Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Коммунизм Олег Лукошин


        Советский Союз не распался! Он продолжает существовать в параллельном измерении! Величественный и справедливый коммунизм под мудрым руководством КПСС воцарился там на всей планете Земля.
        А в нашем измерении — капитализм. На календаре — 2025-й год. Президентом России продолжает оставаться Владимир Путин. Рост недовольства в обществе достиг критических отметок и вылился в вооруженную борьбу. В стране действует подпольная армия — «Комитет освобождения России от капиталистического ига». Один из бойцов Комитета, Виталий Шаталин по кличке «Шайтан», отчаянно стремится эмигрировать в параллельный Советский Союз, благо дипломатический отношения между СССР и Российской Федерацией уже установлены. Только вот не для всех она, эта эмиграция…

        Олег Лукошин
        «Коммунизм»
        Роман




        ThankYou.ru: Олег Лукошин «Коммунизм» Роман

        Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!



        Глава первая: Звёздочка Ильича

        Всё, что я делал, делаю или буду делать в этой проклятой жизни — всё это ради тебя, далёкая и счастливая страна всеобщей справедливости. Всё ради тебя, мой Советский Союз!


        — Да,  — схватил я валявшуюся на полу трубку. Веки отяжелели, в голове разливался гул — всё же я задремал. Это плохо. Звонил Гарибальди. Звонок этот я ждал весь день.
        — Хы, салют!  — раздался сиплый голос на том конце.  — Эта, кароче… Ну чё, пацаны согласны в принципе. Думали там, кумекали, но типа третий вариант лучше.
        Третий… Значит, «Альфа-банк».
        — Ну хорэн,  — отозвался.  — Это радует. Чуток прикольнёмся хоть. Давно душа томилась.
        — Ага, вот и я о том же.
        — Чё, за бухлом смотаться?
        — Не, не суетись. Крупняк сами доставим.
        Ага. Значит, автоматы сам привезёт.
        — Но там как бы культурно надо, хы. Без зихеров.
        — Ну, как получится.
        — Хорошо надо чтоб получилось. Праздник таки.
        — Да ладно, ладно. Дети что ли… Чё, как мне добираться?
        Антон прокашлялся. В трубке слышались завывания ветра. Видимо, звонил прямо с улицы.
        — Ты девок выцепляй. Мелкая пусть мотор хватает и до меня гонит. Я порося толкану, он сам доползёт. У почты на точке заберём вас. Минут через сорок чтобы собраться, а?
        — Успеем. Чё ещё?
        — Всё пока. Ну давай.
        — Давай.
        Ну слава богу! Всё же в Политбюро очухались от предновогоднего расслабона. Решили и Родине чуток послужить. Санкционировали экспроприацию.
        Я набирал номер Белоснежки.
        — Сестрёнка?
        — Ага!  — откликнулась она радостно.
        — Собирайся. Гуляем.
        — Какой план?
        — Намбер фри. Колёса на ходу у тебя?
        — Да, без проблем.
        — Ну, гони до бугра. Он там сам потом объяснит.
        Просунул ноги в ботинки. Куртка тоже валялась под боком, рядом гандончик. Это, в общем, хорошо, что свой ствол брать не придётся. Он что-то не держится у меня за ремнём. Разживусь деньгами — кобуру возьму. Один чувак предлагал. А то как-то раз почти выпал в метро. А рядом, само собой, какой-то чёрт в военной форме. Может, и пожарник, я не вглядывался, но всё равно стрёмно.
        Прежде чем надеть куртку, нацепил на толстовку октябрятский значок. Наш символ.
        — Сладенькая?
        Кислой всегда волнуюсь звонить. Почему-то. Да понятно почему, всем понятно. Мне тоже… Наташа хорошая, добрая. И верной бы стала как талисман, не сомневаюсь, но всё это — оно как бы в экстремальных условиях. От безнадёги что ли. Разве правильно так?
        — Да, лопушок.
        — Время. Ты готова?
        — Всегда готова.
        Вот это зря. Не надо так отвечать. Те, кто может нас слушать, ребята сообразительные… Хотя, пусть. Что стремаюсь, как лох последний. Проще надо быть. Так все отвечают. До сих пор.
        — Топай до почты сейчас. Я там буду. Нас заберут.
        — Штырь?
        — Не, бухло бугор выставляет.
        Она что-то ещё хотела сказать, я чувствовал. И голос дрогнул, и дышала выразительно.
        — Виталик…
        О-о, вот и имена пошли! Дура, ты чего творишь?
        — Отбой, солнышко, отбой! Жду тебя.
        Застегнул наконец куртку, натянул гандончик. Моё счастье, что матуха по магазинам лазает. А то бы и с ней перетирать пришлось полчаса, что да куда. Очередного трахаря в дом притащила, овца, да ещё и хочет, чтобы я к нему как к отцу относился. Эдуард… Терпеть не могу Эдуардов. Я поначалу действительно старался с ними со всеми знакомиться, как-то влиять, отсеивать. Потом понял: бесполезное занятие. Такие же потерянные люди, как она. Тоже все какие-то инвалиды, на голову пришибленные. Самое мерзкое, что про Союз базарят с ней постоянно. А я до ужаса не люблю, когда про Союз всякие уроды вот так просто рассуждают, словно он их собственный. Словно у меня отобрать его хотят. Сидят с красными рожами и заплетающимися языками: вот бы свалить туда, вот бы кто разрешение выдал. Ага, выдадут вам разрешение, пролетарии задроченные! Вы и здесь нужны, кто ещё будет капиталюгам унитазы чистить да жопы подтирать. Вы полезное мясо. Они в вас заинтересованы.
        Эмигрирует ли вообще туда кто-нибудь? Они, правители наши, не заинтересованы, чтоб ломанулись все разом. А ломанутся все. Ну, девяносто процентов — только дай волю. Эта Рашка всем уже колом в жопе сидит.


        Тридцать первое декабря, мать его через колено. Везде народищу, везде копошение. В метро уже все стены завесили люминесцирующими экранами. На каждом краски стремительными струями свиваются в дрожащую психоделику — то ли реклама, то ли цветовая терапия. Она везде сейчас, кто-то решил, что успокаивает. Специальная программа правительства Москвы. На дворников у них денег нет, а на эту дрянь — пожалуйста. Каждый спуск под землю — как погружение в бред. На выходе всегда подташнивает. О зомбировании уже никто не говорит, и так понятно. Чего лишнюю энергию на доказательство очевидного расходовать, сейчас все в себе живут, редко увидишь на лице прохожего мимолётную эмоцию. Маски. Да и хочется уже зомбирования, даже мне хочется, потому что существовать сейчас можно только в наркотическом забытье. Родился — ширнулся — откинулся. Никаких фиксаций действительности, никаких верстовых столбов, никаких попыток осмысления. Мне потому и плохо всё время, что я постоянно всё фиксирую. И самое удивительное, что капиталюги даже не ищут способ найти эликсир исцеления для меня и таких, как я. Потому что считают нас
расходным материалом. В этом их ошибка… если, конечно, они не знают чего-то большего, чем мы.
        В метро проскочил всех этих подземных шизиков почти без соприкосновений. Только один едва не прицепился с лекцией о влиянии раннего эйсид-джаза на половое бессилие народов Крайнего Севера. Подумать только: слушал его секунды какие-то, максимум пять, а успел загрузиться так, что чуть котелок не вскипел. Хорошо, что электричка быстро подлетела, такое редко бывает — старые, перелатанные, свой срок, скрипя, дорабатывают. Они потому в метро так вольготно себя и чувствуют, все эти эксцентричные параноики, что некому их здесь больше гонять. Это не просто мода уже, это массовое явление. В нулевых-десятых ещё в интернете прикалывались, а в двадцатых полезли на улицы, в метро. Парадоксальность — вот главный принцип Утряски. Задать неожиданный вопрос, изложить за считанные минуты, а предпочтительнее секунды свою чиканутую теорию, проследить за реакцией случайного собеседника и по каким-то параметрам определить, удалась Утряска или нет. Даже баллы себе выставляют, рейтинги формируют, на каждом сайте они, эти рейтинги. Свои звёзды у них. Я до конца так и не понял, в чём тут прикол и где интерес кроется, а вот
Пятачок до того, как в журналисты податься, ну и, соответственно, к нам в КОРКИ, тоже этой дурью увлекался. Даже сейчас огрызается, когда напомнишь ему. «Помолчи, если не понимаешь!» Я от кого-то слышал версию, что эта Утряска — один из элементов всеобщей программы по подчинению человеческого сознания Системе, но не разделяю эту точку зрения. Она, быть может, ей и выгодна, потому что ей всё выгодно на самом деле, она всё к себе адаптирует, даже мы ей выгодны — как наглядный пример уличного зла — потому она и гениальна по-своему, эта капиталистическая система равнодушного перемалывания всего и всех, но создалась Утряска уж не по велению Хунты. Это лишь экзотическая реакция на Время, природу его гнусную. Власть гротеска, вот как я для себя это определяю. Только гротеск ещё оставляет хоть какую-то иллюзию жизни, даже половые извращения её потеряли.
        — А в среде эвенков,  — кричал мне в спину параноик,  — коллективы эйсид-джаза стали выполнять шаманские функции и вычурно-изощрёнными композициями сопровождали все обрядовые ритуалы своего народа.
        Двери закрылись, состав тронулся. Радостный, возбуждённый, он продолжал смотреть на меня.
        — Ты повёлся, повёлся!  — успел услышать я его крик.  — Утряска состоялась! Два балла как минимум.


        Кислая уже топталась у почты. У нашей почты — мы всегда здесь собирались. Ну да она рядышком живёт. Пятачок — вот тот дальше всех, он наверняка опоздает. Она потянулась ко мне губами, я чмокнул её в ответ в щёку. Ладно, пусть. Пока нет никого.
        Взбудораженная будто.
        — Виталя…  — и голос дрожит.  — Не надо бы сегодня.
        Я поморщился.
        — Сегодня — в самый раз. Громче прозвучит. И бабла больше поднимем.
        — Ты такой безбашенный последнее время, я волнуюсь за тебя.
        — Напрасно,  — выдал выразительно и взглянул ей в самые очи.
        Улыбнулась.
        — Где Новый год-то встретим?  — сменила тему.
        — Решим. О, вот и Пятачок тащится,  — кивнул я в сторону подземного перехода, откуда на свет божий поднимался наш неистовый публицист.
        Двигался он замечательной своей походкой пухлого увальня, которому на всё наплевать. Она, походка эта с телодвижениями детскими, всегда меня успокаивала. Вот и сейчас как-то легче на душе стало, а то я всё же на взводе. Пятачок наш, несмотря на то, что почти каждый день постил на сайте КОРКИ пламенные статьи об изуверской сущности капитализма, работал в официальной правительственной «Российской газете» и был на самом деле работе своей рад. Потому что ещё пару лет назад стоял на бирже труда, получал три копейки пособия и был ежедневно распиливаем и съедаем престарелыми родителями, у которых он стал поздней и долгожданной радостью.
        Едва Пятачок возник в поле зрения, как тут же перед нами тормознул «Джип» Белоснежки. Гарибальди сидел рядом с ней и махал рукой. Мы с Кислой полезли внутрь, Боря так же обаятельно и нелепо ускорился и, с обманчивым усилием перемещая свою пухлую задницу, добежал до машины, впихиваясь вслед за нами на заднее сиденье.
        Тронулись. Вика, несмотря на солидные габариты своего недешёвого авто и непроходимые московские пробки, умудрялась перемещаться по городу с весьма приличной скоростью.
        Белоснежка до сих пор, хотя числилась в Звёздочке уже полгода или даже больше, вызывала у меня какие-то сомнения. Девушка она была богатая и вроде бы весьма. Ну, по моим босяцким понятиям. Её папаня даже заместителем министра поработал. Потом ушёл «в бизнес». То есть в бандитско-эксплуататорскую деятельность. Откуда, собственно,  — только не столь крутым — в правительство и приходил. Правда, мать Вики вскоре с ним развелась и, пожалуй, именно это каким-то образом подтолкнуло девятнадцатилетнюю студентку МГУ к революционной деятельности.
        Зихеров за ней пока не наблюдалось, да и выгода от её прихода была явная — и водила она нам, и частично финансист, и с хатой пересидеть день-другой проблем нет — но социальная среда, в которой формируешься, значит ой как много. Вот почему я Кислой полностью доверяю? Да потому что такая же люмпен-пролетарка, как и я. Школьная учительница. С ней я одной крови.
        — Ну что, Звёздочка Ильича,  — повернулся к нам Гарибальди. Он выглядел не выспавшимся, видимо только с ночного дежурства.  — Политбюро дало добро на экспроприацию, с чем вас и поздравляю. Инкассаторы подъезжают в пятнадцать ноль-ноль. Действуем быстро, по возможности без стрельбы. Стволы сзади, в сумке. Разбирайте, скоро будем на месте.
        Я не понимал, зачем Антон продолжал работать сторожем на этом своём складе. Каких-то нормальных денег зарабатывать он там не мог, а Комитет всё же худо-бедно подгонял копейку для скудного хоть, но существования. Когда я получил от них первое пособие, то моментально послал ко всем чертям собачьим этот сраный ночной клуб, где лакейничал охранником. Мне много бабла не надо, и на эти деньги проживу. Видимо, наш командир предпочитал своей работой шифроваться под обыкновенного смиренного быдлака, а может ещё какие причины имелись. Я не интересовался.
        Автоматы, что барахтались в спортивной сумке, оказались старенькими короткоствольными израильскими «Узи». Годов этак восьмидесятых прошлого тысячелетия. Хрен пойми каким образом они у нас появились. Потёртые, изрядно поцарапанные. Убивавшие когда-то свободолюбивых бойцов народно-освободительного движения Палестины. Горькая, так сказать, ирония. Но для экспроприации, должен заметить, всё же более удобные, чем «калаши» или ещё какие-то американские, которые в Комитете тоже имелись. Эти можно засунуть под куртку. Но если наступит затяжная перестрелка, то надолго их не хватает. Фигли, всего тринадцать патронов! А магазинов наверняка не больше, чем по одному на брата.
        Так оно и было.
        — Проверьте,  — посоветовал я всем,  — есть ли там вообще патроны. А то за Политбюро станется.
        — Спокойно, спокойно,  — тут же отреагировал Гарибальди.  — Никаких молний в сторону руководства. Они делают всё, что могут.
        Однако, как я и предполагал, полного магазина ни в одном автомате не оказалось. Штук по восемь-девять кусачих. Ладно, хоть столько наскребли.
        — Скоро будем на месте,  — продолжил Антон.  — Надеюсь, вопросов ни у кого нет. Мы с Шайтаном на острие, Пятачок берёт водилу, Кислая держит окрестности, Белоснежка на моторе. Шайтан, у меня к тебе просьба: отнесись к этому не как к личной мести, а как к обыкновенной работе. То есть постарайся никого не убивать.
        Я ничего не ответил.
        На обочине дороги мелькнул рекламный щит. Группа белозубых пионеров в красных галстуках сидела кружком у костра и восторженно всматривалась в звёздную даль, где среди серебристых точек на ночном небосклоне одна была крупнее остальных, видимо изображая первый советский спутник. Надпись гласила: «Эмиграция в СССР. Звони».
        У меня снова, как и всегда при виде подобной идиллии, лихорадочно сжалось сердце.


        — Никому не двигаться!  — кричал Гарибальди на бегу.  — Сумку бросить!
        Двое инкассаторов, пружинистой, этакой самоуверенной походкой выбравшиеся из здания банка, как-то по-детски вздрогнули, замерли, и удивлёнными, но покорными мордашками уставились на нас, словно всю жизнь ожидая чего-то подобного. Тот, который держал автомат, дёргаться не пытался, как, впрочем, и тот, у которого в руке болталась сумка с деньгами. И всё же по мне «Никому не двигаться!» — это слишком интеллигентная манера общения со слугами капитала.
        — На землю, пидары!  — завопил я и сделал выстрел вниз, в заснеженный асфальт.
        Пуля взвила лёгкий шлейф снега и застряла в сугробе. Даже здесь, у отделения «Альфа-банка», всё утопало в сугробах. Всем на всё насрать — на чистоту, на внешний лоск. Эпоха гламура миновала. Российский капитализм уже не пытается выглядеть респектабельно, он только грабит. Наверняка у них и камеры ничего не снимают. Недаром же нас до сих пор вычислить не могут.
        Тот, что с сумкой прилёг. Второй стоял. Не мигая, смотрел. В руке «калаш», дулом на нас. По ходу, тоже видавший виды ствол.
        Людей на улице хватало. Вроде бы ускорились, стараясь скрыться за домами от случайных, но таких возможных пуль, но как-то вяло. Многие остановились посмотреть. Кого сейчас в Москве стрельбой удивишь?
        — Чё смотришь?!  — гаркнул я.  — Лечь, гнида гнойная!
        Сунул прикладом, этим маленьким, робким еврейским прикладом ему в рыло. Вреда особого нет, на ногах устоял. Стал сгибаться, чтобы лечь. Гарибальди, от которого в мою сторону исходила волна недовольства — я её явственно ощущал — вырывал из рук первого брезентовую сумку. Тот как-то не слишком охотно с ней расставался.
        — Мужики,  — услышал я его голос.  — Нас с работы уволят. Может, не надо. Дети же, семьи.
        — Это политическая акция,  — зачем-то объяснял ему командир.  — Деньги изымаются на революцию. Освободите себя, и мир станет лучше.
        Ну чего с ними трепаться? Это не митинг, это боевая операция, а перед нами — враги.
        И тут я отвлёкся, чёрт меня дери. На Гарибальди, на этого лежачего нытика-инкассатора, который не умел достойно проигрывать. Блин, больше, чем капиталистов, я не люблю людей, который не умеют проигрывать. А второй-то, гад, автомат вздёрнул. На колено привстал, сукин кот, чтоб удобнее было стрелять, мужественное лицо изобразил и был готов ради неизвестно чего, ради навязанных лживых понятий о долге замочить нас, хороших парней, думающих о светлом будущем…
        Я рывком развернулся в его сторону, вдавливая палец в холодный металл курка. Преимущество было за мной.
        Пули ложились как-то хаотично, но в тело. Автомат из рук инкассатора выпал. Почти как тогда, под Кутаиси, где вроде бы сдавшийся бородатый грузин решил вдруг по странному и невротичному наитию стать героем своего народа и вскинул на наше отделение автомат. Я ему геройствовать не позволил. Уложил сразу, как и этого.
        Вот и доверяй после этого людям! Теперь наши снова будут считать меня изувером, а разве я хотел этого?
        Пока он не упал, я успел заехать ему в харю ногой. Мужик рухнул боком в сугроб. Издавал глухой, исполненный боли сип.
        — Тварина!  — выдавил я.
        Метнул взгляд на Антона. Тот держал мешок с деньгами в руках и был готов рвануть. Кивнул — всё, мол, бабло при мне. Я ответным кивком подтвердил отход. Подхватил «калаш». Ты ещё и доброму делу послужишь, славное советское оружие. Пятился, отступая. А люди — да, люди стояли и смотрели. Почему-то вдруг захотелось сорвать вязанную маску и показать им своё лицо. Чтобы увидели, чтобы запомнили. Чтобы в памяти на века сохранили отпечаток лица Человека, Которому Не Всё Равно.
        Пятачок тоже пятился сбоку. Похоже, с водилой у него прошло без приключений, тот не рискнул рыпнуться. Кислая бежала, застревая в сугробе, к нам и по сторонам не смотрела. «Джип» стоял метрах в двадцати, Белоснежка уже завела мотор.
        В машину я влез последним.
        — Гони, гони!  — крикнул Гарибальди.
        Вика рванула с места и, поднимая из-под колёс снопы снега, помчалась по улице.
        Антон оглянулся и выразительно посмотрел на меня сквозь прорези в маске своими большими и грустными глазами.
        — Ничего не говори,  — огрызнулся я.  — Я жизнь нам спас.
        Он ничего и не сказал. Отвернулся, стянул маску и стал перекладывать деньги из брезентовой инкассаторской сумки в какую-то другую, кожаную, с крупными и непонятными латинскими литерами на боку, что валялась у него в ногах.


        Новый год встречали на даче у Белоснежки. Коттеджный посёлок «Лебяжий берег», километров восемьдесят от Москвы. Мамашка её свалила в Париж на предновогоднюю распродажу, вроде бы намеревалась вернуться, но чего-то передумала. Вот и правильно, женщина, вот и правильно! Нечего молодёжи мешать в революционной и досуговой деятельности.
        Затоварились неплохо. Целый рюкзак — и выпивка приличная, и закусон.
        Прошлая новогодняя ночь босяцкой получилась — пластиковые стаканчики, дешёвая водяра, банка огурцов. Встречали в какой-то коммуналке и в несколько ином составе. Был ещё Никита Костиков, физик-шизик, и две какие-то девахи, лица которых я не запомнил. Кто такие, с кем приходили — тоже в памяти не отложилось. Ну, и из нынешней Звёздочки не все присутствовали. Белоснежки, само собой не было, мы тогда вообще про её существование не знали, и Пятачок почему-то смылся.
        Зато в Звёздочке был Колун, который сейчас в тюряге по статье за терроризм парится. Молчаливый парняга, двух слов не вытянешь. Я так-то мало что о нём знал, о личной жизни и о прочем, но в деле он был незаменим. Твёрдый, принципиальный, решительный. Никаких колебаний, никаких компромиссов. Кремень-человек. Повязали его за подрыв отделения милиции, акцию сам организовал — ни Политбюро, ни Звёздочка полномочий не давали — привлёк двух каких-то школьников, они его в конце концов и сдали. Не знаю, может и не в чем их винить, у капиталюг свои методы допросов, но попадись они мне сейчас — всё равно бы грохнул, не посмотрел бы на возраст.
        Сам Колун держался стойко, никого не сдал. Дали ему двенадцать лет.
        Я первый тост, когда ещё полтора часа до полночи оставалось, именно за него провозгласил.
        — За Колуна! Будем такими же крепкими, как он.
        — За Колуна!  — поддержал Гарибальди.  — И не будем такими же глупыми, как он.
        Старая песня. Он конечно прав, дисциплина прежде всего, но порой занудство это бесит. Хотя я всё равно его люблю, встреча с ним перевернула мой мир. На путь борьбы я под его влиянием встал.
        Я так ему и сказал.
        — Люблю тебя, брат!
        И полез целоваться.
        — Шайтану больше не наливать!  — объявил Антон.  — Он с одной рюмки улетает.
        — Врёшь, командир,  — я плеснул себе ещё, душа просила.  — Я литры могу выхлебать, просто настроение хорошее.
        Опрокинул рюмаш. Вискарь, идёт неплохо.
        Прибавил громкость у навороченного Викиного музыкального агрегата. Зажигал Юрий Антонов. «Пройдусь по Абрикосовой, сверну на Виноградную…» Я его бесконечно слушать готов. Чуваки из Звёздочки — за исключением Кислой — почему-то не очень его жалуют, типа старьё, на зато как душевно! Какое внятное и светлое умиротворение! Такие песни можно было только в Союзе писать.
        Девчонки закончили с подсчётом бабла.
        — Два миллиона сто двадцать три тысячи шестьсот семьдесят рублей.
        — Всего два?  — удивился Борис.  — А я штук десять ожидал.
        Я тоже на большее рассчитывал.
        — Полтора миллиона отдадим в Политбюро,  — объявил Гарибальди,  — остальное нам.
        — Давай себе миллион оставим,  — не согласился я.  — Мало ли какие расходы будут.
        — Не,  — мотнул он головой.  — Эти деньги на вооружение пойдут, на материальную помощь малоимущим, да на много чего ещё. Только централизовано можно их распределять по справедливости.
        — Да мы и есть малоимущие. У нас ни оружия, ни амуниции.
        — Шестьсот тысяч себе оставляем, куда уж борщить. В Политбюро узнают, что так много — рады не будут. Хватит. Тем более что с оружием сейчас получше. Ты же увёл автомат.
        Ну хорошо, хорошо. Ты прав, ты всегда прав. Пусть и боссы Политбюро тоже вискаря попьют и икры поедят. А то и в Париж съездят на распродажу.
        — Стой, стой, не закрывай!  — крикнул я Наталье, готовой застегнуть молнию у сумки с деньгами.  — Дай я окунусь в них.
        Подскочил к ней, выхватил суму, нырнул головой в кипу разномастных банкнот.
        — А-а, вот она, буржуинская лафа!  — молвил, вытащив голову наружу.  — Знаете, есть что-то в этом, есть. Изучать надо врага, понимать его инстинкты. Сущность его откуда проистекает. Отрекаюсь! Отрекаюсь от тяги сей мерзопакосной! Нет в деньгах счастья, в свободе лишь она и равенстве для всех. Изыдите, демоны, изыдите!
        Белоснежка с Кислой выдали партию трепетно-лучезарного хохота, Пятачок хмыкнул пару раз, Гарибальди криво усмехнулся.
        — Убери,  — сунул я сумку Наташе обратно,  — убери их к чёртовой матери. Пойдём танцевать лучше.
        Она задвинула сумку под диван и вскочила на ноги, тут же оказавшись в моих объятиях.
        — Революционеры тоже имеют право на отдых!  — выдавал я лозунги.  — Оттянемся по полной, товарищи! Борьбе конца и края нет, надо сил набираться и эмоций.
        Прижал Кислую к груди и повёл в ритме танго по комнате. Остановившись, изогнул её в дугу. Танго, это танго!
        Белоснежка, которая по жизни чумовая штучка и зажечь всегда пожалуйста, вытащила танцевать Пятачка. Тот что-то изображал. Антон вглядывался в работающий с отключенным звуком телевизор. Юмористы с певунами уже развлекали. Да уж, его фиг раскрутишь на веселье. Покарайте меня громы и молнии, но когда мы придём к власти, он станет гадким и унылым службистом-функционером, будет читать по бумажке скучные речи и превратится в итоге в нового Брежнева.


        — Дорогие друзья, соотечественники!  — лысый, облезлый, скрюченный Путин выполнял до чёртиков заколебавшую его обязанность поздравлять российский народ с очередным Новым годом.  — Прошедший год выдался для россиян непростым, мы столкнулись с новыми мировыми вызовами и экономическими потрясениями. Но в то же время он принёс нам много положительных моментов, принёс новые надежды…
        — Миллионов семь, я думаю,  — отвечала мне Виктория.  — Может, восемь. Так что это не для простых смертных.
        — Ну а непростым-то чего сбегать в Союз?  — озвучивал я собственную мысль.  — Им и здесь хорошо.
        — Не, не скажи,  — возразил Борис.  — У нас газета материал делала из той конторы, откуда в Союз отправляют — желающих полно. Точную цифру, правда, не назвали. Миллионеры, миллиардеры, всё у них здесь чики-поки — а всё равно в Союз хотят. Поверхностная статья, однако, получилась, всё засекречено же.
        — Не забывайте, что оттуда тоже сюда переселенцы прибывают,  — вставил Антон.  — Так что процесс взаимный.
        — Это пропаганда!  — махнул я рукой.  — Гнусная пропаганда. Ну кто, скажи мне на милость, захочет уехать из Советского Союза, где уже коммунизм, в эту долбанную капиталистическую Россию?
        — Ну, мало ли какие у людей соображения. Может, кого-то коммунизм не устраивает.
        — Да актёры это,  — не сдавался я.  — Им деньги платят за то, чтоб они изображали, как в Союзе плохо. Чтобы рождали в нас сомнения, что у коммунизма и обратная сторона есть. Репрессии, уничтожение инакомыслящих, Америку бедную разбомбили. Так это же всё правильно, это то, что и надо было сделать. С этими инакомыслящими, которые так и не дошли до понимания единственной правильности коммунистической идеи, которые не созрели до её величия, именно так и нужно поступать. Просто тамошние коммунисты таким гуманным способом от сомневающихся избавляются, от балласта, сбрасывая его нам. А у нас и так человеческого дерьма выше крыши.
        — Всё бы на свете отдала, чтобы перебраться в Союз,  — тихо, но как-то надрывно произнесла Наташа.
        Слова эти отозвались во мне взбудораженным эхо. Эх, а я бы что отдал, чтобы свалить в Союз!
        — Забудьте вы о Союзе, ребята,  — выдал Гарибальди.  — И о коммунизме, построенном там, забудьте. Это другой мир, не наш. Свой коммунизм мы сами, здесь должны создать. Союз — это лишь пример для нас, как надо сражаться и добиваться поставленной цели.
        — Счастья вам и вашим семьям, дорогие друзья!  — заканчивал Путин, дрожащей рукой поднимая бокал с шампанским.  — С новым две тысячи двадцать пятым годом.
        Следуя его примеру, мы подняли бокалы и сдвинули их в волнующем хрустальном звоне.
        — За Сигурда!
        — За Союз!
        — За коммунизм!
        Потом показали сюжет из Союза. Я не переставал удивляться тому, что капиталюги разрешали передавать оттуда репортажи, ведь после той жизни в процветающем СССР, которую показывали нам, жить здесь больше не хотелось.
        Вот и сейчас степенный советский журналист в галстуке и очках (российского собкора на этот раз задвинули, ну и правильно — он гнилой и продажный) бодрым, жизнерадостным голосом рассказал о предновогодних достижениях Страны Советов. Четвёртый год пятилетки принёс очередное увеличение производства, радикальное снижение заболеваний, разнообразие продуктового выбора. Полностью избавились от вековой обузы в виде денежного оборота ещё семь европейских республик СССР. Огромный прогресс совершили лишь несколько лет назад вступившие на путь коммунистического развития Советские Социалистические Соединённые Штаты Америки. За истекший год там наконец-то удалось полностью ввести бесплатное медицинское обслуживание и образование. Народ Америки с радостью приветствует курс Коммунистической партии, верного проводника ленинских идей. А когда в конце репортажа пошло короткое интервью с колхозницей, приехавшей встретить Новый год на Красную площадь, и женщина эта, такая простая и такая счастливая, глядя в камеру, в нашу проклятую Россию, сказала «Передаём российским братьям, изнывающим от гнёта капитала, привет, и
приглашаем к нам в гости, а если желаете, то и на постоянное место жительства», я не выдержал и расплакался.
        Следующий сюжет, о переселенцах из Союза, доходчиво объяснял, почему на российском телевидении вот так запросто демонстрировали счастливую советскую действительность. Чтобы представить её ложью и бесчеловечной иллюзией. В кадре появилась семья с виду чрезвычайно неприятных, ободранных и больных людей — пожилые родители и взрослая дочь. Якобы переселенцы из Союза. Смахивающие слёзы с ресниц женщины тихо и надрывно рассказывали о бесчинствах, которые творятся в Союзе. ГУЛАГ всё ещё существует, ежегодно там погибают миллионы свободомыслящих людей. Советское правительство ведёт агрессивную захватническую политику, распространяя стальную коммунистическую длань над всем миром, не гнушаясь ничем, даже применением ядерного оружия, как это произошло одиннадцать лет назад в Соединённых Штатах. Число жертв коммунизма подсчитать никто не берётся, миллионы людей жаждут сбежать в свободную демократическую Россию, но проклятые коммуняки выпускают лишь единицы. Мужчина, всё время молчавший, лишь поблёскивал увлажнившимися глазами, а в завершение, дико волнуясь, выдал: «Вы даже не представляете, как мы счастливы
обрести свободу здесь, в России. То, что пришлось нам пережить — это настоящий ад!»
        — Гады!  — не выдержав, заорал я на них в телевизор.  — Тупые, продажные суки! Даже если и есть что-то подобное в Союзе, то как же вы не поймёте, что это во благо. Это чтобы изменить гнусную человеческую природу, чтобы выковать Нового Человека, с большой буквы Человека. Свободного от животных инстинктов. А вы, уроды, вы так животными и остались! Работайте здесь за три копейки на дядю, жуйте всё это говно под названием «демократия» и подыхайте побыстрее. Потому что будущее не для вас.
        В сердцах я схватил дистанционный пульт и надавил на кнопку отключения. Экран погас. Никто не возражал.
        А вообще ложь всё это!  — заключил я, разливая по рюмкам бухло.  — Советский Союз прекрасен, и когда-нибудь я с ним соединюсь.



        Глава вторая: А что если?

