтательно произнес Олжас Умерович.
        - Позвольте… - встрепенулся я. - Что вы собираетесь…
        - Да не волнуйся ты так, дорогой… - с нежностью успокоил он меня. - С жалобами пока никто еще не обращался.
        Далее на мои дыхательные органы легла полупрозрачная пластиковая горсточка, что-то зашипело - и я поплыл.

* * *
        Черт его знает, что за наркоз он мне вкатил. Какой-нибудь веселящий газ, не иначе. Очнулся я словно бы вдребезги пьяный. Море по колено. Тянет на подвиги. И чувство юмора обострено до крайности.
        - Скажите, пожалуйста, это жизнь? - осведомился я первым делом. С этакой, знаете, великосветской небрежностью.
        - Жизнь, жизнь… - кивнул откуда-то с немыслимой высоты Олжас Умерович, имевший теперь прямо-таки планетарные размеры. - Ты минут десять посиди пока, подожди. Не вскакивай.
        Ну да, не вскакивай! Именно это я и собирался сделать. И сделал бы, не вдави он меня в кресло своей широченной ладонью. Не буду пересказывать всего, что я ему наговорил, пока пытался принять стоячее положение. Наиболее оригинально, на мой взгляд, прозвучала угроза взорвать к едрене фене весь этот их корпус, как я взорвал два небоскреба в Нью-Йорке.
        Наконец дурман начал помаленьку рассеиваться. Окружающая действительность вернулась в привычные рамки и больше не гримасничала. В гортани легонько саднило. Во рту - тоже. Да и с глазами было явно не все в порядке - такое ощущение, будто песком запорошены. Я хотел их протереть, но Олжас Умерович остановил меня властным жестом.
        - Не надо!
        Я подчинился.
        - Что это вы со мной сделали?
        Оператор всмотрелся в мои зрачки, убедился, что я уже вполне вменяем, и очертил толстым пальцем лежачий овал в непосредственной близости от моих губ.
        - Здесь у вас вживлен артикулятор. Здесь динамик. Остальное снимается. О правилах гигиены расскажу чуть позже. До ужина лучше ничего не кушать. А завтра обязательно придите провериться…
        - Провериться?..
        - В любое удобное для вас время. Я здесь буду постоянно. А сейчас пробное включение.
        Он что-то нажал на металлической коробочке, очень похожей на Евину распознавалку, и перед глазами у меня вспыхнула знакомая рамка. Тут-то я наконец все и понял. Почти все.
        - Бот? - сипло спросил я.
        Олжас Умерович довольно усмехнулся.
        - Не просто бот! - назидательно сообщил он. - Такой бот, что круче еще не придумали.
        Глава пятая
        К счастью, когда я выпал из лифта на родном этаже, никто из персонала в коридоре не маячил. От мента с пистолетом к тому времени тоже осталось одно воспоминание в виде пустого письменного стола, нелепо торчащего посреди холла. Веселящий газ еще не совсем выветрился, и меня кренило настолько заметно, что в палате с восхищением привстали с коек.
        - Во дает! - сказали не без зависти.
        Я запихнул пакет со вскрытой коробкой и бланками в тумбочку, выгреб оттуда цитрусы на лангетку и отнес в общий котел, половину рассыпав по дороге.
        - От нашего операционного стола - вашему операционному столу!
        Подобрал с пола оброненный мандарин и, рухнув на свое ложе, сожрал с кожурой. Утерся. Слизистая во рту взвыла. Будто йодом ранку помазали.
        - Бот! - выговорил я в больничный потолок и глупо загоготал. Через полчаса очухался окончательно.

* * *
        Что бы с тобой ни стряслось, главное - не жалей. Все равно ничего не изменишь. Это правило я вывел примерно к тридцати годам и с тех пор только и делаю, что от него отступаю.
        Поэтому приходится себя утешать.
        Хотел распознавалку? Хотел. Ну вот есть у тебя распознавалка, причем крутизны немеренной. Правда, там не только распознавалка, там наверняка еще и уйма прочих наворотов, о которых ты, деревня, понятия не имеешь. А теперь будешь иметь. Не исключено, что многие из них окажутся весьма полезны. И покажи кого-либо другого, кому нечто подобное досталось бы на халяву! Да, разумеется, научно-технический прогресс - штука гибельная, но, с другой стороны, куда от него в наши дни денешься? Конечно, ты бы предпочел взять деньгами. Но, положа руку на сердце, скажи: смог бы ты такое продать, не будучи при этом жестоко обутым? Или даже не так: смог ли бы ты вообще что-либо продать? С твоими деловыми способностями - никогда!
        Наконец, черт возьми, это в любой момент можно отключить.
        На следующий день я сходил проверился и получил от Олжаса Умеровича крепкий втык за сожранный с кожурой мандарин.
        - Маленький, да? - ворчал грозный оператор, осматривая с зеркальцем мою ротовую полость. - Русским языком было сказано: до ужина не кушать! Тц, э-э… Здесь - раздражение, здесь - раздражение… Артикулятор - штука нежная. А он - с кожурой! Вот придется переделывать…
        К счастью, как выяснилось, особого вреда мандарин не причинил. Прижилось, как на собаке.

* * *
        Первой командой, которую я научился подавать артикулятору, была приветственная улыбка. Да там, собственно, и учиться-то нечему: расслабил мышцы рта, тронул кнопочку - и губы сами собой правильно раздвигаются.
        То и дело выходил в умывалку, где висело зеркальце, и развлекался, регулируя степень широты и лучезарности оскала. Кто-то, возможно, спросит: а самому улыбнуться слабо? Слабо. Моя настоящая улыбка смотрится жутковато и отпугивает людей. Потому что идет от души - кривая и ехидная. Последние, годы я по этой причине вообще старался поменьше лыбиться.
        На следующий день рискнул проверить новую мимику на окружающих. И не только мимику. Я фиксировал лица, вносил в электронную память имена и при встрече приветствовал каждую человеческую особь персонально. Вы не поверите, но сестрички начали мне улыбаться в ответ.
        Работа с партнерами, говорите, Ева Артамоновна? Черт его знает, этак, глядишь, и справлюсь…
        Насколько я понимаю, просторечие «бот» вычленилось из слова «робот», но, на мой взгляд, удачно ассоциируется и с жаргонизмом «ботать», который, в свою очередь, произошел, скорее всего, от «коровьего ботала». Колоколец такой на шее у буренки…
        Но официально эта хрень называется автопилотом.
        А есть еще режим «автопилот». Прошу не путать.
        Действует так: ставишь на запоминалку и идешь гулять. Забредаешь в любые дебри, а потом она тебя с легкостью выводит обратно. Той же дорогой. Или, я там не знаю, бездорожьем. В принципе, мне эта функция без надобности, поскольку топографическим идиотизмом я никогда особенно не страдал. Но само по себе забавно. С тылу больничного комплекса начинается чистый лабиринт: гаражи, лесопосадки, заброшенные малые предприятия. На второй день моего ботства (так можно сказать?) я вылез через дыру в стене и нарочно постарался заблудиться. Плутал, пока не уперся в забор, оплетенный поверху колючей проволокой, из-за которого почему-то слышался благовест. Вскоре обнаружились и ворота, снабженные табличкой: «Территория храма Спасо-Преображенского охраняется собаками. Проход и проезд ЗАПРЕЩЕН».
        Обратно шел на автопилоте.
        Имеются, конечно, и свои трудности. Поначалу просто шалеешь, когда на фоне природы или, допустим, больничного корпуса вспыхивает направляющая стрелка. Но, как ни странно, быстро привыкаешь. Машинально сворачиваешь и идешь, куда велено.
        Заверяю, что думать это нисколько не мешает.
        Даже читать не мешает!
        Хотя, честно скажу, с экрана читать не люблю. В данном случае, правда, никакого экрана нет и в помине, но вы понимаете, о чем я. Все-таки книга - это еще и осязание: бумага, переплет, обрез. Шорох перелистываемой страницы опять же… А тут висит текст в пустоте. Или даже не в пустоте, а в полутора метрах от проносящегося мимо автотранспорта, о котором тебя только что автопилот честно предупредил красной блямбочкой: притормози, дескать.
        Еще одно неудобство заключалось в том, что каждый вечер, отходя ко сну, мне теперь приходилось разоружаться: снимать контактные линзы, извлекать из ушей кольцеобразные динамики, прочие прибамбасы и аккуратно раскладывать все это по нишам специального футлярчика. Ничего, втянулся. В конце концов многие вон зубы в стакан с водой кладут - и тоже каждый вечер.

* * *
        Что я читал, блуждая по больничному комплексу? Исключительно инструкции для чайников. Честно сказать, мало что понял. Форматы какие-то, неформаты… Зато увлекла краткая статья о трудном пути товара на рынок. Живем вот и ничего не знаем, как выразилась бы Эдит Назаровна, а пару лет назад, оказывается, разразилось несколько довольно громких скандалов. Кто-то, как обнаружилось, сдавал на автопилоте экзамены. Кто-то на автопилоте обслуживал клиентов. А самое забавное в том, что неплохо сдавали и неплохо обслуживали.
        Сильно подозреваю, что инициатором разоблачений была сама фирма-изготовитель. Представители ее тут же вылезли на экраны и принялись растолковывать почтеннейшей публике, что бот ни в коем случае не подменяет человеческую личность, что это не более чем подобие того же персонального компьютера! Тем не менее отдельные учебные заведения объявили новшество разновидностью шпаргалки и запретили на экзаменах очки и контактные линзы с проводками (вот еще глупость-то!).
        Однако стоило им это сделать, как была разработана первая беспроводная модель.
        Большинство государственных учреждений ели землю и божились, что среди их сотрудников нет ни единого бота. Частные предприниматели реагировали по-разному. Одни включили в рекламу дурацкое, на мой взгляд, упоминание о гарантированной ими теплоте человеческого общения. Другие, напротив, понатыкали за прилавки и в офисы псевдоботов (поскольку настоящий автопилот - удовольствие, повторяю, довольно дорогое). Третьи не отреагировали никак. Главное, чтобы сотрудник успешно трудился на благо родной фирмы, а уж бот он там или не бот - дело шестнадцатое.
        Зачастили неслыханные доселе термины «ботофобия» и «ботомахия». Церковь сдержанно предостерегала от чрезмерного увлечения ботами, дабы не повредить душе. Мелькнуло сообщение об отце Онуфрии, якобы отслужившем литургию на автопилоте, но это, полагаю, кто-то уже прикалывался.
        Было основано общество «Антибот», после чего торговля, надо полагать, пошла особенно успешно. Из иллюстраций мне понравилось фото кирпичной стены с вызывающим граффити «Бот не фраер, он все видит».
        Такие вот пиаронормальные явления.

* * *
        Стоило обнаружить в опциях режим «подсказка», репутацию молчуна я утратил. Вы не представляете, какое это наслаждение - выслушивать собеседника, а потом зачитывать то, что зажигается перед глазами.
        У травмированного по фамилии Цельной (раньше я думал, это прозвище) бабье щекастое лицо все в красных и синих прожилках. Вечно озабоченное, обиженное. В рейтинге падений он в нашей палате держит скромное предпоследнее место: неделю назад, сходя с крыльца подъезда, спрыгнул на асфальт с нижней ступеньки - и надколол пятку.
        Отношения у нас с ним не заладились с первого дня.
        - Не смотришь сериалы? - удивился он.
        - Не только, - ответил я. - Еще я не краду, не убиваю и не прелюбодействую.
        Не понял, но на всякий случай надулся. Зато теперь живем душа в душу.
        - Антон этот Штопаный, - сетует Цельной. - Сволочь! Просто сволочь! Хотел на концерт к нему попасть - мало того, что не прорвешься, цену за билеты, знаешь, какую заломил? Пять тысяч билет! Это как по-твоему?
        Веди я беседу сам, непременно бы спросил, за каким лешим он вообще рвался на концерт заведомой сволочи, но беседу ведет бот. Точнехонько между моими глазами и тугой жилковатой физиономией Цельного вспыхивает: «Растут цены».
        - Растут цены… - послушно оглашаю я.
        - Ох, не говори! - кряхтит он, перекладывая загипсованную ступню поудобнее. - А все они! Все интеллигенты…
        Конечно, я сильно сомневаюсь, чтобы певец, взявший такой псевдоним, как Антон Штопаный, имел право именоваться интеллигентом, однако мое дело - озвучка. Перед глазами вспыхивает: «Круто».
        Подсказка сильно меня разочаровывает. Совсем, что называется, ни в дугу! При чем тут «круто»? По-моему, совершенно не к месту.
        - Круто, - тем не менее говорю я.
        - Так в том-то и дело! - вскидывается Цельной. Он взбудоражен. Он лилово-багрян. - Достали уже своей крутизной все эти…
        Ну и так далее.
        Даже не знаю, что интереснее: следить за собеседником или пытаться угадать ответ бота. В течение первых трех дней не угадал ни разу.
        В опциях, между прочим, выставляется пол, приблизительный возраст того, с кем говоришь, стиль речи. Ну и еще кое-что по желанию. При повторной беседе можно вообще ничего не выставлять. Цельного, например, бот уже знает сам. Но особенно меня поразил выбор собственной позиции. Три варианта: согласие, отказ, безразличие.
        Опробовал все три. И, что характерно, даже в случае отказа мы с Цельным так и не поссорились.
        Кстати, четвертого дня я все же поймал бота на повторе. Потом еще раз. Потом еще. Если пол собеседника обозначен мужской, возраст - от тридцати до сорока пяти, а стиль речи - низкий, я уже могу в ряде случаев предсказать, что именно мне сейчас порекомендуют ответить. Стоит, допустим, прозвучать приветствию
«Доброе утро!», как неизбежно выпрыгивает «Утро добрым не бывает».
        Скрепя сердце, произношу.
        А что этот пошляк вытворяет в режиме «флирт»!
        В чисто познавательных целях отважился полюбезничать на автопилоте с сестричкой Дашей. Крупная девушка с надменными льдистыми глазами. Первые дни она меня в упор не замечала.
        - Здравствуйте, Даша, - произношу я, что велено (с улыбкой, естественно). - Какая вы сегодня красивая!
        - Ой, да уж красивая там! - отмахивается она. - Вчера на даче была, комар укусил. Болит.
        Мне бы сначала про себя прочесть то, что выскочило, а я сразу вслух:
        - Где? Покажите! Я поцелую - сразу все пройдет! Холодной травой порастет!
        Холодной травой?
        Она смотрит на меня чуть дольше, чем следовало бы. Потом многозначительно этак роняет вполголоса:
        - Вечером покажу…
        Возможно, и впрямь показала бы, но вечером привезли в отделение паданца в тяжелом состоянии, и Даша была срочно мобилизована…

* * *
        Зато какую я нашел функцию! Какую функцию!
        Мука моя, беда моя, чума… Все позади. Вы даже представить не можете, как доставали меня с детства громкие звуки, рассчитанные на массовое восприятие! Никогда не ощущал принципиальной разницы между звонкой пионерской речевкой и оглушительным эстрадным хитом. И то, и другое в моем понимании не более чем инструменты для вышибания мыслей из головы. Мне одинаково ненавистен и тугоухий пенсионер, врубающий на полную громкость репродуктор, и скорлупоглазый отморозок с крохотным, но горластым динамиком в руках.
        Можно, конечно, слушать и в наушниках. Но, видите ли, для таких людей надеть наушники означает остаться в одиночестве.
        А они этого не могут физически.
        Думаете, кто придумал выражение «мертвая тишина»? Они и придумали. Как они боятся тишины! В тишине заводятся мысли. Я бы вот запросто выжил на необитаемом острове. Потому что мне есть о чем подумать. А они бы там все передохли! Потому что им тоже есть о чем подумать. Но если они попробуют это сделать всерьез, то после первой попытки покончат с собой.
        Для интереса выключите при них телевизор - закричат, что в комнате, как в гробу. А выберутся на дачу - врубают динамики. Надо полагать, для них и на природе, как в гробу.
        Преступника сажают в сурдокамеру - и он через сутки признается во всем, в чем был и не был виноват, лишь бы не оставаться наедине с самим собой.
        Преступник! Родной! Давай поменяемся местами. Я к тебе в сурдокамеру, а ты ко мне в этот сумасшедший гомон и гвалт. Хотя нет, не надо. Не буду я с тобой меняться, потому что выход уже найден.
        Правильно говорят: клин клином вышибают.
        Помните, я рассказывал о кольцеобразных вставочках в уши? Там и микрофон, и динамик. Так вот, любой звук, воспринимаемый микрофоном, динамик, оказывается, способен погасить, копируя те же самые шумы, но в противофазе. Не до конца, правда, но по сравнению с тем, что было, благодать да и только.
        Первым делом я нейтрализовал репродуктор и маленький телевизор Цельного. Надо будет - и самого Цельного нейтрализую.

* * *
        Однако впечатывать то и дело данные очередного незнакомца, должен признаться, чертовски неудобно. Коробочку я ношу на поясе скрытно. Хотя ее можно в любой миг безнаказанно извлечь, поскольку она отдаленно похожа на сотовый телефон. Принцип набора тот же. И тем не менее сама процедура утомляет. Да и как-то неловко, знаете… Не все любят, когда с ними говорят, поигрывая сотиком.
        Сходил пожаловался Олжасу Умеровичу.
        - А ты что, вручную набираешь? - удивился он. - Зачем так делаешь? Поставь на автомат. Имя внеси, а пол, возраст - зачем? И так видно.
        - Во-первых, не всегда, - недовольно заметил я. - И потом, если имя вносить, это ж все равно ее придется доставать…
        - А можно и не вносить, - милостиво разрешил Олжас Умерович. - Имена он тоже хорошо ловит. Сам услышит, сам запомнит, а ты потом проверь… если очень надо будет.
        После такого совета я просто свет увидел.

* * *
        А впереди меня подстерегало жутковатое открытие. Уж не знаю, каким образом, но однажды я нечаянно включил полную распечатку. Раньше перед глазами обозначался лишь рекомендуемый мне ответ. В готовом виде. Теперь же побежала рывками - в такт словам собеседника, - редактируемая на ходу строчка, и я получил возможность не только слышать произносимое, но и читать.
        Боже мой! Боже мой! Клянусь вам, ни один электронный переводчик не сумел бы изваять ничего подобного.
        Допустим, собеседник сообщает:
        - Вот купил вчера станок бритвенный… в киоске…
        И одновременно распечатывается отшифровка: «Водку пил щерасто (?) ног (нрзбр.) киоски…»
        Да что ж на такое можно ответить?!
        Отвечает: «Водку пьем - на спичках экономим».
        - Водку пьем - на спичках экономим, - покорно говорю я. Собеседник вздыхает и соглашается.
        Слушайте, но это же кошмар! Он (в смысле - бот) воспринимает не просто обломки слов, он их воспринимает неправильно!
        Знаете ли вы, например, что такое «чогш»? Это всего-навсего «что говоришь?» в произношении того же Цельного.
        А «помня»? Думаете, деепричастие? Фиг вам - деепричастие! «Помня» - это «понял меня?».
        Все-таки, несмотря на заклинания фирм-изготовителей, я тайно подозревал в боте искусственный интеллект. И вот выясняется, что никакого интеллекта нет и в помине. Есть тупая, ни черта не смыслящая программа, выбрасывающая откровенно случайные ответы. Уловит слово «цена» - выкинет наугад расхожую фразочку насчет цен. Уловит слово «водка» - выкинет насчет водки. Ничего не уловит - выкинет что-нибудь нейтральное: «Бывает…», «Надо же…». Или, скажем, так: «Не горюй! Бабу мы тебе найдем. Беременную, но честную».
        Я не шучу, он в самом деле однажды такое выдал. Как всегда, некстати и невпопад. Услышав мой ответ, соседи по палате чуть не померли от хохота, а за мной утвердилась еще и репутация юмориста.
        Мне стало настолько неловко за род людской, что я поставил машинку на автопилот и в горестных раздумьях побрел по территории.

* * *
        Если доставшийся мне бот, думал я, и впрямь, по утверждению Олжаса Умеровича, такой, что круче еще не придумали, то объясните вы мне ради Христа, каким образом они успешно сдавали экзамены и обслуживали клиентов - те первопроходцы, о которых я прочел в информационном файле! Одно дело, согласитесь, чесать языки на досуге, и совсем другое - отвечать на каверзные вопросы профессоров, добрая половина которых (профессоров, конечно, не вопросов) шепелява и косноязычна не меньше нас с вами. Ладно. Допустим, вытянул школяр свой билет, а в нем задание четкими ясными буковками. А скажем, продавец в каком-нибудь, я не знаю, гипермаркете? Там-то общение, простите, исключительно в устной форме!
        Иногда я просто не понимаю, зачем человеку язык. Нет, не в первом значении, приведенном в словаре Даля («мясистый снаряд во рту, служащий для подкладки зубам пищи»), а именно во втором («а также для словесной речи»).
        Кроме шуток, не понимаю.
        Собственно, и раньше не понимал, но хотя бы не столь остро.
        Почему, черт возьми, мои собственные осмысленные слова разобщают меня с социумом, а заведомо нелепые, не относящиеся к делу подсказки бота, напротив, сближают?
        Напрашивается, конечно, один ответ, но уж больно какой-то он страшноватенький.
        Потому что социум по сути своей - бот.
        Не исключено, что и Вселенная - бот, но это уже философия.
        Глава шестая
        - Лёня, блин!!!
        Я поспешно выпал из раздумий и увидел прямо перед собой разъяренное женское лицо. Мигнула и сгинула рамка распознавалки, а взамен воссияли три строчки текста:
        СИРОТИНА ЕВА АРТАМОНОВНА
        СУПРУГА
        БУДЕТ ВЕРБОВАТЬ
        - Тебе, между прочим, выписываться завтра! - вне себя напомнила она. - Что ты решил?
        Исходя из содержания последней строчки, легко догадаться, что механика моя на разговор с Артамоновной была настроена заранее. Стиль речи - деловой, позиция - безразличная. Я и сам еще не знал, стоит ли соглашаться на предложение Евы. Находиться в подчинении у супруги, поймите меня, удовольствие невеликое. Начальник отдела по работе с партнерами. Замдиректора по личной жизни… А с другой стороны, какие еще варианты? Можно, конечно, кинуть монетку. А можно предоставить выбор боту. Для этого требуется только сунуть незагипсованную руку под больничную пижаму и, тронув кнопочку, активировать подсказку.
        Женщины приметливы. Движение мое было мигом уловлено и, разумеется, превратно истолковано.
        - Желудок? - встревоженно спросила Ева.

«Да нет, просто пузо зачесалось», - хотел соврать я, но тут зажглось: «Давай сменим тему».
        - Давай сменим тему, - предложил я.
        - Давай, - сказала она и огляделась. Под сенью акации располагалась пустая скамья. - Сядем, покурим, все перетрем…

«Перетрем» - возникло перед глазами. Словцо это, надо полагать, бот узнавал в любой сколь угодно сложной конструкции и немедля повторял.
        - Перетрем, - согласился я.
        Присели под сенью, достали курево. Я твердо решил в беседу Евы с ботом не соваться, то есть неукоснительно придерживаться рекомендованных ответов, как бы дико они ни звучали.
        Ева выкурила свою длинную тонкую сигарету почти до фильтра, а я так ничего и не услышал. Интересная ситуация. Вся вживленная и вставленная в меня машинерия - род автоответчика. А если не на что отвечать, тогда как?
        Стоило об этом подумать, зажглась строка: «Возникли проблемы?»
        Слава боту! Выходит, он и на паузы реагирует.
        - Возникли проблемы? - осведомился я.
        - Нет. - Она погасила фильтр о торец бруса и закурила новую. - Но определенные сложности есть.

«А конкретно?»
        - А конкретно? - спросил я, почесав под рубашкой пузо и включив попутно полную распечатку. Из нездорового любопытства.
        - Конкретно… - Ева разомкнула губы, выпуская змеистый дым.
        - Кому ни попадя я, видишь ли, отдел по работе с партнерами не поручу. Я имею в виду: чужому человеку…

«Конкретно, - побежала строчка, - коммуне попа-де (?) я в виде шли отдел по работе спорт (нрзбр) поручу…»
        Ну и произношение у моей женушки! А я как-то раньше и не замечал…
        - А ты, Ленчик, уже небось возомнил, - не без язвительности продолжала Артамоновна, - что я тащу тебя в фирму исключительно из-за твоих выдающихся способностей?
        Я зачарованно следил, как, нервно подергиваясь, удлиняется строка отшифровки:
«Отылёньчик (?) у Жени б ось (?) ВАЗом Нил…»
        Как же он отреагирует?

«Из спортивного интереса».
        Черт побери! Ну вот с какого потолка он это взял? Хотя… Там же в распечатке предыдущей фразы мелькнуло слово «спорт». Потрясающе!
        - Из спортивного интереса. - С каменным лицом я сделал последнюю затяжку и выбросил окурок.
        - Где-то даже и из спортивного, - вынуждена была признать она.
        - Понимаешь, мне надоело смотреть на твое безделье…
        Серьезный разговор растянулся минут на пятнадцать, и в течение этих пятнадцати минут, непрерывно читая невообразимую жуткую абракадабру, я, клянусь, не улыбнулся ни разу. И дело не в самообладании, которого у меня, кстати, нет вообще. Просто мне было не до смеха. Если раньше происходящее напоминало анекдот, то теперь оно принимало черты жестокой притчи.
        Наконец Ева объявила, что надо еще все как следует взвесить, прикинуть, и, с неожиданной нежностью поцеловав меня в щеку, удалилась.
        Видимо, была приятно удивлена тем, что я, оказывается, способен иногда говорить по-человечески. Без обычных своих приколов и закидонов.

* * *
        Подходя ко второй хирургии, неожиданно стал единственным свидетелем еще более потрясающей сценки. Вернее, свидетелей вокруг хватало, просто никто из них не замечал, что сценка-то именно потрясающая. Я и сам это понял не сразу. Три женщины в больничных халатиках стояли кружком под акацией и беседовали. Однако что-то в их беседе было не так. Я замедлил шаг насколько мог. И наконец сообразил. Все три говорили одновременно. Что никто никого не слушал - чепуха. Но тут даже не ждали, когда собеседница сделает паузу!

* * * - Олжас Умерович, у вас ни разу не возникало ощущения, что вокруг одни боты? - горестно спросил я, присаживаясь на краешек стоматологического кресла.
        Он внимательно на меня посмотрел.
        - Что-нибудь случилось?
        А я вдруг представил, как в его контактных линзах сначала бежит отшифровка моего вопроса: «Ал жаз (?) умер, а ВИЧ…» - после чего вспыхивает ни к чему не обязывающее: «Что-нибудь случилось?»
        - Выписывают меня завтра, - сказал я. - Так что видеться теперь будем пореже.
        - Да, это грустно, - признал он. - А почему вокруг одни боты?
        - Олжас Умерович! Вы в курсе вообще, что автопилот не воспринимает членораздельной речи?
        - А она членораздельна? - осторожно осведомился он.
        - Ну, если на слух, то… пожалуй, да.
        - Это только кажется, - успокоил он. - На слух! Думаешь, с тобой говорят членораздельно? Это ты их слышишь членораздельно! Какая-такая у них речь на самом деле, ты не знаешь. А бот - что бот? Бот - машина. Ему без разницы. Что слышит, то и пишет…
        - Но это же ужасно!
        - А что не ужасно? - меланхолически отозвалась глыба в белом халате. - Все ужасно. Что ж теперь, застрелиться и не жить?
        - Тоже выход… - уныло согласился я.
        Он встревожился. Даже из-за стола восстал.
        - Э! - предостерегающе произнес он. - А вот этого не надо. Ты нам тут статистику не порть. Среди наших клиентов еще ни одного самоубийцы не было… Коньяк будешь?
        - Буду, - сказал я.
        Как он ухитрялся при таких размерах передвигаться в крохотном своем кабинетике, ничего при этом не сворачивая и не обрушивая, до сих пор представляется мне загадкой. Олжас Умерович замкнул дверь, поставил на стол две рюмки, после чего взял со стеллажа колбу с прозрачно-коричневым содержимым. В содержимом проскакивали золотистые искорки.
        - Разливной, - пояснил он. - С завода.
        - С нашего?
        - Зачем с нашего? Тираспольский «Квинт». Настоящий. Друзья контрабандой привозят.
        И, похоже, не соврал. Коньячок оказался дивный. И рюмка солидная.
        - Олжас Умерович, - начал я в тоске. - Вы серьезно полагаете, что смысл речи больше зависит от того, кто…
        - Конечно! - вскричал он, даже не дав досказать. - Ты думаешь, зачем с тобой говорят? Чтобы тебя услышать? С тобой говорят, чтобы себя услышать! Не знал, да?
        - Знал, но…
        - Хэ! Знал! Тогда чего удивляешься?.. Обидно. Понимаю, обидно. Такой умный, такой глубокий - и на фиг никому не нужен! А бот - нужен. Потому что другим говорить дает. В любом режиме!
        - Но там же в распечатке белиберда прет сплошная! - взвыл я. - Он же на белиберду отвечает!
        - А ты на что отвечаешь?
        Я запнулся, задумался. Вспомнил бывшую свою начальницу, вспомнил Цельного с его обидами на интеллигента Штопаного, вспомнил Эдит Назаровну, вспомнил трех девиц под акацией. Белиберда… А ведь и впрямь белиберда. Да, вот с этой точки зрения я проблему как-то еще не рассматривал.
        Бессвязные мысли, изложенные с помощью связной речи, действительно запросто могут обмануть и прикинуться плодами разума. А бот, чисто механически дробя фразу, невольно этот обман разоблачает. Заставляет форму соответствовать содержанию.
        Глядя на меня, Олжас Умерович крякнул.
        - Стефана Цвейга читал?
        - Читал.
        - «Звездные часы человечества»?
        - Читал.
        - Человек не может быть гениален двадцать четыре часа в сутки, - с укоризной напомнил он. - Ты чего от ближних хочешь? Чтобы они двадцать четыре часа в сутки думали?
        - Да пять минут хотя бы! - огрызнулся я.
        - Э-э… - сказал Олжас Умерович и налил по второй.
        Весело. Всю жизнь пытался спрятаться, забиться куда-нибудь, спасаясь от окружающей бессмыслицы, и забился в итоге в самую ее середку.
        - Вот вырублю его на фиг… - пригрозил я в отчаянии и выпил.
        - Дело, конечно, твое, - уклончиво отозвался оператор. - А зачем?
        - То есть как, зачем? - вспылил я, со стуком ставя пустую рюмку на откидной лоток возле подлокотника. - Я что, двадцать четыре часа в сутки должен читать этот бред сивой кобылы?
        - Отключи.
        - А толку? Вот зажжется ответ. И буду я думать: на какую же это дурь он отвечает?..
        - И ответ отключи.
        Я моргнул.
        - И что будет?..
        Огромный Олжас Умерович сидел бочком на краешке своего рабочего стола и задумчиво поигрывал пустой рюмкой, казавшейся в его пальцах совсем крохотной.
        - Ты уже сколько в режиме «подсказка»? - спросил он.
        - Неделю… две…
        Он поколебался, подумал.
        - Да можно, наверное, - сообщил он непонятно кому. А потом уже мне персонально: - Пора артикулятор осваивать…
        Я даже слегка обиделся.
        - Что его осваивать? Освоил уже.
        - Как ты его освоил?
        - Ну вот… хожу улыбаюсь…
        - Дай сюда, - приказал кочевник в белом халате.
        Я послушно полез под пижаму, вынул из футляра на поясе металлическую коробочку и подал. Олжас Умерович принял ее, перевернул. Не меняя позы, потрогал ногтем клавиатурку, потом поднял тяжелые, как у Вия, веки и уставился на меня в упор.
        - Губы расслабь…
        Я расслабил.
        - Дыр, бул, щил! - гортанно продекламировал он знаменитые строки скандального футуриста. - Убещур!
        Произнесенное было явно рассчитано на полное непонимание. Немедля сработала улыбалка. Причем сработала она как-то странно: губы мои, вместо того чтобы раздвинуться, дернулись, шевельнулись.
        - Оригинально… - прозвучал у меня в гортани знакомый голос. Мой голос.
        Олжас Умерович снова коснулся ногтем кнопки и посмотрел на меня выжидающе. Я уже не сидел, я стоял возле стоматологического кресла, ошеломленно держась за горло.
        - То есть…
        - То есть можно переходить на полный автомат, - со скучающим видом заверил он. - Выкинь все из головы, пусть он сам за тебя отвечает. Садись, чего стал?
        Я сел, пытаясь собраться с мыслями.
        - Но… я же все равно буду слышать, что мне говорят!
        Толстым, как мой средний палец, мизинцем он указал на свое массивное ухо.
        - А динамики зачем? Нейтрализуй.
        - Нет, но… Собеседника, допустим, нейтрализую. А себя?
        - И себя нейтрализуй. Себя как раз проще всего. Тембр знакомый.
        - Но видеть-то все равно буду! - заорал я. - Еще не дай бог по губам читать начну!
        Он пожал необъятными своими плечищами. Где, интересно, на него такой халат шили?
        - Задай непрозрачный фон, - невозмутимо посоветовал он. Предложение прозвучало в достаточной мере дико.
        - То есть оглохни и ослепни, - возмущенно подытожил я. - И что мне тогда делать?
        - А что хочешь, - с ленцой отвечал Олжас Умерович. - Хочешь - фильм смотри, хочешь - музыку слушай. Хочешь - читай.
        Глава седьмая
        Из больницы я выписывался уже на автомате. Точнее - на автоответчике. Никаких надписей перед глазами, а с персоналом и собратьями по переломам за меня прощался вживленный в гортань динамик. Фон я оставил прозрачным, да и звуки решил пока не гасить.
        Поэтому смею лично заверить, что все банальности, все освященные традицией словеса были произнесены и с той, и с другой стороны.
        Провожали меня с сожалением. Шутка ли: такой собеседник уходит, такой юморист, такой очаровашка! Льдистые глаза сестрички Даши оттаяли, опечалились. Не показала она мне то место, куда ее укусил дачный комар. Жаль.
        Я переоделся в гражданку, бросил немногочисленные свои пожитки в пластиковый пакет и, выйдя из корпуса, одиноко двинулся в направлении ворот, сквозь которые всего две недели назад на территорию больницы, а заодно и в мою жизнь ворвался бешеный джип, за рулем которого, побитый и порезанный, сидел Александр-Николай-Эдуард.
        Почему я двинулся туда одиноко? Потому что у Евы Артамоновны что-то там стряслось в фирме и забрать родного мужа из больницы она лично никак не могла, хоть расколись. Странное, согласитесь, отношение к будущему начальнику отдела по работе с партнерами.
        Отойдя на полсотни шагов, я повернулся и помахал на прощание окнам родного этажа. Стоп! Повернулся или меня повернуло? Уж больно само действие было какое-то общепринятое, механическое. Кроме того, при этом возникло ощущение, очень похожее на то, когда после нажатия кнопки Олжасом Умеровичем у меня во рту впервые сработал артикулятор. «Задай непрозрачный фон», - внезапно вспомнилось мне. А двигаться как, если фон непрозрачный? Тоже на автомате? Звучит, между прочим, вполне логично. Мы же не только словами общаемся. Стало быть…
        Неужели кроме улыбалки и динамика вживили что-нибудь этакое… жестикуляторное…
        Я так занервничал, что даже выключил, к черту, автопилот и хотел уже завернуть напоследок к Олжасу Умеровичу за объяснением, однако в этот самый миг мне бибикнули.
        Оказывается, Ева Артамоновна все-таки заботилась о будущих сотрудниках. Сама не прибыла, но машину прислала.
        Устроившись на сиденье смертника рядом с водителем, я зачем-то полез в нагрудный карман рубашки и, к собственному удивлению, извлек оттуда сложенную вчетверо листовку, приглашающую принять участие в конкурсе на замещение должности замначальника отдела геликософии в ООО «Мицелий». Ту самую, что недели три назад мне вручил в сквере розовоглазый псевдобот. К призыву прилагалась объясниловка: абзацев пять меленьким шрифтом, каковые было бы любопытно изучить. Особенно теперь.
        - Ну что, Леонид Игнатьич? - лучась улыбкой, спросил шофер. - Срослось или дома долечивать будете?
        - М-м… - Фраза его застигла меня врасплох. Дело в том, что шофера этого я видел впервые.
        Однако мычания моего было более чем достаточно.
        - Со мной вот тоже… - живо подхватил он. - Годочков пять назад голеностоп расплющил. Всмятку! Привезли меня в комплекс, а там…
        Выхода не было. Я запустил свободную от гипса руку под рубашку и снова стал на автопилот.

* * *
        Как и следовало ожидать, опасения мои оказались напрасными. Никакой мне добавочный чип не вживляли, и жестов за своего носителя бот совершать не может. Единственное, на что он в этом смысле, умница, способен - вовремя обозначить символ того или иного обиходного действия: рукопожатие, кивок, аплодисмент. Поискал в опциях удар по морде - не нашел. Выстрела из револьвера - тоже. Видимо, коробочка моя сконструирована исключительно для мирных бесед.
        Что ж, это по мне.
        Фон сейчас непрозрачный, приятного бирюзового оттенка. На нем вычерчена тоненькая красная окружность с точкой в центре. Нечто вроде мишени. Иногда она смещается, и я поворачиваюсь вслед за ней, чтобы, избави бот, не свалила с экрана, которого, строго говоря, нет. Окружность эта и точка в ней соответствуют местоположению Эдит Назаровны, разлюбезной моей тещи. Мы в данный момент беседуем. О чем? Понятия не имею. О чем-то беседуем. Вначале (пока не переключился на полный автомат) речь шла о пользе кальция для сращивания переломов и укрепления костяка. Теперь - не знаю. Губы мои, шевелимые артикулятором, движутся, иногда расходятся в улыбке, а звук я нейтрализовал. И к остаточным шумам не слишком прислушиваюсь.
        Мне не до этого. Я скачиваю из Интернета все доступные данные по геликософии. Кое-что уже пробежал по диагонали и, честно сказать, не вник. Чистейшей воды словоблудие. Некоторые тексты не слишком отличаются от сделанных ботом отшифровок. Примерно так: брэнды слагаются в тренды, тренды - в локусы, локусы - в фокусы, фокусы - в покусы… А все вместе - геликософия.
        Нет, пожалуй, работа с партнерами мне как-то ближе и понятнее.
        Внезапно взамен красной точки в центре окружности возникает схематическое изображение головы с ушами, а над ней - две кривые стрелочки, указывающие влево и вправо. Стало быть, пришла пора покрутить башкой. Выразив тем самым восхищение. Или соболезнование. Кручу.
        Но этого, как выясняется, мало. В левом ухе раздается тревожный звон, а на приятном бирюзовом фоне вспыхивает и принимается мигать строка:
        ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ
        Вот черт! И здесь достать ухитряются!
        Убираю непрозрачную бирюзу и оказываюсь в кухне. Эдит Назаровна, которую я узнаю с трудом, поскольку суровое лицо ее сильно искажено радушием, ставит передо мной тарелку домашнего борща.
        Да, кажется, без личного присутствия тут обойтись никак не удастся. Ложка - инструмент точный.
        Врубаю звук.
        - Вот живем и ничего не знаем… - сокрушается Эдит Назаровна, подавая мне инструмент и пододвигая хлебницу. - Полина Рванге-то, передали, такая оторва! А с виду тихоня, даже и не подумаешь…
        - Оторви да брось, - отзывается моим голосом бот. Видимо, сумел уловить в сказанном одну лишь «оторву».
        - То-то и оно! - с болью говорит Эдит Назаровна. Горе ее неподдельно, но кратковременно.
        Стоит мне погрузить ложку в борщ, теща садится напротив и начинает смотреть на меня с несвойственным ей доселе умилением.
        - Как хорошо, - замечает она, - что ты перестал наконец читать за едой! Самая вредная привычка…
        Спасибо, что напомнила.
        Изгоняю из контактных линз, к дьяволу, всю геликософию и прикидываю, что бы такого почитать каталептического. Никак не отшифруете? («КТП птичек с кого?..») Сейчас помогу. Согласно словарю иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания, «каталептический» означает «способствующий пищеварению».
        Вновь гашу звук и, не прерывая трапезы, выхожу в Интернет, проглядываю списки электронных библиотек. Как там у них, скажем, обстоят дела с Михал Евграфычем Салтыковым-Щедриным? А то давненько я что-то не перечитывал его «Письма к тетеньке».
        ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ
        Да тудыть твою!
        Убираю текст, чтобы не заслонял. Теща смотрит на меня с ужасом. Неужели бот все-таки прокололся? Хотя этого следовало ожидать. Сколько бы веревочке ни виться… Ну нельзя же в самом деле постоянно выкидывать ответы наобум - и ни разу не попасть в дурацкое положение! Что ж он, интересно, такое ляпнул?
        - Ты все время хватаешься за желудок, - трагическим голосом сообщает Эдит Назаровна. - Тебе надо показаться гастроэнтерологу…

* * *
        Изобретатели хреновы! Все продумали, все предусмотрели, а самое что ни на есть очевидное им, конечно, и в голову не пришло. Как прикажете управлять этой механикой, не вызывая ничьих подозрений, если в наличии только два варианта: либо манипулировать коробочкой у всех на виду, либо постоянно держать руку за пазухой.
        Я немедленно позвонил Олжасу Умеровичу.
        - Таких чайников, как ты, - выслушав претензии клиента, со сдержанной грустью сказал он, - у меня еще не было. Почему ты не читаешь инструкцию? Почему Олжас Умерович должен все тебе растолковывать?
        - Нет там ничего в инструкциях!
        - Ну как это нет? В комплект входит дистанционный пульт…
        - Не было!
        - Было, было… И есть. Если, конечно, вместе с упаковкой не выкинул.
        Упаковку я, к своему счастью, еще не выкидывал, но ничего похожего на пульт там, клянусь, не присутствовало. Запчасти какие-то - и все.
        - На четки похож, - подсказал Олжас Умерович.
        - Ах во-он это что… - потрясенно протянул я.
        - Понял, в чем суть? С таким пультом тебе слова никто не скажет. Набожный человек, четки перебирает…
        - Вообще-то я неверующий, - признался я.
        - Ну так и четки ненастоящие, - успокоил меня Олжас Умерович.