        В интернет-изданиях писали, что инкассатор откинул копыта. Мой инкассатор. Так что и на этот раз я опять сущий чёрт. В блаженный капиталистический ад, если завалит кто до поры до времени, впорхну под фанфары.
        Не повезло ещё одному, на другом конце Москвы, где экспроприацию проводила одна из наших Звёздочек. Скончался по дороге в больнице. Правда ребята и сами попали под замес.
        «В последний день года,  — читал я,  — в Москве было совершено девять бандитских нападений на бригады инкассаторов. Общая сумма похищенных денежных средств превышает тридцать миллионов рублей. Источник в московском ГУВД сообщил, что в совершении преступлений подозреваются боевики крайне левой террористической организации КОРКИ (Комитет освобождения России от капиталистического ига). В восьми случаях нападавшие добились своей цели и присвоили деньги, ранив при этом трех инкассаторов, один из которых погиб. Но на Новой Басманной, где недавно открылся очередной филиал «Дойче банка», инкассаторы дали бандитам мужественный отпор и в завязавшейся перестрелке смогли застрелить одного из нападавших, а ещё одного ранить. Был убит и один из инкассаторов, Григорий Абрамов. У него остались жена и двое детей-подростков. Срочно ретировавшиеся гангстеры бросили тела своих товарищей на месте неудавшегося преступления. Раненый террорист задержан, его личность установлена. Им оказался некто Александр Перекладов, в последнее время работавший официантом. Также установлена личность убитого бандита — это Вениамин
Мавлюдов, менеджер одной из торговых компаний. Сейчас на территории Москвы и Московской области объявлен план-перехват, результатов он пока не дал. Также похожие нападения на бригады инкассаторов и отделения банков произошли ещё в семнадцати городах Российской Федерации. Совершенно очевидно, что это была спланированная масштабная акция».
        Бросили тела своих товарищей… Опять нас выставили трусливыми подонками. Попробуй, забери тело кореша из-под автоматного огня. Парни действовали по инструкции: если дело развивается по непредвиденному сценарию, надо спасать собственные жизни.
        Плохо, что одного взяли живым. Он может не выдержать пыток. На этот счёт неписаная инструкция рекомендовала пустить себе пулю в лоб. Хотя в реальных условиях всё всегда развивается вопреки рекомендациям. И оружия под рукой не окажется, и сил не хватит.
        Никого из этих ребят я не знал. Мир городского партизана КОРКИ должен ограничиваться мирком Звёздочки — в случае провала организация теряет только пятерых. Командиры Звёздочек Ильича подчиняются Звеньевым, сколько Звёздочек курирует каждый из них — неизвестно. У Звеньевых свои разводные, их называют Комиссарами. Число их тоже засекречено. Ну а Комиссары подчиняются только Политбюро.
        Почему-то считалось, что Политбюро, как и Звёздочка, состоит из пяти членов, но никаких веских доводов у этого предположения не имелось. Так что мы даже не знали, сколько нас на самом деле. Я же полагал, что не так уж и много. Девять акций в Москве, ещё двадцать с чем-то в семнадцати городах России — то есть в деле были задействованы чуть больше тридцати Звёздочек. Это в одной из самых масштабных наших акциях. Хорошо, какая-то часть недоукомплектована, небоеспособна, не имеет достаточно оружия — это случается часто. Кто-то не смог выступить в силу других причин — чёрт его знает, какими они могут быть. Пусть таких подразделений столько же, штук тридцать. Итого шестьдесят Звёздочек, триста солдат. Плюс Звеньевые, Комиссары, члены Политбюро — может быть, человек пятьдесят. В сумме где-то триста пятьдесят членов. Хотя я могу и ошибаться. Может быть, у нас имеются и не только военные подразделения, но и какие-нибудь аналитические, информационные, стратегического планирования или ещё что-то в этом духе. Должны же наши руководители подходить к организации инфраструктуры Сопротивления серьёзно.
        Да, нас немного, если рассчитывать на что-то более значимое: захват военных объектов или правительственных зданий. А в то же время и немало, потому что солдат КОРКИ — это вам не зачморенный дебил, именуемый «защитником Отечества» и считающий дни до дембеля в зонах-гарнизонах. Каким и я был когда-то. Солдат КОРКИ — это фанатик в лучшем смысле слова, он будет сражаться до последнего. Если он попал сюда — значит, на то в его жизни возникли весьма и весьма веские основания.
        Я в некотором смысле являлся потенциально опасным для Комитета индивидом. В том плане, что вопреки всем правилам и инструкциям знал пару человек из более высоких ярусов. Один из них, Брынза, был Звеньевым над нашей Звёздочкой. Ну, и над какими-то ещё. По идее, он должен был контактировать только с нашим командиром, Гарибальди. Но на практике получилось так, что порой он выходил на связь и со мной. По инструкциям нигде не проживёшь, жизнь требовала нестандартных ходов для эффективного функционирования подразделений, но в случае провала (хотя бы и моего), ниточка через Брынзу могла потянуться очень далеко. Я, конечно, никогда бы не допустил этого, голыми б руками себе шею сломал, но полностью исключать вероятность провала нельзя.
        Оставалось лишь надеяться, что взятый живым боец не контактировал со Звеньевыми, ну, и ни с кем выше. Оставалось надеяться, что он окажется стойким и никого не выдаст.
        Имелся ещё один человек в Комитете, которого я знал. Очень высокий человек — не много, не мало, а член Политбюро. Настоящая его партийная кликуха была мне не ведома, а звал я его про себя Одиноким. О моём существовании он совершенно определённо был осведомлён, они там всё о нас знают, но лично мы не общались. Однако при случае — который, я надеюсь, никогда не наступит — я мог с ним связаться и был уверен, что он пойдёт на контакт, потому что имелось нечто, что неким образом связывало нас вне Комитета.
        Впрочем, не стоит об этом…


        «Эмиграция в СССР,  — мелькнул в интернете рекламный баннер.  — Звони».
        Всегда напрягался, когда встречал подобную рекламу. Умом понимал, что никаких звонков делать нельзя. Что это может быть подставой, что таким образом просто-напросто выявляют неблагонадёжных, членов подпольных группировок коммунистической направленности — а их и кроме нашей полно, правда за оружие берутся далеко не все, а так отчаянно и осознанно, как мы, и вовсе никто — но рука всё равно машинально была готова потянуться к телефону.
        Вот так позвонить, узнать как там всё и почём, раздобыть денег — а раздобыть их можно, можно: хоть в одиночку пойти на акцию, как Колун, только продумать всё тщательно, чтобы за раз поднять нужную сумму — и свалить от всего этого кошмара в счастливейшую из стран. И забыть всё, что было, раз и навсегда. Тихо там работать, обзавестись семьёй и дышать, ненасытно дышать воздухом свободы, который не отравляет ни одна рыночная гнида.
        Господи (простите меня, классики марксизма-ленинизма, за это эмоциональное и нелепое восклицание), какой шок, какое душевное смятение, какой фантастический восторг я пережил семь лет назад, когда было открыто существование иного измерения с сохранившимся там как ни в чём не бывало Советским Союзом! Как же трудно было поверить в это: он есть на самом деле, этот мир реален, он ЯВЬ, в него даже можно при желании переместиться. И там — вот оно, большое и сокрушительное счастье!  — повержен капитализм, а Советский Союз стал необычайно крепок и могущественен, он достиг заветного коммунизма, он покорил всех, коммунистическая идея победно шествовала по планете, и даже треклятые Штаты превратились в одну из социалистических республик Союза.
        Можно ли поверить в такое? Многие и не верили. Как минимум два первых года только и было разговоров, что это большой и циничный розыгрыш. Такие тёрки и по сей день продолжаются. Мол, шоу Трумена. Мол, отчаяние в людских сердцах достигло угрожающих пределов, вот и придумали всем Великое Утешение — смотреть по телевизору репортажи из мифического, снятого в декорациях «Мосфильма» Советского Союза. Да что там говорить, порой и я поддавался напору таких мыслей, ибо невозможно поверить в то, что где-то во множестве вселенных ещё могла сохраниться справедливость.
        Но слишком многие доводы подтверждали тот факт, что Союз существует на самом деле. Даже мой друг Никита Костиков, бородатый и очкастый тридцатисемилетний учёный-физик — хоть и несколько неадекватный, но дело своё знающий, а потому при всех своих странностях и декларируемой на всех углах вере в социализм продолжавший работать преподавателем физики в МГТУ имени Баумана, подвергавший сомнениям всё, что только можно, включая пуговицы на рубашке — совершенно определённо заявлял, что Советский Союз не миф, а о существовании параллельных измерений учёные на самом деле знали давно, вот только не могли найти туда коридор. Более того, преподов из его университета (жаль, что не его самого) вскоре после обнаружения параллельного измерения и установления дипломатических отношений с правительством СССР стали привлекать к обслуживанию оперативно построенного центра по контактам с новым миром. Многие и вовсе ушли туда работать.
        Хоть российские оборванцы-учёные и представляли дело так, что коридор в запределье открыли именно они, но по некоторым признакам, да и по утверждениям того же Костикова явственно следовало, что окно в наше измерение прорубили с той стороны советские учёные. Даже по цензурным телевизионным репортажам из СССР можно было понять, что тамошняя техническая мысль опережала здешнюю.
        Первое время информация о Союзе была крайне скудной — что и порождало неимоверные домыслы. Но постепенно руководители СССР и России устанавливали всё более тесные контакты. Всё же мы были родом из одного прошлого, у обоих государств существовал Иван Грозный, Пётр Великий и Иосиф Сталин. Начался обмен информацией. Нам ежедневно взялись показывать по телевизору репортажи из Советского Союза, им — репортажи из капиталистической России. Высокопоставленные чиновники наших государств стали совершать дружеские визиты друг к другу — правда, занимались этим отнюдь не первые лица. Видимо всё же они очковали превратиться при переходе на другую сторону в кучку дымящихся атомов. Более того, в нашей засраной капиталюгами Москве открылось (ну, это так говорилось, что открылось, на самом деле никто даже не знал, где оно находится) посольство Советского Союза. В их процветающей советской Москве — посольство Российской Федерации. А чуть менее года назад правители и вовсе пошли на неординарный шаг — у граждан появилась возможность эмигрировать в сопредельное (так сказать) государство.
        О масштабах эмиграции в Союз из России никто не распространялся, ни единой озвученной цифры — что так же порождало массу утверждений о том, что никакой эмиграции на самом деле нет. При этом нам всячески внушали, что она взаимная. Вот в этом обстоятельстве я сомневался более других, хотя в глубине души всё же соглашался с возможностью, что советский строй может быть кому-то в Союзе и не мил. Одно смущало больше всего: нигде в обыденной нашей жизни ни я, и никто из моих друзей, знакомых и знакомых знакомых не встречал ни одного человека, переместившегося в Россию из Союза. Впрочем, если пораскинуть мозгами, этому тоже могло иметься объяснение: их держали отдельно, возможно, существовал какой-то инкубационный период или этап привыкания. А если и не отдельно, то запрещали признаваться в том, что они иммигранты — во избежание нежелательных контактов со всякими подозрительными личностями. Вроде меня, например.


        Ключевой момент, в который история наших стран изменила свой ход, вычленили достаточно быстро. 12 октября 1986 года — вот он, этот великий день. У нас в Комитете даже стали отмечать его как один из величайших праздников человечества, наряду с Великой Октябрьской социалистической революцией. В этот день заканчивалась встреча на высшем уровне между американским дебилом-президентом Рональдом Рейганом и нашим трёхдолларовым иудушкой Мишкой Горбачёвым. На итоговой пресс-конференции по результатам встречи (которыми в нашей реальности, как известно, стала полная идеологическая капитуляция перед Америкой, вступление Горбачёва в масонскую ложу и его последующая верноподданническая служба на Штаты, заключавшаяся в сознательном развале родной страны) некий Сигурд Хальдорсон, журналист какой-то заштатной исландской газеты, вскочив вдруг со своего стула в третьем ряду у самого края, бросился по узкому, но короткому коридору между телевизионными камерами к столу, за которым сидели оба руководителя могущественнейших государств мира. Он шмякнулся грудью об стол в полуметре от туш Рейгана и Горбачёва, а изумлённые
телохранители этих придурков, никогда прежде не сталкивавшиеся с подобным поведением представителей прессы на политических саммитах, на счастье всего параллельного человечества замерли с открытыми ртами, наблюдая эту картину. Только один из кодлы Рейгана сделал движение к боссу и успел потянуть его за плечо.
        Раздался мощный взрыв — наш смельчак-журналист оказался обвязан тротиловыми шашками, от которых на едва сохранившихся записях теракта он кажется толстым тюфяком, хотя наверняка был стройным малым — всё помещение наполнилось огнём и яростью, а когда дым и гарь постепенно стали развеиваться, выяснились чрезвычайно благие для судеб параллельного мира последствия (которые жителям запределья наверняка казались тогда страшной трагедией). Русскому Мишке сразу же оторвало башку, а актёришко Ронни, благодаря вмешательству верного телохранителя, оказался тяжело изуродован. В течение последующих трёх месяцев он пребывал в коме, за его жизнь якобы отчаянно боролись (ну, всё может быть), а потом и он на счастье прогрессивного человечества откинул коньки. Вместе с лидерами США и СССР погибло ещё несколько журналистов, телеоператоров, телохранителей и прочей политической челяди, сопровождавшей своих командиров в поездке на саммит. Всех их ни хрена не жалко.
        Подлинные причины, побудившие рядового журналиста Хальдорсона, не принадлежавшего ни к одной политической партии и террористической группировке, христианина и гуманиста, да и вообще тихого и застенчивого человека, отца трёх детей, решиться на такой шаг, неизвестны. Как водится, его поступок объяснили психической болезнью — он де за пару недель до этого рокового дня обращался к врачу-психиатру. Я-то уверен, что он обращался к нему, потому что просто надо было пройти медосмотр, на работе потребовали или ещё где, но мировая пресса параллельного мира превратила его в тяжело больного человека с маниакальными наклонностями. В телерепортажах из Союза его так и называли — сумасшедший террорист. Они, видите ли, искренне скорбели по кончине Горбачёва. Ушёл из жизни видный государственный деятель, и так далее. Ну да ладно, если это единственный изъян тамошней жизни, то с ним легко можно смириться. Да и кто его знает, было ли так на самом деле? Всё же по репортажам из капиталистической России они должны были понимать, куда бы их привёл меченный дьявольским знаком развесёлый трубадур Миша.
        В нашей организации Сигурд считался героем номер один всех времён, народов и измерений. Настоящим святым. Мы на него молились, справляли его день рождения (дату которого точно не знали, но почему-то отнесли её к июлю месяцу) и хотели стать такими же твёрдыми и решительными, как он.
        В Штатах, насколько можно судить, после этого теракта всё развивалось как обычно: власть перешла к вице-президенту, затем руководители государства сменялись один за другим, хотя имена последующих за Рейганом президентов ни в одном репортаже не назывались — ну и правильно, чего вспоминать глав уже несуществующей, по крайней мере, в прежнем виде, страны.
        А вот в Союзе произошли радикальные перемены. Высшее руководство государства не на шутку встревожила, да и просто морально прибила к земле выходка славного героя Сигурда, гыгыгы. Была выработана новая концепция собственного развития и взаимоотношений с другими государствами мира. В общем, напуганные и разозлённые коммунисты решили вернуться к идее первых послереволлюционных лет, где основной задачей ставилось распространение социалистической революции по всему миру и окончательное обращение человечества в благую коммунистическую веру. Без мирового господства, поняли они, им не удержать коммунистическое знамя в руках. Если существует внешняя угроза — а от кого она исходит, от государства или от отдельного готового на всё человека — Советский Союз не может быть уверен в своём безопасном будущем. Концепция эта стала залогом будущих побед коммунистической идеи во всём мире.
        Сразу после смерти Горбачёва генеральным секретарём ЦК КПСС стал занимавший на тот момент должность секретаря ЦК (то есть заместителя генсека) Григорий Васильевич Романов. До этого член Политбюро, до этого — первый секретарь Ленинградского обкома КПСС. Кстати говоря, он должен был становиться генсеком сразу после Андропова, а то и после Черненко, но всякий раз его обходили. Наконец власть отдалась этому великому человеку во всей полноте и звучной величественности. Именно с Романовым связаны победы коммунизма во всём мире. Между прочим, он до сих пор находится у руля в Союзе, хотя на людях, как можно было понять, уже не появляется — ему вот-вот исполнится сто два года, он мудр и равнодушен к внешним проявлениям славы.
        Представьте себе руководителя государства, который без оглядки на международное мнение и собственных шептунов-конформистов, которых полно даже в высшей когорте партийных функционеров, начинает планомерно и последовательно, не гнушаясь никакими средствами, распространять советское влияние по всему миру. Для начала, вопреки горбачёвским планам по трусливому уходу из Афганистана, увеличивается контингент советских войск в этой стране. Группировки моджахедов жесточайшим образом уничтожаются — для этой цели применяется химическое оружие (один из «веских» аргументов наших капиталюг в пользу бесчеловечности коммунистов, для меня же — поразительный пример их твёрдости). Подчинив себе всю территорию страны, советские войска нападают на Пакистан, как на рассадник дестабилизации в регионе. Война длится ровно десять дней, Пакистан повержен.
        Для предотвращения возможных провокаций с территории сопредельных стран советские войска вводятся и в несколько других государств региона: Иран, Ирак (что наконец-то останавливает войну между ними), Сирия, Иордания. Напуганная мощью советского оружия и обрадованная падением Пакистана Индия позволяет разместить советскую военную группировку на территории своей страны без сопротивления. В обмен выдвигает условие: покорение Бангладеш. Советско-индийские войска проводят молниеносную операцию в этой отсталой, но густонаселённой стране и приводят к власти лояльное себе правительство. Разумеется, во всех странах, в том числе и в дружеской неконфликтной Индии устанавливается социалистический режим. Простые люди приветствуют эти меры многочисленными демонстрациями поддержки — и это совершенно искренне.
        Монголию просто присоединяют к СССР на правах шестнадцатой республики. Вскоре то же самое происходит со всеми странами, покорёнными советской армией.
        Доблестные Советы под руководством Романова не гнушаются применять ядерное оружие. Как нам сообщали наши капиталистические СМИ (это преподносилось так: коммуняки скрывают правду, а мы де всё равно её на вас вывалим), до войны со Штатами советские ядерные бомбы сбрасывались в трёх странах: Японии, Израиле и Великобритании. Судя по всему, меры неизменно оказывались чрезвычайно действенными. Ядерную бомбардировку Японии провёл и Китай, тоже вдруг вспомнивший о необходимости распространения коммунизма по свету. Собственно говоря, наземную войсковую операцию в Японии, а также в Южной Корее (совместно с армией Северной Кореи), Гонконге, Макао, Сингапуре, Индонезии и прочих странах Юго-восточной Азии, а чуть позже в Австралии и Новой Зеландии проводили именно китайцы. Насколько можно понять, в какой-то момент Советский Союз сумел безболезненно посадить в кресло генсека компартии Китая своего человека, что привело к присоединению Поднебесной к СССР в качестве очередной союзной республики. Что же, победы объединяют, а мира хватит на всех.
        Разумеется, чуть больше пришлось повозиться с Европой. Здесь приходилось широко использовать дипломатические методы. Страны соцлагеря к Союзу были присоединены быстро. Первым из капиталистических европейских колоссов советской стала Федеративная республика Германия. Левые активисты провели там подпольный референдум, на котором ставился вопрос о присоединении к ГДР. Подавляющее большинство населения ответило на него утвердительно. Так как реакционное правительство Западной Германии отказалось признать его результаты, советское правительство было вынуждено ввести в страну войска. Страны НАТО, несмотря на громкие и горячие протесты, так и не решились ответить на объединение двух Германий военными акциями.
        Во Франции и Италии коммунистические правительства пришли к власти в результате демократических выборов. Там всегда были сильны левые настроения, а на фоне торжества коммунистической идеи во всём мире чуткие ко всему модному французы с итальянцами мудро решили начать у себя строительство коммунизма добровольно.
        После присоединения к Советскому Союзу этих трёх мощных европейских государств, разобраться с остальными труда не составило. В большинстве из них местные компартии брали власть без кровопролития — через выборы или, на худой конец, стремительными переворотами. Проблемы возникли, как и следовало ожидать, только с Великобританией. С ней СССР вынужден был начать ядерную войну.
        А до Великобритании ядерные бомбы разорвались в Израиле. Терпение у Союза лопнуло после очередных варварских мероприятий по так называемому «наведению порядка» в Секторе Газа. Арабские страны горячо приветствовали падение этого агрессивного сионистского государства и на волне эйфории в них, включая такие проамериканские монархии, как Саудовская Аравия, Объединённые Арабские Эмираты и Кувейт, удалось осуществить социалистические революции.
        Великобритания брыкалась, да. Даже нанесла несколько ядерных ударов по территории СССР. Дни этого бесчеловечного капиталистического варварства стали траурными датами в календаре Страны Советов и ежегодно отмечались со скорбью и почтением к памяти павших. Тем не менее, эти выпады оказались последней отрыжкой загнивающей островной монархии: войска коммунистической коалиции нанесли по гнилой старушке последний и решительный удар. Великобритания пала.
        Несмотря на то, что США сразу после начала вооружённого конфликта с Великобританией объявили войну СССР, от применения ядерного оружия янки до последнего момента почему-то воздерживались. А после краха своего наиболее преданного европейского союзника, массированный ядерный удар таки нанесли, но по территории Китайской ССР. Свидетели описывали произошедшее как настоящий ад: за три дня на КССР было сброшено более двадцати ядерных боеголовок. Крупнейшие города были разрушены, погибли миллионы мирных жителей. Что хотели этим доказать американцы — неизвестно. Образумить Советы? Показать: мы пока не трогаем русских, мы демонстрируем нашу мощь на китайцах, но зарубите себе на носу, что подобное может произойти и с вами? И, ради бога, не трогайте всё-таки нас, потому что мы вас боимся и хотим жить в мире?
        После этого, естественно, выбора у Советского Союза не оставалось. Мировая коммунистическая коалиция нанесла мощнейший ядерный удар по Штатам. Точная цифра сброшенных бомб не называлась, но, судя по тому, что бомбардировка продолжалась целую неделю, от Америки осталось не так уж много. Впрочем, так ей и надо.
        О ней, об Америке, в телевизионных репортажах из Союза вообще мало упоминалось. Наши капиталюги тут же выдвинули версию, что страна до сих пор находится в руинах, что там свирепствует ядерная зима (ну, это полная чушь, ядерной зимы над одной отдельно взятой страной быть не может, только над всем миром), что в войне выжило не более десяти процентов населения, и оно влачит жалкое предсмертное существование. Как водится, всем заявлениям советской прессы о значительных успехах в сфере здравоохранения и социальной защиты наши продажные СМИ не верили.
        Этот финальный аккорд битвы за мир произошёл одиннадцать лет назад, в 2014 году. После покорения США заарканить остальные страны оставалось лишь делом непродолжительного времени. Латинская Америка всегда тяготела к коммунизму и приняла его с помощью советских войск и заразительного примера Кубинской ССР с распростёртыми объятиями, а страны Африки с радостью готовы были установить у себя тот режим, который позволял бы им жить не впроголодь. В общем, на сегодняшней день в Запределье повсеместно царила коммунистическая власть. Наша власть, гарантировавшая счастливую равноправную жизнь для всего человечества.
        Я пребывал в перманентном восторге от успехов нашего параллельного собрата. Истинный трепет вызывала во мне фигура Романова. Невозможно было не восхищаться этим решительным человеком, с маниакальной твёрдостью доведшим до логического завершения всю предшествовавшую ему историю развития светлой коммунистической идеи.
        В нашей же реальности он умер ещё аж в 2008 году, отодвинутый в сторону, так и не принесший благо истосковавшемуся по сильной руке народу. Трагические ошибки истории, как легко они свершаются! Вот он, висит на стене моей комнаты, рядом с портретами Ленина и Сталина. Простое русское лицо, открытое, ясное, с умными выразительными глазами и скромно зачёсанными назад убелёнными сединой волосами. Ничего броского, разве только какая-то стать особенная.
        Три великих человека, три образца для подражания. О, природа, дай мне сил быть таким же неумолимым, как эти титаны!


        — Виталь!  — раздался за дверью разнузданный мужской оклик. Нетвёрдый стук последовал тут же.  — Виталя, чего сидишь взаперти!? Выходи на свет божий, потусуйся с семьёй.
        Я не отзывался. С каких это пор, пьянь вонючая, ты моей семьёй стал?
        — Это Эдуард, ты слышишь?  — мамашкин трахарь принялся барабанить в дверь сильнее.  — Живой, нет?
        — Чего тебе надо?  — ответил я наконец.
        — Чего, чего,  — передразнил тот, довольный тем, что его не игнорируют, а общаются с ним как со взрослым, а значит уважают.  — Пообщаться с тобой хочу. За жизнь перетереть. Пойдём, выбирайся! Мы с матерью на кухне интересную беседу ведём.
        — Ага!  — тут как тут и мамашка.  — Виталик, выйди, мнение твоё хотим узнать.
        Оба, довольные чем-то, вдохновенно захрюкали.
        — Идите в жопу,  — бросил я им.  — Срать я на вас хотел.
        Далее в течение двадцати минут пришлось выслушать эмоциональные тирады двух немолодых и подвыпивших людей, касавшиеся практически всех аспектов моего бренного существования.
        — Да какая ему девушка, о чём ты?!  — я так и видел, как разгорячённый Эдя, выпучив глаза, тревожно разводит руки в стороны.  — Он же онанист. Сидит там и дрочит. Ты чувствуешь, какой запах оттуда прёт?
        — Виталь, не позорься перед людьми!  — взывала мать.  — Выруби ты эти свои «Верасы» на хер. Стыдно же, ей богу, в наше время такое старьё гонять.
        — Да, да,  — тряс в праведном гневе Эдуард башкой, так, что порой она ширкала грязными патлами волос о дверь, а порой и встречалась с ней высоким сморщенным лбом,  — это и есть самое настоящее презрение. Ни в грош я вас не ставлю и впредь ставить не собираюсь, но деньгами на жизнь вы меня, мразь этакая, обеспечьте. Э-э, хрен пойми от кого рождённый, а теперь благодарности от него ждёшь? Что ты, Люд, что ты! Он тебя с балкона как-нито вышвырнет, вот его благодарность какая будет.
        — Сынок ведь единственный!  — визгливо рыдала матуха.  — Кровинушка родная! Рожала в муках, пестовала, ночей не высыпала. Каждую складочку целовала, каждую болячку лечила. Света белого не видела.
        В конце концов я разозлился. Чёрт меня дери, я всё же разозлился! Я не прав, контроль терять нельзя, это чревато сбоями — не только для меня чревато — но научиться управлять злостью трудно. Вскочил с кровати, заглянул в ноутбук и после десяти секунд поиска наткнулся на вожделенную рекламу.
        «Завалю на хрен весь Комитет,  — мелькнула мысль,  — и стану навеки Иудой».
        «А ну и нечего стесняться,  — мелькнула тут же другая.  — От обратного если смотреть, то так и получается, что надо звонить и интересоваться. Это нормально. Не интересуются только шифрующиеся революционеры — там, где надо, тоже это понимают».
        «Если что — симку сожгу,  — явилась третья и окончательная.  — Она всё равно левая».
        И вроде как она, эта третья, меня окончательно успокоила, хотя глупой была до безобразия. Вычислить местонахождение человека можно было и по одному-единственному звонку, а возможно, что и вовсе без звонка, только по факту владения сим-картой или даже телефоном. Технологии всё позволяют. Всё и любому школьнику.
        Набрал заветный номер.
        Женский голос. Вполне дружелюбный.
        Говорю!
        — Здравствуйте, насчёт эмиграции хотел узнать. Ну, типа, как и сколько стоит.
        — Очень хорошо. Вам надо подъехать к нам в офис…
        — Подъехать?
        — Да, мы по телефону информации не даём.
        — А вы вообще что за контора? То есть, именно вы отправку совершаете, или ещё кто-то над вами?
        — Мы — посредническая фирма,  — после лёгкой паузы объяснила девушка.  — На коммерческих условиях даём адрес эмиграционного центра. Вы туда едете и обсуждаете условия эмиграции.
        — А если я его без вас узнаю?
        — Не узнаете. А если узнаете, то без нашего направления вас туда всё равно не пустят.
        Ну правильно! Где я живу? В продажной России!
        — И сколько стоят ваши услуги?
        — Расценки сообщаем на месте.
        — Ой ты блин!..
        — Вас ещё интересует наша помощь?
        Мать с полюбовником продолжали выдавать за дверью горячие философские сентенции.
        — Ладно, ладно,  — сдался я,  — говорите адрес.


        Контора располагалась где-то в районе Павелецкого вокзала. Не так далеко, но дело не в этом. Что если они передадут меня сейчас другой посреднической конторе, а та третьей и так до бесконечности? Я ничему не удивлюсь, от этих изуверов-капиталюг можно ожидать чего угодно.
        Захватил ствол. А то мало ли. Сейчас, в кобуре, удобнее. Болтается на боку и успокаивает. Кобуру на рынке взял, там их полно оказалось.
        — Ты куда?  — недоумевающе взирала на меня мать, пока я торопливо одевался в прихожей.
        — Он прогуляться,  — поглаживая по плечу, вроде как успокаивал её Эдя.  — Пусть, пусть. Это полезно.
        — Я и так тебя неделями не вижу,  — попыталась всплакнуть матуха, в мгновение ока войдя в роль борющейся за семейное счастье и будущее сына-оболтуса женщины.  — Где тебя искать если что? Потеплее одевайся, там холодно.
        Посредническая фирма располагалась в полуподвальном помещении обыкновенного жилого дома, вход с торца. От одного вида замызганной двери, к которой вели кривые и грязные ступеньки, эмигрировать уже не тянуло. Не то чтобы сама по себе эмиграция окрасилась в унылые цвета, просто в глубине моментально возникло ощущение, что вся эта эмиграция — дешёвая лажа и лоховской развод. Неужели серьёзный научный центр, занимающийся искривлением пространства, мог иметь таких убогих партнёров?
        Однако я спустился. Коридор, открывшийся за входной металлической дверью, почти сразу упёрся в не менее замызганную, что и снаружи, кожаную дверь без опознавательных знаков. За ней появилась деваха секретарского формата — с ней я разговаривал по телефону, не с ней?  — и почти обрадовано принялась знакомить меня с условиями предоставления информации. Кроме меня из посетителей в конторе не было никого. Условия, собственно говоря, уложились в три слова:
        — Десять тысяч рублей.
        — Ничего себе,  — буркнул я.  — И это за адрес?
        — За адрес и направление.
        — Неплохо устроились, я погляжу.
        — Выбирайте,  — отразила она мой скепсис заученной фразой, позой и выражением лица,  — счастливая жизнь в Советском Союзе, либо вот это всё вокруг.
        Вот это всё, а именно унылое убранство так называемого офиса, состоявшего из стола, стула и шкафа с несколькими пустыми папками, действительно навевало тоску. Достаточная сумма при себе имелась — всё же недавно кассу взяли.
        — Ну хорошо,  — полез я в карман,  — уговорили.
        Заполнив шариковой ручкой небольшой прямоугольный бланк, напоминавший открытку, и поставив на нём прямоугольную же печать, она передала его мне в обмен на необходимую сумму.
        — Я тоже когда-нибудь в Союз смотаюсь,  — деваха решила напоследок порадовать меня искренностью и пониманием.  — Разве это жизнь тут у нас?
        Я не ответил.
        Накарябанный на открытке адрес отсылал меня на другой коней города. Шёл уже пятый час, стемнело и вроде как это обстоятельство недвусмысленно намекало на то, что поездку туда лучше отложить на другой день. Про срок действия направления секретарша ничего не сказала — но это-то и смущало меня. Вдруг только сегодня, подумалось. А завтра суббота, не будут работать. А в понедельник скажут, что просрочил. И придётся ещё десять штук отстёгивать. Возвращаться за уточнениями к этой скользкой девке, лживо мечтающей о Союзе, не хотелось.
        В метро от щедрости душевной подарил целых пять баллов утрясчику, терпеливо выслушав его разводку про семь инкарнаций Жанны Д’Арк до и после её материализации непосредственно в теле Руанской девы.
        — Пять баллов,  — хлопнул его по плечу.
        — Да ну брось!  — поразился тот.  — Серьёзно что ли?
        — И не баллом меньше.
        Утрясчик просиял.
        Вот, а кое-кто думает, что я плохой. Разве может плохой человек столько счастья другому доставить? Радуйся, придурок, радуйся.
        В здании, чей адрес был обозначен на открытке, никаких упоминаний про эмиграционный центр не значилось. Напоминало оно банк — я невольно напрягся — но без вывесок и табличек. Двери открыты — ну что же, это радует…
        Внутри, в довольно большом помещении, было почти пустынно. Лишь у стены напротив стоял ряд аппаратов, напоминавших банкоматы. В следующее мгновение мне стало ясно, что банкоматы это и есть. Просто помещение, и всё. Ни дверей, ни кабинетов, ничего похожего на работающую организацию. Лишь в самом углу зала, за неким подобием стойки, на стуле, сложив руки на груди, кемарила пожилая тётка.
        Развели, как пить дать развели. Убью на фиг суку! Прямо сейчас. Вернусь и замочу на месте. Блин, надо же так попасться!
        Или адрес напутал?
        Я всё же подвалил к тетёхе. Хрен, конечно, чего она знает. Уборщица, или типа того.
        — Что у вас?  — вскинула она глаза.
        — Вы не в курсе,  — я старался быть вежлив, уборщица не виновата,  — где-то здесь должен быть эмиграционный центр. Или что-то вроде этого. Они там занимаются эмиграцией в Союз. В Советский Союз. А тут, я вижу, что-то совсем не то.
        — Направление при себе?  — спросила она строго и устало.
        — А что…  — я недоумевал.  — То есть, типа, мне к вам что ли?
        — Давайте направление.
        Она взяла у меня открытку, пару секунд вглядывалась в закорючки и печать, потом ловко погрузила ноготь в тонкое открыточное ребро и тут же отодрала полосу бумаги, за которой взору открылась тёмная линия, напоминавшая магнитную полосу на банковских картах.
        — Подходите вон к тому зелёному агрегату, который с самого края,  — показала рукой тётка,  — просовываете направление вот так, лицом вниз, в щель и ждёте. Когда вам ответят, объясняйте зачем пришли.
        Я недоумённо повертел вернувшуюся ко мне открытку и хотел ещё спросить пожилую женщину о чём-то, но когда понял, что вопрос будет звучат примерно так: «Что тут вообще за хрень происходит?», мысленно плюнул и направился к банкомату. Тётка меж тем сложила руки на груди и снова погрузилась в сладкую дремоту.
        Эх, плохо всё это кончится!
        Аппарат принял открытку доброжелательно и даже с каким-то долгожданным урчанием. Зелёным светом загорелась панель, по ней ёлочкой слева направо побежали лихие чёрточки — типа пошло соединение. Чёрточки остановились наконец, но ничего не происходило. Ни звука, ни изображения. Я метнул в сторону невозмутимой хранительницы заведения яростный взгляд, но в то же мгновение банкомат издал человеческий выдох, а вслед за ним прозвучали слова:
        — Фамилия, имя, отчество…
        Я запаниковал. Забегал глазами по сторонам, ожидая, что сейчас сквозь стены сюда ворвётся отделение какого-нибудь долбанного СОБРа, чтобы завалить меня из автоматов.
        — Это…  — выдавил я.  — Я тут по такому делу…
        — Назовите фамилию, имя и отчество,  — невозмутимо повторил голос. Мужской голос.
        — Насчёт эмиграции я… В Союз. Вы этим вопросом занимаетесь?
        — Мужчина, не теряйте время,  — вроде как разозлился обладатель голоса, хотя тембр и интонация ничуть не изменились.  — Вы обратились по адресу. Фамилия, имя, отчество.
        Называть их какому-то хренпоймическому агрегату мне жуть как не хотелось.
        — Шаталин,  — всё же бормотнул я, быть может, выдавая себя и подставляя под удар всех корешей.  — Виталий Валерьевич.
        — Телефон, пожалуйста.
        О, ещё и телефон! Ничего себе развод. Ладно, если что номер сменить не долго.
        Обречённо продиктовал номер сотового.
        — По какой причине желаете эмигрировать?
        Я облизал языком ссохшиеся губы.
        — Социалистические убеждения.
        Несколько секунд банкомат безмолвствовал. Потом голос раздался вновь и вроде как звучал он уже не столь официально. Даже панибратски.
        — Значит так, Виталий Валерьевич, мы ставим вас в лист ожидания. Денежная сумма, необходимая для процесса эмиграции, составляет двенадцать миллионов рублей. Надеемся, что эти деньги у вас имеются. Ну, или появятся в ближайшее время. Однако кроме этого существует ряд политических и других моментов. Во-первых, с вашим переселением должно быть согласно правительство Советского Союза. Во-вторых, есть условия причинно-следственного свойства, с которыми многие лица на той стороне могут быть не согласны. Распространяться об этих условиях я не имею право, но они могут поставить на вашем желании переместиться в СССР крест. Вы должны быть к этому готовы. В третьих, с вашей эмиграцией должно быть согласно правительство Российской Федерации. Но его получить несложно, если, конечно, вы не являетесь носителем государственной тайны. В любом случае, деньги вы заплатите только тогда, когда все эти моменты будут решены и согласованы. Не теряйте телефон, не меняйте номер, мы с вами свяжемся. Всего хорошего.
        Зелёная панель на аппарате моргнула и потухла. Я огляделся. В помещении было так же пустынно, дремлющая женщина продолжала восседать на своём месте. Я направился к выходу.


        Шаги гулко разносились по сводам подземного перехода, я был погружён в себя и крайне не доволен всем услышанным и увиденным. Сомнений в том, что я стал жертвой дешёвого развода, быть не могло. Свяжутся, ага. Копи двенадцать миллионов, потом ещё разведём, раз понравилось. Может, всё же наведаться к той полуподвальной сучке?
        — Стоять!  — услышал я окрик.
        Было в нём нечто странное. Вскинув глаза, я понял, в чём заключается эта странность. Голос принадлежал ребёнку — человек пять пацанят, да, пять, оборванных, чумазых, лет по двенадцать-тринадцать, с воинственным видом преграждали мне дорогу. У каждого в руках имелся некий предмет, который мог быть использован в качестве оружия. У того, который выступал впереди остальных — видимо, он и крикнул — в руке значилась бейсбольная бита, он опирался на неё. Другие тоже держали кто монтажки, кто дрыны. Намерения, по всей видимости, были у них серьёзные.
        — Не повезло тебе, дядя,  — улыбался мне беззубым ртом — то ли не выросли коренные, то ли выбили — обладатель биты.  — Гандошить тебя ща будем.
        — Это тебе не повезло, мелочь,  — постарался улыбнуться я в ответ. Получилось это нескладно, но не из-за пацанвы, а от мыслей по истраченным впустую деньгам и неизвестно кому переданным сведениям о себе любимом.  — Сбрызни с дороги.
        — Оба!  — чуть повернулся пацан к своим корешам.  — А дядя-то борзый. Дяде-то, никак, ни разу по башке не били. Что ж ты, дядя, людей так не уважаешь? Бычиться сразу начал.
        Вступать в дискуссии с этими щенками не хотелось. Я попытался мирно обойти их. Да ещё и другое мешало ответить на выпад выпадом: я же понимал, отчего они такие. Отчего их родителей поставили раком невыносимыми условиями жизни — непомерными счетами за коммунальные услуги, за еду, за одежду, за любую нужную и ненужную херотень — поставили и имеют от души, позволяя кучке каких-то лощённых ублюдков откладывать на счета ласкающие душу миллиарды. Я понимал, что до собственных детей, пусть когда-то и желанных, их родителям стало совершенно наплевать, более того — они прокляли тот день, когда решили их завести, потому что в одиночку, да пусть на пару, ещё можно как-то уворачиваться от ежедневных, просчитанных до миллиметра ударов судьбы, работающей на гандонов-капиталюг, а с детьми-то ведь всё — никто ты и ничто, если сам не сын капиталиста, если обыкновенный и простой человек. С детьми каюк, потому что из нищеты никогда не выбиться. Вот и выходят неблагодарные дети на улицы, вот и берут в руки монтажки с битами, чтобы отвоевать себе то, чего лишила их судьба — хоть жвачку ту же, или стакан кока-колы с
хот-догом. Да что там говорить, я ведь, по сути, был точно таким же волчонком, ребёнком опустившейся от невзгод, отчаявшейся и потерявшей всякий смысл жизни матери.
        Я понимал таких, как они, а потому по-своему жалел. Чего делать, разумеется, нельзя, в чём я через мгновение убедился. Понимание — это путь к капитуляции. Выжигать из сердца надо понимание и жалость, не должно им быть там места!
        Оказывается, их не пятеро было. И не только спереди они нарисовались. Кто-то и сзади подкрался. Потому что едва я принялся совершать обход, как тут же получил по затылку приличный удар. Видимо, битой. Они неслабо разжились: две биты на бригаду — это круто. Или даже не две?
        Гандончик в общем и целом башку защитил, но чёртики перед глазами всё же принялись отплясывать развесёлый рок-н-ролл. Видать, меня чуток повело, потому что линии стен как-то исказились вдруг, не в том ракурсе предстали, а в довершение всего на меня посыпался град новых ударов. Я пригнулся и закрыл руками голову.
        — Тормознули, тормознули!  — ещё пытался кричать.  — Амба, всё! Денег дам, гадом буду. Просто так дам.
        Пацанята не останавливались, продолжали с остервенением прикладываться к моему телу своим орудием. Деньги им нужны, да, но что деньги, если вдруг появилась возможность выместить всю свою злобу и ярость на каком-то случайном прохожем, чёрте, которого никогда и нигде больше не увидишь. Его и замочить не западло.
        Меня сбили с ног. Удары не прекращались и, несмотря на то, что я закрывал голову, многие из них пробивались сквозь защиту, не говоря уже о других частях тела. Я вдруг понял, что вот-вот могу потерять сознание.
        Да что за день такой неудачный! Поделом тебе, лоху, за то, что с маршрута сбился. За то, что в неосуществимое уверовал. Наказание это.
        Гниды малолетние, у меня ведь тоже злоба имеется! Да такая, что ваша и рядом не валялась.
        Я припал правым боком к стене и сумел просунуть руку за пазуху. Нащупал рукоятку пистолета. Потянул — он не вытаскивался. Я взревел, заурчал, заорал что-то, дёрнул руку — она, наконец, освободилась. Пистолет покоился в ладони.
        Глаза застилала кровь, на ощупь я передёрнул затвор и выстрелил, стараясь никого из пацанят не задеть — хотя и хотелось — выстрелил куда-то в потолок. Удары не прекратились — я выстрелил ещё. А потом для верности и третий раз.
        — Всех замочу!  — заорал.
        Разглядел — пацанва разбегалась. Бежала по коридору к выходу. Один только не двигался. Лежал на бетоне лицом вверх и держался за шею.
        Я сумел подняться, растёр глаза, склонился над ребёнком. Предварительно затолкал пистолет обратно в кобуру. У пацана было прострелено горло. Кровь струилась меж пальцев, взгляд был жалостливый, слезливый. Что же ты, сучонок, слёзы пускаешь? Не думал, что так всё закончится?
        Мне и самому было хреново. Я не хотел никого убивать, они просто заблудшие зверята, я в потолок направлял дуло.
        Что делать, куда его теперь?
        Засунул ствол в кобуру, нагнулся, поднял пацанёнка на руки — тот застонал громко и отчаянно. Я побежал по тоннелю к входу в метро. Ребёнок же затрясся вдруг, заурчал, по телу пошли какие-то болевые судороги.
        Чёрт, подыхает.
        Я остановился и опустил его на бетон. Нельзя его никуда тащить. Потому что это провал. Только за владение оружием статья, а тут и много чего другого потянется. Нельзя. За мной организация. Я себе не принадлежу. Он сам виноват.
        Вдалеке, в самом начале туннеля кто-то спускался под землю. И не один. Весёлая компания — смех, возгласы. Всё, ноги.
        Торопливо я зашагал к видневшимся впереди стеклянным дверям, уводившим в подземное царство электричек. На ходу засунул руку в карман брюк, достал носовой платок и принялся вытирать от крови лицо.
        Так и не понял — вытер, нет. Но вроде никто не косился. Хотя и людей в вагоне почти не оказалось.



        Глава третья: Советское, только советское

        — Я в «Прожекторе»!  — стараясь перекричать музыку, гундосил в трубку Костиков.  — Приходи, Виталя!
        Честно сказать, желания тащится в «Прожектор» в себе я не обнаружил. Ещё голова гудела, да и вообще никакого настроения не было. Ну вот просто никакого.
        — Да приходи,  — настаивал Никита.  — Тут мужик меня какой-то одолевает. Чешет, чешет бредятину. Сил уж нет с ним базарить. Он в туалет отошёл, сейчас опять вернётся. Приходи, вдвоём хоть отобьёмся от него.
        Я насторожился.
        — Что за мужик, чего хочет?
        — Да обыкновенный мужик. Датый. Базарит, базарит.
        — Агрессивный что ль?
        — Не, дружелюбный. Да нормальный мужик, не в нём дело. Просто я кое-что рассказать тебе хочу.
        Наконец-то я разобрал песню, которую играли в баре. «Желанная», вокально-инструментальный ансамбль «Камертон». Ну, в своё время «Камертон» играл, сейчас-то — хрен его знает. Лабухи какие-то, их там полно друг друга сменяет. Редкая песня. Классная.
        — Знаешь, ты уж там разберись как-нибудь со своим мужиком. Меня ломает. Болею, нет желания из дома выбираться.
        Я уже хотел отрубиться, но Костиков торопливо заверещал:
        — Погоди, Виталь, погоди! Хрен с ним, с мужиком, не для этого тебя зову. Я кое-что тебе про наше дело хочу рассказать. Информация есть интересная. Про наше дело, сечёшь?
        Я на такие позывные оживился, но выбираться на улицу — погода, кстати, дрянная, мороз — всё равно не желал.
        — Чего уж за информация прям такая?
        — Охренительная информация! Шок и трепет — вот ей название. Опупеешь просто. Сам не ожидал такого поворота. Я бы и по телефону мог, но сам знаешь.
        — Не надо, не надо по телефону.
        Ну, блин, придётся-таки прокатиться.
        — Ладно, еду. Жди.
        Бар, или чёрт там знает как он сам себя официально определял, «Прожектор перестройки» располагался от меня недалеко, в двух остановках метро. Я там частенько зависал. Хоть и нэпманский очаг, но лучше уж в него, чем в какую-нибудь псевдокупеческую срань. Здесь хоть советская музыка звучала.
        С открытием параллельного СССР мода на всё советское, и так никогда не прекращавшаяся, вспыхнула с новой силой. Кабаки — так каждый второй пытался сыграть на советских символах. «Прожектор перестройки» заведением был пролетарским, за вход там денег не требовали, весь вечер можно было и с кружкой пива просидеть, да и обстановка демократичная. Разные ансамбли выступают с хорошими советскими песнями, официантки в пионерских галстуках, на стенах — фотографии комсомолько-молодёжных строек и генеральных секретарей ЦК КПСС, при открытии входной двери запись включается с голосом Горбачёва: «Перестройка. Гласность. Новое мышление». Нормальный кабак.
        Его владельцы, конечно, чуток в концептуальном плане ошиблись — телепередача с таким названием существовала на телевидении в годы заката советского строя, а по заведению можно было судить, что он воссоздавал самый расцвет советской эпохи — ну да ладно, кто к таким мелочам придирается.
        Народу в «Прожекторе» оказалось далеко не битком, что хорошо. Видимо, погода повлияла. Обычно по субботам тут аврал и дым коромыслом. По крайней мере, Никита с бородатым мужиком — видать, тем самым, они с Костиковым органично на пару смотрелись, оба с бородами, в свитерах несуразных, ну вчистую научные сотрудники советского НИИ — сидели за столиком вдвоём.
        Никита хороший друг, но и с ним я был во многом осторожен. Он не выдержит допросов с пристрастием.
        Вперемежку с музыкальными номерами в «Прожекторе» проходил конкурс на знание советских реалий. Ведущий в стройотрядовской спецовке зачитывал вопрос:
        — Какой видный политический деятель советской эпохи родился 21 февраля 1904 по старому стилю, в партию вступил в двадцать три года, а в тридцать пять стал народным комиссаром текстильной промышленности СССР?
        — Черненко!  — крикнул кто-то.
        — Нет, не Черненко,  — радостно замотал головой ведущий.
        — Микоян!  — тут же раздалась другая версия, а сразу вслед за ней и третья: — Молотов!
        Я, здороваясь с Никитой и игнорируя сидевшего рядом с ним мужика, который, судя по движению и заинтересованному взгляду, тоже горел желанием поручкаться, лишь поморщился на такое удручающее незнание биографий советских руководителей. Ни в каком конкурсе участвовать не желал, но не сдержался и крикнул:
        — Алексей Николаевич Косыгин!
        — Правильно!  — воскликнул ведущий.  — Девушки, официантки, передайте этому молодому человеку пионерский значок. Напоминаю, дорогие друзья, что тот, кто выиграет наибольшее количество значков, получит сегодня приз от нашего заведения — бутылку «Советского шампанского».
        Одна из официанток положила передо мной на стол вырезанный из картона, многократно увеличенный и на скорую руку раскрашенный фломастерами значок пионера. Суровый и целеустремлённый Ленин в языках пламени и с надписью «Всегда готов!» даже в таком приблизительном воспроизведении вселял задор и оптимизм, звал в светлое будущее и наставлял на борьбу.
        — Конкурс мы продолжим через пару-тройку песен,  — объявил ведущий,  — а пока ребята из ВИА «Весна на Заречной улице» сыграют нам ещё несколько замечательных ретро-шлягеров.
        Он удалился с освещённого пятака, обозначавшего сцену, а запрыгнувшие в него парни с гитарами заиграли старый-престарый хит «Девочка сегодня в баре, девочке пятнадцать лет».
        Определённо пьяненький новый знакомый Никиты всё же жаждал представиться и улучил-таки возможность протянуть мне руку.
        — Георгий,  — объявил он.  — Георгий Евгеньевич.
        — Виталий,  — нехотя ответил я на рукопожатие, а потом подозвал официанку. Заказал бокал «Жигулёвского».
        У меня, пока сюда добирался, какие-то подозрения насчёт этого мужика, ни с того ни с сего докопавшегося до Никиты, имелись — я человек стрёмный и в каждом подозреваю агента ФСБ — но сейчас, глядя на него, я видел, что агентом тут и не пахло. Обыкновенный ухарь-выпивоха.
        — А вот во мне никакой ностальгии по советскому нет,  — объявил он вдруг, да ещё таким безапелляционным тоном, словно мы с Никитой выпытывали у него этот комментарий к действительности две недели.
        Я закурил. Усмехнулся.
        — Чего же ты тогда сюда припёрся?
        — А вот так!  — развёл Георгий руками.  — Такой я. Нравятся мне картины безумия. Я ведь и сам когда-то рисовал. Но!  — выразительно посмотрел он на меня.  — Сейчас с этим покончено. Сейчас я просто наблюдатель и отчасти мыслитель, потому что, к некоторому своему сожалению, ещё не потерял способность мыслить.
        — А мне кажется, уже потерял.
        — Нет, нет, это всё наносное, обман всё. Я крепкий орешек и с двух литров пива не отрубаюсь. Если ваша ирония в эту мишень была направлена.
        — Георгий Евгеньевич считает,  — вроде бы уважительно, но и с издёвкой молвил Никита,  — себя единственным разумным существом во всеобщем дурдоме.
        Георгий поморщился и этак многозначительно покачал головой.
        — Вы несколько утрируете, но в целом направление мысли верное. Правда, увы и ах, во всеобщем дурдоме никто себя не может считать полностью нормальным. Это невозможно.
        Кажись, я понял, что это был за тип. Обыкновенный Фома Неверующий, их много сейчас по улицам ходит, в кабаках сидит и даже на телевидение разглагольствует. Люди, которые не верят в существование СССР. Считают его розыгрышем, фикцией. Заманчивое прибежище, надо сказать,  — лечь на илистое, но мягкое дно тотального отрицания и наслаждаться там собственной ядовитой скорбью и наивностью всего остального человечества. К счастью, я сумел избежать подобных ловушек, хотя к ним и тянуло. Потому что это абсолютное аутсайдерство, добровольный уход из игры. А фишка-то в том, что пока игра в разгаре, в неё следует играть. Необходимо играть, как бы глупо это ни выглядело со стороны. Только в движении, в действии смысл жизни.
        — Итак, очередной вопрос,  — вещал ведущий-стройотрядовец.  — Какая музыкальная композиция, зарубежная, обратите внимание, звучала одно время заставкой к передачам центрального телевидения «Время» и «Сельский час»? Очень неожиданная композиция.
        И вновь я дал шанс гипотетическим конкурентам завоевать баллы. Конкуренты выдавали полную хрень.
        — «Йестедей»!  — кричали они.  — «Манчестер-Ливерпуль»! «Чао, бамбино, сорри»!
        А какой-то чувак — правда, сильно пьяный, может, прикалывался просто?  — и вовсе огорошил:
        — «Лузин май релиджен»!
        Ага, «R.E.M.» написали заставку к программе «Время». Круто!
        Пришлось вмешаться:
        — «Люцифер», группа «Алан Парсонс Проджект».
        — Точно!  — обрадовался ведущий.  — У нас наметился лидер. Девушки, второй значок молодому человеку. Представляете, главная телевизионная программа Советского Союза, программа «Время», начиналась с композиции под названием «Люцифер»! Разве способны сторонники частной собственности на такие приколы?!
        О, верно, брат! Ты прав, как никто другой. Интересно, а с какой музыки она начинается сейчас? Там, в Союзе. Что-то ни разу про это не говорили в репортажах из СССР.
        Я стал обладателем второго картонного значка.
        — Самое удивительное,  — услышал я снова пьяненького Георгия,  — что всё население России, ну практически всё, жаждет эмигрировать в этот Союз. Разве это нормально, скажите на милость?
        — Особенно потому, что его нет на самом деле, я правильно тебя понял?
        — Да есть он, есть,  — махнул рукой собеседник.  — Как же ему не быть. Так масштабно врать уж не станут.
        А, вот так значит. Мы, оказывается, не столь безнадёжны.
        — А знаете, в чём главная причина такого всепоглощающего стремления? Знаете?
        — Не знаем, не знаем,  — выдал риторический ответ Никита.
        — Это ведь вовсе не из-за желания пожить в социальной справедливости при благостном коммунизме, нет. И это обстоятельство тянет, слов нет, но не оно главное. Главное здесь в чистой психологии. Точнее, в чистой патологии. Все просто хотят увидеть другой вариант собственной жизни. Увидеть себя в других обстоятельствах, в другом окружении, в других интерьерах и с другими возможностями. Как бы со стороны подглядеть. А им это запрещают! Потому что тамошняя вселенная может не выдержать, взорваться может от присутствия двух одинаковых людей в собственном пространстве.
        — Ну, вообще-то на той стороне,  — вмешался Никита,  — далеко не все имеют своих двойников. Это же не зеркальное отражение нашей реальности. Кто-то из нас там уже умер, а кто-то и вовсе не рождался. Вы знаете, насколько изменились в параллельном СССР варианты судеб после того, как этот исландец Сигурд взорвал себя на саммите в Рейкьявике?! Даже представить невозможно! Не было Карабаха, всех этих среднеазиатских войн, Чечни не было. Сколько людей сохранило себе жизнь!
        — Зато сколько её потеряло,  — не унимался Георгий.  — В Пакистане и Бангладеш, в Европе и Штатах. Хотя не в этом дело.
        — Совсем немного,  — вставил я.  — Советское командование жалело солдат.
        Хотя, пожалуй, он не о солдатах.
        — Да и потом,  — продолжал Костиков,  — с чего вы взяли, что присутствие двух одинаковых людей в одной пространственно-временной плоскости может уничтожить вселенную? Присутствуют же близнецы, и ничего подобного.
        — Близнецы — разные люди,  — горячился, прихлебнув из бокала наш новый знакомый.  — А вот если один и тот же. Если вы встретитесь там с самим собой…
        — Ерунда! Полная ерунда! Я это вам как физик заявляю. Ничего не произойдёт. Это антинаучная теория. И навеяна она, скорее всего, дешёвыми фантастическими фильмами.
        — А почему же тогда нам не говорят, есть ли там наши двойники или нет? Почему мне не говорят, есть вот я такой в Советском Союзе или нет меня там?
        — Ну а почему нам должны это говорить?  — удивился Никита.  — Отношения у Российской Федерации с Советским Союзом дружеские только внешне. Да и то лишь потому, что вроде мы русские, и вы русские, так давайте жить дружно. А так всё сверхсекретно. Никаких вольностей.
        — Я знаю,  — вставил я зачем-то,  — что некоторые люди здесь, в России, узнавали себя в телевизионных репортажах оттуда.
        — И что они при этом чувствовали?  — тут же встрепенулся Георгий.
        — Ну кто же знает, что они чувствовали. Прикольно им это, наверно, было — вот и всё.
        — А мне кажется, что они чувствовали горечь,  — глаза Георгия увлажнились.  — Гнетущую горечь оттого, что не могут быть рядом с самими собой и страстное желание слиться с этим собой, который там, на другой стороне. Пусть даже ценой гибели вселенной, чтобы обрести в себе что-то, что было утеряно безвозвратно. Ведь мы все, признайтесь, чувствуем себя обкраденными. Знаете, в этом что-то настолько величественное, настолько пугающее, что мне иногда даже думать страшно об этом. Я уверен, что в этом ключ ко всем тайнам в мире. Встретиться с самим собой на другом рубеже, слиться в единое целое, а потом встретиться и с третьим, четвёртым, пятым — ведь если обнаружился один мир, то должны быть и другие — и, в конце концов, когда все миры и все инкарнации будут исчерпаны, превратиться во что-то немыслимое. В Бога! Вам не хочется превратиться в Бога? Ну скажите, неужели не хочется?
        — Э, да у тебя, дядя,  — не выдержал я,  — кое-что пострашнее ностальгии. Даже не знаю, как это назвать.
        — И я не знаю,  — кивал Георгий Евгеньевич.  — Может быть, это просто усталость от себя самого.
        Ведущий ещё пару раз задавал вопросы на знание истории СССР и её культурных ценностей, и опять картонные пионерские звёздочки доставались мне. Наконец торжественно, под фанфары и многократно повторяемое в динамиках гагаринское «Поехали!», мне вручили бутылку «Советского шампанского». Я вида не подал, но в глубине души ликовал.
        Наш знакомый к тому времени окончательно отрубился. Я предложил Никите выпить шампанского, но он отказался.
        — Не люблю я шампанское. В другой раз. Давай поговорим, наконец.
        Мы пересели за освободившийся столик, оставив Георгия спать на столе уткнувшимся в свои руки,  — мало ли, вдруг подслушает чего — взяли ещё по пиву, и Никита принялся посвящать меня в свои сенсационные новости. Как выяснилось, они действительно заслуживали такой восторженно-неожиданный статус.
        — В общем, сообщаю без вступлений,  — сверкал он очами.  — К нам в институт приняли на работу перебежчика.
        — Какого перебежчика?
        — Из Союза.
        — Да ладно, брось!
        — Зуб даю!
        Я отхлебнул из кружки пиво и попытался переварить информацию.
        — То есть, ты хочешь сказать — иммигранта?
        — Не просто иммигранта, а именно перебежчика. Человека, сбежавшего из Союза к нам в долбанную Россию.
        — В обход официальных структур?
        — Именно!
        И всё же я до конца не врубался.
        — То есть, он как-то сам смастерил пространственную машину, которая перенесла его в параллельную реальность?
        — Утверждает, что сам. Я, правда, с ним ещё не общался, не было возможности, но кое-кто на кафедре успел парой слов обмолвиться. Профессор, физик, советский диссидент, люто ненавидевший советский строй и мечтавший из него смотаться. Колоритный такой дядька, живой, подвижный. Видать, его какое-то время здесь в подполье держали, изучали, а он взбунтовался. Хочу, мол, жить полнокровной жизнью, работать, преподавать как раньше. Ну, и выпросил себе место у нас в институте.
        — Да уж, похоже, гнида редкостная…
        — Ну, по политическим взглядам может быть,  — я видел, Никите не хотелось со мной соглашаться,  — а так интересный мужик. С понедельника выходит на работу. А в конце следующей недели с ним пройдёт что-то типа творческой встречи. Для своих — преподавателей и студентов. Видимо, его и в плане агитации капиталисты хотят использовать. Наверняка много чего интересного расскажет. Так что там пообщаться, перетереть за жизнь, я полагаю, с ним можно будет.
        Да, всё это действительно неожиданно.
        — Слушай, а ты можешь провести меня на эту встречу?
        Костиков особо не раздумывал.
        — Ну, а почему бы нет? У нас не настолько тесный коллектив, что все друг друга знают. Особенно студентов. Сойдёшь за студента.
        — Хочется,  — мрачно смотрел я в пустую кружку,  — хочется посмотреть на этого героя нашего времени. Он ведь и в нашем деле с агрегатом может оказаться полезен.
        — Да и я об этом, и я!  — зашевелился возбуждённо Никита.  — Вдруг каким-то образом получится выудить у него технологию пространственного перемещения! Тогда мы короли!
        Я думал. Это было бы здорово. Не пришлось бы искать денег на официальную эмиграцию. Я могу ведь их и не собрать, даже с серией удачных гоп-стопов.
        — Ну, а как у тебя исследования продвигаются?  — поинтересовался.
        — Ну как,  — Никита изобразил кислую физиономию,  — как обычно. Завихрения явные, пространственные слои на несколько мгновений удаётся захватить. Потом сброс. О раздвижении речи не идёт. Принцип тут иной надо применять, принцип. Изящный ход есть какой-то, как в шахматах. А он не находится. Да и потом, не забывай, что в домашних условиях трахаюсь. Ты вот ни хрена мне не помогаешь с оборудованием.
        — Как уж не помогаю. По мере сил. Вон сколько тебе приборов подогнал!
        — Приборы ладно, мне саркофаг нужен. Закрытый, цельный. Чтобы сразу в нём пространственную яму создавать. И чтобы был в человеческий рост.
        — Как он должен выглядеть?
        — Да внешний вид не главное. Железный гроб — вот и всё. Типа того, что в «Аватаре» было.
        У меня вдруг засвербела мыслишка.
        — А такие, которые в соляриях используют?
        — Не был я, конечно, в солярии, но если они такие же, как их в фильмах показывают, то вполне подойдёт. Главное, чтобы туда человек помещался, и чтобы закрывалось всё плотно.
        — Ладно, постараюсь. Есть у меня вариант. Может, что и выгорит.
        Народу становилось всё меньше, ансамбль уже не играл, по залу нетвёрдо перемещались нетрезвые завсегдатаи. Официантки потихоньку уговаривали их разойтись. Они растолкали Георгия и, ничего не понимающего, вывели к гардеробу. К нам тоже подваливала одна и участливо интересовалась, не забрать ли бокалы. Хоть «Прожектор» и работал до последнего клиента, но сотрудникам заведения хотелось свалить домой пораньше.
        Делать здесь действительно было нечего. Стали собираться. Впрочем, я чувствовал, что чаша моя ещё не полна. То ли от выпивки, то ли просто сами по себе закружились в груди романтические ветры. Нежности захотелось, ласки.
        Решил звякнуть Кислой.
        Перед тем, как попрощаться, Костиков вдруг сообщил мне:
        — Антон Самохин заходил ко мне недавно. То да сё, но между прочим поинтересовался, как у меня дела по вскрытию пространства продвигаются.
        Гарибальди? Чего это он?
        И вслух то же самое сказал:
        — Чего это он? Вроде ему всё это по барабану было.
        — Может, так просто спрашивал, для поддержания разговора. А может и не по барабану.
        Только бы он Никиту не вздумал вербовать! Никита податливый и социалист убеждённый, его перетянуть не сложно. Но не его это всё, не его. Не боец он.
        Да и вообще, зря я в Звёздочке растрепался о наших с Костиковым делах.
        Шампанское класть было некуда, но на моё счастье официантка где-то отыскала мне потёртый, но вполне ещё крепкий пакетик.


        Кислая не отвечала. Более того, у неё вообще телефон был отключен. Я позвонил на городской домой. Взяла мать. Я её видел несколько раз, и вроде бы она мне даже симпатизировала, потому что без утайки поведала, что Наташа де отправилась на психологические курсы и вот, бессовестная такая, до таких пор припозднилась.
        Психологические курсы! Психологические курсы, вот как она это называла!
        Знаю я, что это за курсы. Знаю. Я же говорил ей, дуре этакой, строго-настрого предупреждал, что ноги оторву, если она ещё раз в эту секту отправится. И она мне обещала. Мол, всё поняла. Исправлюсь. Ох, что я сейчас с тобой сделаю!
        От нахлынувшей злости я совершил то, чего уже давным-давно не делал — поймал мотор. Обошлась мне эта поездка в целый штукарь — я просто проклинал себя, но в особенности Кислую за то, что вынужден был отдать такие неслабые деньги лишь за то, чтобы добраться из одного места Москвы в другое. По мне это полный зихер.
        Хотя штука — это ещё по-божески. Левый бомбила попался, официальный таксёр бы все три запросил. Если не больше.
        Секта арендовала актовый зальчик в одной из школ в Кузьминках и два раза в неделю устраивала там сходки. Как она называлась по документам, я не знал, но про себя окрестил её Советской Церковью. Короче, группа отъявленных придурков, среди которых выделялся некто Дядя Коля, их духовный лидер и отменный шизоид, пришла к выводу, что в образе параллельного СССР нам открылся потусторонний мир — то есть, попросту говоря, рай. И никакая это не другая вселенная, а благостное царство мёртвых, в которое и мы после праведной кончины имеем шансы попасть.
        Я ходил к ним пару раз — поначалу и сам заинтересовался, а потом Кислую забирал. Сектанты начинали и заканчивали встречи с молитвы, в которой обращались к «Генеральному Секретарю всего сущего», слушали советские песни — причём наиболее кондовые, что-то вроде Зыкиной и Кобзона — и обсуждали аспекты трудоёмкого постижения истины через обнаружение внутри самих себя «искр советского пламени». Искры эти обычно находились через воспоминания о советском прошлом (для тех, кто его помнил) или же прямолинейном фантазировании о советских реалиях (для тех, кто был моложе и жизнь в Союзе не застал).
        Кто бы только знал, как я ненавидел весь этот сброд за такое чудовищное надругательство над антиклерикальной сущностью советского строя! Так извратить дух Союза могли только обезьяны в человеческом обличии.
        Когда я прибыл на место, собрание уже подходило к концу. По крайней мере, Дядя Коля, красовавшийся перед публикой в майке, домашних трикошках и тапках на босу ногу — это считалось у них чем-то вроде униформы — заканчивал благодарение «Генеральному Секретарю» за все милости, бывшие и будущие, просил у него «выполнения всех пятилетних планов преображения души человеческой» и благополучного завершения «ударных социалистических строек, в которых нынешний человек, превратившийся в падшее животное, перекуётся в бессмертного Человека Торжествующего». Паства — мужчины в таких же трико с оттянутыми коленями, а женщины в застиранных халатиках — с величественным молчанием внимала словам наставника.
        — Сестра,  — обратился, закончив, Дядя Коля к помощнице.  — Поставь, пожалуйста, утешающую мантру преподобной Майи Кристалинской.
        Скрипнула по винилу игла и из единственной колонки старого монофонического проигрывателя в зал полилось: «А снег идёт, а снег идёт…»
        Я отыскал глазами Наташу. Народа на сходке присутствовало немного, человек двадцать, а она сразу выделялась среди остальных своей молодостью. Всё же в основном здесь тусовались старпёры. Сутулая, печальная, стояла она с краю в неразличимого цвета халате, подвязанная белым платочком в серый горошек. Я протиснулся к ней, резко развернул к себе лицом и хотел уже наотмашь ударить её бутылкой шампанского, что тряслась в шуршащем пакете, но стало вдруг Кислую жалко. Да и взглядом она одарила меня таким просветлённым, что рука бы не поднялась.
        — Я тебе чё говорил!?  — зашипел я на неё.  — Предупреждал или нет!?
        — Мужчина!  — зашикали на меня.  — Не нарушайте таинство. Звучит мантра!
        — Ещё раз,  — крикнул я, без труда перекрывая голос Кристалинской,  — вот эта девушка сюда придёт,  — а прежде всего, я к этому Дяде Коле обращался, который с лукавым и будто бы понимающим укором внимательно наблюдал за мной,  — то я сожгу вас тут всех на фиг! Вы поняли меня, идиоты!?
        Идиоты оскорблённо качали головами и шептали друг другу возмущения. Но шикать на меня перестали.
        — Пойдём!  — потащил я Кислую за собой.  — Дура безмозглая. В кого ты себя превратила!
        Она послушно позволила вывести себя в коридор, забрать наваленные в кучу прямо на скамейке вещи, переодеть и посадить в машину, которая ещё ждала меня у входа.
        Вплоть до самого дома она молчала и лишь после того, как я расплатился с водилой (ещё два штукаря, какая мне в жопу эмиграция!) и машина отчалила в ночь, позволила себе высказать робкое возмущение.
        — Они не идиоты,  — обиженно волочилась она вслед за мной по подъездной лестнице.  — Ты просто фишку не рубишь. Это не религия никакая, это просто стёбовая защита от атак повседневности. Театр абсурда, если хочешь. Ты приходишь туда, играешь свою роль, и по ходу этого массового действа реальность начинает восприниматься по-другому. Не так остро, с иронией. Знаешь, как это помогает! В это всё погрузиться надо, только тогда оценишь приколы.
        — Я повторять не буду,  — обернулся я на ходу,  — ещё раз туда лыжи навостришь — хребет сломаю.
        — Да блин, ты сам такой же! Советскую музыку слушаешь, советских писателей читаешь, фильмы только советские смотришь. У тебя самая настоящая религиозная зависимость. Просто ты не отдаёшь себе в этом отчёт.
        — Во всём я отчёт отдаю. Я не ради утешения музыку слушаю. И не для того, чтобы забыться. Я никогда от реальности не прятался.
        — Зато хотел бы!
        — Меня всё советское делает сильнее, а твоих сектантов только порабощает. Ты посмотри на их лица — там ни грамма жизни не осталось. Они ходячие трупы. Слабые, ничтожные люди. Стрелять таких надо. На Красной площади четвертовать. Они Советский Союз развалили, а теперь, когда им новый открылся, божественные очертания в нём увидели. Нет, убогие! Вы свой Союз благополучно просрали. А этот — он не для вас. Он для нас.
        Мы взобрались на пятый этаж, Наталья заскрежетала ключом в замке.
        — Ты ночевать-то хоть оставишь меня?  — поинтересовался я.  — А то, может, и поднимался зря.
        — Ну а что теперь с тобой делать?  — отозвалась она, горько улыбнувшись.
        Дверь открылась, мы протиснулись внутрь, а через пять минут уже чокались на кухне бокалами с шампанским и целовались. Наташина мать выбралась на несколько секунд из своей комнаты в коридор и, не заглядывая на кухню, прошептала: «Ну слава богу, вернулись». Добавив ещё совершенно ненужную информацию о том, что «В холодильнике сыр оставался», она удалилась в спальню.
        Усталый, нетрезвый, я всё же нашёл в себе силы на недурственный секс, который случился в зале на диване. По крайней мере, засыпая, Наташа шепнула:
        — Сегодня ты превзошёл себя!
        Врала ведь наверняка, но всё равно приятно.