* * *
        Мог бы и раньше подсказать, чурка нерусская! Страшно вспомнить, сколько я мучался с этой коробочкой на поясе: тычешь вслепую, клавиатурка крохотная, промахиваешься сплошь и рядом. С четками, правда, тоже приходится в основном работать на ощупь, но они так и задумывались, они для этого предназначены.
        Очень удобная штука.
        Теперь другая незадача: как объяснить родным и близким появление у меня в руках четок. Набожность? Кто в это поверит? Разве что одна Эдит Назаровна. А с Евой номер не пройдет, Ева меня слишком хорошо знает. Хотя… Как она тогда выразилась?
«Сейчас такое время, что приличный человек просто обязан быть верующим…» Прекрасно! Я нынче кто? Я без пяти минут начальник отдела по работе с партнерами, то есть без пяти минут вполне приличный человек. Стало быть, я обязан быть верующим… Да, но сдержанно верующим! Отнюдь не фанатиком и не начетчиком. В наши времена, когда острое православие наконец-то перешло в хроническое, это, знаете ли, тоже не совсем прилично. А четки… Нет. Явный пересол.
        Тьфу, дьявол! Да что я чепухой маюсь! Мне ж их врач прописал - сломанную руку разрабатывать.
        Итак, я уже знал, что скажу Еве, когда та вернется из фирмы, но знания мои, как обычно, оказались ошибочными. Наверняка Эдит Назаровна успела кое-что шепнуть дочери еще в прихожей, так что в спальню Артамоновна ворвалась фурия фурией. Мне показалось даже, что бот идентифицировал ее не сразу, а лишь помедлив мгновение.
        - И не вздумай возражать! - с порога поставила она условие. - Чтоб завтра же лег на обследование! Ты что, маленький? Хорошо, если язва! А если панкреатит?!
        Замолчала, тяжело дыша и раздувая ноздри.
        Должен признаться, я очень плохо переношу подобные наезды. Пока просто бранят - дело привычное. Но когда от меня чего-то добиваются, да еще и ради моего собственного блага… Туши свет!
        Я и потушил. Иными словами, задал непрозрачный фон и убрал звук. Примерно так опытный муж хлопает дверью и запирается в соседней комнате - переждать, пока супруга опомнится. Если, конечно, есть чем хлопнуть и где запереться.
        У меня - было.
        Очутившись в виртуальном уединении, я не стал ни читать, ни шарить по Интернету. Просто ждал. А вернувшись через пять минут, с удовлетворением убедился, что инцидент полностью исчерпан. Насколько можно было понять, порешили мы с Евой так: на следующей неделе я пойду в комплекс снимать лангетку, а заодно и желудок проверю. О четках речи не шло вообще, четки уже воспринимались как нечто само собой разумеющееся.
        До сих пор ума не приложу, что он ей там без меня наплел.

* * *
        Моя мама, светлая ей память, не раз говаривала мне: «Лёня! Ну нельзя же все принимать так близко к сердцу! Любой пустяк для тебя трагедия. Ты без кожи, понимаешь, без кожи! Значит, надо наращивать панцирь…»
        Так и не нарастил. Так и дергался по всякому пустяку вплоть до того самого дня, пока в замусоренном овражке близ больничного комплекса не нагнулся за выброшенной от греха подальше упаковкой.
        Да-с, милостивые государи, теперь вы меня так просто не достанете.
        Нет своего панциря - напялим искусственный.
        Правда, постоянно его носить категорически не рекомендуется руководством по эксплуатации. Возможна утрата понимания современности (нашли, чем пугать!) и даже, страшно помыслить, потеря контакта с близкими.
        Сами не знают, что пишут.
        Тем не менее человек я законопослушный и в бунтарстве своем от слов к делу перехожу редко. Поэтому, выбравшись на следующее утро из дому за сигаретами, автопилот я временно вырубил.
        Если у тебя есть бот, заткни его, дай отдохнуть и боту.
        Проспект ошеломил меня толпами, гимнами, флагами. Что-то праздновали. Стоило сделать пару шагов, как с фронта меня атаковала соплюшка с микрофоном, а с левого фланга взял на прицел жердяй с видеокамерой.
        - Скажите, пожалуйста, что для Вас лично означает День Независимости?
        И я почувствовал, как мои губы слагаются в привычную улыбку, ехидную и кривую.
        - Это великий день! - твердо ответил я. - В этот день мы стали независимы от Украины, от Туркмении, от Грузии… Коротко говоря, от четырнадцати ненужных нам братских республик.
        Личико ее несколько застыло, а микрофон начал потихоньку отползать.
        - И все-таки кое-что омрачает, - насупившись, продолжал я. - Да. Омрачает. Рано праздновать. Мы остановились на полпути. Мы до сих пор еще зависим от Татарстана, Башкортостана, Калмыкии. Нам предстоит серьезная борьба за независимость, девушка! Но мы победим! Уверен!
        - Благодарю вас, - злобно процедила она, и оба телевизионщика шустро свалили с экрана.
        Вконец профессиональный нюх утратили! Видят же: идет человек с отключенным автопилотом…
        А навстречу мне шли боты. И каждый из них точно знал, что говорить, если спросят. Каждый был свято уверен, что намертво затверженное им сочетание слов - это и есть истина. Сегодня одна истина, завтра другая. Неважно, во что верить, лишь бы всем вместе. Сотня ботов несла по проспекту полосатое полотнище шириной как раз с проезжую часть. Боты, боты… Такие, что круче еще не придумано: без проводков, без контактных линз, без металлических коробочек на поясе, без единого гвоздя!
        Ну и куда мне до них со своими чипами и дистанционными пультами в виде четок?
        Глава восьмая
        Раньше, оказавшись утром в ванной комнате на предмет омовения физиономии и чистки зубов, я беспечно оставлял дверь открытой. Теперь же с маниакальной аккуратностью запираюсь на задвижку.
        Отдав дань гигиене, извлекаю из футляра контактные линзы, ушные вставочки, прочие причиндалы и водворяю каждый на предназначенное ему место. Убедившись, что ничего не перепутал, включаю. Секунд тридцать бот занимается бюрократией: запрашивает пароль, загружается, требует каких-то подтверждений, чуть ли не верительных грамот. Наконец извещает, что готов к услугам.
        А это мы сейчас проверим.
        Я поворачиваюсь к зеркалу и оказываюсь лицом к лицу с собственным отражением. Вспыхивает рамка - и распознавалка незамедлительно выдает результат:
        СИРОТИН ЛЕОНИД ИГНАТЬЕВИЧ
        ООО «МИЦЕЛИЙ»
        НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА ГЕЛИКОСОФИИ
        Ну не маразм ли?
        Я не выдерживаю и начинаю сдавленно ржать.
        Потому что, если отнестись к этому всерьез, свихнешься.

* * *
        Как такое вышло? Могу рассказать лишь предысторию, поскольку сама история покрыта мраком приятного бирюзового оттенка. Зачем я вообще поперся на собеседование в «Мицелий»? Наверное, инстинктивно пытался выбраться из-под пресса Евы Артамоновны, других причин не вижу. Человек я робкий, ленивый, инициативу проявлять не люблю. И надо же! При моем-то отвращении ко всевозможным конкурсам и тестам!
        А знаете, кстати, как трактуется аглицкое слово «тест» в словаре одна тысяча восемьсот… ну и так далее. В первом, то есть основном значении это (цитирую) клятва при вступлении на службу в том, что вступающий не принадлежит к католицизму.
        Так-то вот!
        Для начала позвонил по указанному в листовке телефону. Представился. Меня спросили, какое отношение я имею к геликософии и есть ли у меня, скажем, диплом. Я растерялся, пробормотал, что, дескать, насколько мне известно, диплома пока нет ни у кого - геликософию нигде еще не преподают (данные были почерпнуты из Интернета). Почему-то секретарше этого показалось достаточно - и она сообщила мне дату и время встречи.
        Собеседование назначили ровно за день до моего контрольного визита в больничный комплекс. Заявиться в «Мицелий» с загипсованной рукой означало вызвать лишние расспросы. Я уже начал подумывать, не освободиться ли мне от лангетки своими силами (какая разница: днем раньше, днем позже), когда выяснилось, что она относительно свободно пролезает в рукав пиджака и даже не торчит наружу. Стало быть, пойдем в костюме.
        И я пошел, сильно надеясь на то, что упоминания ботовской инфы о студентах, сдававших сессию на автопилоте, если и вымышлены, то хотя бы не целиком. Как я все это себе представлял? Примерно так: пробубнит мой динамик пару скачанных из Интернета отрывков, потом последует какая-либо мелкая каверза, после чего, думается, мне вежливо укажут на дверь.
        Ну и черт с ними!
        У кого же я читал? Кажется, у Голдинга. Да, у Голдинга. Когда надеваешь маску, напрочь исчезает чувство неловкости. Потому что это уже не ты произносишь слова, это не ты совершаешь поступки - это маска. А маска не краснеет.
        Примерно так же и с ботом.
        Мне не за что краснеть. Это не я. Это он.
        Примерно с такими мыслями я переступил порог кабинета, где должно было состояться собеседование, затем поднял глаза - и обмер.
        За обширным письменным столом в полном одиночестве сидел и с неподдельным интересом смотрел на меня тот самый старикан, у которого мы с Евой были в гостях накануне моего падения в траншею. Холеный и седоусый. Которому я весь вечер якобы слова не давал сказать.
        - Здравствуйте, Лёня, - с ласковой язвительностью приветствовал он меня. - Так вы, значит, не только в крещеных шимпанзе, вы и в геликософии смыслите?
        Такой подляны я от судьбы никак не ожидал!
        СОБЕСЕДНИК НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН
        Разумеется, не идентифицирован! Когда мы с ним прошлый раз говорили, я еще был сам по себе. Необоченный. Как же его зовут-то? Терентий? Трувор? Нет, не Трувор! Позаковыристей… Радий? Нет, и не Радий…
        - Ба! - сказал он. - И четки у него! А где же требник?
        Мне оставалось сгореть со стыда - либо публично, либо за бирюзовой пеленой непрозрачного фона. Я выбрал последнее. Оглох, ослеп и выставил на ощупь «режим - согласие, стиль - произвольный». На что согласие и почему произвольный - не спрашивайте, не знаю.
        В общих чертах все это очень напоминало мое виртуальное бегство от пытавшейся недавно взять меня в оборот Артамоновны, с одной только разницей: теперь я напоминал отнюдь не мужа, но именно мальчика. Нашкодившего мальчонку, забившегося в чулан и заткнувшего уши, лишь бы не слышать, как его ищут с ремнем по всему дому. Сказано, конечно, не совсем точно, поскольку посечение, надо полагать, уже началось, и все же что-то в этом сравнении, согласитесь, было.
        Ох, чувствую, оттопчется на мне за то застолье Трувор Петрович (или как его?), ох оттопчется!
        В нравственных корчах я вызвал на бирюзовый фон белый контурный циферблат больших размеров и стал следить в тоске за скачками секундной стрелки. Интересно, долго он будет там надо мной изгаляться? Оказалось, долго. Нестерпимо долго.
        Множество неприятных мыслей посетило меня за это время. Особенно огорчало сознание, что Артамоновне уже сегодня в подробностях станет известно о попытке деловой измены, вдобавок отягощенной партизанщиной.
        Губы мои шевелились, автопилот-то и дело подкидывал значок за значком. Я кивал, разводил руками, один раз даже пришлось хлопнуть в ладоши. Вы не поверите, но мука эта длилась почти четырнадцать минут, пока не зажглось спасительное:
        ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ
        Ну слава боту! Мне наконец-то указывали на дверь.
        Я выпал в реальность очень вовремя. В кабинет уже входило знакомое секьюрити, огромное, с неподвижным рылом. Зачем оно здесь? Надеюсь, не с лестницы меня спустить?
        - Вызывали, Труадий Петрович?
        Труадий! Ну, конечно же, Труадий, а никакой не Трувор!
        - Вы уже однажды виделись, - произнес, усмехаясь в седые усы, хозяин кабинета, фирмы и ситуации, - но, думаю, нелишне будет представить вас друг другу заново. Лёша Радый, мой заместитель. Лёня Сиротин, начальник отдела геликософии.
        Я обмяк. И хорошо, что обмяк. Ибо при напряженных мышцах улыбалка могла бы и не сработать. Так и в инструкции сказано.

* * *
        Потом мы пили чай. Втроем. За стеклянным столиком в углу кабинета. Лёша предпочел черный, а мы с Труадием Петровичем - какой-то прозрачный, желтоватый, с лохматыми чаинками. Или даже с цветками. Вообще-то мне тоже больше по нраву черный с сахаром и лимоном, но в данном случае выбирал не я. Выбирал бот.
        Несмотря на то, что беседа шла уже самотеком, я предпочел поприсутствовать. Ибо это было не просто чаепитие - это был разбор полетов. Ну не знал я еще тогда, что при включенном автопилоте все пишется! Достаточно потом врубить воспроизведение - и вот вам, пожалуйста, события глазами бота. Так сказать, информация из первых рук.
        Но в ту пору на этот пунктик инструкции я пока не обратил внимания.
        - Удивили вы меня, Лёня, - размеренно говорил Труадий Петрович. - Я ведь при первой нашей встрече составил о вас совершенно иное мнение. Должен признаться, вы мне тогда показались… как бы это помягче выразиться…
        - Как бы да, - кротко покаялся бот.
        Ага! Покаялся он там! Кротко! Услышал знакомое «как бы» и поддакнул, поскольку работает в режиме «согласие».
        - Ну, то есть вы понимаете, о чем я… Так вот. Мне нравится ваше отношение к делу. Мне вообще нравится здоровый цинизм. При условии, что он не становится самоцелью. Как, кстати, случилось на той вечеринке. На вечеринке вы тогда, конечно… м-да…
        Старый душевед говорил и слушал себя с удовольствием.
        - Вот вы сейчас гадаете, с какого момента нашего собеседования я заподозрил, что… - Он помедлил, как бы заново взвешивая все «про» и «контра». - …что все-таки, вопреки первому впечатлению, приму вас на работу. Причем не заместителем, а именно начальником отдела геликософии…
        На фоне ухоженных самодовольно шевелящихся усов Труадия Петровича возникла и мелко покивала головенка со сглаженным профилем (до некоторых пор я пользовался неподвижными значками, и только вчера вечером обнаружил режим анимации, показавшийся мне более наглядным).
        Покивал и я.
        - А с того самого момента, Лёня, - любезно пояснил Труадий Петрович, - когда вы перестали упорствовать и честно признались, что не смыслите в геликософии ни уха, ни рыла…
        Чип мне в тыкву! Он признался?! Еще и стукач вдобавок… Его счастье, что победителей не судят.
        - Окончательно же я утвердился в своем решении после того, как вы, Лёня, согласились продемонстрировать, что именно вы намерены вешать на уши клиентам и публике. Все эти ваши тренды и брэнды, должен признать, прозвучали в достаточной степени заумно…
        - Тренды-брэнды балалайка, - неожиданно произнес Лёша Радый и вновь замолчал.
        - Примерно так, Лёша, примерно так…
        - Давайте сменим тему, - ни с того ни с сего брякнул бот, чем изрядно меня напугал. Хамло да и только! Надо полагать, окончательно запутался.
        Труадий Петрович внимательно взглянул мне в глаза. Улыбнулся.
        - Ну, расслабьтесь, Лёня, расслабьтесь. Не будьте столь серьезны. Вы же не на собеседовании уже… - И продолжал: - Думаю, вы прекрасно понимаете, что терминология - это всего лишь оболочка. Но это защитная оболочка, Лёня! Без нее не обойтись. Суть всегда проста и неприглядна. Терминология делает ее сложной и привлекательной. Как только термин становится понятен всем, считайте, что его нет. Считайте, что пришла пора придумывать новый, еще более невразумительный. Логистика, дактилономия, геликософия…
        - Да, геликософия, - сказал бот.

* * *
        На работу меня приняли с испытательным месячным сроком, однако визитные карточки по распоряжению Труадия Петровича отшлепали немедленно. К концу нашего недолгого чаепития мне их уже вручили. Кстати, принесла их та самая обезьяноненавистница Лера, что сидела рядом со мной на памятной вечеринке.
        Узнав о случившемся, Ева Артамоновна обомлела. Конечно, по справедливости эту весть ей должен был сообщить бот, однако я, каюсь, не устоял перед соблазном и обрадовал супругу лично. Вернее, не то чтобы обрадовал, скорее привел в смятение. Фирма Евы, как оказалось, сильно зависела от фирмы Труадия, поэтому назначение мое было настолько хорошей новостью, что рушило сложившееся равновесие - и поди все теперь просчитай!
        Ни разу я не видел Артамоновну такой оробевшей, чуть ли не угодливой. Шутка ли, с «Мицелием» породнилась! На третьей минуте разговора мне стало настолько неловко, что я передал слово боту, а там и вовсе оставил их наедине.

* * *
        На следующий день поехал в комплекс снимать лангетку. Все срослось нормально, но руку мне посоветовали беречь. В гастроэнтерологию решил не ходить. Во-первых, зачем? Во-вторых, договаривались-то об этом не со мной, а с ботом. И направился я, как легко можно догадаться, к Олжасу Умеровичу.
        К моему удивлению, выслушав рассказ об удивительных похождениях своего клиента, оператор нахмурился.
        - Это автопилот, понимаешь? - сердито сказал он. - Это как в самолете. Пока все спокойно, пусть рулит! А когда серьезные дела начались, когда на посадку идти - пилот штурвал берет, понимаешь? Пилот! А ты что делаешь?
        - Что я делаю?
        - Э! - бросил в сердцах Олжас Умерович. - Тебе как было сказано? Не в настроении он, что ли?
        Я пожал плечами.
        - Убрать звук и задать непрозрачный фон.
        - А думать за тебя кто будет? Бот будет? Олжас Умерович будет? Нет, вы на него только посмотрите! Его на работу берут, а он все глушит и непрозрачный фон выставляет! Кто так делает? Это ж тебе не с друзьями болтать, не с девушками секс дружить! Руку где держат? На пульсе! А если бы не взяли на работу?
        - Взяли же…
        - Повезло! Крупно повезло! Машину водишь?
        - Нет.
        - Тц! Представь: отпустил ты руль на скорости. Представил?
        В памяти немедленно всплыло наше возвращение из гостей в Евиной «мазде».
        - Представил…
        - Молодец! Бросил руль, налетел на столб, а потом иск автомобильной фирме, да? Зачем машина сама столб не объехала?
        Я был остро разочарован и, пожалуй, обижен. Зашел поблагодарить, а он меня отчитывает!
        - Позвольте! - сказал я с достоинством. - А как же все эти сведения в инфе, будто люди на автопилоте государственные экзамены сдавали?
        - Не на автопилоте! С помощью автопилота! Разницу чувствуешь? Ты что, думаешь бот за тебя работать будет? Жить за тебя будет? Ишь, губы раскатал… Чтобы он на тебя работал, сначала ты на него поработать должен!
        - Это как?
        - Грузи его! Контролируй! Установки давай! Типичные ситуации отслеживай! А ты самоустранился… Какой, говоришь, отдел?
        - Геликософии.
        - Это что такое?
        - А бот ее знает! - мрачно сострил я.
        - Бот ничего не знает! - вспылил Олжас Умерович. - Он дура железная! Пока не настроишь, ничего не знает. Короче, я тебя предупредил - и чтобы потом не жаловался…

* * *
        Лучше бы я к нему не заглядывал. Встревожил он меня. Встревожил и вновь лишил уверенности, которая только-только начала потихоньку завязываться в неустойчивой моей психике.
        Да, пожалуй, искусственный интеллект по существу ничего в нашей с вами жизни не изменит. Даже если он будет создан, у кого ему ума набираться, а?
        И все-таки в главном Олжас Умерович не прав. Конечно, бот - дура железная, конечно, он выбрасывает ответы вслепую, поскольку воспринимает услышанное абы как. Конечно! Но, если его шансы разрулить жизненно важную ситуацию равны хотя бы пятидесяти процентам, это уже замечательно! И знаете почему?
        Потому что мои собственные шансы в этом смысле равны нулю. Проверено.
        Глава девятая
        Тем не менее первые несколько дней моего правления я честно старался контролировать бота. Установки давал. В бирюзу на рабочем месте не уходил ни разу. Бывало, даже отключал динамик и зачитывал ответы сам. С должным выражением. Ничего доброго об этих нескольких днях память моя не сохранила. Предсмертная тоска, вечная боязнь ошибки и полное непонимание того, чем пытаешься заниматься. Тренды-брэнды балалайка.
        Две мои юные сотрудницы, обе с лютым уличным прононсом (ну, из этих девиц, что обиженно привизгивают в конце каждого слова), судя по всему, уважения к новому начальству не испытывали ни малейшего. Равнодушно поправляли при мне чулки и косметику. Наконец пошли тревожные звоночки в виде вопросительных взглядов огромного Лёши Радого и самого Труадия Петровича. А испытательный срок, напоминаю, был мне назначен, образно говоря, с гулькин месяц.
        И я сломался.
        Послал к чертовой матери Олжаса Умеровича вместе со всеми его предостережениями, вырубил звук, врубил фон, отдал бразды автопилоту и с удовольствием перечитал наконец «Письма к тетеньке». С начала до конца.
        Бот меня почти не беспокоил: личное присутствие требовалось от силы раз десять-двенадцать за целый день: выйти из-за стола навстречу особо ценной персоне, оставить подпись на документе - и все в том же роде.
        Мог бы и сам этим заняться, скотина ленивая!
        Дочитав Салтыкова-Щедрина, я с опасливым любопытством выглянул в окружающую действительность и с неслышным миру истерическим смешком обнаружил, что положение мое в команде волшебным образом изменилось. Юные сотрудницы преданно внимали любой произнесенной мною ахинее, причем с таким видом, будто обе готовы отдаться мне по первому зову. А вечером Труадий Петрович зазвал меня в свой кабинет на рюмку «Камю».
        - Ну что, Лёня? - вполне добродушно молвил он. - Вижу, переходный период позади, начинаешь осваиваться. А поначалу я, честно тебе скажу, встревожился… Обычно я в людях не ошибаюсь… Неужели, думаю, все-таки ошибся? Нет, не ошибся… Вот давай за это и выпьем.