        Глава четвёртая: Денежный вопрос

        По мишеням я стрелять не люблю. Особенно по статичным. Да и вообще не люблю, так уж, приходится просто. Хотя в оружии есть нечто завораживающее. Аура своя, запредельность цепляющая, философия та же. Но я не фанат.
        Однако пострелять в этот день пришлось — именно по мишеням, именно по статичным. Если нужного тебе человека можно поймать только в стрелковом клубе (одно название — на самом деле обыкновенный тир, только для припонтованных) то, хочешь — не хочешь, а надо изображать заинтересованность к стрельбе. Нет, я, конечно, не исключаю, что здесь и просто так можно посидеть, сока попить за столиком, но это означает нарваться на подозрительные взгляды, а мне в моём полуподпольном положение любого рода подозрения крайне не нежелательны. Я обязан сходить за среднестатистическое чмо, олицетворение посредственности, а потому в стрелковом клубе надо стрелять.
        В этот раз я неважно пулял, даже поразился. В реальных условиях, когда перед тобой враг, рука твёрже, глаз острее — сам не успеваешь понять, как всё концентрируется и срабатывает. А здесь… Расстрелял первую обойму, снял наушники эти долбанные с очками (от них ещё, пожалуй, меткость ухудшается), нажал на кнопку транспортёра, который щит с мишенью приближает. Гляжу — господи помилуй!  — стыд и срам. Самый лучший выстрел — в семёрку. Ещё в пятёрку есть. Остальные не дальше тройки и вообще в молоко. Хорошо, что в Комитете зачёты по стрельбе не проводят, а то бы меня тотчас же на пенсию без содержания отправили.
        Тот, кто был мне нужен, находился здесь. Раньше меня пришёл. Стоял у своего коридора, этакий щекастый увалень, смешно гримасничал, сосредотачиваясь, вставал в джеймсбондовскую позу и палил, ещё и успевая издавать какие-то нечленораздельные, но явно героические звуки. Я замедлил шаг, когда проходил мимо, он вскинул на меня глаза — ни единого кивка, ни малейшего знака. Оно и понятно, нельзя. Но когда появится возможность, он подойдёт.
        Я присел за столик, подозвал халдея. Всегда напрягаюсь при общении с официантами и разной прочей обслугой. Потому что чувствую себя виноватым. Человек вроде как унижается перед тобой, а ты вот так запросто это принимаешь и должен изображать, что так и должно быть. То есть должен демонстрировать, что мировая несправедливость, породившая такую извращённую систему отношений, тебе мила и близка, что ты её полностью принимаешь и всячески поддерживаешь — походами в злачные места, голосованием на выборах, налогами и ежесекундными вдохами-выдохами. Но надо, чёрт возьми, надо. Особенно в такие моменты.
        Заказал текилу, как последняя капиталистическая мандавошка. Типа я такой успешный, весь насквозь частнособственнический, пью текилу в престижном стрелковом клубе почти что для избранных и наслаждаюсь. Это синдромом босяка называется. На девяносто девять процентов капитализм кормится босяками. Это самая благостная для него пища. Босяки мечтают стать капиталистами, и некоторым он порой предоставляет такую возможность. Ну, или хотя бы создаёт видимость этой возможности. Пусть ты менеджер задроченный в такой сраной шарашке, что и близким людям открыться стрёмно, но изображай, что ты крут, что удача тебе улыбнулась, что это только начало, что покорение Джомолунгмы, как в прямом, так и в переносном смысле, уже запланировано в органайзере. В общем, наслаждайся жизнью, босяк, соси вонючие члены у тех, кто похитрее и понахрапистее — а они повыше тебя в социальной лестнице, значит надо сосать — и пей текилу. Потому что это признак успеха.
        Впрочем, сейчас я в образе, а потому текила уместна. Я же шифруюсь, я же голимая посредственность. Правда, в глубине души мне был неприятен тот момент, что мне текилу эту всё же хотелось. Даже мысль мелькнула, искре подобная: «А вдруг и в самом деле посредственность убогая?» Отогнал её торопливо.
        Он, тот, который был сегодня мне так нужен, через пару минут тоже отстрелялся. Приблизил к себе мишень, удовлетворительно покивал головой — я не видел наверняка, но вроде бы несколько попаданий в яблочко — и как бы тоже решил развеяться. Отошёл в глубь зала, присел за столик. Разумеется, за тот самый, где сидел я.
        Подбежал услужливый халдей (а он здесь был воистину услужлив, даже неприятно стало — неужели действительно человек без гордости?), принял заказ на бокал пива и вскоре доставил его на блюдце с салфеткой. Тот, кто был так мне нужен, отхлебнул и откинулся на спинку кресла.
        — Хорошо сегодня стрельба идёт!  — чуть повернувшись ко мне, похвастался он.  — Густо кладу.
        — А у меня что-то неважно,  — отозвался я.  — Может, оружие не пристрелянное дали. Или вообще бракованное.
        — Нет, здесь за оружием хорошо следят. Видимо, вы сами такой. Мазила.
        Это он типа шутил. Типа прикалывался. Ну ладно, я же в состоянии шутку отличить.
        — Очень может быть,  — ответил.
        Мы помолчали. Народу в клубе было сегодня немного — будний день всё-таки, да к тому же почти утро. В двух коридорах ещё стреляли, три человека кроме нас усасывали напитки за столами. Негромко звучала музыка — этакий приятный буржуазный изилисенинг. Внимания на нас никто не обращал.
        — Ну что там у тебя?  — спросил наконец мой сосед.  — Не дай бог, ерунда какая-нибудь.
        — Я за помощью к тебе хочу обратиться,  — начал я.
        — Финансовой?
        — Ну, типа того. Хотя не совсем. Вещь одну у тебя хотел попросить.
        — Какую?
        — Солярий мне нужен. Та гробина, в которую люди ложатся позагорать.
        — Ни хера себе!  — присвистнул он.  — Так сходи в солярий и позагорай. Ты меня из-за этого искал?
        — Мне эта дура для другого дела понадобилась. Для научного эксперимента.
        Мой собеседник недовольно отхлебнул пиво из бокала.
        — Ну а я-то здесь при чём?
        — Ну, у тебя же вроде как салон красоты есть. В котором солярии имеются.
        — Салон не у меня, а у моего дяди. Я там просто работаю.
        — Для меня это одно и то же. Я думаю, от одного солярия ваш салон не убудет.
        Щекастый малый взглянул на меня так презрительно и недовольно, что не знай я этого человека, то сразу бы засмущался и убежал домой маме жаловаться.
        — И что же ты хочешь — чтобы я открутил солярий из салона и отдал его тебе?
        — Точно!
        — Ты под кайфом что ли?
        — Я не ширяюсь.
        — Ты знаешь, сколько один такой солярий стоит? Триста тысяч!
        — Ну и что?
        — А кто их нам вернёт? Ты что ли, гопническая душа?!
        Я начинал на него обижаться.
        — Чего-то ты прямо как последний буржуй рассуждаешь! Ты послушай, в чём тут дело. Я просто не рассказал ничего, вот ты и не понял. В общем, один мой друг занимается поисками пространственного коридора в параллельную реальность. В Советский Союз. Он уже у цели, опыты показывают, что пространство постепенно раздвигается. Но ему нужен вот этот долбанный солярий, чтобы превратить его в машину для перемещений. Представь, какие после этого для нас откроются перспективы! Войдём в контакт с правительством СССР, начнём переправлять сюда оружие, взрывчатку, фальшивые денежные знаки, опытных инструкторов. Короче, за полгода подорвём всю экономику сраной Рашки, совершим переворот и установим коммунистическую диктатуру. Нам по любому без помощи Союза не справиться. Тут нужны полномасштабные войсковые операции, организация дела совсем на другом уровне, не так топорно, как у нас. Представь: прорвёмся в Союз — и здесь наконец-то Союз построим!
        Собеседник смотрел на меня теперь уже насмешливо. Как на форменного дурака.
        — Давно такой наивной хрени не слышал.
        — Да почему наивной-то?
        — Потому. Хрень всё это. Мы только на себя можем рассчитывать. Никаких суперменов из СССР для нас не существует. Никто нам не поможет, кроме нас самих.
        — Да почему, ёпэрэсэтэ?!  — недоумевал я.  — Если существует официальный канал переправки людей в Союз, то можно построить и неофициальный. Всё абсолютно реально! Политбюро должно быть заинтересовано в этом.
        — Да ни хрена ты ничего не знаешь про Политбюро. В чём оно заинтересовано, а в чём нет. Ответ отрицательный. Ты, может, и не просёк этот момент сразу, но у нас в Комитете не одобряют эти эскапистские настроения. Они только удаляют нас от цели.
        — Да не в Комитете тут дело!  — негодовал я, и почти уже в голос.  — Это ты зажрался, нэпман! Оброс, блин, соляриями и стрелковыми клубами, сыт, доволен, ничего менять не хочешь. Автоматы по кругу передаём, как сироты какие, на бой выйти не с чем, а ты жиреть собрался, сука!
        Человек встал и направился к выходу.
        — Брынза!  — крикнул я ему в спину, нарушая все писанные и неписанные законы.
        В раздражении он обернулся. Тут же поспешил вернуться за свой только что покинутый стул, чтобы окружающие не обращали на нас внимание.
        — Я для тебя двоих парней завалил,  — выцеживал я сквозь зубы ярость.  — Даже не спрашивал, зачем это нужно. Надо — значит, надо. Революционная необходимость. А они нормальные парни были. В ночной клуб приходили — со мной за руку здоровались. Анекдоты рассказывали. Но раз ты попросил, у меня никаких сомнений не было. И жалости никакой. А сейчас ты мне в такой ерунде отказываешь!
        — У меня нет денег на твои забавы,  — ответил он успокаивающим тоном, словно я вот-вот готов был вгрызться ему в горло. Да я и был готов.  — Дядю я кидать не могу и не хочу. У вашей Звёздочки есть оборотные средства, покупайте, играйтесь, я вам запретить не могу. Но не более того. Повторяю сказанное: ответ отрицательный.
        Он снова поднялся, на этот раз живее, решительнее и торопливо, почти бегом засеменил к выходу. Недовольно приподнял руку, чтобы взглянуть на часы — они блеснули из-под рукава рубашки. Хорошие часы, дорогие, небось.
        — Ты об этом пожалеешь!  — крикнул я ему в спину.
        Брынза напрягся, будто мои слова догнали его и больно ударили по голове, но не остановился и оборачиваться не стал. Он спешил покинуть заведение.
        Следующие минут пятнадцать я нервно допивал текилу и отчаянно материл этого нэпманского ублюдка. Гнида, пидар, сука продажная!
        Поворот этот оказался для меня воистину неожиданным. Я и представить не мог, что получу отказ от товарища по Комитету. Да ещё в деле, которое столь важно для всех нас.
        У меня оставалось ещё две обоймы и, расправившись с выпивкой, я быстро расстрелял их. Пули ложились гораздо точнее.


        Ну где, где я смогу взять эти триста тысяч? На гоп-стоп идти? Ну а что, придётся, раз дело такое. Ладно, может быть, и не триста нужно, у этого гандона солярии пороскошнее да погламурнее, не рядовые, пусть двести, пусть даже сто пятьдесят, но и их где-то надо надыбать. Сам-то я денег никогда не откладывал, сколько было на руках — тратил до последней копейки. Жил по-советски: для чего сбережения в коммунизме, где денежные знаки отменены?
        Взбудораженная черепушка лишь одно решение подсказывала, один вариант предоставляла: Белоснежка. Честно говоря, меня ломало у неё просить. Какой-то чужой она мне была, и за все эти месяцы так и не зародилась в сердце искренняя к ней симпатия. Даже просто потрепаться по душам не получалось — сразу скатывался в эмоциональный ступор. Вот что значит энергетические заряды разные, не стыкуются.
        Всё же она мой товарищ по партии. Боевая подруга. Эмоции и комплексы надо держать при себе. Здесь рассуждать надо просто: требуется достичь цель — значит, не взирая на трудности, обязан выполнить задачу. Почему вон капиталюги в нашей реальности коммунистов победили? Потому что никогда и не в чём не сомневались. Тупо гнули свою линию и выполняли задания боссов. У них тоже кое-чему можно поучиться.
        Решительность, снова заявившаяся ко мне во всей красе и полноте, торопилась тут же упорхнуть, и я не стал позволять ей вольничать. Стремительно вытащил из кармана телефон, отыскал среди имён Вику и нажал на кнопку дозвона.
        Связь не устанавливалась, Викуша пребывала вне зоны доступа. Раздосадованный, я принялся названивать ей снова и снова, но с тем же результатом. Красавица либо отключила свой сотовый, либо свалила на шоппинг за границу, как они со своей матушкой любили делать раз в месяц-два. Впрочем, и за границей телефон должен был пахать. Это просто западло, вот как оно называется.
        Ближе к ночи она всё же отозвалась.
        — Виталик?  — у-у ты, лапочка. Невинна, как трусики Мальвины. Ну как такую обругаешь, даже несмотря на то, что все в Звёздочке круглые сутки должны быть на связи?
        — Вика, бабло мне надо.  — Я понимал, что как-то неправильно начал разговор, не в той тональности и не с теми обертонами, но делать было нечего.  — Можно взаймы, а можно и просто так.
        — Ой, я не знаю, осталось ли у меня. Я потратилась в последние дни. Тебе сколько надо?
        — Триста тысяч для верняка.
        — Триста…  — ни малейшего удивления. То ли натренирована, то ли действительно не деньги.  — Ну, я посмотрю, сколько там на карточке осталось, только, знаешь, мне кажется, триста не наберётся. Тысяч сорок если. Но если хочешь, я у мамы попрошу, она не откажет. Только ей надо объяснить, на что они мне нужны.
        — Ладно, не торопись,  — я понимал, что это тот же самый облом.  — Ты где вообще находишься?
        — В Питере. В гости ездила. Знаешь, в Эрмитаж ходила. Там столько интересного!.. Хотя капиталюги относятся к нему наплевательски.
        — Ну ладно, до скорого!
        — Ой, слушай, а тебе Антон не звонил? Мне только что. Он это… Ну, как бы собирает всех. Как обычно.
        — Когда?
        — Завтра ночью. Ты понимаешь где?
        — Понимаю, понимаю. Пока.
        Вот ещё и Гарибальди тему мутит. Видимо, снова приказ от Политбюро. Опять надо Родине послужить.
        Почти тут же раздался звонок от Антона. Так и есть. Общий сбор.
        Ну ладно, послужим. Раз Родина просит.


        В день сходняка я ещё один вариант решил прощупать. Тухлый, конечно, но мало ли. Вдруг чего получится.
        Вариант имел отношение к Пятачку. Он, само собой, не миллионер, но и не бедствующий. В «Российской газете», в общем-то, ничего так платили по моим данным. За пять лет добросовестной канители, что Пятачок там утоптал, скопить кое-чего можно было. Просто поговорить надо правильнее, объяснить значимость момента. Так-то он хороший парень.
        Думал прямо в редакцию к нему наведаться, но войти в здание не успел, потому что прямо у дверей столкнулся лицом к лицу с ним самим. Борька вместе с фотографом собирался в Дом правительства на пресс-конференцию с министром финансов. Фотографа этого я пару раз прежде видел — смурной такой мужик, но вроде нормальный.
        — Ну поедем, поедем,  — хлопнул меня по спине Борис, едва я принялся невнятными намёками разжёвывать о цели визита.  — На месте поговорим.
        Я безропотно уселся вместе с ними в редакционную машину, полагая, что как вылезем, так и перетрём, но, едва машина тормознула у Белого дома, они с фотографом тотчас помчались к вызывающей некоторый трепет и стойкое желание закидать её гранатами резиденции капиталистических министров.
        — Ты без… этого?  — на ходу шёпотом поинтересовался Пятачок.  — А то там рамка.
        Про ствол спрашивал. Я был налегке. Да и внутрь заходить не собирался.
        У входа вроде как тормознул — мол, здесь вас подожду,  — но Борька подталкивал в спину: шагай, шагай. На входе, не предъявляя удостоверения, он бросил охраннику дежурное «Пресса»,  — и тот даже не предпринял попытки нас остановить, лишь добродушно пожурил: «Уже началось!» — и втроём мы беспрепятственно преодолели его бдительные, но добрые очи. Нехитрый трюк мне понравился — в будущем, возможно, придётся это здание захватывать, так что надо занести в наработки.
        В конференц-зале почти такой же добродушный, как охранник, министр — вроде бы Аливердиев была его фамилия, он недавно сменил ликвидированного бойцами Комитета Кудрина, это был наш третий крупный успех после Чубайса и Шохина — уже душил занимательной арифметикой присутствующих журналюг. Мне от такого добродушия даже стыдно стало: вот ведь, за что-то не люблю этих милых граждан. Мы с Пятачком уселись сзади, на предпоследнем ряду, фотограф отправился на передовую ловить моменты.
        — Я родом с Кавказа,  — объяснял с обаятельным акцентом министр девчушке-журналистке,  — а там экономика, в маленьком таком понимании, целиком и полностью базируется на бытовом укладе. Вот не отключает кто-то из соседей электричество, стереосистема там, кинотеатр домашний там, пять компьютеров там, а счётчик он себе специально сломал, чтобы платить по среднестатистическим величинам — соседи приходят к такому зарвавшемуся индивиду и говорят: «Ая-яй-яй, дорогой! Нехорошо поступаешь! Почему мы за тебя должны доплачивать энергопоставляющей компании? Там люди стараются, работают, драгоценное электричество до нашего дома доводят, а из-за того, что у тебя счётчика нет, твоё потреблённое электричество на нас записывают. Ты смотри, уважаемый, мало ли что с тобой может приключиться безлунной ночью!» И сосед отвечает: «Вах-вах-вах, виноват глубокоуважаемые мои, сегодня же счётчик куплю, а пять компьютеров на помойку выкину, потому что там одна порнография, которую приличному человеку смотреть стыдно». Вот так у нас проблемы решаются. Это хороший пример для всей России. По-простому, по-дружески загляните в
соседнюю квартиру, посмотрите, что там за электроприборы работают и честно ли за них хозяин расплачивается — и я уверен, он постесняется тех, с кем рядом живёт, обманывать. Вот так и снизятся ваши счета за электричество.
        — И всё же,  — лопотала девчушка,  — может быть, дело не в соседях, а в произволе энергетических компаний? В том, что цепочка поставщиков от электростанции до рядовых потребителей насчитывает по четыре-пять организаций, и каждой надо кормиться?
        — Ой, какие слова нехорошие вы употребляете — произвол, ещё там что-то…  — морщился министр.  — Нельзя так о людях труда, разве можно так. Я вам сугубо как пример электричество привёл, это собственно и не моя стезя. Я сказать вам хочу, что только сообща, всем миром мы можем решить возникающие проблемы. Да, времена нелёгкие, не на всех денег хватает, но о социальной сфере мы никогда не забывали, она всегда у нас в приоритетах ходит. Только ради людей работаем. А вы с какими-то намёками грязными…
        Борис записывал всю эту ахинею на диктофон. Едва заметно морщился.
        — Сегодня сбор,  — сказал он мне.  — Знаешь?
        — Угу.
        — По какому поводу?
        — Не в курсе.
        Ну, пора и о деле.
        — У тебя как насчёт копейки лишней?  — поинтересовался я.
        — Если действительно речь о копейке идёт,  — улыбнулся он,  — то имеется. А если же ты фигурально выразился, то не знаю.
        — Ну, можно сказать фигурально. Мне тысяч двести нужно.
        — Ого!
        — Ну, вообще-то триста, но эту вещь, я думаю, и дешевле можно взять.
        Пятачок, как и Белоснежка, о целях этого финансового запроса, деликатно не интересовался.
        — Ну, не знаю, если очень нужно…
        — Очень нужно!
        Боря посерьёзнел, задумчиво вглядывался в фигуру кривляющегося министра и вроде как раздумывал.
        — Если очень нужно, то дам,  — ответил он.  — Хотя это и несколько напряжно мне.
        — Ну, если напряжно…
        — Дам, дам…
        Пятачка стало жалко. Копил несколько лет эту пару-тройку сотен тысяч, свадьбу, может, хотел справить, или на что другое собирал, а тут вдруг я нарисовался со своими безумными планами. И ведь не смогу я ему эти деньги вернуть.
        — Ну ладно,  — сказал я,  — не грузись. На следующей экспроприации пожирнее кусок себе оставим.
        — Да чего ты!  — стрельнул он в меня упрекающим взглядом.  — Я же сказал, что дам.
        — Не, ну если тебе тяжело это…
        — Нормально. Переживу.
        — Я ведь не настаиваю, не требую. Сугубо исходя из твоих возможностей.
        — Возможности позволяют,  — сурово отвечал Боря.
        — Ну ладно.
        Не возьму я у него ни копейки, понял я в это мгновение. Не смогу.
        Пресс-конференция меж тем подходила к концу.
        — Есть ещё вопросы?  — взирал юноша в очках, пресс-секретарь, в зал.
        — Не задашь вопрос?  — спросил я у Бориса.
        — Да пошёл он в жопу!  — отозвался тот раздражённо.
        Эмоциональная волна, как показалась, адресовалась мне. Нет, точно у него деньги брать нельзя!


        Дискотеки сейчас — фуфло полное. Ладно, если какой ремикс на советскую эстраду врубят, их, в общем-то, частенько ставят, а так, оригинальный музон — одно убожество. У каждого времени своя музыка, свои книги, свои фильмы. У нашего времени нет ни музыки, ни всего остального. То, что сейчас выдают эти дебилы, окопавшиеся от реальной жизни за своими пультами, это не музыка вовсе. Как там это называется? Рэпид блэкдрим? И ещё куча скомпонованных зарубежных словечек, которые не упомнишь? Там ни мелодии, ни даже ритма. Бездарная абстракция. Чем бездарнее — тем лучше. Потому что на дворе — эпоха бездарей.
        Нет, у меня не старпёрское сознание. Могу кое-что и кроме советских ансамблей, да англосаксонских хард-рок групп прошлого века послушать. В детстве, помню, в десятых годах, в ночных клубах ещё можно было потанцевать, поразвлечься как-то, получить удовольствие от диджейских находок. А сейчас что? Сам музыку уже никто не пишет, только через пользовательские программы — нажимаешь на выбор кнопку, добавляешь желательного настроения, глубины погружения в подсознание и ожидаемого выброса адреналина. Всё, программа выдаёт продукт. Но ни настроения в нём никакого, ни глубин погружения, а уж об адреналине и говорить не приходится. Бессмысленная последовательность звуков. Блевотина, форменная дрянь! Как они там выбирают в своём кругу лучших — одному богу известно. Я свою послеармейскую работу в ночном клубе в том числе и поэтому не любил — из-за музыки, что там звучала. Наизнанку выворачивала.
        Вот под такую дрянь и зажигали. Точнее, делали вид, что зажигаем. Хотя, кто его знает — Белоснежка, так та вроде вполне искренне колбасилась. Пятачок рядом с ней дрыгался, и тоже на вид отчаянно — но он больше, я всё же думаю, для маскировки, и чтобы девушке не скучно было. Кислая вокруг своей оси выдавала обороты, и что-то такое руками изображала. Умирающего лебедя. Её от такого музона точно мутило. Эх, нам бы с ней «Землян» сейчас, «Траву у дома»!
        Мы с Гарибальди и вовсе с места почти не двигались. Пятка, носик, топ-топ-топ. Ну, ещё руками туда-сюда. Долго, однако, никто здесь задерживаться не собирался: получим инструкцию и наххаузе.
        — Политборо инициирует акцию!  — стараясь перекричать децибелы невыносимого саунда, кричал Гарибальди.
        Время от времени кто-то был вынужден тупо переспрашивать, так как разобрать командира можно было не всегда.
        — Чё?  — не понял Пятачок.
        — Акцию!!!  — терпеливо проорал Гарибальди снова.
        — А, ясно.
        — Примерно то же самое, что прошлым летом!  — напрягал голосовые связки наш лидер.  — Конкретных целей нет. Пострелять, пошуметь, показать своё превосходство и неуязвимость. Желательно в районе Садового кольца.
        — Насчёт взрывов как?  — прокричал я вопрос.
        — Можно,  — закивал Гарибальди.  — Но не увлекаться. Дорогие машины, буржуйские магазины — не больше. Жертв среди мирного населения избегать.
        — Мусоров?
        — Их можно, но не увлекаться.
        — Понятно.
        — Когда выступаем?  — это Кислая.
        — Через три дня. Транспорт надо раздобыть самим. Шайтан, организуешь? Старенькая, но приличная иномарка. Белоснежку напрягать не будем, потому что машину придётся бросить.
        Ещё несколько минут мы танцевали молча. Похоже, всё, инструктаж закончен. Я вопросительно посмотрел на Антона — тот взглядом эту самую мысль подтвердил. Всё.
        Расходиться ещё рано. Надо с полчаса потусить, чтобы не вызывать подозрений. Мы стали рассасываться по территории танцпола. Я ухватил Гарибальди за локоть и потащил к бару.
        — Пойдём, выпьем,  — говорил на ходу.  — Я угощаю.
        Желание попросить у него денег возникло спонтанно. Вовсе не думал, но от него, показалось, исходила правильная аура. В общем, рискнул перетереть.
        Выпили по рюмке коньяка.
        — Дело такое…  — начал я.
        Антон молча и внимательно слушал, пока я рассусоливал ему про достижения Костикова, о которых он, впрочем, и сам имел вполне определённые представления, о значимости прорыва в параллельность для всего Сопротивления и для нас лично, расписывал в красках нашу жизнь и борьбу, которые явно станут богаче и насыщеннее, установи мы связь с Союзом, да и много чего ещё плёл, потому что, достаточно неожиданно для себя, почувствовал вдруг то, чего у меня и в помине не было — дар красноречия. На эти несколько минут он милостиво опустился на мою косноязычную сущность.
        О предыдущих попытках найти деньги я благоразумно умолчал. Гарибальди, едва я закончил, покивал, посмотрел куда-то вдаль, на отвязно танцующую группу размалёванных девок, а потом задумчиво произнёс:
        — Заезжал ко мне Брынза, рассказал о твоём к нему походе.
        Блин, вот гнида!
        — Просил присмотреть за тобой, чтобы ты не натворил глупостей.
        Всё, кирдык! Вот тебе и красноречие. И зачем я решил довериться Гарибальди? Он же службист, тупой исполнитель, потому его и сделали лидером Звёздочки.
        — Тебе не следовало к нему обращаться,  — с укором посмотрел на меня Антон.  — Это не тот вопрос, с которым надо выходить наверх, в обход всех правил. Ты вообще о Брынзе не должен знать.
        — Понятно!  — рубанул я.  — Пойду домой. Херовый здесь музон.
        — Деньги на солярий найдём,  — вдруг выдал Гарибальди.  — Сколько надо, триста тысяч?
        — Может, и двести хватит,  — удивлённый, поспешил я его успокоить.
        — Есть в кассе такая сумма. Завтра же купим. Правда, что потом будем делать, не знаю. Выходит, надо будет на акции под шумок где-нибудь в магазине бабло увести.
        — Да не проблема!
        Он помолчал.
        — Я всё же полагаю, надо пытаться найти коридор, если есть хоть призрачная надежда,  — сказал затем.  — Пусть там наверху что хотят думают, а нам это только пользу принесёт.
        Чёрт, я был готов расцеловать этого человека!
        Да и Союзе побывать жуть как хочется,  — подмигнул он мне.



        Глава пятая: Не отрекаются, любя

        — Нормальный агрегат, нормальный,  — кивал Никита на ходу, рассказывая мне о доставленном к нему сегодня днём солярии. Мы встретились у станции метро, прошлись пёхом, и вот парадный вход института имени Баумана уже маячил перед взором. В этой обители науке мне бывать не приходилось. Я вообще в «приличные» места редко выбирался, воротило от них.  — Уже начал подключать его к своим приборам. Поначалу думал все эти лампы убрать, а потом покумекал — мать моя женщина, так их же можно напрямую использовать для создания минус-поля! Там ведь без разницы, через какие источники в саркофаге возникнет пространственный вихрь. Почему его нельзя сделать с помощью света? Светом даже лучше, у него длина волны вполне подходящая, его там много, он мощный. В ближайшие дни вплотную возьмусь за работу.
        — Ну и хорошо,  — отвечал я.  — Ты давай уж, оправдай возложенные на тебя надежды.
        — Гарантировать, конечно, ничего не могу. Это не добыча угля, план не поставишь.
        Мы вошли внутрь здания. Охранник вяло колыхнулся, потом узнал Костикова и ответил на его кивок едва заметным движением головы.
        — А этот?..  — показал он на меня.
        — Это со мной,  — отозвался Никита.
        — Записать надо.
        — Записывай,  — запросто так, снимая во мне напряжение, ответил Костиков.  — Это аспирант, научную работу у меня пишет.
        — А ректор в курсе, что он будет присутствовать?  — открывал массивную тетрадь дотошный охранник.
        — В курсе, в курсе!  — убедительно вещал Никита.  — Он сам и пригласил.
        — Ничего мне не говорил.
        — Ну правильно, скажет он тебе! Ты ж не заместитель ему.
        — Как звать?  — взглянул на меня пристально охранник.
        — Канарейкин Валентин,  — выдал я первое пришедшее в голову имя.
        Вроде не запнулся. Охранник накарябал имя в тетради.
        — Записываю: пришёл с Константиновым,  — сообщил он весомо Никите. Мол, на тебе вся ответственность.
        — Записывай, записывай!  — махнул рукой Никита.  — Слышал?  — прикольнулся он, едва мы отошли от проходной.  — Фамилию мою не помнит, а пишет чего-то. Клоун, блин.
        Мы разделись в гардеробе и поднялись на третий этаж в достаточно просторную аудиторию. Точнее, пожалуй, в обыкновенный кабинет, потому что места для слушателей были здесь расположены не амфитеатром, как бывает — сужу по фильмам — в институтах, а на одном уровне с преподавательской позицией. Этот просторный кабинет был уже почти под завязку заполнен: бородатые, плешивые и очкастые мужики с благородной осанкой и мощными интеллектуальными морщинами, такие же высокомерные и несвежие дамы, а также кое-кто и помоложе, включая совсем уж зелёных юношей и девушек, видимо, избранных студентов,  — все они сидели, ходили, негромко общались и явно пребывали в нетерпении, предвкушая встречу с необычным собеседником. Костиков кивнул некоторым, с парочкой поздоровался за руку. Мы уселись за самую дальнюю парту, она, на наше счастье, оказалась свободной, и принялись так же нетерпеливо ждать.
        Ожидание длилось недолго. Буквально через пять минут в кабинет вошла небольшая делегация из четырёх человек. Двое из них, пожилая дама и достаточно молодой мужчина, на ходу отстали от группы, усаживаясь за свободные места где-то спереди, а двое остальных — высокий, бородатый, симпатичный такой мужик с обильной сединой в волосах и в разноцветном свитере и шедший чуть поодаль очкастый плюгавенький карлик в костюме и с галстуком — прошагали за преподавательский стол. Бородач уселся — я так понял, именно он и был героем, ради которого все собрались здесь — а карлик, остановившись у стола, подождал, пока в кабинете установится тишина и произнёс вступительное слово.
        — Добрый вечер, уважаемые коллеги,  — начал он. Видимо, это был то ли ректор института, то ли декан факультета. Скорее всего, ректор — держался представительно.  — Как вы наверняка знаете, вот уже неделю с лишним у нас в институте работает новый сотрудник. Может быть, вы встречали его в коридорах. Человек он в высшей степени необычный, я даже не знаю, стоит ли говорить, каким образом он у нас появился…
        — Стоит, стоит,  — закивал бородач.
        — Стоит, значит… Ну, в общем, он прибыл к нам из параллельного Советского Союза.
        — Точнее, удрал оттуда,  — усмехнулся герой вечера.
        — Да, вот прямо таким образом. Мы решили сегодня провести встречу с преподавательским составом физико-математического факультета. Аспиранты здесь, я вижу, студенты даже, хотя никто их не звал.
        — Да пусть, что вы!  — снова подал голос учёный беженец из СССР.  — Я ни от кого не прячусь. Со всеми рад пообщаться.
        — Ну всё же, Василий Павлович, случай не рядовой. Безопасность требуется особая, по телевизору видели наверное, что тут у нас делается.
        — Да ничего мне не будет!  — так же весело отмахнулся бородач.  — Я им не нужен, с меня взять нечего.
        — В общем,  — поспешил закончить с представлением карлик,  — прошу любить и жаловать: Василий Павлович Иващенко, доктор физико-математических наук, лауреат Ленинской, Ленинской ведь?  — уточнил он у добродушно улыбавшегося советского перебежчика — да, Ленинской премии, человек, на мой взгляд, просто героический, с риском для жизни переместившийся из параллельного советского ГУЛАГа в нашу Россию. И вот сейчас мы имеем уникальную возможность поспрашивать его о жизни в Союзе. Хотя, я думаю, не все вопросы будут сегодня уместны.
        — Все будут уместны, все,  — таким же широким жестом, что и раньше, располагал к себе слушателей Иващенко.  — Спасибо, Валерий Иванович, спасибо. Ну что,  — окинул он взглядом публику,  — я уж, наверное, вставать не буду, долгий разговор всё же предстоит… Я тогда вкратце о себе расскажу и о том, как принял это решение — бежать из Советского Союза в Россию.
        Бородач вроде как задумался, собираясь с мыслями, кашлянул в кулак, и продолжил:
        — Начнём с того, что я с детства являюсь ярым и непримиримым антикоммунистом. От коммунистического строя пострадала вся моя семья: оба деда, отец, брат отца. Мать после смерти отца в тюрьме влачила жалкое существование, работала уборщицей. В общем, коммунизм с самого рождения стал для меня абсолютно неприемлемой идеологией, философией смерти, учением в чём-то даже страшнее фашизма. Удивительное дело: мой двойник на этой стороне, то есть тот же Вася Иващенко, которому суждено было родиться и жить здесь, в свободной России, как я только-только узнал, погиб от рук прокоммунистических молодчиков ещё пятнадцать лет назад. Их здесь, я гляжу, хватает — бедные, обманутые молодые люди, да вразуми их Господь! Он не был учёным, он был обыкновенным инженером на заводе — и вот, отправился однажды на митинг против коммунистического реванша. Подробностей я не знаю, но, насколько известно, эти нелюди, эта красная плесень на теле человечества, это разнузданное хулиганьё, вломились в толпу протестующих с цепями и кастетами, били всех направо и налево, вот и пробили мне, то есть тому Василию голову, отчего он на
месте скончался. В общем, всё это очень печально… Тем не менее, благодаря природной злости и настырности, я сумел поступить в институт, затем в аспирантуру, потом, устроившись в научно-исследовательский институт министерства обороны, стал заниматься различными проблемами и задачами, в основном, увы, связанными с разработкой оружия. Я признаю совершенно отчётливо: это несмываемое пятно на моей биографии. Прощения мне нет, создавать оружие для коммуняк, которые потом истребили им полчеловечества — это величайший грех. На том свете, если он есть, мне за это воздастся сполна. Я был, однако, не самым худшим советским учёным, имею множество научных трудов, публикаций, ряд открытий. Премией даже Ленинской одарили. У коммунистов я числился на хорошем счету. Однако, с того самого возраста, когда меня посетило какое-то начальное, ещё примитивное понимание окружающей действительности и того зла, что пребывает в ней, а под злом я, разумеется, имею в виду коммунистическую идеологию, я постепенно становился диссидентом. Внутренним, так сказать, диссидентом, потому что там, в параллельной для вас реальности, как вы
знаете, с недавних пор уже не существует свободного зарубежья, весь мир находится под коммунистической пятой и бежать из страны в страну не имеет смысла. Так вот, я уходил в себя, даже пытался вместе с неравнодушными друзьями создать какое-то движение Сопротивления, чтобы объяснять людям о том, что же это за чума такая, коммунизм, чтобы противопоставить ему что-то, но, увы, друзья гибли один за другим, остававшиеся в живых думающие люди предпочитали превращаться в глупцов, потому что так легче жить, а оболваненные народные массы, как послушное быдло, всё жарче и трепетнее принимали античеловеческие коммунистические постулаты. Народу, по правде говоря, нравилась вся эта военщина, эти захваты беззащитных стран, развевающиеся красные флаги на правительственных зданиях зарубежных государств. У русских, надо признать, есть что-то такое патологически врождённое, какая-то природная склонность к покорению других народов и навязыванию им своего образа жизни. Так вот, с каждым годом жизнь моя становилась всё тоскливее и страшнее. Я безумно люблю свою Родину, но оставаться в ней больше не представлялось никакой
возможности. Я не видел ни малейшего выхода и уже начал подумывать о самоубийстве, как о решении всех проблем, но вдруг, как благостный гром среди чёрного коммунистического неба, прозвучало известие об открытии параллельного измерения, в котором коммунизм повержен, в котором существует свободная демократическая Россия, в котором люди строят будущее исходя из свободных представлений о личности и собственности, а не под кнутом надсмотрщиков. Вы не поверите, я плакал, узнав об этом! Я просто рыдал навзрыд, потому что это было настоящим чудом, божественным озарением — принести в наш унылый мир, в мой персональный ад такой мощный луч надежды. Разумеется, о свободном перемещении в Россию не могло быть и речи, коммуняки тут же превратили открытие нового свободного мира в инструмент для собственной идеологии, а та эмиграция, о которой они постоянно говорят, якобы существующая, я имею в виду официальную эмиграцию из СССР в Россию, так я в неё просто-напросто не верю! Я сейчас навожу здесь справки, чтобы встретиться хоть с кем-то из тех, кто будто бы эмигрировал из Союза, но пока мне не предоставили о них
никаких сведений. Я подозреваю, что таких людей может вовсе не существовать. Их просто-напросто расстреляли коммунисты. Выявили неблагонадёжных — и расстреляли, объявив о том, что отправили их в Россию. В общем, я понимал всё это с самого начала и о так называемой официальной эмиграции даже не задумывался. Я знал, что меня, советского учёного, да ещё разработчика оружия, просто поставят к стенке — хлоп-хлоп, и готово. И тогда я стал работать над созданием собственного канала для пересечения параллельных измерений. Ведь, рассуждал я, если это явление кто-то открыл, то почему же я, физик, не могу сделать то же самое? Дела, однако, продвигались с трудом, но вскоре мне улыбнулась удача: меня перевели работать в то самое подразделение министерства обороны, в тот самый институт, который занимался изучением вопросов перемещения в пространстве и времени. Да, представьте себе, коммунисты и о покорении времени мечтают. Причём, не исключено, что в самом скором будущем они его подчинят. Это станет воистину вселенской трагедией. Итак, я начал работать в этом подразделении, впрочем, занимаясь лишь второстепенными
теоретическими вопросами. Непосредственно в тех боксах, где происходит скольжение в параллельность, я не бывал ни разу. Тем не менее, мне стала доступна чрезвычайно ценная информация, а, прежде всего, я узнал самый главный принцип, благодаря которому возможно путешествовать из мира в мир, а также методы, по которым этот принцип может быть осуществлён. То есть, попросту говоря, мне стало известно, как создать пространственную машину. И я, ежедневно рискуя быть разоблачённым и расстрелянным, в домашних условиях стал её строить.
        Дальше следовал душераздирающий рассказ о том, как наш герой из кухонных кастрюль (ну, или чего-то такого) сотворил чудо-агрегат — а гадкие соседи-стукачи, разумеется, заподозрили неладное и принялись бомбардировать анонимками Комитет Государственной Безопасности, от чего приходилось при каждом звонке в дверь разбирать пространственную машину снова на кастрюли, а затем опять собирать — написал на стене своей квартиры нецензурное послание в адрес коммунистического строя, выкурил папиросу «Беломорканал» (других, якобы, там нет), смачно плюнул с балкона на всю советскую власть, залез в железный гроб (он так и сказал «железный гроб», что нас с Никитой чрезвычайно порадовало — значит, мысль наша двигалась в верном направлении) и…
        — И вот то ли умер, то ли переместился в рай,  — попытался пошутить Иващенко.
        Шутка, надо сказать, не прошла. При слове «рай» аудитория как-то напряглась и поёжилась. Ну ещё бы, называть всю эту окружающую срань раем! На такое даже самые беспредельные либералы-западники не решались.
        — Сразу скажу,  — сообщил Иващенко,  — что здесь меня встретили чрезвычайно тепло. Правда, господа из соответствующих органов — друзья, вы не поверите, какое блаженство произносить вслух слово «господа»!  — попытались меня несколько ограничить в перемещениях. Я был категорически против. Не для того я сюда убегал, чтобы сидеть по подвалам да бункерам, пусть и оборудованным по последнему слову техники. Я стремился к людям, в самую гущу жизни, поэтому настойчиво стал проситься на преподавательскую работу по физико-математическому профилю. Сейчас, когда такую возможность мне предоставили, я просто счастлив.
        Бывает же такое: с виду человек вполне тебе симпатичен. Увидев этого добродушного беженца, в первую минуту я подумал, что даже не отказался бы выпить с ним, присядь он за мой столик где-нибудь в «Прожекторе перестройки». В нём есть стать, порода какая-то особая. У него глаза блестят интересно. Но едва такой симпатичный человек начинает говорить, как понимаешь, что перед тобой подлый и гадкий враг. Что никакого согласия между ним и тобой не возможно во веки вечные. Что на таких глупых людях, наивно сопоставивших свой ограниченный индивидуальный опыт с мировой историей, сделавших из этого сопоставления примитивные выводы и восставших против самого главного, стержневого стремления человека — стремления к справедливости — и распространяет свою вонючую длань по эту и, оказывается, ещё и ту сторону бытия омерзительно-алчный капитализм. Я давал себе зарок просидеть всё время, сколько бы эта встреча ни длилась, молча, но котелок с первых же минут принялся закипать.
        Первый же вопрос, который задали Иващенко, более всего интересовал и меня. Дедок-профессор, сидевший в первых рядах, сугубо практично поинтересовался:
        — Разрешите узнать, милостивый государь, что же произошло с вашими разработками по теории и практике перемещения в параллельные вселенные. Это же очень интересно. Наверняка вы как-то фиксировали свои достижения и находки. Случайно, не собираетесь заниматься тем же у нас в институте?
        — Вы знаете,  — немного стушевался перебежчик,  — все эти сведения, все эти научные данные являются здесь государственной тайной. Я дал подписку об их неразглашении. По большому счёту Российскому государству они не нужны, этими знаниями соответствующие учреждения и структуры обладают. Что касается меня лично, то да, было бы интересно продолжить разработки в этом направлении, заняться кроме пространственных вопросов вопросами времени, к примеру, и, может быть, я когда-нибудь ко всему этому вернусь. Пока же, увы, я вынужден взяться за более локальные проблемы. Всё же вы должны понимать, что со стороны официальных властей России ко мне ещё существует некоторое недоверие. Представьте себе, они даже проверяли абсурдную версию, а не засланный ли я казачок, так что мне в какой-то степени ещё предстоит доказать свою лояльность к этой общественно-политической системе, хотя доказывать на самом деле нечего. Но вот так всё, так. Я отношусь ко всему с пониманием, я был готов к этому и, более того, я вполне мог бы продолжить мои разработки и здесь, но где-то в закрытом институте, что меня категорически не
устраивало. Я хочу жить настоящей, полнокровной жизнью. Только ради этого я сюда и перемещался.
        — В Союзе у вас кто-нибудь остался?  — спросил женский голос.  — Семья, дети?
        Вопрос тоже оказался не совсем тем, что хотел бы услышать Иващенко. Несмотря на все его широкие жесты.
        — Я был женат некоторое время тому назад. У нас родился сын, но через десять лет брака мы с женой, мягко говоря, охладели друг к другу и развелись. Она тоже учёный, ей предложили место в одном из научных центров в США, она зачем-то согласилась и вместе с ребёнком — сейчас ему уже семнадцать — уехала работать в разрушенную ядерной войной, умирающую Америку. К сожалению, я не смог её удержать. Последние несколько лет мы не общались.
        — Им ничего не будет за то, что вы бежали из Союза?  — поинтересовался тот же сердобольный голос.
        — Кто его знает?! По крайней мере, надеюсь, что всё обойдётся. Хотя… Коммунисты — это законченные изверги, они на всё способны. Но я отгоняю от себя плохие мысли: мы с супругой слишком давно не общались, чтобы она могла быть им интересна с каких-то там аспектов государственной безопасности. Гораздо сильнее меня волнует здоровье моего сына. В Штатах, точнее, в том, что от них осталось, до сих пор жуткая радиоактивная обстановка. Дикие мутации. Об этом официально не говорят, но до меня доходили слухи и даже фотографии тех ужасающих существ, в которых превращаются там люди. Сложите воедино все фантастические произведения о последствиях ядерной войны — и вы получите объективную картину этого чудовищного коммунистического преступления.
        «Подлая ложь!» — хотел крикнуть я в это мгновение.  — «Где доказательства? Нелепые слухи да картинки, скроенные в Фотошопе — вот и вся твоя аргументация?!» — но неимоверным усилием воли сдержался.
        — А что вообще представляет собой этот коммунизм?  — задавал предателю-перебежчику вопрос мужчина средних лет.  — Я имею в виду, с экономической точки зрения. Как он выглядит на самом деле? В тех телевизионных репортажах из Союза, что мы видим, он предстаёт, честно говоря, весьма соблазнительно: отсутствие денег, всесторонняя социальная поддержка.
        — О, все эти репортажи — сущая профанация!  — воскликнул Иващенко.  — Не верьте ни единому слову. Деньги-то коммуняки отменили, правда, не везде, зато людям приходится жить впроголодь. По сути, это та же самая карточная система. Больше определённого набора продуктов или каких-то других товаров в одни руки взять нельзя.
        Вот тут уж я не выдержал.
        — А зачем больше-то?  — крикнул с места.  — Все получают по потребностям.
        — Зачем больше?  — усмехнулся бородач.  — Ну, а вдруг вы захотите чего-то оригинального. Немного разнообразить этот унылый продуктовый паёк. Съесть, скажем, не два яйца, а четыре, выпить не бутылку пива, а три. Душа, знаете ли, требует разнообразия.
        — Думаете, вы здесь будете есть и пить всласть?  — снова подал я голос.  — На ту зарплату, что получают институтские преподаватели, можно только штаны поддерживать. Подождите, вы ещё вспомните эту так называемую карточную систему добрым словом.
        И народ, я видел, понимал моё негодование. Десятки глаз, устремившиеся в мою сторону, искрились сочувствием. Они же всей шкурой, эти униженные капиталистическим режимом институтские таланты, успели за последние десятилетия прочувствовать собственную никчемность. Осознать ту ничтожную обслуживающую роль, которую отводили им на собственном празднике жизни капиталюги.
        — Вы знаете,  — поднялся ещё один дедок,  — я в продолжение вот этого скепсиса, который прозвучал сейчас из уст молодого человека, хочу вот о чём вас спросить. Или даже не спросить. Право слово, на мою реплику, пожалуй, и не стоит давать ответ. Дело в том, что, несмотря на все те ужасы, о которых вы нам рассказываете и в правдивости которых лично я не сомневаюсь, всё же та система, которая сложилась в реальности, откуда вы к нам прибыли, она для многих выглядит чрезвычайно привлекательно.
        — Вы правы, вы правы,  — мудро и печально кивал Иващенко.  — К сожалению, это так. Заблуждающихся людей хватает.
        — Согласитесь: при всей своей лживости коммунистическая идеология апеллирует к гораздо более значимым человеческим ценностям, чем идеология капиталистическая. При капитализме мы сами, порой откровенно блуждая впотьмах и натыкаясь на шипы цинизма, вынуждены находить или даже рождать в себе заново такие понятия, как справедливость, гуманизм, милосердие. Тогда как коммунизм поднимает их на щит и, быть может, неумело, но всё же настойчиво призывает нас им соответствовать.
        — Вот здесь я уже не могу с вами согласиться,  — отвечал перебежчик.  — Что лучше: жить в циничной, но честной реальности, которая чётко говорит нам, что природа человека такова и нам никогда её не исправить, или в слащавой, заманивающей благостными посылами, будоражащей волнующими образами, но насквозь лживой тюрьме? Я выбираю первое.
        — Да не жили вы в этой честной реальности!  — снова не сдержался и крикнул я.  — О чём вы вообще рассуждаете? Вы взвоете здесь через год.
        Люди одобряюще зашевелились, кто-то даже негромко зааплодировал. Нет, подлые агитаторы мракобесия, никогда вам нас не одолеть! Потому что народ с нами. Пусть сознание у него изнасиловано и порабощено, но душой он всегда к справедливости потянется.
        — Вы, молодой человек, так активно отпускаете в мой адрес колкие реплики,  — улыбался мне Иващенко,  — что я уже начинаю подумывать, будто партийные органы вас вслед за мной из Союза прислали!
        Мой дорогой народ, лишь секунду назад бывший на моей стороне, тут же меня предал и засмеялся этой дебильной шутке.
        Впрочем, про партийные органы, дядя, ты, пожалуй, прямо в корень зришь.
        Я поднялся с места.
        — Не знаю, для чего вы решили выступить добровольным агентом нашей недоразвитой и продажной власти,  — заговорил я, пытаясь удержать пылающий в груди огонь и не броситься на этого провокатора с кулаками,  — но как человек образованный и, как я погляжу, смелый, вы должны найти в себе мужество посмотреть фактам в лицо.
        — Каким именно фактам?  — раздражённо перебил меня Иващенко.
        — Фактам, которые вы излагаете,  — продолжал я.  — Вся ваша обида на коммунистический строй, с которой вы тут так эмоционально и витиевато с нами делитесь, она, знаете ли, детская какая-то. Вот там мне конфетку не дали, вот здесь лишнюю бутылку пива отобрали. Давайте сопоставим наши миры, наши политические формации сугубо по математическим выкладкам: кто впереди по научно-техническому прогрессу, по медицинскому обслуживанию, по образованию, по социальной защищённости, да и по всему остальному.
        — Ну давайте, давайте,  — с кривой ухмылкой продолжал язвить недовольный бородач.
        — Вот вы в начале вашего выступления рассказали о том, как было открыто существование параллельных вселенных. Из ваших слов следует, что открыто оно было советскими учёными. Я правильно понимаю?
        — Да, это они открыли,  — согласился Иващенко.  — Позвольте, так кто же говорит, что коммунисты не уделяют внимание науке? Они уделяют, ещё как, только всё это делается исключительно в захватнических интересах.
        — Так дело в том,  — не давал я ему перехватить инициативу,  — что здесь, в России, преподносят это открытие как наше собственное. Якобы это мы окно прорубили в Советский Союз, а не они к нам. Вы хотели прорваться в честный мир, так вот вам первое же разочарование: наша страна от начала до конца скроена изо лжи. Никогда российские учёные не могли сделать такое открытие, потому что вся российская наука находится в жопе. Одно название только осталось.
        — Ну нет, это вы перегибаете палку…  — отчаянно мотал головой герой-перебежчик.
        — Дальше: медицинское обслуживание и образование. Тут и сравнивать нечего. Вы говорите: несмотря на то, что репрессировали моих родителей, я сумел получить хорошее образование. Да, там, в Союзе, это возможно. Репрессированы твои родители, пьют ли они безбожно, или их вообще никогда не было — тебя обучат в школе, ты поступишь в институт, ты станешь образованным человеком. Здесь же если у твоих родителей нет средств на твоё обучение, то дорога тебе только в обслугу. Официант, уборщица, дворник, грузчик — вот всё, на что ты можешь рассчитывать. То же самое с медициной: есть деньги — будешь здоровым, нет — подыхай. Никому ты на хрен не нужен.
        — Не преувеличивайте!  — кривился Иващенко.
        — Надеюсь, о том, что социальная защищённость в Союзе на порядок выше, вы и сами догадываетесь. Кто бы ты ни был, хоть последний кусок дерьма, тебя всё равно не бросят. Будут лечить, исправлять, улучшать, делать всё, чтобы ты вписался со всей своей гнилой натурой в гармоничное советское общество. Здесь же никому ни до кого нет дела. Здоров ты или болен, живёшь или давным-давно умер — всем насрать, просто-напросто насрать. Здесь научили людей ненавидеть друг друга, вся философия жизни строится на этом. Не дай бог, ты протянешь руку помощи ближнему — значит ты лох и неудачник. Здесь общество пожирает само себя. И во всём виновата система: создавшим её кажется, что они подчинили себе большинство и эксплуатируют его в своих интересах, но такое невозможно, не может одна часть компьютерной системы наживаться на другой. Компьютер перегорит, сдохнет. А общество — это та же самая компьютерная система. Гибнет одна часть — погибнет всё остальное.
        — Ну а вы-то хоть кому-нибудь руку помощи протянули?  — спросил вдруг меня провокатор. Сложив руки на груди, он взирал на меня сейчас как древнегреческий мудрец на своих современных интерпретаторов, которые присобачили к его учению какие-то невероятные домыслы.
        — Ну а самое главное заключается в том,  — проигнорировал я этот выпад,  — что вы просто предали свою Родину. Родину, которую вы якобы любили.
        — Я продолжаю её любить!  — воскликнул Иващенко.
        — Тогда вы наверняка знаете строку из старой советской песни. «Не отрекаются, любя!» — вот как она звучит. Вы думаете, вас встретят здесь как героя и будут носить на руках за этот якобы подвиг, который вы совершили? Ничего подобного! К вам будут относиться как к обыкновенному предателю.
        — Я так понимаю, вы человек с ярко выраженными коммунистическими убеждениями,  — бородач пытался реагировать на мою эскападу спокойно, хотя получалось у него это с трудом.  — А раз так, то вы наверняка хотели бы эмигрировать в ваш вожделенный Советский Союз. Во-первых, я вам этого искренне желаю, а во-вторых, хочу спросить у вас: как вы будете называться в том случае, если у вас это когда-нибудь получится? Надо полагать, вы тоже предадите в таком случае Родину?
        Я понял, что зря рассказывал ему всё это. Врагам нельзя ничего доказывать, с ними невозможно вступать в диалог. Если ты это сделал, червоточина, которая гнездится в нём, переберётся к тебе. Диалог — это путь к поражению. Врага можно только уничтожать. Решительно и беспощадно.
        — То, что вокруг — это не моя Родина,  — зачем-то ответил я ему, усаживаясь на стул.
        — Позвольте, молодой человек!  — вдруг подал голос сидевший рядом с провокатором Иващенко ректор института.  — А вы, собственно, кто такой? Я что-то вас не помню.
        Пару мгновений я лихорадочно подбирал ответ, а потом вдруг расслабился. Что они мне сделать могут?
        — Значит, на пенсию пора,  — ответил ректору.
        Тот смутился, публика как-то напряжённо — не дай бог, начальник заметит — хохотнула. Ректор судорожно сквозь стёклышки очков вглядывался в меня, словно действительно усомнился в своей памяти и удивлялся тому, как же так получилось, что он забыл имя, фамилию и даже внешние данные одного из своих сотрудников. В это мгновение — на мою, да и на ректора тоже радость — перебежчику снова задали вопрос. Его просили поподробнее рассказать о подавлении личности в СССР и о зверствах коммунистов. Внимание публики переключилось на Иващенко — вновь почувствовав себя в своей стихии, тот принялся красочно живописать побасёнки о советских тюрьмах и концентрационных лагерях.
        — Сопротивление советскому режиму существует во всех возрастных, социальных и профессиональных группах. Лидеры коммунистов это отчётливо осознают, их эта ситуация раздражает, бесит, и они всеми способами пытаются выявить инакомыслящих. Проверки на лояльность начинаются буквально с детского сада. Если ребёнок недостаточно громко кричит «Слава КПСС!», его ставят на медицинский учёт. Если он и через год не начинает кричать эту варварскую фразу громко, ему ставят диагноз — слабоумие. Соответственно, помещают в специальное образовательное учреждение. Дальше цепочка отсева продолжается в школах, училищах, институтах, в трудовых коллективах. Психические заболевания — самая распространённая форма борьбы с инакомыслящими в Союзе. Если у человека шизофрения или идиотизм, это означает лишь одно — его считают неблагонадёжным. Хотя, на самом деле, он может и не быть таковым. В обществе царит атмосфера стукачества, взаимного подозрения, элементарного недоверия. Все следят за всеми. Больше половины жителей Союза, а сейчас уже и всей остальной планеты, потому что вся она стала Советским Союзом, хотя бы раз сидели
в тюрьме…
        — Я отчаливаю,  — шепнул я Никите.  — За мной не ходи. Если будут допытываться: мол, с тобой этот парень был, всё отрицай. Ничего не знаю, и всё.
        — Да ладно, обойдётся.
        Нагнувшись, за спинами людей я пробрался к двери и аккуратно выскользнул наружу. Вроде бы на моё передвижение никто не отреагировал.
        Уже за дверью я услышал, как беглого профессора спрашивали о генеральном секретаре ЦК КПСС Григории Романове.
        — Что он собой представляет? Здесь так мало о нём знают.
        — О, это сущий дьявол!  — отвечал Иващенко.  — Человек, более хитрый и жестокий, чем десять Сталиных.
        Я сплюнул на пол и поспешил к выходу.



        Глава шестая: Акция

        Подходящую иномарку взять так и не удалось.
        Выбрался из дома в три часа ночи, полазил по микрорайону, вроде попался «Форд» нормальный. Старенький такой, но с виду крепкий. Видимо, давно на приколе стоял, потому что под ним ещё сугроб снега виднелся, хотя на улицах снег практически сошёл.
        Вскрыл тачку, аппарат Никиты сигнализацию без сбоев отключал, за руль сел — здрасьте-пожалуйста, бензина ни грамма! Раньше я для таких случаев всегда бутыль с бензином с собой брал, чтобы хоть до заправки доехать, но у последних тачек, что уводить довелось, хозяева попадались заботливые, пусть литр, да держали в баке.
        Ладно обрубок шланга, скрученный, во внутреннем кармане куртки валялся. Ещё с прошлых походов. Вылез, открыл багажник — ну вот и здорово, канистра лежит. Подхватил её и отправился к скоплению колымаг, что чуть поодаль вдоль дома растянулись. Выбирать не стал, принялся сливать с крайнего «Жигулёнка».
        Прости, брат-пролетарий, это для революции.
        Только отсосал, только зажурчал бензин ручейком в канистру, как в одном из окон дома, этаже на четвёртом вроде, загорелся свет. Через мгновение на балкон выбрался мужик и благим матом заорал на меня. Видимо тот самый брат-пролетарий. Как он только разглядел мой силуэт в темноте!? Видимо, превратился со своей развалюхой в одно целое, уже на расстоянии чувствует, что с ней да как.
        Я поначалу не дёргался, сливал и сливал, но свет вдруг стал загораться и в соседних окнах, а из машины, что стояла невдалеке, выбрались два полусонных и взбудораженных подростка, видимо охранявших эту доморощенную стоянку. Я бы мог их, конечно, и стволом припугнуть, но слишком это получалось геморройно. Глядишь, сейчас и мужики из подъездов повылезают отбивать у грабителей своих четвероногих друзей, так что пришлось выдёргивать шланг из бензобака и рисовать ноги. Канистру им оставил — радуйтесь.
        Покружил ещё по территории — что-то зихер везде. То народ из подъездов, несмотря на сладкую предутреннюю дремоту, одним за другим выходит, то какая-то развесёлая пьяная компания на скамейке сидит и, жизнерадостно матерясь, зыркает по окрестностям взбудораженными очами. Не подобраться к тачкам.
        В общем, пришлось брать «Газель» — она вообще как-то нелепо стояла, с торца дома, перегораживая пешеходную дорожку, едва не воткнувшись носом в стену. Словно водитель был вдрабадан пьян, когда ставил её. Вполне возможно. Да к тому же, как выяснилось, не была включена сигнализация. Лёгкая добыча.
        Я подобрал ключ, открыл дверцу. С бензином всё в порядке. Даже больше, чем достаточно. Не знаю, может, Гарибальди и будет недоволен, что не иномарку подгоняю — тут троим взаперти придётся ехать, ну, двоим как минимум — но, с другой стороны, и преимущества свои есть. Спрятался, и не видно никого. Да и оружие легче перевозить.