* * *
        Случившееся необходимо было осмыслить. Согласен, в деловом плане я величина отрицательная. А бот, бери выше, нулевая. Но это все в теории. А на практике-то он самый крутой отдел возглавил! Что ж там, в конкурсе, одни отрицательные величины участвовали? Позвольте усомниться…
        Хорошо. Допустим, сыграло роль личное знакомство. Допустим, дело не во мне и не в боте, а в рыночном партнерстве Евы Артамоновны и Труадия Петровича. Этакий жест доброй воли: принял на работу, если позволено будет так выразиться, мужа дружественной фирмы. А дальнейшее? Как прикажете объяснить то, что произошло потом? Первая неделя - полный провал, вторая неделя - полный триумф.
        Стало быть, все-таки бот…
        Чем же он их берет, хотел бы я знать. Ума нет, эрудиция - мертвая, из Интернета…
        Нет, я не настолько наивен, чтобы всерьез верить, будто ум и эрудиция что-то дают в плане жизненного успеха. Ни черта они не дают! С умом и эрудицией можно крутиться на подхвате. И это в лучшем случае. А в худшем - сопьешься и сгинешь где-нибудь у мусорного бака.
        Знавал я одного обалдуя, не осилившего восьми классов, однако с успехом приумножавшего прибыль. Дубина редчайшая. Коллекционная дубина. Однажды его при мне спросили:
        - Слушай, да ты хоть знаешь, откуда Волга течет?
        Юный бизнесмен посмотрел на спросившего, как на идиота, и с достоинством ответил:
        - С ГЭСа…
        Впрочем, теперь он уже, как слышно, подрос, малость пообтесался, купил аттестат, диплом, запоздало выучил слово «креативный». Или просто приобрел автопилот. Тоже возможно.
        Знаю, возразите: а как же тогда бывший профессор математики взял да и ухитрился стать олигархом?
        Как-то вот ухитрился. Но это, простите, ничего не опровергает.
        Даже если успех одинаково распределяется и среди профессоров, и среди обалдуев, значит ни ум, ни эрудиция в деловом отношении и впрямь ничего не решают.
        Может, мне просто удачливый бот достался?
        Хорошая мысль. Жаль только, недоказуемая.
        Нет, господа, тут что-то другое…

* * *
        Успех. А что вообще такое успех? Откуда берется? Иногда я завидую мистикам - людям, которые в шесть секунд звонкими бездумными словами могут объяснить что угодно. Хотя и сторонники здравого смысла тоже хороши. Вечно они ставят все с ног на голову. По их мнению, мотор доизобретают к самолету, патрон - к винтовке.
        Общество - к человеку.
        В то время как все наоборот.
        Наиболее членораздельное определение успеха приписывают Дарвину: среди сильнейших побеждает наглейший, среди наглейших - сильнейший. И опять-таки чистой воды спекуляция. Будь каждый сам по себе - согласен. Но ведь он же не сам по себе!
        Непонятно?
        Попробую объяснить.
        Когда-то в студенческом возрасте я был потрясен историей, приведенной лектором в качестве примера. По-моему, это единственное, что я запомнил из курса психологии.
        Девчоночка. Школьница. Класс этак пятый. Классический меланхолик: плаксивая, обидчивая, замкнутая. Так бы и хныкала до выпускного бала, но заявляется вдруг в школу группа психологов с разными хитрыми приборами и начинает исследовать именно этот класс. И что оказывается! У девчоночки-то возбуждение не просто превалирует над торможением, а прямо-таки зашкаливает. Здрасьте вам: классический сангвиник. Психологи чешут репу и добиваются, чтобы эту удивительную симулянтку отправили на лето в сильно отдаленный лагерь отдыха. Где ни одна еще душа не знает, кто она такая. И возвращается девчоночка оттуда и вправду классическим сангвиником: хохотушка, проказница, егоза и так далее. Как подменили.
        Спрашиваете, что меня в этой истории потрясло? Да то, что я впервые осознал простенькую истину: социуму плевать, каким ты уродился и к чему предназначен. Ты кто? Сангвиник? Извини, но в классе на данный момент свободна только ниша козла отпущения. Так что не угодно ли вам, сударыня, пожаловать в меланхолики?
        Поймите, ему все равно, кого куда запихнуть!
        А если не верите, посмотрите на самих себя.
        Поняли теперь, почему у нас с социумом такие натянутые отношения? Не потому что он несправедлив, нет. Справедливость, несправедливость - это все вполне человеческое, это можно понять и простить. Но тупое ботовское безразличие…
        Ну вот я и набрел нечаянно на искомый ответ.
        Если социум - бот, то ему должны очень нравиться боты.

* * *
        Хотя какой это, к черту, ответ? Так, метафора… Нет ничего человеческого в социуме. Как нет ничего интеллектуального в боте. Все это, милостивые государи, не более чем иллюзия.
        Объяснение наверняка гораздо проще и скучнее.
        Вот, например.
        Стоит мне заспорить с кем-либо всерьез - я всегда проигрываю. Меня легко сбить с панталыку. Для этого достаточно прикинуться непонимающим. В итоге я начинаю подозревать в себе дурака, вместо того чтобы заподозрить его в собеседнике.
        В моем случае это, конечно, клиника, но полагаю, что та же самая слабость гнездится в каждом из нас. Человек - существо довольно сложное, без червоточинки сомнения он не живет.
        А бот - устройство простое. Какую бы дурь он ни ляпнул, она лапидарна и краеугольна. Без единой трещинки, как цоколь монумента. Каждое его слово - непреложный факт, истина в конечной инстанции.
        Даже если он поддакивает в режиме «согласие».
        Может быть, это ощущение прочности и подкупает окружающих?
        Черт его знает…

* * *
        Две недели спустя случились два равно знаменательных события: истек наконец мой испытательный срок, а геликософия была официально признана научной дисциплиной. Пришлось съездить в Москву за дипломом и сертификатом. Что-то я там сдавал, чуть не кандидатский минимум - на автопилоте, разумеется. Мои юницы несколько дней, не покладая рук, скачивали из Тырнета, как они его называют, файл за файлом и лепили из них лоскутное подобие ученого труда, с распечаткой которого я и заявился в столицу. Обе героини за бескорыстие и самоотверженность были вознаграждены армянским коньяком (без моего ведома) и двумя коробками конфет.
        Вернее, не то чтобы без моего ведома - я просто был поставлен перед фактом, когда обнаружил среди напоминалок в разделе «долги» коньяк (одну бутылку) и реквизиты моих сотрудниц.
        Был, честно скажу, ошарашен. Даже возмущен.
        Я что, у него на побегушках? Еще за коньяком он меня гонять будет!
        Потом вдруг сообразил, что бот на сей раз даже не потребовал личного присутствия и взял решение на себя. Но он же ничего не решает, он - дура железная! Что за мистика?
        Запросил подробный отчет: распечатку и звук. Выяснилось, что причиной явился шутливый совет Труадия («Ну теперь, Лёня, вы должны девочкам бутылку коньяка!»). А нечто подобное уже имело место недели четыре назад, когда я еще пытался курировать своего бота и аккуратно фиксировал все распоряжения Петровича. Теперь, услышав знакомую фразу, бот счел ситуацию типичной и автоматически внес прошлую напоминалку в ежедневник.
        Мистика исчезла, а на коньяк пришлось раскошелиться.
        Две коробки конфет я уже прикупил по собственной инициативе.
        В любом случае, диплом мне вручили очень красивый. Да и сертификат не хуже. Оба теперь висят на стенке, причем не над рабочим столом, а в аккурат напротив двери. Так, чтобы всяк сюда входящий сразу бы увидел и проникся.
        Интересно, будет ли присуждаться звание доктора геликософии?
        Хорошо звучит.
        Но главное теперь: город - наш. Он отдан нам на поток и разграбление. Все предприятия прямо как сдурели, каждому позарез необходим геликософический прогноз и карта спирального развития. Можно, конечно, обратиться и к московским специалистам. Но ООО «Мицелий» берет дешевле.
        Сам я, понятно, слишком важная персона, чтобы лично мотаться по фирмам со всякими там исследованиями. Мотаются сотрудницы. А я лишь засовываю собранные ими данные в компьютер и оглашаю, что получилось. Одну из сотрудниц, правда, быстро сманили наши основные конкуренты и тоже погнали в Москву за дипломом. Невелика потеря. Тут же на ее место взяли двоих, точно таких же, может быть, даже еще и лучше. Теперь мотаются втроем.
        Однажды я, правда, покинул отдел и прочел закрытую лекцию по введению в геликософию, а в другой раз (с разрешения высшего начальства) безвозмездно навестил дружественную фирму Евы Артамоновны. Теперь они тоже знают, как развиваться по спирали.
        Тысячу раз прав был многомудрый Труадий Петрович, говоря о притягательности невразумительной терминологии, под которой невольно начинает мерещиться некая глубина. Конечно же, «карта спирального развития» звучит куда таинственнее, а главное, приличнее, чем, скажем, вульгарное и понятное даже дауну «наваривать бабки» и «пилить откат».
        Однако из-за всей этой заварухи Труадий не взял меня с собой на Крит. Лёшу взял. Но я, знаете, особо не переживаю. Никогда не понимал летунов-туристов. Ну прибыл ты на Крит - и много ты там увидел? Только то, что тебе, глупому жирному бездельнику (или там спортивно стройному бездельнику), аборигены выставили напоказ и на продажу. Не видел ты настоящего Крита, и не знаешь ты, чем Крит живет. Да, честно сказать, и не рвешься узнать. Привезешь поддельную побрякушку эгейской культуры, поставишь на видное место…
        Нет, не понимаю.
        Искупаться в Адриатике и всю жизнь потом этим гордиться?
        Пусть Адриатика гордится, что ты в ней искупался!
        Хотя нет, простите, Крит, по-моему, в Средиземном море. С географией у меня еще в школе было плохо.
        Кроме того, я боюсь самолетов. Они, знаете ли, падают. Вот почему я именно ездил за дипломом, а не летал. В самолете и за непрозрачный фон не шибко спрячешься - все равно на воздушных ямах потряхивать будет.
        А Труадий Петрович постоянно куда-нибудь летает. Видимо, полагает себя заговоренным. Или бессмертным. Месяца не проходит, чтобы не увеялся в Мексику, в Люксембург, на Вагамы. Да и почему бы ему, в самом деле, не увеяться? «Мицелий» - отлаженный, исправный механизм, давно уже не требующий вмешательства хозяина. Труадий этим даже слегка бравирует, практически не вмешивается ни во что, а если и вмешивается, то с этакой барственной ленцой: знаю-знаю, все прекрасно идет и так, однако позвольте напомнить вам о своем существовании.
        Словом, примерно те же отношения, что у меня с ботом.
        Глава десятая
        Обмыли сертификат, пошли трудовые будни - и я ощутил легкую панику. Досуга с каждым днем становилось меньше и меньше. Меня то и дело выдергивали из обжитого бирюзового кокона в эту, простите за выражение, реальность. ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ! ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ! Чистая атака хакеров.
        А вся жуть заключалась даже не в том, что личное присутствие действительно было желательно, а в том, что, получив проблемой в лоб, я сплошь и рядом просто не знал, как настраивать автопилот. Допустим, предстоит беседа с глазу на глаз с представителем такой-то фирмы. Обсуждаем то-то и то-то. А посоветоваться не с кем, поскольку Труадий Петрович с Лёшей Радым в данный момент, видите ли, загорают на Крите. Грубо говоря: какой задать режим? Согласие? Отказ? Безразличие? Понятия не имею… Принимаюсь судорожно вспоминать, не говорил ли чего Труадий Петрович о данной фирме. Может, и говорил, но не мне, а боту. Начинаю рыться в памяти бота, но там черт ногу сломит.
        А режим давно выставлять пора.
        Каюсь, выставлял наугад. Куда палец ляжет - то и нажимал.
        Вскоре, как и следовало ожидать, кратковременный взлет сменился застоем, а там и вовсе обозначился легкий спад. Можно было предположить, что геликософия приелась публике, но, судя по данным наших конкурентов, у них все обстояло благополучно. Сначала я нервничал, потом, по своему обыкновению, махнул рукой. Какая, в принципе, разница: я ли принимаю решения наобум или тем же самым займется бот?
        Разница в одном: в количестве моего личного времени.
        В крайнем случае, уволят. Не привыкать.
        В итоге я не только тактику, я на него еще и стратегию спихнул. Сам выставит режим, не надорвется. А личное присутствие - только в экстренных случаях. Коротко говоря, я вновь совершил то самое, что категорически не рекомендовалось инструкциями и лично Олжасом Умеровичем, но уже на более высоком уровне.
        И опять пошли чудеса. Даже на мой непрофессиональный взгляд, дела по всем показателям выровнялись помаленьку, а там и вовсе полезли в гору. Я уже начинал ревновать к своему автопилоту. Ладно, пока я умничал да ехидничал, можно было утешиться рассуждением, что в мире торжествует глупость, поэтому, дескать, от меня люди шарахаются, а к боту тянутся.
        Но глупость-то моя, скажите на милость, чем хуже его глупости?
        Что я тычу пальцем в небо, что он!
        Но у него почему-то все идет на лад, а у меня рассыпается.
        Хоть расколись, не понимаю…

* * *
        Не исключено, что дело просто в дозе кретинизма. Слабая доза расхолаживает коллектив, сильная - сплачивает.
        Можно ли вообще быть тупее бота? Не спешите ответить отрицательно. Мне, например, с ним тягаться трудно, а вот моей бывшей начальнице… Конечно, он отзывается невпопад, но хотя бы членораздельно. А что вытворяла эта королева оговорок!

«Не будем конкретно называть пальцем тех, кто в этом виновен…»
        Уверяю вас, каждый день выдавала прямо противоположное тому, что хотела сказать.
        Но руководила ведь, черт возьми! И успешно руководила.

* * *
        Меня давно уже беспокоит, что в последнее время я не могу думать ни о чем другом. Только о нем, о боте. Стыдно признаться, но мы теперь на равных. Глухо враждуем. Точнее - я с ним враждую. Ему-то самому все равно. Железо, оно и есть железо. Вот спрятался я в своей бирюзовой келье. А толку? Снаружи - он, в мыслях - тоже он. Раньше я был склонен к шизофрении: на что посмотрю, о том и начинаю рассуждать, фантазировать, бредить. Бывало, что и вслух. Золотые времена. Теперь же я, скорее, молчаливый параноик с пулей в голове. Думаю об одном.
        Да уж! Озаботили так озаботили.
        Несомненно что-то надо делать, что-то надо ломать, что-то…
        Хватит! Обрыдла мне вконец эта бирюза. Пора сменить обои внутреннего мира. Подкладка души обветшала и требует обновления. Кроме шуток, настолько приелся бирюзовый цвет, что уже кажется просто серым. Диким, как говаривали во времена Лескова.
        Заодно отвлекусь.
        Значит, так. Подойдем к этому делу ответственно. В нынешнюю эпоху выбор фона - задача, прямо скажем, непростая. Наш развращенный век успел опошлить все оттенки. Голубой и розовый сразу же отпадают. Коричневый отдает фашизмом, желтый - прессой, оранжевый - майданом, синий - правящей кликой, зеленый… Зеленые сейчас не лучше коричневых. Красный… Весь мир насилья мы разрушим? Оно бы, допустим, и неплохо, но это ж с ума сойдешь - этюд в багровых тонах! И мальчики кровавые…
        Фиолетовый. Почему бы и нет? Тем более, что на молодежном жаргоне «фиолетово» нынче означает «до лампочки», «по барабану». С другой стороны, с чего бы мне косить под тинейджера? В мои-то годы! Несолидно как-то.
        В итоге остановился на бледно-сиреневом. Хорошо бы еще узорчик запустить какой-нибудь этакий симпатичненький. Розовые фигушки на бледно-сиреневом фоне… Очень бы неплохо смотрелось.
        А потом пригласить соседей. Чтобы тоже полюбовались.