        Гарибальди же мне вообще ни слова не сказал. Я ему было начал ситуацию объяснять, возникшие проблемы, а он только махнул рукой — ладно, мол, не о чем базарить. Мы из гаража — я даже не знал, его ли это собственный или чей-то ещё — погрузили в «Газель» сумку с автоматами, гранатомётом, запасными рожками, гранатами и тронулись собирать по городу Звёздочку.
        Рядом со мной посадили Кислую — вроде как парень и девушка за лобовым стеклом вызывают меньше подозрений, чем два парня. А остальные — Гарибальди, Пятачок и Белоснежка — залезли в фургон.
        Позвонил вдруг Костиков. Я едва его имя на дисплее телефона увидел, сразу понял, что он с недобрыми новостями.
        — Виталя!  — голос напряжённый, раздосадованный.
        — Говори быстро!  — ответил.  — Я за рулём, скоро вообще телефон отключу.
        — Короче, тут дела такие…
        — Ну живей, Никит, живей!
        — В общем, сгорел у меня солярий.
        Я поморщился.
        — В чём дело?
        — Что-то не так пошло. Переборщил с мощностью, видимо.
        — Это плохо, друг! Это очень плохо. Где я тебе другой достану? Мы деньги по сусекам наскребали.
        — Да я понимаю. Но здесь ведь постоянно экспериментировать надо, пробовать. Без неудач не бывает успеха.
        Я сейчас был слишком зол на него, чтобы вести эту позитивистскую дискуссию.
        — Ладно, отбой!  — крикнул в трубку.  — Что-нибудь придумаем.
        Блядь, мудила! Ну как так можно, а? Что за западло кромешное?!
        До десяти утра, официального начала акции, мы ещё успели почти два часа простоять у какого-то магазина на Красной Пресне. Я даже вздремнул слегонца, а когда стрелка приближалась к десяти, и Гарибальди вот-вот должен был получить сигнал, из магазина к нам выбралась тётка и, постучав в стекло, поинтересовалась, не бытовую ли химию мы им привезли.
        — Мы с подарочными наборами,  — ответил я.  — Не к вам.
        — Да вот и я подумала,  — заверещала она,  — чего это вдруг сегодня товар прислали, если только два дня назад был.
        Ровно в десять к Гарибальди пришла эсэмэска, и мы выступили.
        Никакого специального плана не было, но Антон, я знал, приблизительный маршрут и точки высадки в голове всё же держал. Это правильно, просто так, хаотично в городе шухерить нельзя. Как я понимал, каждой участвующей в акции Звёздочке отводилась определённая территория Москвы, район-два. Нам выпало, видать, ближе к центру. Объекты для атаки предоставлялось выбрать самостоятельно, правда, как можно было понять из туманных пояснений Гарибальди, некоторые потенциально интересные трогать всё же не рекомендовалось. У меня на этот счёт имелись некоторые собственные соображения, которые я, однако, предпочитал держать при себе.
        Чуть покружив, мы тормознули у здания на Пречистенке, где обитало сразу несколько фирм — какая-то юридическая контора, консалтинговая, риэлторское агентство и агентство турпутешествий. Народа в эти утренние часы на улицах было относительно немного, мы натянули на лица трикотажные гандончики с прорезями для глаз и рта, перекличкой проверили связь, не спеша выбрались наружу, швырнули к входу гранату — от взрыва вынесло дверь — постреляли по окнам и расположенным на высоте второго этаже двум видеокамерам, а потом закурили.
        Из здания стали выбираться перепуганные людишки: подняв руки над головой, кричали что-то, вроде «Не стреляйте, сдаёмся!», ложились лицом на грязный асфальт, кто-то, которые пошустрее, пытались убежать. Посмеиваясь, мы пустили пару очередей в воздух.
        — Долой частную собственность и эксплуатацию человека человеком!  — прокричала весёлая и румяная Белоснежка, разбрасывая ворох листовок, на которых исполнитель акции был указан чётко — Комитет по освобождению России от капиталистического ига. Мы никогда не шифровались.
        — Ментов подождём?  — спросил я у Гарибальди.
        — Если приедут пока курим — то подождём,  — ответил он.  — А если нет, то не будем.
        Мы особо не торопились, курили размеренно, с удовольствием, но менты не удосужились поспешить на встречу.
        — Никита солярий запорол,  — сообщил я Антону.
        Тот покивал головой, словно так и должно было быть. Слова не сказал в ответ, словно ему ни денег, ни запоротой мечты было не жалко.
        Полезли обратно в «Газель».
        — Мелко стелим,  — высказалась Кислая.  — Всё предпринимателей недоразвитых пугаем. Неэффективно это. Надо хотя бы по министерству какому пострелять.
        — А что нам мешает?  — пожал плечами Гарибальди.  — Я не против.
        Тронулись, я колесил по центральным улицам в поисках первого попавшегося министерства. Где какое находится ни фига не помнил. Впрочем, никогда и не интересовался.
        Первым на Смоленской-Сенной площади подвернулось министерство иностранных дел. Мне Кислая объяснила, что это оно. Так-то я не знал, хотя всю жизнь в Москве живу. Да и к чему мне знать об их жизни?
        Величественное здание, ещё сталинской постройки с высокими входными дверями, которые то и дело открывались, впуская и выпуская энергичных дипломатов, как нельзя кстати подходило для обстрела. Да, что там, оно просто просилось быть обстрелянным. В идеале — артиллерийскими орудиями. Увы, у нас имелся только гранатомёт с единственным зарядом.
        Возникла короткая заминка — кому из него стрелять.
        — Дайте мне,  — вызвался я, взгромоздил на плечо это неудобное оружие и, недолго прицеливаясь, нажал на спусковой крючок.
        Выстрел пошёл почему-то выше, чем я предполагал, граната разорвалась в верхней трети центрального корпуса здания, врезавшись в бетонный проём между окнами. Последствия от взрыва явно были незначительные, лишь в нескольких окнах посыпались стёкла.
        Какое-то время ровным счётом ничего не происходило. Лишь дефилирующие перед зданием дипломаты направили в нашу сторону свои просветлённо-испуганные взоры и поскорее поспешили миновать зону обстрела, да в министерских окнах нарисовалось несколько озабоченных физиономий. Мы постреляли из автоматов, Белоснежка разбросала листовки, а Пятачок зачем-то бросился разгонять и без того до усрачки напуганных международников, которые продолжали вытекать из входных дверей. Одного даже одарил пендалем — тот припустил по улице как гончая с родословной и медалями.
        Из здания вылез оценить обстановку сотрудник службы безопасности. Ну, как оценить: высунул голову, мелькнул краешком униформы, посчитал, сколько нас, и тут же скрылся. Охрана здесь наверняка вооружённая, я взял его на прицел, но вступать с нами в перестрелку эта публика явно не собиралась. Судя по тому, что из дверей никто больше не появлялся, они закрыли её на все имеющиеся замки. Должно быть, вызывают сейчас подмогу.
        Вскоре нарисовались менты. Аж на двух машинах, обе — дорожно-постовой службы. Гаишники. Это ерунда. Лохи, которые проезжали поблизости, а потому и были направлены к нам. Вообще-то в случае атаки на правительственные здания должны вызывать спецподразделения. Вот это было бы несоизмеримо серьёзнее. Впрочем, даже если эти герои-архаровцы из всех воспетых теледокументалистикой «Альф», «Бет» и «Гамм» (или как там у них погоняла?) и соберутся с нами встретиться, застать нас здесь они не успеют. Всё же задача у нас несложная — не контроль за зданием установить, а нанести точечный удар и скрыться.
        Мы заняли позиции, первыми открыли огонь. Менты попались не вот уж прям очковые, тоже отстреливались. Или, по крайней мере, делали вид. Нам увязать в уличной перестрелке ни к чему конечно, но раз такое дело, то можно и пошмалять.
        Не больше пяти минут стрелялись, одного вроде завалили — его, недвижимого, стали оттаскивать по асфальту куда-то вдаль — а затем Гарибальди скомандовал отбой.
        — Отходим!  — махал он рукой и кричал в рацию.  — Хватит.
        Прикрывать остался сам. Я отъехал за угол ближайшего дома, дождался, пока он запрыгнет в фургон и вдарил по газам. Нас никто не преследовал.
        Дорогу особенно не выбирал, петляя, а потому несколько удивился, когда заметил впереди, через Москва-реку, очертания Кремля.
        — Прямо в гости к президенту катим,  — сообщил я корешам по рации.
        — Он нам не нужен,  — отозвался Гарибальди.  — Не сегодня.
        — Слушай, а давай по Красной площади прокатимся!
        — Не стоит.
        — Ну давай! Там нас никто не ждёт. Проедем разик, и всё.
        Гарибальди помолчал.
        — Ну попробуй.
        Я въехал на мост, а ещё спустя несколько секунд, пролетев мимо заставленного ремонтными лесами собора Василия Блаженного, затрясся по брусчатке Красной площади. Немногочисленный народ, чего-то забывший здесь, торопливо разбегался в стороны.
        К горлу подкатил восторг. Даже кричать захотелось. Слева по борту проплывал опростанный капиталюгами мавзолей, уже без гордой надписи «Ленин» и без Владимира Ильича внутри, выше него, над резиденцией президента, верного слуги мирового капитала, вяло трепыхался на ветру этот ужасный триколор, который всем своим видом, в отличие от единого красного советского полотнища, намекал, что Россия неизбежно распадётся как минимум на три части,  — и момент возвышения над всем этим дерьмом был прекрасен. Кто в эти мгновения управлял Россией? Кащей Бессмертный Путин? Да нет же, нет! Мы ей рулили, мы над ней властвовали. Свободные предвестники светлого будущего, которое рано или поздно наступит.
        От избытка чувств я высунул автомат в окно и стал палить в воздух.
        — Это наша страна!  — заорал я.  — Мы в ней хозяева!
        Кислая, которой то ли передалось моё настроение, то ли оно снизошло на неё само по себе, принялась стрелять со своей стороны кабины.
        — Смерть капитализму!  — смеялась она.  — Свобода, равенство, братство!
        Краем глаза я заметил, что нас снимали на камеру. Парень в красно-синей куртке вёл её вслед движению «Газели». Снимай, чувак, снимай! Друзьям показывай, в интернет выкладывай, не весь его ещё покорили капиталюги. А потом и к нам присоединяйся.
        — Что за стрельба?  — раздался в ухе обеспокоенный окрик Антона.  — Кто атакует?
        — Да никто,  — ответил я.  — Сами. В воздух.
        — Прекратить!  — сурово отдал он приказ.
        Да мы и так уже прекратили.
        Секунды какие-то проезжали мы по ней, Красной нашей распрекрасной несмотря ни на что площади, а вместилось в них столько воспоминаний, мечтаний и ощущений, что аж в сердце защемило и что-то горячее, разливаясь, потекло от него по всему телу. Банальные, вроде бы успевшие набить оскомину, но такие искренние и верные мысли о правильности избранной дороги, о необходимости изменения окружающего мира любой ценой, о счастье быть лично причастным к этой борьбе лихорадочно вертелись в голове.
        И вряд ли ещё когда я испытывал такую сакральную, абсолютно мистическую уверенность в Коммунизме.
        Мы проехали мимо бывшего исторического музея, отданного в прошлом году ГУМу под расширение торговых площадей, потом я повернул налево, чуть проехался вдоль Александровского сада, где над могилой Неизвестного солдата красовался огромный баннер с надписью «Достойное жильё ветеранам к 80-летию Победы!» и лейблом какого-то спонсора предстоящего празднования, свернул направо на Большую Никитскую и погнал вдаль от центра.
        — Как там обстановка?  — раздался в ухе голос Гарибальди.  — Нет хвоста?
        Я на всякий случай ещё раз бросил взгляд в зеркало заднего обзора, хотя смотрел в него не далее как три секунды назад. Всё чисто.
        — Не. Чистоган.
        — Ещё в одном месте тормознём, и всё.
        — Где именно?
        — Сам подбери. Не принципиально. Но чтобы буржуйское логово было.
        — Понятно.
        Мы с Натальей принялись вглядываться по сторонам, выбирая места побуржуистей.
        — Может, здесь?  — предложила она.  — Торговый центр какой-то.
        — Не,  — ответил я.  — Людей слишком много.
        — Везде людей хватает,  — типа огрызнулась она.  — Москва, ёпэрэсэтэ!
        — Да поинтересней что-нибудь надо.
        Мы ехали, ехали, а ничего интереснее не встречалось. Я уже было решил, что у следующего же торгового центра обязательно торможу, и плевать на всё, как вдруг словно залпом лазера очи мои пронзило слово, которое я, быть может, и не вполне подозревая об этом, всем сердцем жаждал увидеть. Слово это было «Солярий», и оно, в одном ряду с двумя другими, «Сауна» и «Тренажёры», значилось под более крупной вывеской «Фитнес-центр «Надежда».
        Ну как ещё назвать это, если не знаком судьбы! Когда ещё можно будет разжиться новым агрегатом для опытов, если не сейчас? Я вдруг с радостью осознал, что и «Газель» этим утром мне сам коммунистический ангел подсунул. В иномарку-то эту гробину хер бы засунули, а в «Газель» — пожалуйста.
        — Вижу!  — завопил во всё горло, ударяя по тормозам.  — Вот оно, буржуйское логово!
        Мы спешно высыпали из автомобиля. Гарибальди осмотрелся и как-то интересно прищурился, вглядываясь в это же самое слово — «Солярий». С усмешкой взглянул на меня.
        — Ты думаешь возместить здесь потерю оборудования?
        — А почему нет?
        — Ну, как знаешь,  — улыбнулся он.
        Как знаешь… Чёрт, да я же вижу, что ты рад до жопы! Сам, небось, предложить хотел, да постеснялся.
        Пару секунд спустя всей развесёлой кодлой мы вломились внутрь фитнес-центра. Охранника в строгом костюме и с галстуком я вырубил ударом приклада в голову — он, кстати, здоровый бугай был,  — девке на ресепшене, собиравшейся заорать благим матом, сделать это запретила Кислая, пригрозив движением ствола, а пожилая уборщица, водившая по полу шваброй, в силу преклонного возраста и пришедшего с ним жизненного опыта лишь негромко охнула и присела на топчан, явно не пытаясь испортить нам праздник.
        Гарибальди оставил девок у входа, а мы втроём рассредоточились по зданию.
        Я вбежал по лестнице на второй этаж и стал пробираться по кривому и витиеватому коридору к тому помещению, где согласно указателям, должны были размещаться камеры для загара. Время от времени постреливал в потолок — всё же мы сюда выбрались не только за оборудованием, но и для того, чтобы сеять панику.
        Помещение вскоре обнаружилось: деваха в голубом халатике, видимо работница заведения, принялась что-то панически бормотать, про тяжёлые времена, нехватку клиентов и отсутствие денег в кассе. Я рыкнул на неё, она забилась в угол.
        В комнате стояли три солярия, и все, как я понял, были включены. Вот вам и отсутствие клиентов — начало дня, а у них уже свободных мест нет.
        Все три были абсолютно одинаковыми, так что над выбором особо думать не приходилось. Я подошёл к крайнему и приподнял крышку.
        Первым делом в глаза бросились сиськи. А вот то, что посередине, и по идее вроде бы интереснее, в глаза почти не бросилось — лобок был начисто выбрит и лишён таким образом заметности и привлекательности. Обнажённая девушка, блондинка, лёжа на спине вот как есть, даже без стрингов, принимала солнечные ванны. Видимо, она задремала, потому что на моё появление никак не отреагировала. Ввалившиеся вслед за мной в комнату Гарибальди с Пятачком тоже с интересом стали рассматривать неожиданное ню.
        — А она ничё!  — повернулся я к ним.  — Зацените, какие формы! Грудь не меньше третьего размера.
        Деваха наконец очухалась, встрепенулась, завизжала и, махом вскочив, перемахнула через борт. Из двух других камер с разницей в три секунды тоже повыскакивали девушки. Одна из них так же оказалась голой, вторая была в трусиках. Уже ради этого зрелища стоило сюда заглянуть.
        Все три голосили.
        — Ой, не надо, не насилуйте нас!  — громче других звучал голос моей блондинки.  — Я чеченцев всегда любила, у меня мама в Чечне жила. У меня СПИД к тому же.
        Вот тупая! Чеченцы сейчас самые крутые да борзые в России, какой им резон теракты устраивать. Они тебя и так купят.
        — Эй, ты!  — выглянув в коридор, позвал я работницу центра. Она всё ещё тряслась от страха в углу.  — Иди, отключи солярии.
        Засуетившись, баба принялась нажимать на кнопки.
        Голые девки бочком выбрались в коридор и дали дёру.
        — Его поднять можно?  — спрашивал я у сотрудницы центра.  — Он не закреплён там, снизу?
        — Чего? Чего?  — бледная, покрывшаяся испариной переспрашивала она раз за разом.
        Я махнул на неё рукой. Мы с Пятачком проверили — солярий с места двигался. Ну вот и славно.
        — Ну чё,  — кивнул я ему,  — дрогнули!
        — Надо бы местных заставить,  — буркнул тот, хватаясь за край.  — А то чё мы как батраки последние.
        — Да ладно, они и так обосрались все.
        Антону тоже пришлось помочь нам. Мы спустили камеру вниз, выбрались на улицу, запихнули её в фургон «Газели».
        — Одна граната всего осталась,  — вроде как посетовала Кислая.
        — Швыряй, не жалей!  — ответил я.
        Она вопросительно взглянула на Антона, тот безмолвствовал.
        Кислая вернулась в фитнес-центр, отправила всех работников на второй этаж и, бросив в холле гранату, выскочила наружу. Раздался взрыв.
        — И у меня последняя кипа!  — воскликнула Белоснежка, подбрасывая над головой листовки.  — Летите, летите, голуби мира!
        — Надо было по компьютерам пострелять, тренажёры попортить,  — запоздало высказывал я сожаление.
        — Хватит,  — буркнул Гарибальди.  — Заканчиваем. За нами и так уже гонятся.
        — Да вроде нет пока,  — возразил Пятачок.
        — Не сомневайся, гонятся.
        То ли действительно он был в этом уверен, то ли поддерживал нас таким образом в тонусе.
        Мы тронулись.
        Буквально через пять минут в безлюдном переулке я высадил переодевшуюся Белоснежку — она засеменила меж домов к ближайшей станции метро. Ещё несколько минут спустя — Пятачка и Кислую.
        С Антоном мы доехали до гаража, там выгрузили солярий и сумку с оружием. Попрощались — неторопливо, устало, с явным удовлетворением от выполненной работы он поплёлся домой.
        Поплутав ещё немного, я припарковал «Газель» у продуктового магазина и, оставив ключ в гнезде, пошёл покупать молоко с хлебом. Мать просила.
        До дома добирался на троллейбусе.



        Глава седьмая: Это ад, дядя!

        Первый раз я убил человека восемь лет назад. Вышло это случайно. На какой-то демонстрации, вполне невинной — много их я в своё время посетил — разухабившиеся мусора принялись метелить демонстрантов. Один особо усердствовал: повалил на асфальт девчонку и от души, с желанием прикладывался к ней дубинкой и сапогами. В драке с него сорвали защитный шлем, а ему было всё нипочём, он даже не отвлёкся — рыжий, криворотый, молотил и молотил по ней, словно желая превратить её в груду кровавого мяса.
        У меня был тогда с собой кастет, я даже вроде не собирался использовать его в деле, но при виде такой картины вскипел, нацепил его на кулак и, подскочив к менту сбоку, вмазал ему в лобешник. Тот неожиданно легко и послушно отлетел назад, рухнул спиной на асфальт и врезался затылком в бордюр. Тут же затих и обмяк. Кутерьма продолжалась, ребята отбивались от наседавших ментов, и какое-то время мой крестничек лежал одинокий и обездоленный, никому не нужный. Я заметил, что под головой у него натекла лужица крови.
        Потом в новостях сообщили, что в результате противоправных действий распоясавшихся демонстрантов погиб сотрудник ОМОНа. Я знал, что это именно он, мой рыжий, больше там погибать было некому.
        Несколько дней после этого я переживал жуткую драму. Испохабленное рабскими установками сознание выдавало тонны испуганного раскаяния. Окровавленный мент снился мне ночами: плачущий, несчастный, я вымаливал у него прощения. Мент скорбно молчал и прощать меня не собирался.
        Тут два варианта: либо ты становишься слугой эмоций, либо подчиняешь их себе. Меня спасла одна единственная мысль: я со всей отчётливостью понял, что если бы в той демонстрации погиб я, ни один из них, гадких капиталюг и их слуг, не испытал бы даже и дуновения сожаления. Никогда после этого я не жалел ни об одном убитом мной человеке. Я твёрдо понял, что печалиться о врагах — значит проявлять трусливую слабость, и ничего более. В следующий раз, когда мне представилась возможность лишить врага жизни, а было это на третьей российско-грузинской, куда я попал через год после той демонстрации, я сделал это сознательно и был рад своей ещё зыбкой, но уже вполне основательной твёрдости.
        Мир жесток. Чтобы жить в нём и побеждать, надо примириться с окружающей жестокостью и самому стать её частью. Только так можно добиться цели. Только так можно воплотить мечту в реальность.
        Человечеству навязали гуманизм как одну из установок покорности. Смирись, и не смей противиться окружающему: мир поделён и продан, тебе отвели жалкую юдоль, паши на власть придержащих и пытайся отыскать в своём униженном состоянии позитив. Подавляющее большинство этим и занимается. Но только не я.
        Когда сталкиваются идеи, кровь неизбежна. Захватчики-варвары, разрушившие в этой реальности Советский Союз, привили нашим отцам стыд за своё прошлое. Они щедро прививают его и нам. Они от души смеются над фразой «Железной хваткой загоним человечество в рай!» Но как же ещё слабого, ничтожного человека можно привести к счастью? Абсолютная свобода означает для него только одно: саморазрушение. Именно это мы и видим сейчас: человек разрушается, его уже нет, по сути. Остались только какие-то очертания людей, фантомы. Капитализм — это программа по уничтожению человеческой расы. Вопрос стоит в выживании, только так. Либо человечество сохранит себя, либо окончательно исчезнет. Тот, кто не понимает этого — преступник.
        Поэтому величайший грех и непростительная слабость задумываться о жизни презренных врагов, когда на повестке дня такой вселенский вопрос. Во имя человека надо лишить себя всего человеческого. Подчиниться вражеской идее — значит, погибнуть. Надо переступать через смерть. Ты враг, ты препятствие, ты должен исчезнуть. В конечном счёте, это исключительно в твоих интересах.
        Когда была открыта параллельная вселенная с существующим в нём Советским Союзом, бороться мне стало гораздо легче. И врагов убивать легче. Потому что я окончательно уяснил то, что и раньше приходило ко мне какими-то непроявленными образами: смерти нет.
        Я убеждённый материалист, а это самое сильное, самое верное и самое жизнеутверждающее из учений. Человек после смерти не исчезает, его сущность вечна, он продолжает жить в других плоскостях измерений, в других реальностях и формах. Понятие жизни в них радикально отличается от того, что мы понимаем под жизнью здесь: она может быть недвижима, бестрепетна, её и представить невозможно ограниченным человеческим сознанием. Жизнь в качестве предмета, жизнь в качестве бесформенности, жизнь в плазме и влаге, жизнь в вакууме. Она везде, потому что мироздание, имеющее в собственных запасниках реальность с Советским Союзом, прекрасно, величественно и всеобъемлюще. Оно не даст пропасть никому. И вам, гадкие враги тоже. Счастливого вам существования в изысканном измерении пустоты.
        — Ты, гандон штопанный!  — вопил в трубку Брынза.  — Ты хочешь, чтобы мы тебя под трибунал отдали?
        — Шифруйся, придурок!  — ничего ещё не понимая, но моментально заведясь от его тона, ответил я.  — Нас могут слушать.
        — Да похеру мне, кто там нас может слушать!  — нарушая все правила безопасности, продолжал он орать.  — Это что, лично против меня выпад? Я тебе навстречу не пошёл, и ты решил мне отомстить, да?
        — Да о чём базар ваще!  — возмутился я.  — В чём дело?
        — Бля, дурачка не валяй, хитрожопый! Ты не представляешь, что я с тобой сделать могу.
        Вот угрозы я не перевариваю. На угрозы, какими бы они ни были, я моментально отвечаю упреждающим ударом.
        — Ты охренел, ублюдок!  — заорал ему в ответ.  — Что ты сделать мне можешь, гнида? Кто ты такой?
        Девчонки взирали на меня обеспокоено. Мы стояли посреди улицы, прохожие тоже начинали на меня оглядываться.
        — Солярий!  — выдал он мне истеричный вопль.  — Какого хрена ты солярий спиздил? Скажешь, не знал, что это моего дядьки точка? А?
        Так вот оно в чём дело! Оказывается, мы лично по Брынзе нанесли удар. Блин, а это зачётно! Я же так и подумал: меня сам коммунистический ангел туда послал.
        — Да откуда мы знали, нэпман долбанный? В первый попавшийся салон ввалились. Не было у нас времени выбирать.
        Ужас, по открытой связи приговор себе наговариваю! Вот так большие-пребольшие провалы и происходят. Остаётся надеяться лишь на то, что капиталюгам в лом будет все переговоры по сотовым разбирать. Если это вообще физически возможно. Хотя Костиков утверждает, что возможно: по ключевым словам, по каким-то кодам.
        — В Москве тысячи фитнес-центров, а вы именно в наш завалились? И всё случайно… Чё ты мне лепишь тут?
        — Я не пойму, что тебе до этого солярия, если он дядин? А, клоун? Насри ты на него и расслабься.
        — Это на тебя я насру. Вот тогда расслаблюсь.
        — Придурок, ты думаешь, в Политбюро кто-то всерьёз твои предъявы будет рассматривать? Да тебя выкинут на хер из Комитета. Ты, оказывается, агент капиталистический, а не боец.
        — Да ни хрена ты не знаешь про Политбюро!  — продолжал негодовать, хотя уже и не столь эмоционально Брынза.  — Ни хрена!
        Но, видимо, мои доводы всё же охладили его. Должно быть, Брынза представил, как он об этом происшествии будет в Политбюро докладывать и наказания для меня требовать, и понял, что не срастается у него мотивация.
        — Короче,  — уже вроде как взяв себя в руки, официальным тоном сообщал он мне,  — ситуация будет рассмотрена на самом высоком уровне. Меры тоже будут приняты. Готовься к худшему.
        — Это ты к худшему готовься, предатель!
        Он отрубился. Меня трясло от злости: если бы этот ублюдок возник сейчас прямо передо мной на улице, я бы голыми руками порвал его на части.
        — Что там?  — спросила Белоснежка.
        Кислая тоже глядела на меня вопрошающе.
        — Да ничего. Рабочие моменты.
        Я тронулся с места, девки потянулись за мной. До дома Иващенко оставалось минут десять хода. Надо поторопиться, а то можем его и не застать. Этот попрыгунчик активную деятельность развил, всё к людям тянется, всё по разным сборищам ходит. Уже интервью давать начал.
        Мы входили подъезд, когда раздался звонок от Гарибальди.
        — Эта, салют!
        Вот, человек шифруется. Человек понимает, что такое безопасность.
        — Кароче, тут крутой пацан мне звякал. Нервный такой. Тебе, кажись, тоже.
        — Было дело.
        — В общем, не парься. Эмоции, сцуко, ничё больше.
        — Да я не парюсь.
        — Насчёт той точки предупреждений не было, так что вину нам шить не за что. Да и ваще позиция у него неправильная. Не поймут его.
        — Вот и я о том же.
        — Он там забанить нас грозился, заморозить, но это гон. Мы на хорошем счету в клубе. Ты, главное, резких движений пока не делай. В целом пацаны парадом довольны, резонанс пошёл, головы летят, да прочее. Эффект есть.
        — Не, какие движения. Кукую, отдыхаю.
        — Вот и ладно. Давай.
        — Давай.
        Дом старенький, в новом герою-перебежчику квартиры не нашлось. Впрочем, может, он и сам здесь просил, кто знает. Лифт в подъезде имелся и даже работал, но я повёл всех пешком.
        — Это Антон был, да?  — спросила шаркающая своими новомодными кроссовками Белоснежка.
        — Он.
        — Чего говорил?
        — Ничего особенного.
        — Виталь, а он в курсе того, куда мы сейчас идём и для чего?
        — Нет. Поэтому я тебя и попросил помочь.
        Зря её взял. Вдвоём бы с Наташкой управились.
        — Да не, я же не отказываюсь,  — успокоила она меня своим бархатным, чисто кукольным голосочком.  — Я же рада помочь. Раз нужно, я всегда.
        Вот и она. Квартира номер семьдесят четыре. Я пропустил девчонок вперёд, чтобы Иващенко только их в глазок увидел. Это если и не успокоит его, то и подозрений не вызовет.
        Кивнул Кислой — она надавила на кнопку звонка. Какое-то время, показавшееся мне необычайно долгим, ни единого звука за дверями не раздавалось. Я уже стал досадливо морщиться и прикидывать, когда можно будет застать этого мужика дома в следующий раз, но вдруг послышались шаги, а пару секунд спустя зычный и, надо заметить, добродушный голос хозяина квартиры вопросил:
        — Кто там?
        — Это из института,  — ответила Кислая.
        — Студентки,  — добавила Белоснежка.  — Мы по поводу курсовых.
        Голос Вики бородача обезоружил. Ну, правильно — такой детский, такой нимфеточный. Зашаркал металл открываемого замка.
        — Из института?  — выглянула в проём взлохмаченная и вроде бы влажная, словно после душа голова Иващенко. Наскоро накинутый, с развязывающимся поясом халат и полотенце на плече догадку подтвердили.  — А вроде не договаривались,  — с улыбкой и интересом разглядывал он девчонок, да и меня за их плечами.  — Или я чего-то напутал?
        — Мы заочники,  — вроде как пояснила Вика.  — Нам на кафедре сказали прямо к вам заглянуть за темами.
        — Телефон дали,  — добавила Наталья, видимо, чтобы совсем было убедительно,  — но мы номер потеряли.
        — Заочники?  — переспросил бородач, переваривая услышанное.  — Так вроде мне не давали заочных групп… Хотя, постойте, постойте,  — тут же добавил, разгоняя сгустившееся во мне напряжение,  — Константин Палыч что-то про заочников говорил, да. Правда, неопределённо очень. Видимо, он решил, что я не буду возражать. Ну, вы заходите, заходите, в любом случае, не на лестничной же площадке разговоры вести. Молодой человек тоже с вами? Прошу, прошу.
        Мы, изображая застенчивость и смущение, хотя что-то такое действительно присутствовало, переместились за порог вожделенной квартиры. Дверь закрылась, я, как самый последний в ряду, защёлкнул замок. Ну, теперь будет полегче. Теперь уже мы хозяева положения.
        — Я, признаться,  — продолжал говорить Иващенко,  — ещё плохо со своими студентами знаком. Да и в ритм институтский не до конца вошёл. Тут как-то всё несколько по-другому, как у нас было. Но я только рад, что так получается, с заочниками. Я вообще хотел бы как можно больше групп набрать, мне интересно со студентами. Проходите, ребята, проходите. Я только что из ванной, вы меня извините, сейчас приведу себя в порядок.
        Квартира самая что ни на есть обыкновенная. Двухкомнатная. Что, перебежчик, не дали тебе хоромы? Неужели в Союзе у тебя такой квартиры не было?
        Иващенко убежал в комнату, что располагалась по коридору направо. Мы же прошагали мимо кухни в зал — он размещался в левой половине квартиры. Я тут же окинул взглядом стены и потолки — нет ли видеокамер, или чего другого нехорошего. Камеры вроде отсутствовали, да и вообще обстановка в комнате ожидала нас весьма скромная, если не сказать спартанская: диван, стол, сервант, телевизор. Гладильная доска в углу. Девчонки уселись на диван, я остался стоять.
        Профессор вернулся через минуту — уже причёсанный, опрятный.
        — Что, мест не хватает?  — обратился он ко мне.  — Сейчас, принесу с кухни табуретку. А вы на стул садитесь, вот же он. Я уж на табуретке сам.
        — Да я постою,  — отозвался я.
        — Так,  — присмотрелся он ко мне,  — а вот вас я знаю. Вы на каком курсе?
        — Я аспирант.
        — А! Так что, мне и аспирантов вести придётся?
        — Нет, я просто за компанию. Девушек проводить.
        — Вот как!  — хохотнул дядька.  — Девушки постеснялись сами идти к одинокому мужчине, позвали телохранителя. Ну что же резонно, а то мало ли что…
        Последняя фраза, судя по всему, была ударной юмористической. Под неё предлагалось если и не засмеяться, то, как минимум, улыбнуться. Мы не противились, улыбнулись. Иващенко отправился за табуреткой на кухню.
        — Вспомнил я вас,  — объявил он мне, вернувшись.  — Вы на той памятной встрече, когда я с преподавателями института беседовал, оппонировали мне. Жарко так, надо сказать.
        Он поставил табуретку в центр зала и с этаким изящным театральным движением торжественно уселся на неё.
        — Только, знаете,  — вдруг нахмурился он,  — там с вами потом какое-то недоразумение вышло. Ректор проверял по спискам, есть ли такой, и вроде как ничего не нашёл. Он ещё предупреждал меня, чтобы я был поосторожнее, потому что, видите ли, могу представлять интерес для всяких радикальных сил. Я, конечно, не думаю, что настолько для них ценен, но если вы действительно из радикальной группировки,  — он улыбнулся,  — то признавайтесь сразу. Чтобы всё было ясно.
        Девчонки завозились и уже раскрывали рты для того, чтобы уверить подозрительного профессора в абсолютной моей невинности, но я их опередил.
        — Ну что же,  — улыбнувшись (правда, не так лучезарно, как этот въедливый интеллектуальный враг, разучился уже), ответил.  — Пусть всё будет ясно. Мы действительно радикалы и пришли к вам не просто так.
        Ну а чего резину тянуть? Не чаи же с ним гонять.
        — Так, так,  — он продолжал улыбаться и, переводя взгляд на девушек, пожалуй, ещё ждал от них тех самых шутливых заверений в нашей святости, но что-то в моём голосе заставило его напрячься.  — И чего же милостивым государям от нас надо? А, господа так называемые студенты?
        Девчонки сидели на диване несколько смущённые и поникшие. Вроде как обманули приятного пожилого человека. И вроде как обида на меня возникла: ну чего ты так сразу, потрепались бы ещё. Нельзя же так с дядькой. Бывает, бывает такое. Какие только эмоции не посетят тебя на деле.
        Я сделал три шага вперёд и уселся всё-таки на стул. Потому что у сидящего Иващенко почему-то возникало надо мной, стоящим, странное психологическое преимущество. А у противника не должно быть преимуществ.
        — Во-первых, нас категорически не устраивает ваша деятельность,  — глядя ему в глаза, начал я строго и сурово излагать свои претензии. Надеялся, что он внемлет им? Вряд ли.  — Сознательно, а быть может и нет, вы стали инструментом капиталистической пропаганды, которая использует вас в качестве агитатора, рассказывающего российскому народу об ужасах советской системы. Вы по своей наивности и душевной простоте с каким-то прямо неземным упоением выливаете на людей все эти россказни о советском ГУЛАГе, не понимая, или не желая понять того, что отнимаете у них надежду и веру в возможность справедливого мироустройства. Кроме этого, вы так или иначе наносите удар по нашей освободительной борьбе.
        — Понятно,  — нервно кивнув, перебил он меня.  — Всё понятно. Значит, предупреждения ректора и всех этих людей из спецслужб были не напрасны. Я действительно стал мишенью какой-то красной группировки. И, как часто бывает в мировой истории, только за то, что рассказываю людям правду, что объясняю им, как оно там всё обстоит на самом деле.
        Теперь я окончательно понял, что более всего раздражало меня в этом мужике. Отнюдь не его политическая ориентация, в ней-то как раз ничего удивительного. Раздражала вот эта его самовлюблённость, это дебильное ощущение мессианства, которое он родил в себе. Высокомерие гнусное раздражало.
        — Оставьте мировую историю в покое,  — я чувствовал, что произношу эти слова резче,  — вы с ней несопоставимые величины. Вы обыкновенное ничтожество, тупое и гадкое. Наше требование предельно простое: прекратить антисоветскую агитацию в любой форме. В этом случае мы ещё, быть может, сохраним вам жизнь.
        Иващенко набрал всей грудью воздух, собираясь выдать мне в ответ нечто гневное и напыщенное.
        — И второе,  — продолжал я, не позволяя ему высказаться.  — Для выполнения этого же условия, сохранения вам жизни, вы обязаны предоставить нам все ваши работы, статьи, заметки, в общем, все письменные данные по вашим исследованиям о перемещениях между параллельными измерениями.
        Бородач причудливо сморщился, деланно хохотнул и, стараясь всем своим видом сказать, что он нас, презренных коммуняк, не боится, патетически вопросил:
        — Милостивые государи! Скажите ради бога, кто и где готовил вас в революционеры? Что за двоечники это были, хочу я узнать! Ей-богу, я такой несуразности никогда не слышал! Вы думаете, я перемещусь сюда со всеми своими бесценными исследованиями и буду просто так хранить их в ящике стола? А если даже и переместился бы с ними, то местные особисты не отобрали бы их у меня для своих нужд, а? Вы что же, полагаете, что всё вот так прямо как в кино и бывает: раз, щёлкнул пальцами и тут же машина времени появилась? Ой, позабавили вы меня, ребята! Давно никто так не забавил. Вы скажите хоть, как ваша организация называется, буду знать, где такие бестолочи водятся.
        Я перевёл взгляд на девчонок. Те сидели насупившись, ожидая моего сигнала.
        — Господин не желает идти на сотрудничество,  — объявил я.  — Аргументы исчерпаны. Приступаем к силовой части.
        Тут же Кислая с Белоснежкой вскочили с дивана, метнулись к профессору, сбросили его с табурета и шмякнули лицом об пол. Каждая сжимала вывернутую за спину руку. Всё было проделано стремительно и точно. Наши девчонки — они такие: любо-дорого на них посмотреть.
        Иващенко слабо, бессильно пытался сопротивляться. Задрав подбородок, он презрительно и скорбно уставился на меня.
        — Глупцы,  — слетело с его губ.  — Обманутые революционной романтикой сосунки. Вы не представляете, каким горьким будет ваше разочарование.
        Я достал ствол и глушитель.
        — Смотри, дядя!  — показал ему.  — Вот сейчас я прикручу эту трубку к пистолету. Это глушитель. Прикручу, и буду отстреливать тебе по пальцу. Патронов у меня хватит, будь уверен. Я ожидаю, что ты покажешь нам истинную стойкость и геройство.
        — Да делайте что хотите, подлецы! Сопляки сраные! Всю жизнь таких идиотов ненавидел.
        Вот все так говорят поначалу. Пока нет боли, мук нет пока. А как они приходят — другой базар начинается.
        — С какой начнём?  — присел я перед ним на корточки.  — С правой, с левой? Так и быть, с левой. Оцени, какие мы гуманисты. Если ты не будешь слишком долго артачиться, то ещё сможешь пользоваться правой рукой. Жопу подтирать или формулы записывать. У тебя ведь правая рабочая? Сейчас ты поймёшь, что это многого стоит.
        Кислая прижимала руку профессора к полу и инстинктивно воротила голову в сторону — чтобы в лицо не отлетела гильза. Иващенко глухо рычал и сжимал ладони в кулаки.
        — Разожми кулачок, будь другом,  — говорил я.  — Я же не варвар какой-то, чтобы сразу тебе всю ладонь дырявить.
        Покрасневший от натуги, пытающийся вырваться бородач просьбам не внемлил. Кулаки продолжали оставаться сжатыми.
        — Ну, как хочешь,  — рассердился я.  — Пеняй на себя.
        И выстрелил. Мужик взвыл, затрясся, закудахтал словно курица. Знаю, что больно, знаю. А ты чего хотел? Прилетел тут из запределья и думал свои порядки навести? Ну так готовым надо было быть. Ко всему.
        — Что?  — нагнулся я к нему.  — Где, говоришь, записи лежат? Не слышу, повтори.
        Как ни странно, этот вопрос вызвал в профессоре прилив сил. Такое бывает: даже самое последнее ссыкло способно на бессмысленное геройство.
        — Ничего вы от меня не получите!  — шипел он. Весь подбородок в слюнях — фу, как неприятно! А ещё интеллигент.  — Хуй вам на подносе, гопники!
        Я усмехнулся и окинул взглядом девчонок. Они напряжённо сопели. Сдерживать эту тушу было всё же непросто. Сейчас я, красавицы, потерпите.
        — Ага, значит, что-то у тебя всё же есть! Да, дядя? Раз ничё мы не получим. А может, подумаешь всё-таки? Пораскинь мозгами, мы ведь на самом деле не такие уж плохие кандидаты для обладания твоими секретами.
        — А мне костёр не страшен, пусть со мною умрёт,  — зашептал вдруг бородач, словно молитву, строки из стихотворения Стивенсона в русском переводе Маршака, я-то у дяденьки Самуила Яковлевича их все наизусть знал,  — моя святая тайна, мой вересковый мёд.
        — Вон оно как!  — воскликнул я.  — Уважаю. Но ничего с собой поделать не могу.
        Я прицелился, на этот раз в правую руку и снова выстрелил. Последовал вой, более громкий, чем в первый раз, рык, судороги и брейкданс. Я вдруг понял, что надо было заклеить мужику рот. Потому что ничто не мешало завопить ему дурью на всю улицу. Возможно, именно так он уже и вопил, но в запале момента я не мог оценить громкость его криков.
        — Ты взяла?!  — заглянул в глаза Наталье.  — Скотч взяла?
        Она торопливо закивала и, как могла, повернулась ко мне бочком, чтобы я вытащил рулон скотча из кармана пиджачка. Я достал его, несколько секунд нервно отыскивал ногтями начало ленты, нашёл наконец и почти уже лихорадочно, так как Иващенко стонал всё громче, да и не стон уже это был, а настоящий крик, обмотал ему ленту вокруг головы, залепив ей рот. Тут же поймал себя на ощущении, что теряю над собой контроль. Постарался успокоиться. Крики из залепленного профессорского рта уже не доносились, раздавалось лишь глухое урчание, но это ладно. Его народ не услышит.
        Хотя я зря парился, конечно. Кто сейчас и к кому поспешит на подмогу? Убивай — не хочу, ори сколько влезет, никому ни до кого нет дела.
        — Вот видишь,  — пожурил я мужика.  — Теперь ты уже не сможешь писать. Ни правой, ни левой. И жопу подтирать не сможешь. И даже пенис поддерживать при мочеиспускании. Не заботишься ты о себе, однако. Не понимаю я тебя. Оно тебе надо, вот всё это — инвалидность, постоянная депрессия, гнетущее сожаление, что всё могло быть иначе, лучше как-то? Надо, а? Ты мазохист что ли, дядя? Хотя какая инвалидность, о чём это я. Раз пошла такая пьянка, мы ведь живым тебя не выпустим.
        Я приподнялся.
        — На спину его переверните,  — приказал девкам.  — Вот про пенис вспомнил,  — продолжил беседовать с ним,  — и тут же мысль возникла отстрелить его тебе. Может, это вразумит тебя немного. Мужик без члена — это всё же не мужик.
        Иващенко вертелся юлой, задирал ноги и пытался достать ими до моего лица. Каратэка, блин! В Союзе нахватался что ль? Неужели там снова каратэ разрешили?
        Пришлось присесть ему на ноги. Я не шибко тяжёлый, но чуток придавил его к полу. Туша зафиксировалась. Я навёл пистолет на область паха.
        — Блин, знал бы ты, как мне неприятно это делать,  — прищурился я, прицеливаясь.  — Смешной человек, ты говорил, что в рай сбежал. Бог ты мой, до какой же степени надо быть тупым, чтобы так думать! Кому ещё придёт в голову назвать эту помойку раем. Ты, может, не знал, но я должен раскрыть тебе глаза: это ад, дядя!
        Иващенко вдруг яростно затряс головой. Взад-вперёд, взад-вперёд. И больше не вырывался. Я согласен, мол, я на всё согласен!
        Да неужели?
        Я освободил ему от скотча рот.
        — В спальне,  — прохрипев, забулькал он полным слюнями и соплями ртом.  — Под кроватью чемодан. Там всего две тетради, очень бегло, поверхностно. Вы не разберёте, наверное. Это всё, что у меня есть. Клянусь, больше ничего!
        — Вот, уже лучше! Лучше!
        Я потрепал его по голове и рванул в спальню. Чемодан и в самом деле нашёлся под кроватью, небольшой такой, светлый, пижонский какой-то. Стопудово советский, потому что кто сейчас в России с чемоданами ходит? О них уже и забыли.
        Ключей не потребовалось: замок здесь имелся, но не был застёгнут. А, скорее всего, и вовсе сломан. Внутри валялось нечто занятное — книги, журналы, все советские, ещё нестарые, двадцать третий — двадцать чётвёртый годы. Я даже принялся один из них листать и жадно вглядываться в фотографии советской действительности. Настоящие фотографии настоящей советской действительности. О, они отличались от наших! Позами изображённых на них людей, выражением лиц — какие-то более скованные, более нелепые, в отличие от того, что можно было увидеть в журналах здесь. Но в этой нелепости присутствовала милая и обезоруживающая доверчивость. Ну, и глаза! Совершенно другие глаза! Или мне это просто чудится?
        А вот одежда, как ни странно, отличалась мало. Будь у меня время, я бы вгляделся в фотографии пристальнее и наверняка бы обнаружил какие-то отличия, но не сейчас же этим заниматься. Я свернул несколько журналов, штуки три в трубочку, затолкал их во внутренний карман куртки — потом заценю — и продолжил ворошить советский журнальный эксклюзив.
        Тетради нашлись наконец. Почти школьные, тоненькие такие, они неприметно покоились среди журналов и никак не желали менять владельца. Вроде и не наткнуться на них невозможно, но перевернуть эту кипу пришлось не раз, прежде чем они всплыли. Я даже успел подумать, что Иващенко меня наколол.
        В тетрадях имелись некие записи. Беглый, совершенно неразборчивый почерк, ряды формул и вычислений. Ладно, хорошо! Это для меня филькина грамота, а Костиков разберётся. Должен! А не то и у него яйца придётся отстреливать. Шутка.
        — Вы хороший поступок совершили, Василий Павлович!  — вернулся я с тетрадями в зал.  — Вы честный советский человек и настоящий гражданин. Советский, несмотря на то, что желаете отречься от своей Родины! Объявляю вам нашу благодарность.
        Иващенко, всё так же прижатый к полу девчонками, болезненно щурился на меня.
        — На живот его!  — кивнул я девкам.
        Они ловко перевернули бородача. Я обошёл их, пригнулся с вытянутой рукой, в которой покоился пистолет, к его голове и без малейших пауз выпустил ему в затылок три пули. Он даже выдохнуть не успел.
        — Ой, мамочка!  — вскрикнула Белоснежка, отпуская мужика и отскакивая в сторону.
        Кислая держалась, хотя выражение лица полностью оправдывало сейчас её погоняло. Вот вечно это гнусное бабское сожаление проклюнется! Кого угодно пожалеть готовы, хоть самого Гитлера. Ладно, вы ещё научитесь ненавидеть по-настоящему.
        — Сфотографировать его надо,  — сказал я.
        — Зачем?  — вскинула на меня глаза Вика.
        — В интернете выложим фотографию. Пусть другим неповадно будет. Кислая, найди-ка листок бумаги с фломастером. Только осторожнее с отпечатками!
        Наталья не трогалась.
        — Ну чё окаменела?
        — Может, не надо?  — буркнула она.  — Слишком жестоко это.
        — Бля, ты учить ещё меня будешь! Выполнять приказ!
        Она нехотя зашевелилась, изображая поиски. Нашла какой-то засаленный лист и шариковую ручку. Мне пришлось несколько минут утолщать и заштриховывать буквы, чтобы надпись читалась с расстояния. Потом мы прислонили Иващенко спиной к стене, я закрепил листок у него на груди — тот еле держался и от любого колыхания готов был свалиться. От первоначальной задумки — вложить лист ему в руки — пришлось отказаться: зафиксировать мёртвые руки не было возможности.
        Белоснежка сделала на сотовый несколько фотографий. По-моему, получилось очень даже неплохо и устрашающе для врагов: мёртвый Иващенко смотрит прострелянными глазницами в камеру, а на груди у него надпись «Я — предатель советской Родины!»
        — Какой текст под фотографией дать?  — без энтузиазма спросила Вика.
        — Да какой угодно! Главное, КОРКИ не упоминай. Напиши примерно так: «Патриотами-коммунистами ликвидирован провокатор и враг Советского Союза такой-то такой-то. Так будет с каждым приблудным псом мирового капитала».


        Что-то вроде последствий стресса под вечер всё же проклюнулось. Революционная борьба — она, по сути, постоянный стресс. Заболела голова, защемило в сердце. Не люблю себя таким: у бойца не должно быть стрессов, он обязан превратиться в киборга. Плёвое задание — и так расчувствовался. А если бы мне Зимний брать пришлось, что бы тогда от меня осталось?
        Пришлось накачаться пивом, полистать прихваченные у бородатого Иудушки журналы. Вроде отлегло. В программе «Время» показали короткий репортаж из Союза о праздновании Первого мая. У нас здесь тоже его активно отмечают, предшествующий репортаж как раз был об этом, но какая всё-таки разница! Советские, они такие жизнерадостные и пылкие, жадные до жизни. А наши что? Ходячие трупы. Поникшие взоры, злость, отчаяние. Потому что не живут, а выживают. Разве можно всю жизнь бороться за выживание, разве по силам это человечеству?



        Глава восьмая: На тот свет

        С Никитой получился напряг. Когда я подогнал ему иващенковские тетради, он, вместо того, чтобы обрадоваться, стал вдруг пытливо меня расспрашивать, откуда они нарисовались.
        Откуда, блин… Какая разница, тебя это не должно интересовать. Ты же учёный, а не следователь гэбэшный!
        Так и объяснил ему. Но он, гадёныш, сам догадался.
        — Так ты что же,  — выпучив глаза, пронзал меня кристальной чистотой своей сущности,  — профессора Иващенко убил?
        Чёрт, не люблю я вот эти моменты истины. Тем более, с тухлой высоконравственностью. То ли дело слово «ликвидировал» — рабочее, деловое, а это «убил» — бррр, тошнит с него. Каким-то тупым криминалом и бессмысленностью веет.
        — Он был врагом,  — зачем-то стал я ему объяснять.  — Ему здесь не место.
        Никита тихий, зашуганный. Интеллигент, одним словом. Противиться действительности и всему ходу событий, что она с собой несёт, никогда не будет, а вот скорбно вздохнуть, насупиться, изобразить трагическую неприязнь — это пожалуйста, это мы умеем.
        — Он всё же человек,  — шепнул надрывно.
        Блин, да что ж это такое! Мясо жрать — так это мы запросто, а корову зарезать — что вы, что вы. Я же ради тебя стараюсь, тихоня! Ради будущего твоего, ради справедливого общества. Кто-то должен. Сам-то освобождать себя ты не желаешь.
        Вслух, однако, ничего этого не сказал. Бросил только:
        — Так надо для дела.
        — Забери их!  — переживал маленький геройский акт Никита.  — Я не смогу с ними работать. Неправильно это.
        — Не дури,  — уже угрожающе посоветовал я.  — Ты в двух шагах от открытия и хочешь в последний момент в кусты свалить, как форменный дурак. Настоящие учёные так не поступают. Оппенгеймер и всякие там Ферми с Борами тоже догадывались, что может натворить атомная бомба, но всё равно работали над её созданием. Наука вне морали. Любое настоящее дело вне морали. Ты и так догадывался, чем я занимаюсь, так что не строй из себя целочку.
        — Нет, нет, забери!  — крутил он башкой.
        — С тобой или без тебя, я всё равно этот орешек расколю,  — объявил я ему, уходя. Тетрадь, само собой, оставил.  — Постарайся хотя бы в почерке разобраться, в компьютере текст набрать. А там, глядишь, и передумаешь.
        Я в нём не ошибся. Ни на следующий день, ни днём позже, ни через три дня Никита не звонил и истеричные демарши устраивать не пытался. Видимо, втянулся в работу. Любопытство победило брезгливость. Это правильно, я тоже много через чего в жизни перешагивал.
        Несколько дней прошли на удивление спокойно. Я спал до обеда, выходил прошвырнуться по району, выпивал банку-другую пива или рюмку коньяка «Арарат» (подделка, ну да ладно) в забегаловке под названием «Советская столовка» — она располагалась в пяти минутах ходьбы от дома, ничё так, но слишком бомжовская — и чувствовал себя распрекрасно. Мать с хахалем уехали на майские праздники «на дачу» (как они называли полуразвалившийся сарай с клочком земли на краю Московской области) и оставили меня в счастливом одиночестве.
        По ночам я вылезал в сеть и ждал раздач с редкими советскими фильмами. У меня их и так уйма, два внешних жёстких диска, набитых под завязку, но всё равно оставалось немало незнакомых и неотсмотренных шедевров. Я ещё помню времена, когда фильмы спокойно лежали в сети и в любое время дня и ночи их можно было спокойно скачать. Но в последние годы капиталюги-копирасты приняли ряд фашистских законов, которые полностью подрубили киноманскую свободу. Любые раздачи «незаконного контента» выжигались калёным железом. При этом ни один из нынешних обладателей прав на старые советские фильмы никакого отношения к их созданию не имел. Перекупщики, деляги, бандиты позорные.
        Интернетовские чуваки всё равно находили способы обойти эти преграды. Создавали кратковременные трекеры, тайными кодами сообщали друг другу о ночных раздачах и обменивались советским культурным наследием. Я и сам нередко создавал раздачи: «Ленин в Октябре», «Коммунист», «Как закалялась сталь» всегда разлетались на ура.
        Но это известные фильмы, раздобыть их при желании нетрудно. Другое дело такая вкуснятина, как, к примеру, «Клятва», известного в своё время режиссёра Михаила Чиаурели, снятая в 1946 году. За этим фильмом я охотился несколько лет. Говорили, что когда-то, в нулевые-десятые, и он раздавался в сети, но сейчас фильм стал бриллиантовым раритетом. И вдруг в эти самые дни по интернету пронёсся слух, что готовится раздача фильма.
        Сначала на кинофорумах шепоток пошёл, потом в киноблогах вдруг стали появляться обзоры фильмов «про Сталина», где этой картине уделялось особое внимание. Я послал на мыло Кочубею, известному в сети киноману, с которым списался год назад, вопрос, правда ли это. Он во всех этих тайных киношных вечерях лучше меня рубил. Тот ответил, что да, мол, есть такая инфа, правда неподтверждённая, и надо ещё людей расспросить, что там да как.
        Ещё через день он кинул мне ссылку на какую-то блогерскую страницу со странным объявлением. Автор блога сообщал: «Сегодня редкий Иосиф из 1946-го тусить будет». По такому-то адресу. «Время тусни — строго с часу до трёх ночи. Кто не успел, тот чмо и лох». Так и есть, чувак информировал юзеров, что раздавать готов сегодня ночью, в час. Я сходил по адресу — страница отсутствовала. Видимо, временный трекер ещё не был создан.
        В час ночи пустовавшая страница ожила. На фоне скриншота из фильма с мудрым красавцем Сталиным значилась ссылка на торрент-файл. Я врубил закачку. Скорость — как на заре интернетовской эры. Счётчик показывал «2 дня», необходимые для сохранения фильма целиком. А качали семьсот с лишним человек!
        Минут через двадцать, однако, раздача раскочегарилась и пошла на приемлемым скоростях. Около трёх часов ночи я, наконец, имел на винчестере долгожданный шедевр советского государственного трэша. Нет прекраснее этого жанра!
        Тут же провёл плейчек: фильм радовал. Суровый и прекрасный Сталин стоял на Красной площади в окружении многонациональных представителей советского народа и возвышенным голосом произносил: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам всеми силами укреплять союз рабочих и крестьян. Дадим клятву, что мы с честью выполним эту его заповедь!» Народ клялся вместе с вождём.
        По сети гуляли байки, что большинство советских фильмов на самом деле состряпаны уже в двадцать первом веке киношными удальцами для удовлетворения острой людской потребности в советском. Это «откровение», конечно, было рассчитано на законченных дебилов, но многие, как ни странно, верили.
        А ещё в интернете то и дело возникали раздачи фильмов, якобы снятых в современном параллельном Советском Союзе. Их фальшивость тоже из всех углов вылезала. Сделаны они были примерно в том же стиле, что и древний шедевр советской фантастики «Туманность Андромеды» по роману Ивана Ефремова. Светловолосые люди-атланты в серебристых туниках на стройных бёдрах проникновенно смотрели в звёздное небо и произносили восторженные монологи о вселенской победе советского образа жизни. Забавно, но не более того.
        Где-то писали, что скоро в московских кинотеатрах вот-вот должен пройти фестиваль настоящих современных советских фильмов. Правда такое уже года три-четыре писали. Обещали также, что вскоре нас порадуют современной советской музыкой (и даже организуют гастроли советских певцов и групп!), живописью, литературой. Советские товарищи, в свою очередь, должны были наслаждаться современным российским культурным бредом. Однако — увы!  — никаких фестивалей советского кино и гастролей советских артистов нам так и не предъявляли. Я думаю, происходило это оттого, что советская сторона категорически отказывалась впускать на свою территорию всю ту дрянь, что именовалась российской культурой. Наши деятели обижались, и не пускали в Россию культуру советскую. Статус кво сохранялся.
        Едва закончилась закачка «Клятвы», как тут же раздачу закрыли. Я ещё собирался посидировать, но фиг там. В каментах на странице с раздачей тут же пошёл поток возмущений: «Хде Сталин?», «Верните батю, сцуки!», «Пятнадцати метров не хватило!» А какой-то Aloiz цинично написал: «Отбой, пацаны. А то сейчас по хатам наряды вышлю». То ли шутник интернетовский, то ли на самом деле копираст. Такое возможно: сидит чувак на ночном дежурстве, разжалобился, пропустил раздачу. А как себе качнул, отрубил.
        Укладываясь спать, я вдруг подумал, что в тихой радости последних дней присутствует странная горечь. Словно за ними должно наступить нечто отчаянное, яростное и трагичное. Этот образ неизбежного и тревожного будущего был так силён, что у меня в очередной раз заныло в сердце. И с чего бы это вдруг? Проклиная свой предательский организм, я вскочил с постели и принялся шарить в материнских лекарствах, что в многочисленных упаковках заполняли две боковые полки холодильника. Снотворное нашлось и даже неожиданно быстро подействовало.


        День Победы я как-то не шибко жалую. Точнее то, во что его превратили, весь этот пафосный макабр. Я знал немало ребят-леваков, которые искренне его праздновали. Вроде того, что «Ну и пусть капиталюги его себе присвоили, а у нас он останется другим, особенным, своим». Но я же видел: никаким особенным он у них не становился. Такая же лживая в дурном своём пафосе пьянка. «За отцов, за дедов, которые были сильными и правильными»! Вот это меня особенно злило: долбанные отцы и деды с лёгкостью, практически без сопротивления просрали все свои великие завоевания. В кратчайший срок. Разве они сильные и правильные? Разве ими можно восхищаться? Нет уж, если политтехнологам капитала удалось День Победы присвоить себе, заставить работать в своих интересах, то у него сейчас дурная аура. Он не помощник нам в нашей борьбе.
        На военный парад, что традиционно отгремел по Красной площади, разумеется, не пошёл. Он слишком рано начинался, я в десять утра ещё сны смотрел. В принципе, неплохо бы на Красной площади, где ещё совсем недавно куролесили, появиться, освежить воспоминания, но вставать ради этого и невыспавшимся туда тащиться — нет, увольте.
        А вот на Воробьевы горы, где ближе к вечеру единоросы замутили митинг вперемежку с концертом, всё же выбрался. Тоже не горел желанием, но слишком уж скучно стало. И дома сидеть не хотелось, и по району шататься в лом.
        Погода радовала — солнце, тепло — и лиц столько вокруг улыбающихся, вполне счастливых. Смеющиеся девчонки с воздушными шариками; стройные и возвышенно задумчивые ребята-старшеклассники, несущие гвоздики; неторопливые пенсионеры с пронзительной сединой. Везде баннеры, плакаты, цветочные композиции с цифрой 80. Аж чувство стыда где-то в глубине всплыло за то, что я борюсь с теми, кто так мудро и по-доброму собрал всех этих людей сегодня вместе. Пожалуй, я День Победы ещё и поэтому не люблю: за то, что он рождает во мне ложные эмоции и принуждает смиряться с окружающей действительностью. А смиряться ни в коем случае нельзя!
        Митинг был в разгаре. В перерывах между выступлениями народных ансамблей, детских хоров и бесталанных поп-звёзд к микрофону выходил разный чиновничий и предпринимательский сброд. Депутаты Государственной Думы, министры, владельцы заводов. Все поздравляли публику со светлым праздником, махали российскими флажками, грозили кулачками каким-то нехорошим личностям за бугром и отщепенцам внутри страны, которые «ещё не усмирили свою клокочущую ненависть к Свободе и нашим завоеваниям», и призывали народ «к единству и примирению». Удивительно бодренькие ветераны, каждый шаг которых сопровождался бряцаньем многочисленных медалей, вторили государственным и промышленным мужам.
        Рамзан Кадыров, мэр Москвы, говорил недолго, но на удивление складно. Вкратце отчитался о социальных завоеваниях последних месяцев, построенных дорогах и жилье. Пожелал ветеранам придти в добром здравии на митинг в честь столетия Великой Победы. Заверил молодежь в успешном и сытом будущем. Самое интересное прозвучало в конце.
        — А сейчас, кунаки мои дорогие,  — объявил он,  — позвольте дать слово послу Советского Союза в Российской Федерации Кузь…  — забыл он фамилию и завертел головой по сторонам. Подбежавший чувачок с папочкой в руках нашептал ему правильный вариант: — Да, Кузьмичёву Анатолию Ивановичу. Дорогой гость наш, прямо с того света. Поаплодируем братскому советскому дипломату!
        Я аж вздрогнул. Посла видел как-то раз по телевизору, он там брякнул два слова в камеру. И всё. Больше никогда и нигде его не показывали. Он вообще считался личностью мистической, многие и не верили в его существование. О том, чтобы где-то публично выступать, да ещё прямо так, под открытым небом, раньше и речи быть не могло. Видать, у Советов что-то поменялось в дипломатической стратегии.
        Под сдержанные и какие-то настороженные аплодисменты статный мужчина в очках подошёл к микрофону и произнёс в него несколько нейтральных слов. Про взаимоуважение и дружбу между нашими народами и мирами, про Победу, сияние которой не померкнет в веках, про нацеленность наших государств на общечеловеческие критерии понимания и дружбы, которым не могут помешать идеологические расхождения. Я сосредоточенно его не слушал, потому что принялся торопливо пробираться к трибуне. Если уж мне выпала такая удача и посол СССР возник в непосредственной от меня близости, то надо попытаться установить с ним контакт.
        Метрах в десяти от сцены были установлены железные ограждения и располагалось плотное ментовское оцепление. Пришлось огибать сцену с тыла, ментов здесь было поменьше. Бутылка «Кока-Колы», купленная десятью минутами ранее и ещё не допитая, выступила в роли помощницы.
        — Валера! Валера!  — приблизившись к менту, закричал я в толпу артистов, технического персонала, сопровождающих лиц и прочей шушеры, копошившейся за сценой.  — Такую что ль тебе воду?
        Несколько человек обернулось на крик.
        — Такую, да? Ну слава богу,  — бормотал я, проходя мимо мента,  — а то ты у нас привередливый.
        Тот остановиться меня не попросил.
        Главное — уверенным быть. Знать, что правда на твоей стороне. Тогда любые оцепления и кордоны с лёгкостью преодолеешь.
        Посол закончил выступление и спускался сейчас в сопровождении трёх сосредоточенных мужчин по задней лестнице. Двое из сопровождающих были высоки и крепки, видимо телохранители, один — щупленький и тоже, как посол, в очках. Видимо, помощник. Телохранители тактично раздвигали народ, создавая для начальника коридор. Двигался Кузьмичёв к одной из припаркованных невдалеке машин.
        — Анатолий Иванович!  — крикнул я, приблизившись к советским товарищам практически вплотную.
        Посол повернул голову на крик, но не остановился. Я попытался улыбнуться, чтобы расположить его к себе, даже махнул рукой в знак приветствия, но один их телохранителей сделал ко мне шаг, развёл в стороны руки и преградил дорогу.
        — Анатолий Иванович, мне нужно с вами поговорить!  — крикнул я ещё раз.
        Посол снова обернулся, взгляд его показался мне обеспокоенным, останавливаться он не думал. Сопровождаемый телохранителем, бодро продолжал шагать к машине. Но его щуплый помощник, выглядывая из-за спины теснившего меня верзилы, вроде бы был готов перекинуться со мной парой слов.
        — Анатолий Иванович!  — крикнул я снова, уже в спину удалявшемуся послу, но на этот раз он даже не удосужился одарить меня взглядом.
        — Что вам угодно?  — торопливо спросил, выглядывая из-за спины телохранителя, помощник.
        — У меня к послу дело,  — ответил я,  — почему он не останавливается?
        — Так надо. Что вы хотели?
        Какое-то мгновение я раздумывал, стоит ли объясняться с этим заморышем, но тут же благоразумно решил, что ничего лучшего в моей ситуации сделать пока невозможно. Верзила-телохранитель продолжал оттирать меня в толпу.
        — Я представляю коммунистическую молодёжь России,  — заговорил я.  — Мы хотели бы установить контакт с правительством СССР.
        — Контакт?  — удивился парень, не очень-то, честно говоря, походящий на советского человека. Обыкновенный российский менеджер среднего звена, хлыщ-карьерист. Видать, и в Союзе таких хватает.  — С какой целью?
        Он придержал телохранителя за локоть, чтобы тот не особо усердствовал.
        — Мы ведём… работу (я почему-то осёкся говорить о вооружённой борьбе, может этот помощничек и не из Союза вовсе) среди населения России, коммунистическую пропаганду. Объясняем людям, кто прав, а кто нет. Раскрываем им глаза на истинное положение вещей, на бесчинства капитализма.
        — Ну а мы здесь при чём?  — почти искренне, да, прямо-таки искренне удивился он.
        — Ну как же? Разве вы не заинтересованы в распространении советского влияния на этот мир? Разве не хотели бы видеть здесь победу коммунизма? Нам нужна помощь. Мы в тяжёлых условиях, нам простая поддержка, исключительно моральная была бы очень к месту. Знаете, как было бы здорово — понимать, что СССР знает о нас, что верит в нас.
        — Молодой человек,  — изобразив кислую рожу, ответил мне парень (который, пожалуй, был помоложе меня и вот это «молодой человек» с его стороны прозвучало особенно неприятно).  — Советское посольство не вступает здесь ни в какие контакты. Ни с кем.
        — Но почему?  — воскликнул я, негодуя.  — Мы же за вас! Мы в вас так верим!
        — Вы должны понимать, что наше положение здесь не вполне обычное. Всё очень непросто. Это всё, что я могу вам сказать. Не ищите с нами контактов, мы на них не пойдём.
        Он отвернулся и побежал вслед за начальником, которому уже открывали дверцу автомобиля. Телохранитель, довольно чувствительно ткнув меня напоследок в грудь кулаком, тоже бросился к машине начальника. На ходу оглянулся на меня. Я благоразумно с места не двигался. Что мне, бежать за ними, чтоб меня пристрелили?
        Козлы, блин! А ещё советские, а ещё братья!
        Ну ладно, пытался я себя успокоить, хотя сделать это было непросто, всё действительно не вполне обычно. Он не может, ему не разрешено. Они опасаются провокаций, их в любой момент могут отсюда попросить, они вынуждены быть осторожными. Ничё, ничё, наступит день — и мы ещё устроим с вами межпространственную встречу на Эльбе.
        На душе всё же было погано. Я ещё пошатался в толпе и после того, как развесёлая единоросовская молодёжь, или кто они там, вконец затолкала меня, решил, что пора валить домой. Пусть эти деятели радуются не принадлежащей им победе.


        Уже подъезжал к своей станции, когда пришла странная эсэмэска. Во-первых, предельно странно было то, что автором послания оказался Брынза. Я совсем не ожидал от него известий. Во-вторых, напрягал сам текст. «Чё, орёл, допрыгался?» Ничего себе послание! Что это он имел в виду?
        Всю дорогу до дома раздумывал, прокручивал варианты. Понятно было одно: ничего хорошего это не значило. Неужели кто-то из наших видел, как я пытался войти в контакт с советским послом? Неужели за мной следят?
        Я лихорадочно принялся вспоминать все инструкции Комитета, но на память не пришло ни одного пункта, в котором бы хоть слово имелось о каких-либо ограничениях по общению с представителями СССР. Да это бы просто дико звучало! Мы, кто стремится построить Союз здесь, вдруг очковали бы контактировать с советскими гражданами. Нет, здесь что-то другое!
        Но что, что? Неужели он так и не успокоился из-за солярия? Но это же глупо, просто глупо. Кто будет всерьёз слушать его в Политбюро?
        А, да ну его в жопу, решил я наконец. Нашёл, чем грузиться. Ничего у этого нэпмана против меня не выйдет.
        Однако, зайдя в подъезд, принял меры предосторожности. Старался ступать бесшумно. Вглядывался через переплетения перил на верхние лестничные пролёты. Ствола с собой не было, и кастета даже, ничего не было. Не с оружием же на Поклонную гору ехать, где куча ментов. Достал связку ключей, сжал в кулаке, один выставил между пальцами наружу — чтобы в случае надобности ударить нападавшему в глаз. Добравшись до двери, торопливо прошмыгнул в квартиру.
        Часа два просидел на диване без движений. Всё ждал чего-то. За окнами тем временем опустились сумерки. Я какое-то время не разрешал себе включать свет, но потом вдруг накатило понимание, что занимаюсь сейчас полнейшей глупостью. Форменным идиотизмом занимаюсь. Я поднялся, наконец, с дивана, повключал во всех комнатах лампочки и отправился на кухню готовить ужин.
        Едва началась программа «Время», как позвонил Никита — взбудораженный до предела. Я поначалу подумал, что с ним не всё в порядке.
        — Приколись,  — нервно задышал он мне через трубку в ухо,  — а я всё расколол. Да, представь себе. Ты, небось, думал, что Костиков лох, что ему не по силам, а я сумел-таки. Ну, тетради, конечно, помогли, но и не в них ведь дело. Там ведь так, намёки одни, туман. Ничего конкретного. Но я сложил всё воедино, проанализировал и… родил! Ты сидишь?
        — Сижу, сижу! Ты пьяный что ли?
        — Держись крепче, потому что тебя ожидает великий шок. Ну, или бурный восторг, хотя это одно и то же… Короче, я прорубил окно в параллельное измерение!!!
        — Ты серьёзно или бредишь?
        — Конечно, брежу. Объелся грибами и сошёл с ума. Точно, точно! Мне сейчас и самому это ясно стало. А иначе как объяснить то, что я видел!?
        — Никита, я шутки на эту тему не люблю. Давай, проспись-ка и не вздумай так больше прикалываться.
        — Да, слушай ты, слушай, чудило! Я на самом деле канал прорубил. По-нас-то-я-ще-му…. Сечёшь? Морскую свинку туда отправил. И кота своего. Ой, блин, жалко кота, сил нет! Ну да ладно, ладно, ему там лучше. Он в коммунизме. Бесплатное молоко, «Вискас» тот же… Подожди, а у них есть там «Вискас»? Э-э, нет ведь! Какой при коммунизме может быть капиталистический «Вискас»!?
        — Что с агрегатом?
        — Да всё с ним нормально. Фурычит. Ни одной царапины и затемнения. Учёл прошлые ошибки, учёл. Там знаешь фокус в чём был? Эх, не поймёшь ты, конечно, но попытаюсь объяснить.
        — Не надо,  — оборвал я его.  — Ничего не объясняй. Я сейчас хватаю такси и еду к тебе. Из дома не выходи, никого в квартиру не впускай, даже знакомых.
        — Виталь, я молодец?
        — Само собой! Жди, скоро буду.