«Ах, какой у вас внутренний мир…»

* * *
        Вскоре кончилось мое безначалие. Критяне вернулись. Оба ублаготворенные, в меру загорелые, с чемоданом сувениров для раздачи сотрудникам и сотрудницам. Мне был поднесен уникальный обломок амфоры с фрагментом схемы кносского лабиринта. Путеводитель. Черт знает какой век до Рождества Христова - и наверняка изготовлен нынешними умельцами из тамошних краев. Автохтонами. Они же индигенты. (См. словарь ин. сл., 1888.) Интересно, обрывками клубка Ариадны на Крите тоже торгуют?
        Затем руководство удалилось в свои кабинеты, и что-то стало мне сразу не по себе. Как вскоре выяснилось, правильно стало. Своевременно.
        Уже через полчаса последовал звонок, и велено было явиться. Голос звучал настолько грозно, что показался незнакомым. И если бы только мне!
        Бот не опознал!
        - С кем я говорю?
        - Со мной! - рявкнул Труадий Петрович, и понял я, что дела мои совсем некудышние. - Кстати, считай, что ты уволен! Но попрощаться зайди!
        Рассказывают, пришел однажды Репин к Сурикову, а тот пишет «Утро стрелецкой казни». От полотна жутью веет. Плахи расставлены, виселицы в дымке маячат. Пустые. Посмотрел Репин, поморщился: «Вы бы хоть одного стрельца повесили!» Послушался Суриков, повесил пару стрельцов - и тут же замалевал. Потому что ужас ожидания исчез.
        Примерно то же самое случилось и со мной. Стоило прозвучать роковому слову
«уволен», страхов моих как не бывало. Мало того, я ощутил чувство, близкое к восторгу. Прискорбный факт, что сам я лишаюсь места и снова становлюсь безработным, казался мелким и незначительным по сравнению с моей радостью при мысли, что дура железная наконец-то оступилась.
        Развязно ухмыляясь, я вышел в коридор, однако перед дверью Труадия все же малость перетрусил и решил, что мудрее предстать пред грозны очи невидимым и неслышимым (для себя, естественно, для себя). Убрал звук, убрал изображение и двинулся, так сказать, по приборам, постоянно сверяясь с путеводными стрелками. Будем надеяться, что мебель в кабинете не переставляли. На ощупь открыл дверь, вошел. На бледно-сиреневом фоне возникли две тоненькие красные окружности, напоминающие мишени. Затем сработала распознавалка. Левой мишенью оказался Лёша Радый, правой, понятно, сам Труадий Петрович. Во рту у меня шевельнулся артикулятор, а в гортани отдалась неслышная дрожь динамика. Затем перед глазами выскочил значок в виде стульчика.
        Мне предлагали сесть.
        Что ж, спасибо.
        Я нащупал нужную бусину четок и затребовал изображение стула в натуральную величину. Его и только его.
        Посадка прошла успешно.
        Мне уже было настолько все фиолетово, что ни о каких сожалениях, ни о каком самокопании не могло идти и речи. Я удивлялся лишь одному: откуда во мне взялось столько злорадства? Когда накопилось? «Допрыгался, козел? - с бесстыдным ликованием думал я о своем верном боте. - Ишь! В конкурсе он победил! Начальник отдела геликософии, вы только подумайте! Ну везло тебе какое-то время - по теории вероятности. И на этом основании ты возомнил себя выше Леонида Игнатьевича Сиротина? Да, лентяя! Да, пофигиста! Но человека, черт побери, человека! Который - по мнению одного бомжа из пьесы Горького, звучит гордо!..»
        Гордиться принадлежностью к роду людскому! К этой раковой опухоли на теле планеты! До чего ж он, гад, меня довел?
        Судя по тому, что левая мишень была обозначена пунктирно, Лёша, по своему обыкновению, молчал. Беседу вел исключительно Труадий Петрович - непрерывная линия, образующая окружность, опасно тлела алым.
        Так прошло минут десять. А может, и больше. На этот раз за временем я особо не следил.
        ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ
        Это еще зачем? Мы люди скромные, можем удалиться и на автопилоте.
        Я включил изображение и звук.
        Труадий Петрович уже не сидел за столом, он стоял. Лёша Радый - тоже. Оба смотрели на меня со странным выражением.
        Встал и я.
        - Н-ну… - недовольно пошевелив усами, буркнул наконец Труадий. - Будем считать, что ты оправдался…

«Будем» он произнес как «бум».
        - Если бум не поддерживать, он быстро выдохнется, - изрек бот.
        - Тоже верно… - подумав, согласился Труадий.
        Глава одиннадцатая
        Пару часов спустя в более спокойных условиях я прокрутил весь разговор от начала до конца. В принципе, автопилот - идеальный инструмент шантажиста. Скрытая камера, по сути дела.
        Интересно, разрешат ли со временем предъявлять подобные записи в суде взамен свидетельских показаний? Видимо, если и разрешат, то нескоро.
        Но это, я вам доложу, была сценка! Редкий случай, когда жизнь поднялась до уровня фильма, отснятого талантливым режиссером.
        Нет, я не оговорился.
        Попробуйте представить из любопытства, что перед вами не быт, а кино. По молодости лет я довольно часто так развлекался. Попробуйте - и вы ужаснетесь. Принято считать, что чем произведение ближе к жизни, тем оно талантливее. Бред. Страшно представить, какое количество обыденности надо промыть, чтобы получить одну крупицу искусства! Но обыденность в сыром виде… Боже, как отвратительно мы исполняем собственные роли! Станиславский наверняка бы завопил: «Не верю!»
        Любительские съемки чужих застолий и свадеб - видели? Более бездарной актерской игры, чем в жизни…
        Нет, даже не так. «В жизни не видел более бездарной игры, чем в жизни». Да, теперь гораздо лучше. Почти Ежи Лец.
        Конечно, бывают исключения. Редко, но бывают. Например, запись, которую я только что просмотрел. Единственная к ней претензия: все снято с одной точки.
        В кадре царил Труадий. Суровое недвижное рыло секьюритиобразного Лёши Радого мелькнуло раза два, не больше. Эпизодник. Статист. Зато какой типаж, какой типаж!..
        Итак, запись.
        Когда я вошел, глава ООО «Мицелий», мрачный, даже слегка спавший с лица, нервно елозя «мышкой» по коврику, считывал данные с монитора. Не удостоив взглядом, велел мне сесть.
        Изображение нелепо мотнулось.
        Безобразная операторская работа!
        Затем Труадий прекратил мучать оргтехнику, поднял на меня траурные запавшие глаза и стал держать паузу. О как он ее держал! Сиди я перед ним собственной персоной, скончался бы в судорогах уже на третьей секунде. Но перед Труадием сидел бот, безмозглая железяка, гипнотизировать которую безнадежно в принципе. Вы никогда не пробовали убить кирпич морально? Попробуйте. Вас это многому научит.
        Тем временем истекли положенные на паузу шесть секунд.
        - Какие-либо проблемы, Труадий Петрович? - осведомился бот.
        Труадий чуть отшатнулся и посмотрел на меня с восхищением. Почти влюбленно. С такой волшебной наглостью ему наверняка еще сталкиваться не доводилось.
        - Только не надо прикидываться, Лёня, будто сам не понимаешь, что ты наворотил в наше отсутствие, - зловеще-вкрадчиво молвил он. Было, однако, видно, что геликософское мое спокойствие его смутило. Перед ним явно сидел ни в чем не повинный сотрудник. Либо не сознающий своей вины по крайней тупости. - Ты сломал нам всю стратегию, Лёня. Стратегию, которую мы выстраивали несколько лет… В самом деле, не понимаешь? - с сочувствием переспросил Труадий. - Ладно. Тогда давай с начала…
        Говорил он долго и хорошо. Правда, я почти ничего не уразумел. Бот - тем более.
        Красивое слово «стратегия». Не хуже чем «геликософия».
        Та часть информации, которую мне удалось усвоить, заключалась, насколько я могу судить, в следующем: в итоге деятельности отдела мелкие зависящие от нас фирмы каким-то образом оказались за бортом (за бортом чего?), зато наметился альянс со злейшими конкурентами.
        Вот к чему, оказывается, приводит бездумное нажатие на кнопки.
        - Что скажешь, Лёша? - неожиданно повернулся Труадий к своему заместителю.
        Тот отозвался не сразу.
        - Прибыль возросла, - глухо и отрывисто сказал он.
        - Разве?.. - Владелец «Мицелия» снова схватил «мышку» и принялся терзать компьютер. - Да… немного… - несколько озадаченно проговорил он наконец. - Но, во-первых, прости, не вижу пока причинной связи. И потом… разве дело только в прибыли?
        - Да, - сказал Лёша Радый.
        - Ну, не знаю! - Труадий Петрович откинулся на спинку кресла.
        Был очень недоволен и раздосадован. - Может быть, я старомоден, Лёша, может быть… И все-таки моральные обязательства перед партнерами… - Он не договорил и, осунувшись, пристально всмотрелся в монитор.
        Истекли шесть секунд.
        - Могу я чем-нибудь помочь, Труадий Петрович? - осведомился бот.
        Тот диковато взглянул на меня и не ответил. Не до того ему было.
        Потом они заспорили с Лёшей Радым. Вернее, спорил Труадий, а Лёша односложно возражал. Разногласие касалось старой стратегии: восстанавливать ее, болезную, или же доламывать до конца? А тут еще выяснилось, что в результате моих и ботовых проказ наш основной конкурент оказался в зависимом от нас положении. Не в прямой, конечно, зависимости, но тем не менее…
        Решили доламывать.
        Потом оба зачем-то встали и с интересом посмотрели на меня.
        Дальнейшее известно.
        - Будем считать, что ты оправдался… - буркнул Труадий Петрович.
        Кто оправдывался? В течение всего разговора бот произнес две, повторяю, две ничего не значащие фразы: «Какие-либо проблемы, Труадий Петрович?» и «Могу я чем-нибудь помочь, Труадий Петрович?»
        И все!

* * *
        Что я сейчас перечитываю? Как ни странно, «Войну и мир» Льва Николаевича Толстого. Книгу из школьной программы. И перечитываю, представьте, с болезненным интересом.
        Роман, конечно, неудачный. Да он и не мог быть иным, ибо граф поставил перед собой задачу, посильную разве что Господу Богу. Показать, каким образом крохотные поступки отдельных людей складываются в ком исторических событий, слепо катящийся в никуда и давящий тех самых людей, чьими крохотными поступками он был нечаянно создан.
        Как катится и как давит, изображено убедительно, а вот как складывается, честно сказать, не очень. Толстой и сам это видел, почему и перемежал описания откровенной объясниловкой. Все, что не могло быть передано средствами художественной прозы, он излагал впрямую.
        Эта-то объясниловка (на редкость местами скучная) и привлекла на сей раз мое внимание. Раньше я ее большей частью пропускал.
        Перечитывать начал почему-то с третьего тома и вскоре был поражен следующей крамольной фразой: «Не только гения и каких-нибудь качеств особенных не нужно хорошему полководцу, но, напротив, ему нужно отсутствие самых лучших, высших, человеческих качеств - любви, поэзии, нежности, философского пытливого сомнения».
        Стоп, холодея, подумал я. Да ведь это он о боте! Ни единого человеческого качества - и победы, победы, победы… Одни победы.
        С замиранием двинулся дальше и через сотню-другую страниц набрел на простое и ясное истолкование последних событий моей жизни: «Наполеон делал свои распоряжения, которые или уже были исполнены прежде, чем он делал их, или же не могли быть и не были исполняемы».
        Вот она, механика его успеха. Я не о Бонапарте, разумеется, я о боте.
        Все его решения, выбрасываемые вслепую, оказываются на поверку либо неизбежны, либо невозможны. Он просто сыплет ими, никак не отбирая. Отбор за него производит жизнь.
        Минутку, минутку! А чем же тогда объяснить мои неудачи, когда я пытался вмешаться в его действия, так сказать, с позиций разума?
        Ответ обнаружился на первых страницах четвертого тома.
        Жутковатый ответ: «Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью».
        Ну спасибо, Ваше Сиятельство Лев Николаевич! Благодарим покорно за науку, как говаривали высеченные на конюшне мужички…

* * *
        Кажется, я понял наконец, в чем секрет его обаяния. Он не задает вопросов! Только в случае паузы - для поддержания разговора. Всякие там требования пароля при загрузке, само собой, не в счет. Это же идеальный мужчина, мечта всех женщин. И не только женщин. Подумайте сами: кто никогда ни о чем не спрашивает? Только тот, кому все известно заранее.
        Представьте такую личность, и вы невольно ощутите священный трепет. Вот кто должен стоять во главе государства!
        А то, что он все делает невпопад… Ну так великие люди всегда все делали невпопад. Потому они и великие.

* * *
        Но что меня ждало в тот день дома! Что меня ждало дома!
        - Как ты мог?! - кричала Артамоновна. - Как ты мог?!
        На глазах ее закипали слезы.
        Эдит Назаровна испуганно прижухла в своей комнатенке.
        Напрашивался привычный выход - слинять в бледную сирень и переждать там гнев супруги. Однако меня разобрало любопытство: а что я мог-то? Или бот опять какое-нибудь чудо отчеканил?
        Я нащупал первую бусину четок и отключил автопилот. Чтобы не влез ненароком в семейную склоку.
        - Так, значит, он купил тебя? - Бледная от ярости, Ева выхватила из пачки тонкую сигарету, защелкала пальцами. Я вручил ей зажигалку. Пока еще ничего не было понятно, но, кажется, меня обвиняли в чем-то очень и очень серьезном. - Ты с самого начала знал!.. - Она прикурила и неистово замахала ладонью, отгоняя дым. - Знал и принял в этом участие! Как ты мог?!
        Ага… Ну вот уже кое-что проясняется. Меня купили. Кто меня мог купить? Кто этот оригинал?
        Ну, натурально Труадий Петрович! Так. Купил. И что?
        - Ты же всегда завидовал мне! - заходилась Ева. - Завидовал и ждал момента! Дождался? Дожда-ался…
        Что происходит, черт возьми?
        И я прямо спросил, что происходит.
        Все оскорбления, просыпавшиеся на мою бедную голову, я повторять, конечно, не собираюсь. Скажу только, что были они обидны и несправедливы. Кроме одного: нашими совместными с ботом усилиями мы, оказывается, не только сломали выработанную Труадием Петровичем стратегию, но и как-то там подставили Еву.
        - Дура я, дура! - горько кривя рот, причитала она. - Сама же, сама тебя туда толкала…
        - Ты?! - не поверил я. - Когда?
        До сего момента я изо всех сил подражал боту: старался соблюдать спокойствие, не чувствовать за собой никакой вины и ничему не удивляться. Но это же невозможно!
        - В тот день, когда тебя уволили! - Промахнувшись, она сломала сигарету о донышко пепельницы, запалила новую. - Ты еще понятия не имел, что такое геликософия. А я тебе все объяснила! Сказала, что Труадий подыскивает начальника отдела. Посоветовала принять участие в конкурсе. Свела тебя с ним. Притащила к нему в гости… У, дура!
        Ну вот. Кажется, у меня отбирают единственную в моей жизни заслугу. В кои веки раз проявил инициативу - и, здравствуйте вам, утверждают, будто и тогда действовал из-под палки! И, главное, твердо убеждена, что так все оно и было…
        А поди проверь! Будь я ботом еще до падения в траншею… Хотя и это бы не помогло. Записи, не имеющие отношения к типичным ситуациям, хранятся в памяти трое суток, потом стираются. Как в камерах слежения.
        Поражаюсь людям, уверенным в истинности своих воспоминаний. Сам я не верю воспоминаниям ни на грош. Как вы уже, наверное, обратили внимание, читать я не люблю - люблю перечитывать. Из чисто эгоистических соображений. Читаешь-то книгу, а перечитываешь-то себя. Еще одна похожая страсть - обожаю пересматривать фильмы, которые нравились в юности. Смотришь - и глаза хочется протереть: все же было не так! И эта сцена, и эта… А этой вообще не было!
        Теперь представьте, что вам прокрутили эпизод из вашего собственного прошлого. Ручаюсь, реакция будет та же самая.
        Не так все было!
        - Ева, - беспомощно сказал я. - Ева… Я просто не знал…
        - Не знал, как называется моя фирма?
        - Нет, я… Я понятия вообще не имел об этом решении…
        И, бот свидетель, вправду не имел. Я даже не имел понятия, о каком решении речь.
        Она уничтожила меня взглядом.
        - Не ври! Я только что все выяснила! Решение принимал один ты! Остальные были на Крите!
        Ну почему, почему, стоит только высунуть нос из виртуальной своей скорлупы, как тут же хочется сгореть со стыда? К черту! Все к черту!!! Сам наворотил дел - пусть сам и разбирается.
        Здравствуй, бледная сирень, голубой палисад…
        Ну вот. Здесь нас с тобой никто не тронет, не обругает, не подведет под издевку черной правды… которая страшнее клеветы… Так, кажется, у поэта?
        Лучшим выходом из гнусного этого положения мне казался такой: бот, по своему обыкновению, сейчас поведет себя крайне бесстыже, и Ева просто выставит меня за дверь. Раз и навсегда. А что еще делать с Иудой? Надо же! Слить фирму жены за тридцать сребреников жалованья… Или что я там с ее фирмой сделал?
        ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ
        Мог бы и не напоминать. Я уже и сам чувствовал, что меня куда-то неистово тащат за руку. Должно быть, в направлении порога. Куда еще? Сложность, однако, заключалась в том, что вернуться в зримую реальность можно было лишь с помощью четок, а четки находились в той самой руке, за которую волокли.
        Вскоре меня развернули рывком, возможно, для нанесения хорошего пинка в крестец, однако вместо этого повалили на что-то упругое, обширное, оказавшееся впоследствии нашим супружеским ложем, и впились в мои губы жарким влажным поцелуем. Артикулятор дернулся, но безуспешно.
        Зато правая рука наконец-то получила свободу - и я смог вернуть себе зрение и слух.
        Меня уже раздевали.
        - Что ж ты сразу не сказал?.. - страстным прерывистым шепотом вопрошала Артамоновна, сдирая с меня рубашку и принимаясь уже за брючный ремень, на котором, кстати, крепился футляр с коробочкой. - Родной ты мой…
        Самое обидное, что во время всей этой суматохи я, видать, нечаянно придавил не ту бусину, полностью отключив запись. Поэтому не спрашивайте, что он ей такое сказал. Не знаю. А хотелось бы.
        Внезапно Ева запнулась, широко раскрыла глаза.
        - Ты ведь все исправишь, да?.. - спросила она с надеждой и страхом. - Ты меня так не бросишь… Ты поможешь мне, правда?..
        Глава двенадцатая
        Без позору рожи не износишь.
        Однако в ту пору, когда Владимир Иванович Даль подслушал и записал эту народную мудрость, автопилота еще не придумали.
        Мои постоянные уходы в непрозрачку не то чтобы участились, нет, они сменили причину. Если раньше меня туда гнала скука окружающего мира, бессмыслица его, глупость, ханжество, то теперь я именно уберегал от позора собственную рожу.
        Чем-то я напоминал себе героя анекдота советских времен, кидавшегося валенком в седьмом отсеке атомной подводной лодки, где якобы располагался пульт управления баллистическими ракетами. Где-то рушились фирмы, ломались судьбы, а виноват в этом был я, кидавшийся валенком.
        С другой стороны, фирмы - чужие, судьбы - чужие. Неизвестные, незримые. Кто знает, сколько незримых живых существ мы давим насмерть каждым своим шагом? На всех, знаете, жалости не хватит. Да и не хочу я жалеть этот мир. Он же нас не жалеет!
        Другое дело Ева. Еву надо было выручать.
        Как я ей иначе в глаза смотреть буду?

* * *
        Новая стратегия строилась на руинах старой. Шилась на живую нитку. Каждый день приносил неожиданности, и не все они, как я догадываюсь, были приятны. Руководство отложило туристический набег на Барселону. Перед глазами то и дело вспыхивало опостылевшее «Желательно личное присутствие».
        Вставал и шел, ломая голову, как настроить бота на разговор с Труадием насчет Артамоновны. Закавыка в том, что автопилот по умолчанию работает исключительно вторым номером. Сам он инициативу ни за что не проявит, для этого необходимо вмешательство человека. А я не программист, я ламер.
        Впору было звонить Олжасу Умеровичу.
        Я и позвонил. Выслушал череду длинных гудков. Странно. Время вроде не обеденное…
        Тогда, может быть, просто выставить для Евиной фирмы благоприятный режим? Ни с кем не согласовывая. Раз и навсегда. И дело с концом! Но я теперь пребывал под колпаком у Петровича, а он воробей стреляный - тут же заметил бы изменение политики в отношении одного из партнеров.
        К счастью, все утряслось само собой.
        - Н-ну… - язвительно молвил Труадий. - Молодой ты наш империалистический хищник! Все понимаю. Одних разогнал, других пригреб… Но жену-то зачем приложил? Пробки перегорели? Что за ход?
        Хороший вопрос.
        - Хода нет - ходи с бубей, - ответил динамик.
        Труадий взглянул на меня едва ли не с испугом. Если я во имя дела даже предприятие законной супруги не пощадил, то чего же от меня в таком случае ждать остальным?
        - Послушай, Лёня, - несколько нервно заговорил он. - Если ты за что-то подобным образом мстишь Еве, то должен тебе сказать… Я не для того основывал «Мицелий», чтобы ты с его помощью сводил какие-то свои счеты с женой…
        - Еще и с женой, - подтвердил динамик.
        После таких слов мы с Петровичем оторопели оба, но, вероятно, по разным причинам: мне ответ показался слишком неожиданным даже для автопилота, а уж какой смысл вложил в услышанное Труадий - не берусь судить. На всякий случай я вызвал распечатку предыдущей фразы. Ну понятно! Концовку ее бот распознал как
«еще ты с женой».
        - Лёня… - У Труадия даже голос слегка упал. - Ты безжалостен, Лёня… Так нельзя.
        Я поспешно отключил автопилот. Вернее, не то чтобы совсем отключил… Пусть пишет, но молча.
        - Вы полагаете, Труадий Петрович… - промямлил я, - что для Евы следует сделать исключение?
        - И ты об этом спрашиваешь меня?!
        Мне стало совсем неловко.
        - Я уже и сам думал, Труадий Петрович… Да! Конечно! Сделаем…
        - Ну, слава богу… - с насмешливым облегчением промолвил Труадий. - Хоть что-то человеческое прорезалось… Слушай, Лень! А не слетать ли тебе с нами через месячишко в Испанию? А то ведь так и сгореть недолго на работе.

* * *
        Возможно, я ошибаюсь, но такое впечатление, что после моего краткого владычества и последующей стратегической ломки Труадий слегка изменился. Обычная его рассеянная улыбочка, с которой он давал указания сотрудникам, смотрелась теперь несколько застывшей. Приклеенной. В молодости Петрович, как мне кажется, был тот еще волчара, а барственную личину примерил, лишь убедившись, что его «Мицелий» не по зубам уже ни уголовным рэкетирам, ни государственным.
        И все-таки, думается, в глубине души он по-прежнему полагал себя зубастым и беспощадным. Вот, дескать, похаживаю я среди вас весь такой благостный, подчеркнуто старомодный, церемонный, а изменись конъюнктура - секунды не буду колебаться, ни перед чем не остановлюсь.
        А конъюнктура-то, оказывается, давно изменилась!
        Какой-то, простите, сопляк, которому дали немножко порулить (даже и не порулить - так, за шишечку штурвала подержаться), резко меняет курс и в итоге оказывается прав. Насколько я могу судить, сделанные ботом ходы были довольно циничны, однако вполне очевидны и, главное, неподсудны. А Труадий их проморгал. Не заметил.
        То ли маска приросла, то ли впрямь состарился.
        Осмелюсь также предположить, что грызло его теперь еще одно тайное сомнение: а ну как геликософия - это все-таки нечто большее, нежели набор звонких нечленораздельных терминов? И я понимаю Труадия. Мне и самому временами так кажется. Хотя, если подумать, нет такого набора терминов (сколь угодно звонких и сколь угодно нечленораздельных), который не смог бы при определенных условиях воплотиться в жизнь. Возьмем американскую мечту. Или, допустим, наш коммунизм…
        О так называемых мировых религиях я и вовсе молчу.
        А с геликософией, по-моему, совсем просто. Грубо говоря, мой отдел предсказывает будущее. За хорошую плату. А поскольку нашим глубоко научным пророчествам клиенты либо верят, либо делают вид, что верят, заставляя тем самым поверить других, то, предсказывая будущее, мы его тем самым создаем.
        Разве не так?
        Другое дело, что даже я, начальник отдела, главный оракул, без пяти минут доктор геликософии, понятия не имею, с какого потолка, с какой колокольни эти прогнозы берутся. Из компьютера, говорите? Но к компьютеру-то я сажусь только на автопилоте! Оно мне надо - самому разбираться во всей этой заведомой дури? А уж как автопилот обрабатывает внешнюю информацию… Знаем, видели.
        Так что грядущее, господа, одному боту известно.
        Кстати, о ботах.
        Труадий - не бот. Сто процентов. А вот насчет Лёши Радого я, честно признаюсь, долгое время сильно сомневался. Судите сами: невозмутим, монументален, говорит редко, кратко, зачастую невпопад. По всем статьям, подозреваемый номер один. Потом присмотрелся к нему, прислушался и понял, что нет. Лёша задает вопросы, причем не риторические, а по сути.
        Стало быть, подозрение снимается. Можете идти, гражданин Радый, вы свободны. Бот заведомо знает все. Или ничего не знает, что, собственно, одно и то же, ибо исключает какие-либо сомнения.
        Был момент, когда я подозревал буквально всех. Всматривался в глаза, хотя мой собственный опыт неопровержимо свидетельствовал о том, что, во-первых, хитрые контактные линзы совершенно неприметны, а во-вторых, пытаться углядеть в них хотя бы отблеск вспыхивающих значков и надписей - заведомо зряшное дело. Не раз проверено самолично перед зеркалом.
        Что же касается речи и поведения… Рано или поздно ботоподобный сослуживец (а все они, как правило, ботоподобны) проявлял колебания, любопытство, элементарную трусость наконец!
        Ни то, ни другое, ни третье боту не свойственно.
        Кроме того, ни у кого из подозреваемых не наблюдалось в руках четок или какого-либо другого предмета, которым бы он постоянно поигрывал.

* * *
        ПОДЬ СЮДЫ
        Дело в том, что политкорректное до идиотизма «Желательно личное присутствие» к тому времени изрядно намозолило мне глаза и я сменил напоминалку. Теперь она выглядела и выразительнее, и короче:
        ПОДЬ СЮДЫ
        Согнал с бледно-сиреневых обоев внутреннего мира очередной текст и вернулся в объективную реальность, данную нам в ощущениях.
        Прямо перед моим столом обозначилась загорелая сероглазая брюнетка в маленьком черном платье. Она смотрела на меня с нескрываемым любопытством. Клиенты так не смотрят. На всякий случай я взял ее узкое смуглое лицо в рамку распознавалки, поскольку было не исключено, что бот в мое отсутствие уже беседовал с этой особой, и не однажды.
        НЕЗНАМО КТО
        Значит, не беседовал.
        - Чему обязан? - осведомился динамик.
        - Исключительно вашим редким деловым качествам, Леонид, - прозвучало в ответ. Интонации показались мне удивительно знакомыми. Каждое слово выговаривалось с издевательской тщательностью и неторопливостью.
        Пока я вспоминал, кому еще свойственна подобная манера речи, неизвестная коротко взглянула через плечо на юную сотрудницу (остальные две были в разбеге). Та встрепенулась, испуганно округлила ротик.
        - Ой! Меня ж еще просили зайти… - Схватила сумку, устремилась к дверям, обернулась. - До свидания, Герда Труадиевна! Это вы на Крите так загорели?
        Труадиевна? Я встал.
        - Присаживайтесь, пожалуйста, - сказали мы с ботом, помешав друг другу. Кажется, стоило взять беседу на себя. Что я и сделал.
        - Не стоит беспокойства, - небрежно отозвалась Герда Труадиевна. - Если мне понадобится сесть, я сяду. - Огляделась. - Так значит, здесь вы, Леонид, и горите на работе? Сегодня самосожжение ваше откладывается. Ценных сотрудников надо спасать. Я вас забираю.
        Интригующее начало.
        - Куда, если не секрет?
        - На ужин.
        - Да, но…
        - Папа в курсе.
        Не могу сказать, чтобы ее бесцеремонность показалась мне очаровательной.
        - А в чем смысл мероприятия? - холодно осведомился я. Однако не на ту нарвался.
        - Хочу познакомиться поближе с новым приобретением, - сказала она, дерзко глядя в глаза. - Папа, увы, не вечен, а судя по тому, что он о вас говорит, знакомство нам предстоит долгое.
        До того как я стал ботоносцем, за мной стойко держалась репутация циника. Но подобная прямота высказываний даже меня покоробила. Хотя с дочерьми владельцев заводов-газет-пароходов мне как-то раньше встречаться не приходилось. Вдруг они все такие!

* * *
        Пока выбирались из здания, я велел боту развлечь мою спутницу, а сам вышел в Интернет и навел справки. Наверное, это следовало сделать сразу же, как только меня приняли в «Мицелий». Семью босса рекомендуется знать в лицо.
        Тут же обнаружилась масса интереснейших сведений матримониального характера. В законном браке Труадий Петрович состоял трижды. С первой супругой развелся, вторая умерла, с третьей у него брачный контракт. Герда - единственная дочь от второй жены. Тридцать четыре года. Наследница. Вся в папу: два раза успела побывать замужем. Имеется сын Валерий (двенадцать лет), страдает чем-то врожденным и пребывает в некоем пансионате за дальним рубежом.
        Еще в наследники лезут два отпрыска от первого брака. Упорно, но безуспешно.
        Облицованный дубом подвальчик располагался в двух шагах от конторы, так что мы с Гердой Труадиевной добирались до места пешком. Я шел на автопилоте и сосредоточенно выбирал режим предстоящего разговора. Все надлежало обставить культурно, даже куртуазно, однако без каких бы то ни было интимных поползновений. Подбивать клинья под будущую хозяйку, во-первых, неэтично, во-вторых, пошло. Сразу вспоминается драматургия Островского: приказчик, ухлестывающий за дочерью купца, и все такое.
        Впрочем, беседа сложилась вполне дружеская и неожиданно приятная. Язычок у Герды, следует признать, не менее ядовит, чем у папаши. Пару раз я даже вырубал автоответчик и лично вступал с ней в словесное фехтование. По-моему, ей понравилось.
        И все же без бота не обошлось. Герда объявила, что я лечу с ними в Барселону. А мне проще проболтаться несколько часов в самолете, обмирая на каждом воздушном ухабе, чем сказать кому-либо твердое вежливое «нет». Тем более даме.
        Впрочем, как вскоре выяснилось, мог бы и не отказываться. Испанию мы с Труадием Петровичем долго еще не посетим. А Лёша Радый - уже никогда.
        Глава тринадцатая
        Куда-то мы ехали втроем. Точнее, вчетвером, если считать шофера. Бот поддерживал беседу, я же с легкой душой домусоливал первую редакцию «Войны и мира». В момент категорического императива (ПОДЬ СЮДЫ) я как раз обомлел над невероятной даже для Его Сиятельства фразой: «Статистика преступлений показывает, что человек, думающий, что он убивает свою жену потому, что она изменила ему, исполняет только общий закон, по которому он должен пополнить число убийц в статистическом отчете».
        ПОДЬ СЮДЫ
        Не знаю, что побудило автопилот вернуть меня на заднее сиденье серебристого
«мерса», но главное я увидеть успел. Впоследствии, во избежание шума, случившееся оформили как дорожно-транспортное происшествие. Но уверяю вас, это была самая настоящая подстава с тараном. Только-только зажегся зеленый, и мы уже почти миновали пустынный пригородный перекресток, когда давно уже болтавшаяся перед нами одинокая иномарка внезапно притормозила. Притормозили и мы. Практически остановились, став мишенью для темной легковушки (потом мне сказали, что это была «десятка» цвета «маренго»), самоубийственно стартовавшей аккурат с желтого на красный.
        Потом было установлено, что в нашу переднюю дверцу она вошла уже на скорости под сто километров в час, но в тот миг мне показалось, что катится к нам легковушка медленно и равномерно. Выходит, не врали очевидцы всевозможных катастроф, утверждавшие, будто в моменты опасности время почти останавливается. Говорят, что причиной тому страх. Но страха я не почувствовал вообще. Успел лишь раздраженно подумать: «Ну вот…»
        Запомнил самое начало удара и вздувающийся волдырь подушки безопасности за лобовым стеклом идущей на таран машины. Ни грохота, ни скрежета не услышал - очутился вдруг на больничной каталке. Этакая тарантиновщина. Попытался вдохнуть - и был изумлен болью в треснувших ребрах.

* * *
        Здравствуй, родной комплекс! Здравствуй, родной корпус! Здравствуй, родной этаж! Палата, правда, не родная, но все равно - здравствуй! Народ на койках сменился полностью, однако врачи и медсестры меня еще не забыли. Светлоглазая Даша даже взвизгнула слегка, увидев, кого ей привезли. Вот он, новый шанс показать то место, куда ее когда-то укусил комар!
        Впороли обезболивающее, дышать стало полегче, и я спросил наконец, что с остальными. Ничего особенно хорошего мне сообщить не смогли. Лёша Радый и шофер Толик в тяжелом состоянии. В крайне тяжелом. Собственно, оно и понятно - удар пришелся в основном на них. С Труадием чуть полегче, но он, оказывается, сердечник, так что тоже картина сложная.
        Вот тогда-то и ворохнулся во мне страх.
        Поймите, меня впервые в жизни пытались убить. Пусть не персонально, пусть за компанию… Или все-таки совпадение? Ну не камикадзе же он, не шахид - тот, кто сидел за рулем «десятки»!
        Впрочем, как мне потом сказал следователь, с водителем этим история темная. История цвета «маренго». Абсолютно точно, что уцелел. Спасла подушка безопасности, чье медленное возбухание я видел собственными глазами. Перекресток, как я уже упоминал, пустынный. Те, что сидели в иномарке, вытащили виновника ДТП из разбитой «десятки» и увезли в больницу. Нас не увезли, а его увезли. В какую больницу? Неизвестно. Далее след лихача теряется. Как и след иномарки. А сама «десятка», оборудованная по инициативе бывшего владельца подушкой безопасности, между прочим, к моменту столкновения второй уже день как числилась в розыске.
        Какое ж, к черту, совпадение?
        К счастью, по пятам за нами совершенно случайно следовала машина МЧС. Хорошо, что не катафалк. У похоронных команд несколько иные профессиональные навыки. А спасатели оперативно вскрыли дверцы, вынули наши бесчувственные тела, сделали инъекции, вызвали «скорую» и заодно отсняли на видеокамеру неприятный сюжет, который уже вечером неоднократно прокрутили по местному телевидению.
        Да, собственно, в приключении этом загадочно все. Как вам, например, понравится такое: металлическую фляжку с коньяком во внутреннем кармане пиджака сплюснуло (видно, она-то ребра и поломала), а хрупкая коробочка на поясе целехонька. Работает. И линзы на месте, и ушные вставочки. Впрочем, надо будет все равно, коли случай представился, сходить к Олжасу Умеровичу - пусть проверит как следует. А пока я всю свою механику выключил. Тряхнуло-то ее, что ни говори, крепко.
        Палату мне отвели почище и попросторнее, чем в прошлый раз. Соседей всего двое, и оба - тоже участники какого-то там ДТП. Мне это показалось странным.
        - Здесь что, по специализации раскладывают? В прошлый раз, когда я в траншею провалился, одни только паданцы в палате лежали…
        - А как же! - заметил с достоинством сосед, чьи глаза были обведены чудовищными траурными синяками. - Тебя ж не из траншеи, тебя сейчас из «мерса» вынули…
        Резонно.

* * *
        А за окнами уже вечереет. Я сижу на краю койки, выпрямив позвоночник, потому что лежать больно. К Олжасу Умеровичу, наверное, идти поздновато, а в реанимацию меня, конечно же, не пустят. Прогуляюсь хотя бы по коридору. До лифта и обратно.
        Встаю. Выправка у меня гвардейская. Как у Эдит Назаровны. Все верно: сломанные ребра - залог правильной осанки. Впрочем, когда делали рентген, сказали, что переломов не видать. Должно быть, трещины.
        Будем считать, отделался легким испугом. Ушибы не в счет.
        Осторожно выбираюсь из палаты, достигаю холла, после чего невольно издаю опрометчивый смешок, тут же срывающийся в утробный болезненный стон.
        Посреди помещения стоит все тот же письменный стол, а за ним, вы не поверите, сидит мент с пистолетом. При виде меня служивый встает и перекрывает мне дорогу.
        - Пожалуйста, вернитесь в палату.
        - Это вы здесь из-за меня?!
        Выясняется, что да. Пока не отброшена версия криминальной разборки, мою персону будут беречь, как зеницу ока.
        Нет, но предполагал ли я когда-нибудь достичь высокого статуса Александра-Николая-Эдуарда?

* * *
        Плохо. Оказывается, напрочь отвык говорить с людьми сам. Хотя, если честно, я и раньше не шибко это умел. Часов до семи прикидывал, как избежать набега неистовой Артамоновны. Сейчас бы он был совсем некстати.
        Наконец придумал и рискнул на пару минут оживить автопилот. В режиме сотика. Позвонил, сказал, что Труадий Петрович попал в больницу и мне придется побыть с ним здесь до утра. Дипломат. Талейран.
        Разумеется, посыпались вопросы, но я прикинулся, будто связь плохая, и отключился.

* * *
        Кому ж это мы, интересно, перешли дорогу? Да всем! По сути дела, затеяли новый передел собственности. Многим ли это, скажите, понравится? Странно только, что покушение какое-то непрофессиональное. Обычно стреляют, взрывают. Хотя, с другой стороны, профессионализм-то как раз налицо, поскольку ничего не докажешь. Какое такое покушение? Угнал наркоман машину, не справился с управлением… Опять же таранила нас слегка переделанная «десятка». Вот если бы джип с лебедкой…
        Я бы на месте следователя перепихнул это дело гаишникам.
        Чисто ГИБДДически.
        Кстати, следователь, посетивший меня утром, так в итоге и поступил, потому что вскоре охрану сняли.
        Обретя свободу (она же осознанная необходимость), я впереступочку одолел два лестничных пролета до нейрохирургии, но, как и следовало ожидать, меня там ни к кому не пустили. Труадий после укола спал, а Лёша с Толиком и вовсе были в реанимации.
        Тогда - к Олжасу.
        Чтобы лишний раз не беспокоить ребра колыханием по ступеням, спустился лифтом в приемный покой, располагавшийся на одном уровне с асфальтом, и оттуда двинулся ко второй хирургии.
        Сразу же бросилось в глаза отсутствие среди многочисленных табличек той, что была мне нужна. Кряхтя, взошел на второй этаж. На двери знакомого кабинетика также ничего не висело, а сама дверь оказалась заперта. На косяке вровень с замком сохранился приклеенный обрывок бумажки.
        Что за притча?
        - Простите, пожалуйста… - попытался я остановить шедшую вперевалку по коридору матрону в белом халате. - Не подскажете…
        Она поставила на пол пластиковое ведро и оперлась на швабру.
        - Понимаете… - сказал я. - Тут был кабинет. Видимо, куда-то они переехали…
        - Какой кабинет?
        - Вот этот. «Ауто-семьсот». Может быть, вы знаете, куда…
        - А я тут недавно, - ответила она на все вопросы сразу и, подхватив ведро, поковыляла дальше.
        Я ошалело посмотрел ей вслед.
        Искать администрацию корпуса, выяснять, куда пропала фирма, у меня бы не хватило здоровья. Пошел назад, одолеваемый странным ощущением. В природе чего-то не хватало. Аллея. Акации. Корпус. Вроде все на месте. Потом осенило: перед глазами не возникают направляющие стрелки.
        Иди, куда хочешь.

* * *
        Выхода нет. Я не могу без автопилота. Все жаждут роскоши человеческого общения, а расплачиваться за нее мне одному. Вести разговор от начала до конца, не имея возможности в любой миг выпасть из него и заняться чем-то более интересным… Мне уже зябко такое представить.
        Подсел, как на иглу. Суток не прошло - и уже ломка.
        Поднялся к себе на этаж, заперся в умывалке. Раскрыл слегка помятый футляр и принялся за экипировку. Аккумулятор я догадался подзарядить еще вчера. Снарядившись, подключился, врубил полное тестирование. Длилось оно минут пять, потом выскочило ОК. Очень вовремя - в дверь уже заколотили. И не потому что кому-то приспичило средь бела дня почистить зубы - нет, это искали меня.
        Я позарез был нужен Артамоновне, Герде Труадиевне, двум сослуживцам, одной сослуживице и трем незнакомым молодым людям с угрюмыми каторжными лбами (не от них ли меня доблестно оберегал вчерашний мент с пистолетом?), причем у каждой делегации ко мне имелся разговор, исключающий присутствие посторонних.
        Оба моих соседа по палате быстренько все поняли и смылись погулять. Пока Артамоновна вежливо препиралась с Труадиевной относительно права первой беседы, три незнакомца решили подождать своей очереди в коридоре. Как и сослуживцы с сослуживицей.
        Думаете, господа, вы меня застали врасплох?
        Отнюдь, нет.
        Динамик - в порядке, линзы - в порядке, аккумулятор - заправлен, коробочка - на поясе.
        Вооружен и очень опасен.
        Броня крепка…
        Ах, если бы еще можно было отключиться и от боли в ребрах!

* * *
        Выписали меня в тот же день. Врачи не возражали. Да хоть бы и возражали! Герда Труадиевна передала мне пожелание папы, чтобы в его отсутствие делами рулил именно я. Молодой империалистический хищник.
        Главная трудность управления заключалась в необходимости расслаблять лицевые мышцы, что удавалось далеко не всегда: стоило неловко повернуться, как в боку стреляло, и мордень у меня непроизвольно подергивалась. Помыслить жутко, сколько ценных замечаний моего бота было таким образом прервано на полуслове и не дошло до подчиненных.
        На следующую ночь, так и не придя в сознание, в реанимации скончался Лёша Радый. Жаль. Мне он очень нравился. Нелюдимый, неразговорчивый, вечно себе на уме. Достаточно сказать, что во время погребальной церемонии я ни разу не отгородился от происходящего непрозрачным фоном. Похороны были грандиозны. Последний раз нечто подобное происходило у нас лет этак десять назад. В принципе, я и сам мог бы догадаться, кто он такой, этот Лёша. Троллейбусное движение пришлось приостановить. За катафалком в два ряда шли траурные иномарки одна другой круче. И они гудели. В произносимых над могилой речах постоянно сквозила угроза: найдем, отомстим. Присутствовавшая в изобилии милиция прикидывалась, будто ей невдомек, о чем говорят.
        Между прочим, первая надгробная речь была произнесена ботом. Слушайте, эта железяка заслуживает уважения. Конечно, режим «похороны» я задал ему собственноручно, но где он раскопал такой текст? Собственно, сами-то слова были в достаточной мере безлики и приложимы к любому усопшему труженику или, скажем, члену какой-нибудь политической группировки, однако в данной ситуации они обрели неожиданный смысл. «Ты был бесконечно предан нашему делу…» «Ты безвременно покинул нас, но наше дело живо…» Понятно, что составители всего-навсего хотели избежать упоминания о каком-либо конкретном роде занятий, но «наше дело…» Представляю себе, как бы эта речь прозвучала по-итальянски!
        Браткам понравилось.
        И, смею вас заверить, наше дело действительно живо. Уже на следующий день Лёше Радому нашли замену. Тоже рослый молодой человек, знающий цену каждому своему слову, и тоже с кликухообразной фамилией. Славик Скоба, прошу любить и жаловать.
        Правда, по сравнению с Лёшей смотрится он куда мельче и болтливее.
        Глава четырнадцатая
        Плох Петрович. Совсем плох. Мало того, что с ним после столкновения приключилось что-то ишемическое - еще и инсульт хватил. Иногда вечерами бываю у него дома. Перекосило беднягу, угол рта обвис. Смотрит на меня боязливо, искательно. А говорить с ним на автопилоте - совесть не позволяет. Выдавлю пару сочувственных фраз - и молчу.
        Раньше, насколько я слышал, нынешняя жена Труадия и Герда враждовали. Теперь сдружились.
        Герда малость осунулась, линия рта стала жестче, скулы торчат, как у топ-модели. Матовый средиземноморский загар заметно побледнел. Лихими речениями относительно того, что папа-де не вечен, наследница больше не щеголяет. Испугалась.
        - Вот так, Лёня, - обессиленно сказала она однажды, когда мы вышли из комнаты Петровича и тихо прикрыли за собой дверь. - А расхлебывать всю эту кашу нам двоим… Выпить хочешь?
        Мы перешли к ней, где Герда Труадиевна опустилась в кресло и указала мне глазами на бар.
        - Бьянка? - спросил я, зная уже ее вкусы.
        - Что-нибудь покрепче.
        Достал что покрепче.
        - Даже если выходим его, - сдавленно произнесла она, - прежним он уже не станет. А на нем ведь все держалось. Все.
        Я молча подал ей фужер. Сделала глоток, закусила губу.
        - Пускай он даже в последнее время отошел от дел. Он - личность. А без него… Это как стержень вынуть. Тем более сейчас… И братики еще эти опять права качают!
        Видимо, речь шла о сыновьях Труадия от первого брака. Не потому ли так резко помирились падчерица и мачеха?
        - Хозяйка! - Герда горестно усмехнулась и допила залпом. В фужере зашуршали, захрустели кубики льда. - Владелица! Слушай, ведь я растерялась… Что делать? Ничего не понимаю. Ты сам-то понимаешь?
        - Нет, - честно ответил я (автопилот был выключен). - Еще налить?
        - Иди сюда, - надломленным голосом позвала она.

«Подь сюды», - немедленно вспомнилось мне.
        Подошел.
        - Поцелуй меня.
        Поцеловал.
        Ну и так далее. До дома я в тот день, сами догадываетесь, не добрался - сказал, что заночую у Труадия Петровича. Но, с другой стороны, клиньев под хозяйскую дочку я не подбивал. Она сама.

* * *
        Такое впечатление, что я теперь тот спасательный круг, за который все цепляются. Собственно, цепляются-то не за меня - цепляются за бота. В безумной нынешней свистопляске он один не впадает в истерику и безмозглым, державным своим спокойствием вселяет в людей надежду. Выплывем. Прорвемся. Увидим еще небо в алмазах.
        В истерику за него впадаю я, Лёня Сиротин. Но это невидимые миру слезы. Подслушай кто-нибудь со стороны мои мысли, точно бы решил, что меня пора сдавать в психушку.
        Там, снаружи, идет вовсю передел собственности, ломаются стратегии, учиняются подставы с таранами, а я, отгородясь от угрюмого этого бреда бледно-сиреневой парапетазмой (так, согласно словарю, называется занавес в театре), сижу и рассуждаю черт знает о чем.
        Русский бес.
        Не знаю, с чем это связано, однако русский бес почему-то всегда мелкий. Первым об этом проговорился, ясное дело, Пушкин. От лица Мефистофеля: «Я мелким бесом увивался…» Но пушкинский Мефистофель еще не совсем обрусел, он - немец. Романтический дьявол. У него плащ, шпага, берет с петушиным пером. Не лебезит, не порет чушь, в опере поет басом. Хотя нет, виноват, это уже не пушкинский, это гетевский Мефистофель. И булгаковский Воланд - немец. Он сам в этом признается.
        Не наше это все, иноземное.
        А настоящий русский бес, как мне кажется, возник лишь под пером Гоголя и долгое время прикидывался ничтожным чиновником, покамест не был нечаянно разоблачен Михаилом Чеховым. Когда тот впервые сыграл Хлестакова, публике померещился на подмостках черт: ворвался, обморочил, заболтал всех до одури - и сгинул. Причина проста. Михаил Чехов работал над ролью строго по Гоголю, без обычной актерской отсебятины. Хлестаков и сам не знает, что скажет в следующий миг. Услышал - ответил - забыл.
        Чувствуете, куда я клоню?
        Раньше я думал: бес.
        Теперь думаю: бот.
        Бес - бот.
        Бот - бес.
        Недотыкомка.
        А знаете, что в русской литературе есть еще два персонажа, чья речь - точное подобие речи Хлестакова? Дробят языком, сыплют словами, не задумываясь о смысле. А в результате околдовывают людей и что хотят с ними, то творят. Два пустозвона, два болтуна.
        Не догадались еще, кто такие?
        Первый, разумеется, Петруша Верховенский из романа Достоевского (а роман-то, кстати, называется «Бесы»). Второй - Коровьев-Фагот из «Мастера и Маргариты». И тоже, между прочим, бес. И тоже мелкий - сравнительно с мессиром.
        Правда, в отличие от Хлестакова, эти двое не совсем искренни. Оба слегка прикидываются. И даже не слегка. Верховенский - тот открыто заявляет: «Но так как этот дар бездарности у меня уже есть натуральный, так почему мне им не воспользоваться искусственно? Я и пользуюсь».
        И чем же он вам после такого признания не бот?
        И чем я сам теперь отличаюсь от этих трех инфернальных персонажей? Наличием коробочки на поясе? Или количеством и частотой произносимых слов? Ну так это регулируется.
        Я одержим ботом, как иные одержимы бесом.
        О, эта притягательная сила бездарности и бесстыдства! Как она стремительно возносит нас на вершину жизни, как неудержимо толкает вверх по карьерной лестнице!
        Странно. Не верю ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай, а сам между тем рассуждаю о сатанинской сущности бота.

* * *
        И все-таки как это ему удается?
        В пору моего студенчества большой популярностью пользовалась такая игра: одного из компании выставляли за дверь, сказав, что, пока он там будет стоять и не подслушивать, мы ознакомимся с некоей историей, которую ему по возвращении в комнату придется восстановить, задавая по очереди каждому из нас простые вопросы. Возможные ответы: «да», «нет», «не имеет значения».
        Разумеется, никакой истории не было в природе, а сама игра представляла собой тайное издевательство над тем, кого выставили за дверь. Если вопрос оканчивался на гласную, следовало отвечать «да», если на согласную - «нет», на мягкий знак -
«не знаю» или «не имеет значения».
        Иными словами, задающий вопросы, по сути, придумывал историю сам и забредал черт знает куда, ведомый своим злокачественным воображением.
        Удивительнейшая порой складывалась похабель.
        Смеяться уставали.
        Правда, каждый раз требовалась новая жертва. Дважды не обманешь.
        Собственно, я это к чему?
        Да к тому, что бот выкидывает ответы примерно по тому же принципу, а окружающие, в меру своей испорченности, творят истории, творят кумира и еще бот знает что творят. Хотя даже бот не знает.
        За него, как видим, думает социум.
        Впрочем, помню случай, когда нам, студентикам, повеселиться так и не удалось. Выставленный за дверь отличник, вернувшись, спросил:
        - Это трагедия?
        - Да.
        - Это трагедия Шекспира?
        - Да.
        - Это «Ромео и Джульетта»?
        Мы ошалело переглянулись. Да. А что еще отвечать? Отличник пожал плечами и негодующе осведомился, в чем прикол.
        Но отличники - они ж сами отчасти боты. А некоторые теперь даже и не отчасти.

* * *
        Через пару дней секретарша-референт Лера вынула меня из бледной сирени и сказала, что ко мне товарищ из милиции. Ага, подумал я, кажется, нашелся наш камикадзе из «десятки» цвета «маренго». Бедняга. До суда точно не доживет.
        - Пусть войдет.
        Вошел некто незнакомый. Тот, что посетил меня в палате, был маленький, плотный. А этот - длинный, жилистый, с тяжелой челюстью.
        - Здравствуйте, - приветствовал вошедшего бот. - Садитесь. Слушаю вас.
        Верзила сел. Представился и был внесен в распознавалку.
        - Леонид Игнатьевич, - сказал он, - не знаком ли вам такой Олжас Умерович Курбангельдыев?
        На долю секунды я оцепенел, потом сунул руку в правый боковой карман пиджака, где лежали четки, и на всякий случай отключился.
        - Олжас Умерович?..
        - Курбангельдыев.
        - Это…
        - Оператор фирмы «Ауто-семьсот». Филиал у них находился в больничном комплексе. Вторая хирургия…
        - Да, я заходил туда пару раз, но… Откуда вы…
        Товарищ из милиции открыл папку и достал мою визитную карточку.
        Все правильно. В тот день меня расковывали из гипса. А избавившись от лангетки, я пришел похвастаться победой в конкурсе и оставил Олжасу Умеровичу свежеотпечатанную визитку. Помню-помню…
        - Вы заходили, - удовлетворенно произнес товарищ. - Зачем?
        - Просто из любопытства. Расспросить. Увидел табличку - зашел… Предпочитаю, знаете, быть в курсе технических новинок. А то лежишь с переломом, заняться нечем…
        - То есть его клиентом вы не были… - с некоторым разочарованием подвел он итог.
        Последовала выжидательная пауза. Я молчал. Все-таки кое-чему у бота научился.
        - Что ж, ваше счастье…
        - Простите, - не понял я. - А собственно, в чем… Что произошло?
        А произошло, оказывается, вот что: в недрах прозрачной, как слеза христианского младенца, фирмы завелась группа проходимцев, вживлявших доверчивым клиентам на свой страх и риск бэушные поеденные вирусами автопилоты. Или автопилоты с драными программами. Видимо, такое тоже возможно. А целенькую аппаратуру гнали налево.
        - Налево - это куда? - перебил я.
        - В данном случае, своим собственным клиентам. Иногда весьма высокопоставленным…
        - Кому, например? Или это служебная тайна?
        - Да нет… - Товарищ из милиции усмехнулся. - Какая ж тайна, если уже все газеты трубят! Тот же Очипок, скажем…
        - Это… наш бывший мэр? Который сейчас под следствием?
        - Он самый… Только под следствием-то он, понятно, не из-за этого…
        - Я знаю.
        - Ну вот… Представьте, вживили и ему незаконным образом, как раз перед выборами, причем такое новье, что круче не бывает…
        - И?!
        - Обстоятельства выясняются…
        - А Олжас?
        - Умерович? Сбежал. Как почуял, чем пахнет, так и сбежал. Да и черт бы с ним, между нами. А вот то, что он жесткий диск вынул с адресами и фамилиями потерпевших… Собственно, все, что осталось, это ваша визитная карточка. Попробуйте припомнить, Леонид Игнатьевич! Может, пока вы с ним общались, кто-нибудь еще в кабинет заходил…

* * *
        Проводив представителя органов, я велел Лере никого ко мне больше не пускать и подсел к компьютеру. Влез в Интернет, проглядел местные новости, в частности скандал с левыми ботами. Да. Все обстояло именно так, как было сказано.
        Запустил руку в боковой карман пиджака, потрогал четки, но включать не стал. Побоялся.
        Печально, но, кажется, мне всучили именно бракованный автопилот.
        Да-да-да, все странности сложились воедино, образовав непротиворечивую, хотя и безотрадную картинку. Подозрительная обстановка в кабинете Олжаса Умеровича, отсутствие ассистента, операция, проведенная в условиях, близких к нелегальным, небрежность консультаций… Это не говоря уже о многочисленных ботовых глюках, которые я по наивности воспринимал как нечто должное.
        У, суки! Меня уже душила злость: на жулика Олжаса, на бывшего мэра Очипка, на Александра-Николая-Эдуарда, на себя самого. Даже на следователя, раскрывшего мне глаза. Мог бы, между прочим, и не раскрывать.
        Душила, но как-то, знаете, не додушивала. Копошилось в мозгу некое соображение, мешавшее до конца излиться моему справедливому гневу.
        Ну-ка, давай по порядку.
        Допустим, следствие не ошиблось. Стало быть, пока я был оглушен веселящим газом, мерзавец в белом халате подменил мне металлическую коробочку, а мою отложил, скажем, для очередного ворюги мэра.
        И что в итоге?
        А в итоге мэр под следствием. Чего никак не скажешь обо мне.
        Оч-чень интересно.
        Не предположить же, в самом деле, что влиятельнейшему в ту пору Очипку тоже впарили нечто драное! Это нужно жизнью не дорожить, чтобы такое проделать.
        В течение нескольких минут я перебрал и отбросил как заведомо фантастические еще несколько версий. К примеру: Олжас по запарке забыл, где у него какие лежат комплектующие, и, перепутав, все-таки поставил мне лицензионный продукт.
        Бред.
        Жулики в таких случаях не ошибаются.
        Значит, все-таки бот у меня с брачком.
        И что?
        Самое время вспомнить, сколько народу в стране работает на компьютерах левой сборки и пользуется драными программами. Успешно, обратите внимание, работает! Наверное, то же самое и с ботами.
        Полвывода есть.
        Но не больше. Таким образом можно объяснить лишь то, что произошло со мной. А как прикажете истолковать историю с бывшим мэром?
        Соблазнительно предположить, что бракованный бот куда больше приспособлен к бракованному социуму, нежели исправный. Хорошо, согласен, далеко не всякий бракованный бот! Но меня и не интересуют всякие. Меня интересует только мой собственный.
        Тогда чего я, спрашивается, дергаюсь?

* * *
        Однако остается другой (и давний) вопрос: а что же остальные не обзавелись автопилотами? Я имею в виду, те, у кого имелась такая возможность. Труадий, Лёша, Царство ему Небесное, тот же Александр-Николай-Эдуард! Почему он так запросто взял и одарил меня всей этой фурнитурой, вместо того чтобы вживить ее себе? Знал, что программное обеспечение - драное?
        Почему из ботовладельцев мне известен один Очипок, и тот под следствием?
        Предвидели, чем дело кончится?
        Оно еще не кончилось.
        И неизвестно, чем кончится.
        Было бы остроумно предположить, что бот рассчитан лишь на честную жизнь, а стало быть… Увы, нет. Ни на что он не рассчитан. Он рассчитан на выбрасывание готовых ответов втемную. На поддержание беседы в то время, как его владелец смотрит какой-нибудь там, извините, блокбастер. Эта дура железная самые простые слова путает! Где ж ей отличить законное деяние от правонарушения? Тем более в наши-то времена!
        Возвращаться к версии о том, что бракованный бот может быть в чем-то круче лицензионного, я тоже не собираюсь. Хотя поначалу она показалась мне любопытной. Сгоряча. Ну, допустим, не фурычат кое-какие функции. И что? Если это преимущество, то, значит, чем примитивнее автопилот, тем легче живется его хозяину. Извините, не верю. Теряется смысл разработки более сложных и дорогих моделей.
        Мода прошла? Тогда бы за компанию с ней накрылась медным тазиком и фирма
«AUTO-700». А она, насколько можно судить, накрываться не собирается. Тазика еще такого не выросло.
        Нет, разгадка, думается мне, в ментальном, если можно так выразиться, шовинизме. Нормальным людям проще допустить мысль о разумности шимпанзе, чем о том, что бот может преуспеть в делах лучше их самих. Вот и пользуют автопилоты только для развлечения, наравне с музыкальными центрами и домашними кинотеатрами. А стоит коснуться чего-либо более серьезного, берут технику под жесткий контроль, как завещал Олжас Умерович, как учит инструкция по эксплуатации.
        Это надо быть подобным мне обормотом, чтобы дать боту полную свободу выбора и пустить все на самотек. Однако обормоты - народ неимущий. Откуда у них автопилот? Разве что выпадет вдруг невероятный неповторимый шанс - и кто-нибудь сбросит упаковку в овражек.
        Чтобы ментам не досталась.
        Глава пятнадцатая
        Когда автопилот обозначил на бледно-сиреневой тверди тонкую алую окружность и объявил, кто пришел, мне поначалу подумалось, что распознавалка глючит. Кого угодно ожидал я увидеть в своем кабинете - только не собственную тещу.
        - Эдит Назаровна?!
        Да, это была она. Гвардейская стать, седой генеральский ежик, но такое впечатление, что генерала внезапно разжаловали в рядовые. Выпуклые водянистые глаза обезумели, исполнились слезливого ужаса. Розовый праздничный костюм, на лацкане - одинокая орденская планка. В руках сумочка.
        - Лёня… - простонала теща. - Но, может быть, все-таки стерпится-слюбится?..
        Неплохо для начала.
        - Да вы присядьте, Эдит Назаровна, - растерянно сказал я, приподнимаясь.
        Она присела, достала из сумочки платок. Пошли всхлипы и утирания.
        Проклятье! Неужто разведала о наших отношениях с Гердой? Я мигом представил, что меня ждет дома, и содрогнулся. Ева, надо полагать, еще ни о чем не знает. Иначе бы пришла разбираться сама. Или… В воспаленном воображении скользнуло поочередно несколько совершенно жутких картин - в их числе и Артамоновна, покончившая с собой.
        Ну нет, только не это. Если «стерпится-слюбится», значит, жива. Кроме того, сначала бы она убила меня. Потом всех остальных. А себя уже в последнюю очередь.
        - Душа в душу жили… - подскуливала Эдит Назаровна.
        Я вызвал Леру и попросил принести корвалол. Лучше бы, конечно, было обойтись без свидетелей, но Лера, насколько известно, человек верный - под пыткой не расколется. Труадий абы кого к себе не приблизит.
        Минут пять, не меньше, мы вдвоем хлопотали вокруг разлюбезной моей тещи, но старания наши, казалось, лишь ухудшают дело. Нечленораздельные всхлипы переросли в рыдания, подергивания - в судороги. Наконец я не выдержал и вернулся за стол - вызвать «скорую».
        - М-мама!!!
        Тещу смело со стула.
        В дверях стояла Артамоновна. Ноздри - раздуты, глаза - беспощадны.
        - Ты почему здесь? Я же тебя просила!..
        - Так я же… - пристанывала Эдит Назаровна. - Ради вас с Лёней…
        - Выйди отсюда, - процедила Ева.
        - Лера, - поспешно сказал я. - Будьте добры, проводите. Только не в приемную. Лучше в комнату отдыха…
        Включать автопилот не имело смысла. Если схлопочу сейчас по морде, все равно почувствую.
        Тещу вывели.
        Артамоновна дождалась, когда дверь закроется, и повернулась ко мне.
        - Давно она тут?
        - Да нет… - замялся я. - Минут пять…
        - Сильно шумела?
        - Совсем не шумела… А м-м… собственно, э-э…
        - Все в порядке, - заверила Ева. - Бумаги оформлены, твое участие не потребовалось. Вот…
        И она положила документы на стол.
        Это было свидетельство о расторжении брака.
        Я не поверил и перечел снова.
        - Что-нибудь не так? - Ева встревожилась.
        - Погоди… - пробормотал я, неловко присаживаясь в свое кресло и по-прежнему не сводя глаз с бумаг. - То есть… Как это? Так вот просто…
        - Мы же обо всем договорились, - со сдержанным недоумением напомнила она. - Разводимся. Ты женишься на Герде. Становишься совладельцем «Мицелия». А моя фирма сливается с твоей на правах филиала… Что с тобой? Лёня! Тебе плохо?
        - Сейчас… - просипел я. - Сейчас…
        Сунул руку в боковой карман и нащупал нужную бусину четок.

* * *
        Скучно, да и противно описывать мои душевные конвульсии по этому поводу. Пропустим их.
        А я-то, наивный, полагал, что готов к любой неожиданности. Вот тебе и готов! Взяли и развели. Во всех смыслах.
        Нет, я вполне понимаю внутреннюю логику происходящего: при нынешнем шатком положении дел многим кажется, будто один Леонид Игнатьевич Сиротин способен удержать «Мицелий» на плаву. Стало быть, надобно Леонида Игнатьевича привязать покрепче, а то ведь перекупят, переманят.
        Но какова Ева! А каков я? Прожить вместе почти четырнадцать лет и лишь теперь сообразить, что муж для нее - не более чем повод к действию! Уволили - принять на работу. Сломал руку - отвезти в больницу. Подставил фирму - затащить в койку. Сошелся с Гердой - выгодно развестись.
        В счет идут только события. А в промежутках между ними Лёня как бы и не существует.
        Спрашивается, кто из нас двоих бот: я или она?
        В итоге я до такой степени взбеленился, что даже пренебрег собственным бракосочетанием, умышленно воплотив в жизнь старую поговорку «Без меня меня женили». Я чувствовал, как на палец мне навинчивают обручальное кольцо, вслепую целовался с новобрачной, а сам тем временем с особо извращенным удовольствием смотрел старый, еще черно-белый «Развод по-итальянски».
        Конечно, я мог бы в знак протеста отколоть что-либо и в первую брачную ночь, скажем, придать Герде внешность какой-нибудь порнозвезды (есть такая функция), но это бы уже было чересчур. Тем более, что из нас троих она в этой истории, пожалуй, виновата меньше всех.
        Хорошо хоть обошлись без пышных церемоний. Венчание и свадебное турне решили отложить до лучших времен.

* * *
        Забавно, однако с тех пор, как жулик в белом халате научил меня задавать непрозрачный фон, я стал меньше курить. Нет, конечно, обозначить пепельницу кружком или даже сделать ее видимой труда бы не составило, а уж фильтром мимо губ тем более не промахнешься, но мне, как выяснилось, необходимо созерцать выдыхаемый мною дым. А без этого курево не в кайф.
        Зато к дурным привычкам прибавилась еще одна. Ее можно было бы назвать нарциссизмом, касайся она лично меня. Но она касается бота. Как я уже упоминал, аудио- и видеозаписи хранятся в памяти трое суток, потом стираются. Так вот, их, оказывается, можно сбрасывать на диск, на флэшку, на какой-либо иной носитель информации. Чем я в последнее время и занимаюсь.
        А в свободное время просматриваю. Не целиком, конечно. Целиком - это жизни не хватит. Приемы примерно те же, что при прогоне видеофильма: можно перескочить вперед, назад, увеличить или уменьшить скорость, наконец просто остановить особо прекрасное мгновенье для более пристального изучения его.
        Клянусь, ни одно кино не захватывало меня до такой степени.
        Поначалу интересы мои были, так сказать, познавательно-эстетические. Лица своего я, само собой, не видел, зато прекрасно видел лицо очередного собеседника, видел, как оно меняется после каждой ботовой фразы. Динамик, по обыкновению, порол откровенную чушь, голос звучал на редкость мерзко. Причина, как мне кажется, проста: программа чисто механически перекладывала надиктованные кем-то изречения на мой тембр.
        Наконец я не устоял и велел повесить в своем кабинете зеркало - как раз напротив стола. Появилась возможность не только слышать, но и наблюдать себя, одержимого ботом.
        Лучше бы я этого не делал. Угнетающее зрелище. Неподвижная надменная физия, шевелятся одни губы. Ненавидимый мною тип руководителя. Ничтожество, а уж мнит-то о себе, мнит! Властитель судеб. Через губу ведь, гад, не переплюнет.
        Так вот, значит, кто вам нужен, ядовито думал я. Вот этот зомби, да? На фиг вам сдался Лёня Сиротин? Что вообще такое Лёня Сиротин - с его юморком, с его ехидцей? С его голосом, с его логикой, с его кровью в жилах наконец! А этот… Слушайте, он даже не мертвец! Мертвецом можно назвать лишь того, кто раньше был живым.
        А бот не жил ни секунды. Механизмы не живут. Он даже не мыслит!
        Что ж, примите свой идеал, господа. Примите и распишитесь.

* * *
        Народонаселение наше делится на три части: фантазеры, прагматики и я. Во всяком случае, такое у меня впечатление.
        Представителей этих трех разрядов легко отличить, сунув испытуемому в зубы микрофон и представившись сотрудником местного радио.
        - Что бы вы сделали в первую очередь, став нашим губернатором?
        Фантазер честно начнет перечислять, что бы он сделал в первую очередь. Прагматик, если позволят обстоятельства, просто пошлет спросившего к едрене фене, поскольку точно знает, что губернатором его не назначат ни при каком раскладе, и нечего зря трепать языки.
        Мне близка позиция прагматиков. Беда, однако, в том, что справедливо послав журналиста в нужном направлении, они тут же выбрасывают дурацкий вопрос из головы и возвращаются к насущным делам.
        В то время как тут есть над чем подумать.
        Ибо только дурацкие вопросы порождают интересные ответы.
        Предположим, некий фантазер (мы с прагматиками по причинам отсутствия благородных порывов берем самоотвод) и впрямь решит стать губернатором с целью навести наконец порядок. Или, что еще кошмарнее, восстановить справедливость. Предположим даже, ему удастся достичь вожделенного кресла, скажем, при наличии дьявольского везения, годков этак через пять (срок, конечно, смешной, особенно если начинать с нуля, но все равно предположим).
        А теперь представьте: пять лет наш фантазер варился в местной политике. Пять лет! И что от него нынешнего останется, когда он примет губернаторский пост? Что останется от тех возвышенных желаний, о которых его просил рассказать журналист, сунув ему в зубы микрофон?
        Между нынешним фантазером и будущим губернатором зияет примерно та же пропасть, что между мной и ботом.
        И все-таки ему (фантазеру-губернатору) будет несравненно легче, нежели мне, потому что, изменившись, он не сможет увидеть себя прежними наивными глазами.
        Но я-то вижу! Вижу каждый день. Я, Леонид Игнатьевич Сиротин, не утративший ни единого своего убеждения, вынужден постоянно созерцать убожество, именуемое моим именем, фамилией и отчеством. Это пытка.
        А уж с каким благоговением именуемое… Славик Скоба - и тот слегка подбирается в ожидании ответа железячки, вцепившейся намертво в мой брючный ремень. Приросла коробочка, стала частью тела. Как мозоль. Как опухоль.
        О прочих собеседниках не стоит и упоминать. Я уже ненавижу их лица больше, чем свое собственное. Вернее, не то чтобы собственное… Ну, словом, понятно, о чем я. Гляжу на них и думаю: это же вы, суки, во всем виноваты! Потому что горстка электроники (хотя бы и самой хитромудрой) ни в чем виновата быть не может. Она только отвечала вам наугад, не более того. А вы суетились вокруг нее, вы нарабатывали ей типичные ситуации, на которые она теперь откликается. Это вы своими руками и языками сотворили химеру, ком событий, слепо катящийся в никуда и давящий вас же самих.
        Он - это вы.
        А вовсе не я.

* * *
        Все. Конец дурной привычке. Не знаю, долго ли продлится мое воздержание, но самоботолюбованием я больше не занимаюсь. Нет, сила воли тут совершенно ни при чем. Я просто испугался.
        Как уже вам известно, внимание мое при просмотре записей было приковано поначалу исключительно к выражению лиц, к интонациям, к мелким знакам почтения, пребрежения, безразличия. Форма и только форма. А потом меня угораздило вникнуть в содержание одной из деловых бесед бота со Славиком Скобой.
        Вот тогда-то и стало жутко.
        Пересказа не ждите. Во-первых, не уверен, что правильно понял все намеки, во-вторых, архив уже уничтожен, поскольку подобная беседа наверняка не была единственной. Как крупный специалист в области геликософии могу лишь предположить, что предстоящий мне виток развития по спирали чреват тремя возможностями: а) закажут, б) посадят, в) обойдется.
        Предпочтительнее, конечно, третья возможность, но именно она-то, как кажется, наименее вероятна.
        А самоустраниться нельзя. Разве что физически. Но такой вариант меня ни в коей мере не устраивает. И потом, с чего бы мне бесплатно выполнять чужую работу? Киллерам за нее, между прочим, большие деньги платят.
        Взять управление на себя? Как там, помнится, говаривал беглый ныне Олжас Умерович: «Пока все спокойно - пусть рулит. А когда на посадку идти - пилот штурвал берет…»?
        Извините, в моей ситуации это опять-таки самоубийство.
        В случае чего на посадку меня и так отведут.
        Ни Лёши, ни Петровича - стало быть, отвечать мне одному.
        И если бот не выручит - никто не выручит.
        Может быть, единственное, что мне нравится в собственном характере, это умение вовремя зажмуриться. Ну закажут! Ну посадят! Что ж теперь, не жить, раз закажут? Да пошли вы все к черту с вашими разборками, откатами, креативами, стратегиями! Все вон! За бледную сирень, и чтобы ни одна падла оттуда не высовывалась!
        Будут надевать браслеты - почувствую. А застрелят - так и не почувствую даже.

* * *
        ПОДЬ СЮДЫ
        Я же сказал, только в экстренных случаях!
        ЭКСТРЕННЫЙ СЛУЧАЙ
        Меня деликатно берут за оба запястья, сводят их вместе и защелкивают на них браслеты. Очень неприятное ощущение.
        Так быстро?
        Единственное, что я успеваю сделать, это нажатием на бусину стереть записи последних трех дней, а дальше четки у меня отбирают. В итоге полная беспомощность. Ни зрения, ни слуха - одно осязание. Узнать хотя бы, что там снаружи: похищение или арест? В следующий миг мне отключают автопилот - и я вновь оказываюсь в своем кабинете, где помимо испуганной Леры присутствуют четверо незнакомцев, один из которых облачен в милицейскую форму. Видимо, все-таки арест.
        Выводят, сажают в машину, везут.
        Почему-то я очень спокоен. Почти равнодушен.
        Хотя пора бы уже и забеспокоиться.
        Глава шестнадцатая
        Внешнее мое безразличие свидетельствовало отнюдь не о твердости духа, как потом утверждали многие, а, скорее, об угнетенном его состоянии. Ничего хорошего впереди не маячило, отсюда и оцепенение. Было ясно, что своими силами мне из лап правосудия не вырваться. Коробочку вместе с прочими причиндалами изъяли. Возможно, в качестве улики. Оставили только то, что вживлено. Динамик молчит, артикулятор недвижен.
        Что я без бота? Ноль без палочки.
        Готовиться надлежало к худшему: общая камера, не исключена пресс-хата, наверняка грубое давление на допросах. Поэтому я сразу решил для себя колоться на раз, ни в чем не перечить и подписывать все не глядя.
        К моему удивлению, поместили меня в одиночку. Насколько я слышал, столь высокая честь оказывается лишь парламентариям да бывшим милицейским чинам, но никак не бизнесменам. Еще больше удивил следователь. Где они его такого раздобыли? Осторожный, как психотерапевт. Каждое мое признание в неведении повергало его в уныние. Нажми он чуть-чуть - и я бы, не колеблясь, взял на себя подготовку террористического акта. Но он не нажимал. Был очень со мною бережен и лишь грустнел на глазах.
        - Стало быть, вы и к этому не причастны, - огорченно констатировал он.
        Запираться не имело смысла, и я чистосердечно отвечал: «Да».
        Но я действительно ни к чему не причастен! Причастен бот. Не знаю в точности, что он там наворотил за пару последних месяцев, но с какой радости мне за него отвечать морально? Достаточно уже того, что придется ответить физически.
        - Скажите, Леонид Игнатьевич, зачем вы при задержании стерли свежие записи?
        Пожимаю плечами.
        - Стер…
        - Не совсем, - с сожалением замечает следователь. - Бесследно стереть что-либо довольно трудно. Как правило, остаются резервные файлы. И скоро мы их восстановим… Может быть, сами расскажете, что там было?
        - Не знаю.
        - Не знаете?!
        - Не знаю.
        Со стороны все, наверное, выглядит в достаточной степени забавно и нелепо, но взглянуть на себя со стороны также нет ни сил, ни желания. Сижу и машинально отвечаю, отупевший, не имеющий возможности спихнуть допрос на бота.
        Хочу словарь, крутится в голове. Отняли автопилот - отдайте хотя бы честно украденный мною словарь. Обрыдла мне ваша действительность. Отпустите в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. Тогда, кстати, было в ходу изумительное словцо. Фамильяры. Прислуга, посылаемая для заарестования лиц именем инквизиции.
        Не отсюда ли такое понятие, как фамильярность?
        Это я с перепугу иронизирую. А сам интуитивно ожидаю, что готовится нечто непредставимое. Может быть, уже завтра следователь внезапно сменит личину, рявкнет - и такое начнется…

* * *
        И действительно начинается, правда совсем не то, чего я ждал. Ко мне пропускают адвоката. Старый знакомый. Впервые мы с ним, если помните, встретились еще в гостях у Труадия. Наш человек. Предвкушающе потирает руки. Говорит, что следствие подставилось по самое не могу. Так и говорит.
        Кажется, ему стоит верить. Насколько известно, Петровича он вытаскивал не раз и не два.
        Между прочим, принес газеты. Я просмотрел заголовки. Сидишь вот и ничего не знаешь, а в городе чуть ли не революция - требуют моего немедленного освобождения. «Вечерка» бабахнула шапку во всю ширь первой полосы: «Рука Москвы?
        Обычно я прессу не жалую, но здесь не устоял - прочел. Узнал о себе много нового. Представьте, я - последняя надежда провинции перед лицом агрессивного столичного бизнеса, беззастенчиво скупающего на корню все, до чего способен дотянуться. Не зря же два месяца назад имела место откровенная попытка убийства, бесстыдно квалифицированная следственными органами как заурядное ДТП.
        Странно, однако о моем недавнем разводе - нигде ни слова. Как и о женитьбе. Впрочем, понятно: все было проделано настолько тихо, что даже в прессу не просочилось.
        Зато местный корреспондент московской «толстушки» откуда-то пронюхал, что я ботовладелец. Заметка глупая. Да и заголовок буквально содран с забора: «Слава боту!»

«Провинциальные новости» немедленно отозвались ехидной статьей «Озабоченные», где, во-первых, опровергли слух о моем ботстве, во-вторых, особо подчеркнули, что, стоит появиться хорошему человеку, как тут же ползут сплетни, будто он бот, а в-третьих, с удовлетворением известили публику об иске, поданном фирмой
«AUTO-700» против неполиткорректной столичной газеты. Скорее всего, придется той раскошелиться на сумму со многими нулями - за моральный ущерб и попытку подрыва деловой репутации. Не они первые.
        Напоследок я спросил адвоката, как мне себя вести.
        Он сказал, что лучше всего никак.
        Стало быть, все это время я вел себя правильно.

* * *
        Стоило ему уйти, возникло странное ощущение. Померещилось вдруг, что автопилот не отключен. Нет, я не о динамике с артикулятором - оба молчат. И вообще не об изъятой машинерии.
        Хотел прислушаться к себе повнимательнее, но тут принесли переданный по просьбе узника словарь. Бесценную мою скудельницу вымерших речений. Огладил заклеенный тряпочкой корешок, вдохнул легкий аромат тления, открыл.
        Фигуралы - осужденные к сожжению на костре.
        Шофферы - разбойники во время первой революции.
        Скудельница - общая могила во время сильного мора или по какому-либо несчастному случаю.
        И ощущение возникло вновь. Я оглядел стены своей одиночки. Что, собственно, изменилось, кроме непрозрачного фона? Был бледно-сиреневый, стал грязновато-бежевый. Отгородился от мира, сижу читаю. Иногда, правда, требуется личное присутствие. ПОДЬ СЮДЫ. Только уже не в письменной, а в устной форме. Иду, отвечаю, не думая, что попало, возвращаюсь в изолятор, продолжаю читать.
        А вокруг все идет своим чередом. Как прежде, без моего участия. Кипят страсти, кто-то проплачивает манифестации в мою защиту, кто-то оказывает давление на следствие, роет землю Славик Скоба, потирает ладошки адвокат, еле слышно стрекочут клавиатуры ноутбуков - это журналисты стремительно дискредитируют тех, кто посмел лишить меня свободы.
        Я сижу на койке, выпрямив позвоночник и слепо уставив глаза в непрозрачный фон. Раскрытый словарь лежит у меня на коленях, а по спине бегут мурашки.
        Вы слышите?
        Это работает мой бот.
        Он исправен. Его невозможно отключить. Разве что уничтожив все его составляющие, но это уже будет геноцид.

* * *
        Не удалось вам меня разоружить, милостивые государи. Усилиями социума сотворен кумир. Леонид Игнатьевич Сиротин. Подвижник. Мученик. И горе тому, кто посягнет на оный истукан! Иными словами, пропасть мне в любом случае не дадут. За несколько месяцев пребывания в «Мицелии» я, как выясняется, стал тем самым стержнем, выдерни который - и все распадется. Трудно даже представить, какое количество людей связало свое благополучие с очередным переделом собственности, затеянным нашей фирмой. Моей фирмой.
        Это еще надо осознать.
        Следователь с каждой новой беседой становится все задумчивее. Я уже обнаглел до того, что в любой момент, сославшись на усталость, могу прервать допрос, выставить непрозрачный фон в виде четырех стен грязновато-бежевого оттенка и перебирать в свое удовольствие редчайшие словесные окаменелости.
        Ихногномоника - искусство находить следы.
        Арестограф - собиратель судебных приговоров.
        Катапонтизм - смертная казнь чрез утопление.
        Наконец одним прекрасным утром мне приносят помятый в аварии футляр (откуда взяли?), содержащий недостающие части автопилота.
        - Вот, Леонид Игнатьевич, - вздыхает мой ихногномон. - Извините за беспокойство, все выяснилось, вы свободны.
        Он улыбается. Впервые. Видно, что безумно рад сбагрить это гиблое дело, уж не знаю, в чем оно состояло. Не удержавшись, добавляет интимно:
        - Зря вы стирали записи, Леонид Игнатьевич. Просмотри мы их сразу, освободили бы в тот же день…
        Интересно, кого ж они там такого углядели, что следствие сразу пришлось свернуть?
        Сдержанно благодарю, однако доставать из футляра амуницию свою не спешу. Да и стоит ли ее теперь вообще доставать?
        Пусть отдохнет.

* * *
        На улице начало октября. Бабье лето. Возле проходной толпа человек в пятьдесят. Ждут меня. Самым оперативным оказывается представитель недружественной прессы.
        - Как вы сами объясняете ваш внезапный арест и не менее внезапное освобождение?
        Мои губы кривятся в усмешке.
        - Изучайте протоколы ментовских мудрецов.
        Одобрительный смех в толпе. Дружественная пресса стремительно записывает афоризм. Видимо, завтра же бабахнут во всю ширь газетной страницы.
        Оказавшийся рядом Славик Скоба оттирает плечом бесстыжего журналюгу и сопровождает меня до машины. Там ко мне с визгом кидаются с двух сторон Герда и Ева. Трудно даже сказать, кто из них целует меня с большей страстью.
        Я оборачиваюсь и растроганно оглядываю толпу. Вот он, мой бот. Вот они, двуногие мои чипы, кнопочки, дистанционные пульты, на которые мне даже и нажимать не надо - сами все сделают.
        В группе сотрудников «Мицелия» замечаю искаженную восторгом тугую мордень в лилово-багряных прожилках. Здравствуйте, да это ж Цельной! Мой бывший сосед по палате. Он что, тоже у меня работает? Возможно, пришел наниматься, был схвачен распознавалкой - и принят. А где в это время находился я? Не иначе, в бледной сирени.
        Проклятье, а как же его зовут? Впрочем, не суть важно. Главное, чтобы он не забыл, как зовут меня.

* * *
        Дома, поприветствовав лежачего тестя, прохожу в одну из ванных комнат, где кладу на стеклянную полку футляр с прицепными железячками.
        Ну и зачем они мне теперь?
        Поворачиваюсь к зеркалу, всматриваюсь. Здравствуй, Лёня Сиротин. Давненько не виделись. Хорошее у тебя лицо. Мне вообще нравятся живые лица. Это, знаешь ли, большая редкость по нашим временам. Усталые глаза, кривоватая усмешка. Насколько же ты, Лёня, приятнее своего близнеца, надменного ублюдка, что несколько месяцев восседал за твоим рабочим столом! Или за своим? Да, наверное, за своим…
        Что нахмурился? А, понимаю! Смутило слово «ублюдок»… Правильно смутило. Это ведь черная неблагодарность с твоей стороны. Люди за карьеру душу продают, совесть вымаривают, а ты, дружок, уберегся. Умудрился, как говаривал Михал Евграфыч, капитал приобрести и невинность соблюсти. А все грехи взял на себя автопилот.
        Не собирался ты делать карьеру. Сама сделалась.
        Мой взгляд невольно останавливается на футляре.
        Спасибо, бот! Спасибо, братишка! Хорошо поработал, но теперь, боюсь, надобность в тебе отпала. Видишь ли, обществу нужен персонально я. Без посредников. Причем не важно, плох ли я, хорош, красноречив, косноязычен, законопослушен, криминален… Ты не поверишь, но без меня уже не обойтись. В этом вся суть.
        Подобно Труадию Петровичу в золотые его времена я могу разглагольствовать о чем угодно, не задумываясь о последствиях. Все прекрасно идет само собой. Я достиг таких высот, что мне уже без разницы, с кем иметь дело: с Лерой ли, с шимпанзе ли… В любой момент я могу прервать утомительную болтовню и потребовать одиночества.
        Социум, ты - бот! Упал - отжался! Тебе придется привыкнуть к живому Лёне Сиротину, потому что куда ты, сука, денешься из колеи?
        Кто же это меня раньше упрекал, что, дескать, со мной нельзя говорить по-человечески? Вы? Нет? Стало быть, вы? Тоже нет… Значит, почудилось.
        Я решительно отправляю футляр в тумбу и снова поворачиваюсь к зеркалу. Открываю рот, выворачиваю губы. Ощупываю изнутри, нахожу крохотный бугорок, ухватываю ногтями…
        Ну-ка…
        Тяну. Больно. Еще тяну. Еще больнее.
        Кажется, надорвал слизистую.
        Ну да черт с ним, с артикулятором. Потом удалим. В любом из филиалов «AUTO-700».
        - Лёня…
        Дверь распахивается, на пороге Герда, радостная, возбужденная. В следующий миг глаза ее испуганно округляются.
        - У тебя кровь на губах!
        Криво, с наслаждением усмехаюсь. Хватит мне правильных политкорректных улыбок. Хватит безликости. Пора менять имидж.
        - Это кровь брата моего, - мрачно изрекаю я. Чуть не добавляю: «Близнеца».
        Герда с лету ловит иронию и понимает, что все в порядке.
        - Авеля? - язвительно уточняет она.
        - Каина, - изрекаю я еще мрачнее. Она - хохочет.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к