        Хорошо, что Костиков живёт на божеском от меня расстоянии. И такси быстро подкатило, хотя в праздничный день можно бы было ожидать проволочек. В общем, через полчаса я уже звонил ему в дверь.
        Её открыл Гарибальди. Здрасьте-пожалуйста! Этот-то откуда? Сам дочухал приехать, или Никита с ним тоже связался? Скорее всего, второе.
        — Салют,  — буркнул ему.  — А ты чё тут?
        — То же, что и ты.
        — Ну, как знаешь. Я же ничего не говорю. Он здесь сам-то?
        — Здесь.
        — На самом деле канал открыл?
        — Вроде как.
        — Блин, не верится чё-то.
        — Придётся поверить.
        Полуразвалившись на диване, Никита с бутылкой пива и дикой улыбкой до ушей, пребывал в прунах восторга от собственной значимости. Был в одних трусах и какой-то ободранной, застиранной футболке. Меня он встретил уже прозвучавшими в телефонном звонке упрёками в том, что я его вроде как недооценивал. Хотя всё было с точностью до наоборот — я верил в него как в никого другого.
        Словно этакий футуристический гроб, солярий располагался в центре зала на обыкновенном обеденном столе. От него к некой конструкции, по виду напоминавшей электрический щит с рычагами и мигающими лампочками тянулись провода. От щита провода уходили к стоявшему на столе в углу комнаты компьютеру. В квартире витал сильный запах целого букета химических веществ. У Никиты вся футболка была чем-то забрызгана.
        — Что, архаровцы,  — как-то даже презрительно оглядывал он нас,  — не думали, не гадали, а Никита взял и сотворил чудо! Он такой, этот Никита. Это с виду он никчемное существо, а внутри-то он ого-го! Повелитель миров!
        Я его как мог приободрил, успокоил и вдвоём с Антоном после многочисленных вопросов и уточнений нам удалось вытянуть из повелителя миров сбивчивый рассказ о том, что же здесь произошло.
        Дело обстояло примерно так. Никита, получив от меня тетради Иващенко и ознакомившись с ними, впал в настоящее отчаяние. Всё в них было абсолютно неразборчиво, а там где можно что-то разобрать, смысл написанного ускользал и показывал здоровенный кукиш. Три раза он отбрасывал их в ярости и чуть было не разорвал в клочья — таким безбрежным казалось ему непонимание профессорских загадок. Однако после пары дней неудач, он вдруг проснулся посреди ночи с необыкновенным зудом. Зуд требовал от него заглянуть в тетради ещё раз, что он и сделал. Один разобранный и осмысленный абзац, затем другой, третий — той ночью он сумел расшифровать с десяток страниц.
        После короткого утреннего сна, зуд его не покидал и требовал дальнейших действий. Он разбирал тетради ещё два дня и сумел вникнуть в ход профессорских рассуждений. Когда весь текст был набран нормальным шрифтом в компьютере, Костиков ещё раз прочитал его от начала до конца и… вот тут-то его и озарило.
        Он клялся и божился, что дело вовсе не в тетрадях. Прямых ответов там не было, утверждал он. Единственная их ценность — координаты параллельной Земли в хитро сконструированной системе многослойных вселенных. Вся заслуга по настройке агрегата на трансформацию материи принадлежала исключительно ему. Просто он сумел понять принцип, которым руководствовался советский учёный при поисках решения (надо заметить, тоже у кого-то позаимствованного).
        В общем, поняв принцип, Никита отправился в ближайший магазин радиодеталей и на десять с половиной тысяч — «Чтоб вернули, поняли!» — закупил всё, что требовалось для окончательного создания пространственной машины. На финальный монтаж у него ушли всего сутки. Первый эксперимент с пустым агрегатом показал, что приборы фиксируют создание межпространственного канала. Вот прямо так фиксируют: чётко и без дураков.
        Требовался эксперимент с живым организмом. Никита отправился в зоомагазин за белой мышью. Он видел в кино, что белая мышь идеально подходит для всех мыслимых и не мыслимых экспериментов. Мышей в зоомагазине не оказалось. Ему пришлось брать морскую свинку.
        За полчаса Костиков подготовил её к путешествию в параллельное измерение: натёр специальным раствором (вот его рецепт в тетрадях Иващенко имелся, рецепт несложный) и рассказал ей о научной и исторической значимости события в котором свинке предстояло участвовать. Свинке льстило сравнение с Белкой и Стрелкой, и на эксперимент она согласилась без возражений.
        Никита спутал её ремешками, поместил внутрь камеры солярия, произвёл настройку всех механизмов и нажал на рычаг. Минуты три солярий изрядно трясло — «Я был вынужден поддерживать его руками, хорошо, что додумался натянуть перчатки — он пышил жаром! А потом, для следующего раза, решил создать каркас для стабильного его положения на столе, ножки же стола прибил гвоздями к полу». Но затем тряска прекратилась, положенный заряд энергии был выработан — «Автономного генератора вполне хватило, в сущности для этого требуется не так уж и много энергии. Но сияние, друзья мои, какое при этом возникает сияние!» — а когда напряжённый, покрывшийся потом Никита распахнул крышку бывшего солярия, а ныне полноценной межпространственной машины, он увидел, что свинки внутри нет. На дне агрегата валялись лишь опутывавшие её ремешки.
        Свинка улетела в Советский Союз!
        Впрочем, Костиков был не тем человеком, кто будет безудержно радоваться первому локальному успеху. Ему требовалось новое подтверждение исправного функционирования машины. Старый котяра, живший у него уже лет семь и, видимо, сильно оголодавший за последние дни от тяжкого погружения хозяина в изобретательство, наглым образом укусил в этот момент Никиту за лодыжку. Чем решил свою судьбу: недолго думая, гений спутал визжащего кота ремнями, произвел соответствующую под вес Полпота (так звали бедолагу) настройку оборудования, закинул его в агрегат и нажал на рычаг. Несколько минут благословенного сияния — и Полпот отправился вслед за морской свинкой в страну Советов. «Был вытолкнут»,  — так выразился Костиков. По его теории, при установке точных межпространственных координат и создании канала путешественника просто-напросто выбрасывало на другую половину. Этакая затягивающая воронка, унитаз с закручивающейся в спираль водой, скоростной лифт.
        — Я только об одном прошу советскую власть,  — смотрел на нас Никита слезящимися глазами,  — чтобы она не отлавливали бродячих котов. Пусть они проявят к Полпоту милосердие, пусть его подберёт какая-нибудь сердобольная пенсионерка. Я пожертвовал им ради эксперимента, а сейчас сердце сжимается от понимания, что я совершил предательство.
        — Э-э, брось!  — попытался я его утешить.  — Он сейчас в лучшем из миров.
        — Будем надеяться,  — смахивал Костиков с ресниц и бороды пьяные слёзы.  — Будем.
        Мы с Гарибальди потоптались вокруг агрегата. Чего-то не хватало для полного счастья и всеобъемлющей уверенности в свершении научного прорыва.
        — Ну а что,  — сказал Антон,  — может, ещё какое животное отправим? Надо же и нам убедиться в том, что машина работает.
        Точно! Вот это правильно. Я предложение командира горячо поддержал.
        — Да ради бога,  — отозвался Костиков.  — Только где вы сейчас животное отыщете? У меня нет больше. Если только тараканов на кухне отловить, но их неинтересно отправлять в СССР.
        — Можно бродячую собаку поймать. У вас их в районе полно. Особенно на пустыре за гаражами. Постоянно вой стоит.
        — Ну, если не лень ночью пса ловить, то флаг вам в руки.
        — А, поймаем?  — взглянул на меня Антон.
        Ну разве мог я упустить возможность собственными глазами запечатлеть перемещение живого существа в Советский Союз? Ни мгновение не раздумывая, согласился.
        Мы оставили Никиту наедине с собственным триумфом и отправились к гаражам. Но до этого заглянули в круглосуточный магазин, невзрачный павильон, что стоял буквально во дворе костиковского дома — за палкой колбасы. Я благоразумно рассудил, что без приманки собаку нам не поймать. Выйдя наружу, закурили.
        — Ты не в курсе, что там у нас за дела в руководстве происходят?  — решил я по пути поинтересоваться у Антона беспокоившим меня вопросом.
        — В каком смысле дела?  — не понял он.
        — Ну я же чувствую, что в Комитете какая-то волна пошла. Недовольство, что ли. Только вот чем, не вполне ясно.
        — Ты по каким это признакам определил?
        — Да есть кой-какие. Например, Брынза мне эсэмэску прислал издевательскую. «Чё, орёл, допрыгался!?» Это же не просто так, правильно?
        Какое-то время Гарибальди молчал.
        — Вообще-то я не должен тебе об этом говорить, но раз Брынза сам такой придурок, что эсэмэски шлёт, то, так и быть, скажу. Волна действительно пошла и недовольство в Политбюро большое. Недовольство это направлено на нашу Звёздочку. Сегодня мне сообщили, что её деятельность заморожена.
        — Заморожена!  — я не мог поверить услышанному.  — Ни хера себе! Они что это там придумали?! То есть, мы сейчас вне игры?
        — Совершенно верно. Нам запрещено на время расследования заниматься какой-либо деятельностью в рамках мероприятий Комитета.
        — Расследования? Ого! Так они ещё и следствие вести собрались!? Подожди, я ничего понять не могу. Чем мы так провинились? Мы всегда были в числе лучших. Да что там говорить, мы лучшими и были.
        — Расследование, да. А кроме этого, отдельные бойцы Звёздочки, как мне было сказано, предстанут перед революционным трибуналом.
        Вот это был уже полный беспредел! Нечто нереальное. И ведь я сразу же, в самый первый момент догадался, почуял, что «отдельные бойцы» — это никто иной, как я.
        — За что?  — я даже остановился от изумления.  — Чем я им не мил? Что я сделал плохого?
        — Не только ты,  — вроде как утешил Гарибальди.  — Ещё Кислая и Белоснежка. Кого вы там кокнули? Профессора из Советского Союза?
        Ага, так вот в чём дело! Трибунал по поводу казни провокатора Иващенко. Только с чего это вдруг Комитет решил мстить за его смерть? Что за херотень немыслимая!?
        — Ну ты же знаешь, что это ради дела. Он гнидой был, гадом последним. Провокатор гнусный. Сколько мы таких перестреляли! Это же тактика такая. Выжженная земля! Никто из тех, кто против коммунизма, не должен оставаться в живых. Это же не мои слова, это политика Комитета. Они что, отказываются от вооружённой борьбы? Да и потом, изобретение Никиты — оно ведь произошло благодаря тетрадям этого профессора. У меня в голове всё это не укладывается! Я столько сделал для КОРКИ, мы вон сейчас пространство обуздали, можем отправлять людей с Союз, обучение там проходить, отдых, да прятаться там, в конце концов! Нас же никто и никогда теперь не поймает! Мы же в людей-невидимок превратимся! Это же такие возможности, даже представить страшно! И в это самое время они хотят воткнуть нам ножик в спину.
        — Не драматизируй. Трибунал ещё не означает расстрел или что-то в этом роде. Ты на хорошем счету, отличный боец, все знают об этом. Политбюро не рискнёт расстаться с тобой. Пожурят, и всё. Просто, по всей видимости, их сильно возмутило твоё самоуправство. Надо было поставить руководство в известность, чтобы эта ликвидация не превратилась в бандитскую выходку, как это произошло у тебя. Нам же и об имидже надо думать, о популярности в народе. Ты, может, не смотришь телевизор, но знаешь, как сейчас Комитет полощут из-за этого убийства! Мы в телевизионных передачах предстаём форменными исчадиями ада.
        — Можно подумать, что раньше нас изображали ангелами.
        — Да и потом, откуда ты знаешь, может, у Политбюро были свои планы на этого профессора. Может, он мог стать источником ценной информации или его хотели как-то по-другому использовать.
        — Да как его могли использовать эти недоумки?! Тот же Брынза, какой из него стратег и планировщик? Что он вообще для организации сделал, что так высоко взлетел? С какого хрена такой высокий пост в Комитете занимает нэпман, слуга мирового капитала? Вот кого надо к трибуналу привлекать, а не меня. Вот кто на два фронта работает.
        — Так, прекрати-ка этот базар! Субординация есть субординация. Надо ей подчиняться, это закон успешного функционирования организации. Я ещё раз говорю: тебе не о чем волноваться. Ты слишком ценный человек. Всё обойдётся. Прояви смирение и уважение.
        Злоба пылала во мне жарко и трескуче. Ох, долго ей ещё пылать! Такого гадства со стороны своих я никак не ожидал.
        — Не, я этому Брынзе всё равно хребет сломаю,  — пообещал я.
        — Шайтан!  — вышел из себя Гарибальди.  — Пасть закрой! И чтобы я такого больше не слышал. Ты не сам по себе существуешь, за тобой организация. Помни об этом.
        Помни… Нет другого человека, кто бы ежеминутно ни помнил об этом так усердно, как я. Я кость от кости организация, плоть от плоти! Я всё положил на алтарь ради неё, всё до последнего душевного фибра. Нельзя так со мной.
        На пустыре, едва мы добрались до него, нас встретила крупная облезлая псина. Антон посветил на неё дисплеем сотового — та стояла, доверчиво взирая на незнакомцев и рьяно принюхиваясь к будоражащему запаху колбасы. Других собак поблизости не наблюдалось. Что было нам только на руку — отбиваться от стаи голодных псов удовольствия мало.
        Гарибальди достал колбасу, отломил от палки не меньше половины и бросил возбуждённому псу под ноги. Тот сладострастно заурчал, кинулся на мясо и проглотил его в два ухвата.
        — И ловить его не надо,  — высказал Антон соображение.  — Она и так с нами до дома дойдёт. Только мясо подкидывать время от времени.
        Так и сделали. Оголодавший и глупый пёс с воодушевлением засеменил за нами к никитиному дому. Гарибальди расчётливо отламывал ему по куску. Дворняга так же доверчиво забежала с нами в подъезд и поднялась до третьего этажа, до самой квартиры Костикова. Тот открыл дверь и впустил нас внутрь. Гений был несколько удивлён, что мы воротились так быстро.
        Потом, правда, пришлось повозиться и попотеть, когда мы взялись связывать пса верёвками. Собачья душа тут же почуяла неладное и устроила в квартире вакханалию. Ладно, у Никиты дома нет ничего ценного, кроме книг, но и их пёс успел попортить, бросившись на сервант, заменявший хозяину книжный шкаф, и выдрав цепкими лапами из ряда фолиантов — кроме детективов и фантастики Костиков ничего не читал — несколько штук. Он ещё и порвать их, уже валявшиеся на полу, в какой-то момент успел. Слава богу, оборудование мы от неё защитили. Избежать своей героической участи у псины не получилось — мы таки словили её, прижали к земле и спеленали. Никита всадил ей укол усыпляющего — молодец, подготовился.
        Затем он натёр тело заснувшего пса своим секретным раствором. Гарибальди поинтересовался, в чём заключается его функция.
        — Да просто он очерчивает объект,  — объяснил Костиков.  — Позволяет машине зафиксировать его как цельность. Она считывает контуры тела и именно их, именно в такой форме выталкивает в параллельное измерение.
        — То есть, если забудешь натереть яйца, то они могут здесь остаться?  — спросил я.
        Никита хохотнул.
        — Ну, типа того. Хотя у меня и датчики тепла стоят, по ним тоже агрегат объект считывает. Раствор — он, в общем-то, для подстраховки. Хотя, рассуждая теоретически, произойти может всякое.
        — А почему ты уверен, что твои животные отправились именно в советскую реальность, а не в какую-то другую?  — задал вдруг вопрос Антон.
        — Честно говоря,  — ответил предельно серьёзно Никита,  — такой уверенности у меня нет. Но зато есть уверенность, что это всё-таки реальность, а не сгусток небытия. По крайней мере, ясно, что это мир с землёй под ногами и небом над головой. Ну и потом, если бы это была не параллельная реальность, а что-то другое, например какая-то межпространственная плотность, то перемещения и вовсе бы не произошло. Это же как в сообщающихся сосудах — если в соседнем нет места, то вода в него не потечёт. К тому же, координаты Иващенко тоже не просто так взялись. Будем им верить.
        Наконец всё было готово к запуску. Мы уложили пса на дно солярия, закрыли крышку, и Никита принялся колдовать у щита над рычагами и за компьютером. Через пару минут вся конструкция как-то интересно загудела, а в воздухе распространился странный и довольно неприятный запах. Кроме этого в квартире отчётливо повеяло сквозняками.
        — Вот оно!  — торжествующе смотрел на нас Костиков.  — Межпространственные ветры! Лучше выйти в коридор и беречь глаза. А то вспышка очень яркая. Да и вообще в воронку затянуть может. Затянет — всё, кирдык. Расщепит на молекулы и выбросит на берега океана причинности.
        Мы благоразумно выбрались в коридор. Я и вовсе в туалет хотел уйти, раз такое дело — ветры, да вспышки — но постеснялся парней. Никита, прямо-таки приплясывая, показывал пальцами на шумящий агрегат, Антон следил за процессом завороженным взглядом, как ребёнок, забыв обо всём на свете. Я, признаться, не ожидал от него такого непосредственного восприятия.
        Минут через десять после нагнетания ветров и шума случилась наконец долгожданная вспышка. Причём исходила она вовсе не из солярия, как можно было подумать, а сама по себе, из воздуха. Я захлопнул ладонями глаза и пару мгновений пребывал в странном состоянии отрешённости. Словно под ногами исчезла твердь, словно я куда-то падаю, и разноцветные пятна складываются перед взором в тихих и печальных бабочек. Тут же это состояние улетучилось, агрегат явно понизил шумливость, и сквозняки с каждой секундой становились всё слабее.
        Никита бросился к компьютеру, мы за ним. Окно программы, развёрнутое на дисплее, показывало затухание агрессивно-красного столбца. Через пару минут он вовсе исчез. Костиков рванул к солярию, открыл крышку и нашему взору предстало пустое дно с покрывшимися то ли копотью, то ли ещё чем-то маслянистым и чёрным верёвками.
        — Ещё один спейсонавт на месте!  — сжав от ликования кулаки, потрясал ими над головой гений.  — Я и думать не мог, что когда-то доживу до этого дня.
        — Слушай-ка!  — деловито осматривал солярий Антон.  — А не опасно ли одного за другим туда путешественников отправлять в течение дня? Не взорвётся вселенная?
        — Не думаю,  — весь в движении, взбудораженный, отвечал Костиков.  — Если армию целую, тогда да, опасно бы. Хотя ты прав, частить, конечно, не стоит.
        Ещё полночи мы просидели за бутылкой какого-то паршивого ликёра, обнаруженного у Никиты в холодильнике. Не будь достойного повода, сам бы я такой никогда пить не стал. Что за дурь вообще — ликёры пить. Но повод имелся самый что ни на есть громкий, так что по рюмочке, по децлу усосали всё.
        Костиков предложил остаться ночевать у него. Антон почему-то согласился, а я попёрся ловить мотор, потому что на такси с вызовом денег уже не хватало. Не люблю просыпаться в чужих квартирах.
        Поймал буквально через пару минут. У соседнего дома хачик-бомбила на грязнущей «девятке» высаживал подгулявшую компанию из четырёх человек. Я подвалил, предложил пятьсот. Хачик не возражал.
        «Ну вот и ладно,  — думал по дороге обо всём увиденном у Костикова.  — Надо готовиться к перемещению в Союз. Тем более что здесь начинает пахнуть жареным».


        Поспать удалось часа три, не больше. В половине шестого меня разбудил звонок Никиты.
        — Виталий, произошла трагедия,  — объявил он голосом и интонацией человека, который мало того, что пьян, но ещё настолько подавлен, что может изъясняться лишь возвышенно-нелепыми фразами.  — Всё это так противоестественно, что у меня просто нет слов.
        — Что такое?
        — Погиб Антон.
        Я спрыгнул с кровати на пол.
        — Как?
        — Там всё очень дико получилось, совершенно нелепо. Если бы я знал, что так всё выйдет, разве бы я пошёл у него на поводу…
        — Да говори ты, что произошло!
        — Ну, в общем, сидели мы с ним, разговаривали. Не спалось чё-то, он сходил ещё за бутылкой, мы её выпили. Потом он начал уговаривать меня отправить его в СССР… Виталь, я не хотел этого, клянусь тебе! Я отговаривал его, спать уводил, а он ни в какую. Давай, говорит, и давай. А я же так-то мало пью, ты знаешь, а тут тоже что-то меня накрыло. А нельзя же так, когда накрывает! Нельзя. Ни к чему хорошему не приведёт. Да и день такой сумбурный был. Спать надо было, а я поддался. В общем, я стал его готовить к перемещению… Виталик, ты только не убивай меня, пожалуйста!
        Он замолчал и то ли заплакал, то ли просто с усилием начал подбирать правильные слова — в трубке раздалось нечто, напоминавшее бульканье. Я понял, что буду вытягивать из него подробности ещё битый час.
        — Я приеду сейчас,  — бросил ему.  — Никуда не уходи и ничего там не трогай.
        Слава богу, уже работало метро. Я стоял в трясущемся вагоне, вцепившись в поручни, и строил догадки. Собственно, догадка имелась одна-единственная. Она и подтвердилась.
        Полностью обгоревший, дочерна обугленный, скрюченный и ужавшийся в размерах Антон лежал на дне кабины солярия, которую тоже словно вынули из печи. Самая настоящая мумия. Вонь в квартире стояла неимоверная. Дым коромыслом — не продохнуть. Никита же был не в том состоянии, чтобы догадаться открыть окна. Он бегал за мной, пока я распахивал в квартире форточки, как та собака за колбасой и бормотал оправдания. Почему-то я не высказал ему ни слова упрёка.
        — Он слишком тяжёлый, Виталь, дело только в этом,  — всхлипывал Костиков.  — Человека вообще нельзя было просто так отправлять. Сначала обезьяну, ведь все путные учёные именно так делают. Обезьяну можно купить при желании. Дорого, да, но для науки ведь. Скинулись бы. А он давай и давай. Именно сейчас хочу, исполни мечту всей моей жизни.
        — Прямо так и сказал,  — переспросил я,  — или это ты сейчас придумываешь?
        — Прямо так, клянусь! Мечта всей жизни! Я слабый человек, Виталь. У меня глаза застило. Нельзя в день столько раз отправлять, неправильно это. Там вроде поначалу нормально всё пошло, а потом мгновение такое было нехорошее — я сразу понял, что это косяк. Вроде работает агрегат, но я чувствую, не то что-то. Но сразу, дурак, не стал его отключать, жду чего-то. Ну а потом махом полыхнуло всё, меня тоже опалило. Видишь, я в ожогах весь. Я кинулся тут же, рубильник вывернул, но гроб этот — тьфу ты!  — всё равно полыхает. Я его одеялом накинул, потом воду в кастрюле стал таскать, еле-еле потушил. Но всё, поздно.
        Я стоял над Гарибальди и думал, что мне теперь с ним делать. Куда прятать тело? Вызвать милицию со «скорой»? Нет, не вариант, заколебёшься объясняться. И машины-то нет, чтобы вывести его. Наших позвать? Ну ладно, позову, а потом что? В чистом поле хоронить?
        Неожиданным образом решение пришло само собой. Прямо на моих глазах одна из конечностей этой обгоревшей мумии, а именно рука, с тихим хрустом начала вдруг оседать и распадаться. Через две секунды дно кабины под ней уже покрывала кучка комковатого пепла.
        Я заставил Никиту найти ведро и совок. Ведро нашлось, совок нет. Пришлось воспользоваться половником. Несколькими ударами я раздробил им тело Антона — оно рассыпалось на бесформенные барханы — а потом принялся вычерпывать из солярия в ведро пепел. Из ведра по частям вываливал эту душную вонючую смесь в унитаз и смывал. Нажимал на спуск воды раз двести подряд, соседи, должно быть, охренели от такого бесконечного смыва. Да ещё этот сбивающий с ног запах гари. Ладно, что в дверь не стучались и пожарных не вызвали. Безмолвный Никита с бесконечным ужасом в глазах наблюдал за моей работой.
        — Никому ничего не говори,  — объявил я ему, когда Гарибальди полностью исчез в канализации.  — Нам с тобой всё это никак не объяснить. Уберись сейчас как следует. Солярий попробуй разобрать. По частям вынесешь на мусорку. Если будут спрашивать, где Антон — не знаешь. Тетради профессорские сожги. А лучше порви на мелкие куски, а то ещё пожар устроишь. Сразу надо было их уничтожить, у тебя сейчас в компьютере всё есть. Хотя вряд ли эти сведения уже понадобятся. Да, и на работу не забудь выйти.
        Костиков усиленно кивал на мои слова головой. Я поехал домой досыпать. То ли от нехватки сна, то ли от всех этих мерзопакостных событий жутко разболелась голова.



        Глава девятая: Чужой среди своих

        Миновало три дня. Мне никто не звонил, не слал эсэмэсок и электронных писем. Из дома я старался не вылезать. Мать со своим полюбовником вернулись с дачи и наполнили квартиру традиционным копошением и руганью. Я сидел в своей комнате, смотрел в ноутбуке фильмы и даже в туалет выходил не больше двух раз в сутки. Мать, вспомнив порой обо мне, передавала мне через дверь бутерброды. Ночью, когда эти голубки наконец засыпали и в доме наступала тишина, я выбирался на кухню и разогревал суп.
        Я ловил себя на мысли, что совершаю глупость, так усердно рассуждая об этом долбанном трибунале и превращая себя мыслями о нём в настоящего невротика. Ведь Гарибальди был прав в том, что не стоило придавать ему чрезмерного значения — я вполне мог рассчитывать на любое снисхождение со стороны Политбюро, ибо был не тем человеком, кого просто так можно вычеркнуть из списков, отшвырнуть и забыть. Однако что-то беспокоило. Что-то нехорошее таилось в самом воздухе. Такое бывает: ты чувствуешь, что где-то на другом конце света, ну, или хотя бы Москвы, происходит нечто, что напрямую касается тебя. Ты приходишь домой, и вдруг мать встречает тебя с ремнём в руках, потому что только что ей позвонила классная руководительница и рассказала в деталях, как ты ругался на перемене матом и громко, цинично делал хорошистке Лере Баранниковой неприличные предложения на тему совместного секса. Вот и сейчас я ждал чего-то подобного.
        Беспокоило и то, что никто из Звёздочки со мной не связывался. Собственно говоря, в этом не было ничего удивительного, мы неделями могли не выходить на связь, но сейчас мне казалось, что кто-то обязательно должен был позвонить и поинтересоваться, что произошло с Гарибальди, почему от него нет никаких вестей.
        Я было и сам хотел звякнуть Кислой, но в последний момент почему-то передумал. Что, вот так звонить и отчитываться перед ней, что Гарибальди сгорел, а я здесь не при чём? Жаловаться, попросту говоря? Просить понимания и сострадания? Намекать на то, что хочу уткнуться ей в сиськи, забыться и почувствовать себя маленьким мальчиком? Нет уж, пережду.
        Но на четвёртый день шевеление пошло. И было оно странноватым. Ко мне припёрся Пятачок. Прямо так, без предварительного звонка. Я даже и не вспомнил, приходил ли он так ко мне домой когда-нибудь раньше? Если только в пьяном загуле, а средь бела дня… вряд ли. Он был мил, по обыкновению дружелюбен, но как-то подчёркнуто необязателен и рассеян.
        — Ну чё, как оно?  — уселся он в шаткое кресло, что стояло в углу.  — Жизнь молодая и всё такое.
        — Да какая жизнь молодая!  — попытался я не показать виду, что выбранная им манера держать себя мне неприятна.  — Это у тебя она молодая, а у меня — так, почти пенсионерская.
        — Ну не старь уж себя, не старь,  — он так же коряво, с блуждающей и неестественной улыбкой на устах продолжал запускать в разговор бестолковые фразы.  — Нечего грустить, вся жизнь впереди. Будет и на нашей улице большой коммунистический праздник.
        Мы посидели.
        — Чего смотришь?  — кивнул он на потухший экран ноутбука.
        — Так, разное.
        — А-а. Я какой-то фильм недавно видел, финский что ли, про Великую Октябрьскую революцию. Не смотрел? Ничё кино. И с художественной точки зрения, и с исторической. С пониманием революционной необходимости сделан, даже удивительно. Как-то пропускают такое кино.
        — Надо посмотреть. Как называется?
        — Да не помню. Ты поищи в инете, сразу поймёшь, что это он. Производства Финляндии, выпущен в прошлом году, Ленин там всё время в кадре. Знаешь, прилично его актёр играет. Надо бы запомнить имя. Финнов трудно запомнить, язык сломаешь.
        — Ну да.
        Снова посидели.
        — Чего там про Антона слышно?  — задал наконец Боря главный вопрос, ради которого он, собственно, ко мне и явился.  — Куда пропал, где время проводит?
        — Антон погиб.
        — Погиб? Ты серьёзно?
        — Абсолютно.
        Я рассказал ему, ничего не утаивая, обо всём, что произошло на квартире у Костикова. Ну, может, кое-какие детали сгладил. Борис изобразил сильное душевное переживание.
        — А я Никите звонил на днях: говорит, уехал в командировку. На Урал куда-то. Два слова вякнул и отрубился. Я ещё подумал, чего это он такой… Слушай-ка, ну а что же ты нас не собрал, не сообщил об этом? Мы же не в зуб ногой. Да и руководство надо проинформировать.
        — В руководстве я только одного человека знаю, и у меня с ним серьёзно испортились отношения. Да и не вполне он руководство. Не хочу с ним связываться. Ну, а вы… Сообщил бы рано или поздно. Я не хотел волну поднимать, пафос весь этот. Сам ещё не отошёл от случившегося, не в лучшем психологическом состоянии нахожусь. К тому же, ты наверняка знаешь, что деятельность нашей Звёздочки заморожена. Собирать всех — как-то не того уже.
        — Да, знаю,  — горестно кивнул он.  — Козлы! Вот и делай для них революцию.
        — Тебе Антон успел рассказать?
        — Да, Антон,  — чуть замешкавшись, ответил Пятачок.  — Звонил мне, предупредил.
        Я поднялся с кровати.
        — У меня выпивон какой-то был в холодильнике. Давай помянем брата.
        — Блин, идти уж пора… Хотя ладно, помянем. Давай, давай.
        Я сходил на кухню, захватил недопитую старшими членами семьи бутылку какого-то пойла, взял два стакана. По пути кивнул выглядывавшей из зала матери: мол, друг пришёл, выпьем чуть-чуть. Она замахала рукой: ладно, ладно. Перед дверью в комнату остановился и прислушался: не звонил ли Пятачок кому? Вроде нет.
        — За Гарибальди!  — понял я стакан с мутной жидкостью.  — Он был выдающимся революционером.
        — Это точно!  — отозвался Борис.  — Пусть земля ему будет пухом.
        Он долго морщился, занюхивая вино рукавом, а потом быстро засобирался.
        — Интервью горит,  — одевал у порога обувь.  — Две недели человека вызванивал. Вроде договорились, но до конца не уверен. Начальничек средней руки, но весь из себя. Хуже нет, чем с такими интервью делать.
        — Удачи!  — пожелал я ему напоследок.


        Два дня после визита Пятачка снова продолжалось вязкое затишье. Чего же оно такое вязкое, тоскливо удивлялся я этому гадкому ощущению? Что за тревога опустилась на плечи, чёрт её подери?
        А потом вдруг позвонила Кислая.
        — Виталя,  — взволнованная, неспокойная,  — меня эти мудаки достали уже. Ты можешь с ними разобраться?
        — В чём дело?
        — Да эти, которых ты сектантами называл. Из Советской Церкви. Я им чётко сказала, что больше к ним не приду. Всё, амба. А они звонить мне продолжают, угрожать вот начали.
        — Угрожать? Да ладно. Там одни божьи одуванчики.
        — Я серьёзно. Ну, как угрожать… Голову отрезать не грозились, но отпускать не хотят. «Ты наша». Прикинь! Дядя Коля этот особенно, козёл хренов. Он же мне намёки разные делал, я уж тебе не говорила, чтобы не злить. Давай сходим к ним сегодня, а? Поговоришь, втолкуешь, что да как.
        — Сегодня среда. Разве они по средам собираются?
        — Теперь собираются. Ну давай, Виталь! Житья не дают. Разорвать с ними хочу.
        — Ну и разорви, ёкэлэмэнэ. Ты же не девочка-припевочка, сама много чего умеешь.
        — Ну не могу я так! Они же пенсионеры все, убогие, больные. Не могу я на них кричать. А тебе это — раз плюнуть. Поедем!
        Я прокручивал в голове кое-какие мысли.
        — Хорошо,  — ответил,  — съезжу. Можешь забыть о них.
        — Я с тобой!
        — Не надо. Зачем тебе там рисоваться? Я на минуту заскочу, объясню им диспропорцию и обратно.
        — Ну как уж так. Надо и мне появиться.
        — Не надо.
        — Виталя!..
        — Да.
        — Ну тогда ты потом ко мне заезжай. Я давно тебя не видела, соскучилась. Побыть с тобой хочу.
        Я снова принялся прокручивать мысли.
        — Антон погиб, ты знаешь?
        — Антон!? Господи, как? Ты серьёзно?
        — Несчастный случай… Ладно, будь дома. На месте всё расскажу.
        — Ой, беда-то, беда! Как же так всё это?!  — причитала она.
        Я нажал на отбой.
        Взял с собой ствол и, чуть подумав, дополнительный магазин. Хотел ещё гранату — у меня хранилась из старых запасов — но решил, что это будет лишним. Стоял тёплый майский вечер — вечернее солнце, ребятня на велосипедах, старушки на скамейках. Добрался до школы, где заседали сектанты. Сразу заходить не стол: покружил вдоль забора, посмотрел за перемещением народа. Вроде ничего подозрительного. Наконец, обхватив в кармане джинсовки рукоятку ствола, вошёл внутрь.
        — Любители советской эстрады приходили?  — спросил у пожилого охранника на вахте.
        — Эстрады?  — переспросил он.  — Так, вроде, не сегодня у них собрание.
        — Да?  — изобразил я удивление.  — А чего же мне на сегодня назначили?
        — Вот уж не знаю, молодой человек. Они два раза в неделю собираются — по вторникам и субботам. А сегодня, если помните, среда.
        — Да, среда. Ошибся.
        Вышел на крыльцо и тут же присел — типа завязать шнурок. Огляделся по сторонам, палец на курке. Вроде спокойно всё. Поднялся и быстро зашагал к забору, потом так же быстро направился вдоль домов к станции метро. Время от времени оглядывался, но никого за собой не видел. Никто даже не смотрел в мою сторону.
        Спокойно, осаждал я себя, спускаясь в метрополитен, не загоняйся. Ты можешь ошибаться.
        — Планы по захвату России выработал ещё предок преподобного Растафари Хайле Селассие, император Эфиопии Иясу Первый Великий,  — тараторил в проходящую мимо толпу псевдоисторическую ахинею местный утрясчик — щуплый парень с копной дрэдов на голове.  — Именно он подготовил с ответственным заданием эфиопского разведчика, который позднее стал известен в России как Арап Петра Великого. Александр Пушкин, его потомок, был запрограммирован на генетическом уровне донести до русского народа идеи Растафари. Идеи о преимуществе чёрной расы над всеми остальными. И его миссия увенчалась успехом. Россия уже готова к тому, чтобы принять власть чёрных.
        — Виталик!  — раздался за спиной радостный женский окрик.  — Подожди, Виталик!
        Я резко развернулся и чуть не вытащил из кармана ствол. Чёрт, я даже стрелять был готов в обладательницу этого приятного голоса. Радостная, запыхавшаяся от бега, меня догоняла Кислая. Подбежав, бросилась ко мне на грудь и поцеловала в щёку.
        — Уфф!!!  — выдохнула, восстанавливая дыхание. Смотрела на меня ласково, нежно.  — Еле-еле догнала тебя! Ты двигаешься как реактивный поезд. Не угнаться!
        — Не заметил тебя,  — я осторожно шаркал глазами по сторонам.
        — Прикинь, я же всё напутала!  — хлопнула она меня ладошкой по груди.  — Не в среду они собираются, а во вторник. Звонить хотела, а денег на счету нет — представляешь западло какое! Сразу бросилась за тобой. Как мы с тобой разминулись — не пойму. Охранник говорит: да, заходил молодой человек. Только что. Ну, я к метро. Гляжу: вышагивает такой резкий, стремительный парень. Только ты, больше некому! Хорошо, что догнала!
        Мы прошли сквозь турникеты, спустились на эскалаторе и остановились на краю платформы.
        — Ну что, ко мне?  — держала меня Наташа под руку.  — Я коньяк купила, фрукты. Ужин приготовлю. Ты похудел, что ли, Виталик? Щёки впали, глаза… Не ешь совсем?
        — Почему, ем.
        — И настроения, как погляжу, никакого.
        — Да чему радоваться?
        — Ну всё же. Мне хотя бы. Неужели не рад меня видеть?
        — Рад.
        — Вот! И я рада.
        Вагон оказался полупустой, мы уселись на свободное сиденье, Наталья положила голову мне на плечо.
        — Так Антона жалко — сил нет,  — шёпотом говорила она.  — Что с ним произошло?
        Так же шёпотом, не вдаваясь в детали, я быстро пересказал ей события той злополучной ночи. Она изумлённо взирала на меня снизу вверх.
        — Подожди, так значит Никита действительно построил межпространственную машину? Животные — они на самом деле в Союз переместились?
        — Кто же знает? Проверить нет возможности.
        — Так, может, она вовсе и не в Союз их отправила? Сжигала просто — и всё. Животные небольшие, от них ничего не осталось, а человека растворить не могла.
        Самое ужасное, что всё это действительно могло быть правдой, дорогая моя. Никакой сказки, никакой мечты — только серая и унылая действительность вокруг. Барахтайся в ней и пытайся оставаться сильным. Блин, а может и Союза нет?
        — И Звёздочку закрыли,  — грустно шепнула Наташа.  — Что же будет теперь?
        Я взглянул на неё: она была такой грустной, такой красивой — я невольно залюбовался ей. Не сдержался и чмокнул в темечко. Удивлённая, она повернула ко мне лицо, улыбалась смущённо — мы потянулись друг к другу губами.
        Дурак ты, Шайтан, думал я, погружая в неё язык. Как ты мог заподозрить Кислую, единственного близкого тебе человека? Кого угодно, но не её, потому что она настоящая. Бросать надо на фиг всю революцию, жениться на ней и уезжать куда-нибудь в глушь. Ради чего вся эта война? Ради неблагодарного человечества, которому на хрен не нужна справедливость, которое смиренно течёт по реке жизни и вполне довольно окружающим его положением вещей? Оно недостойно священного и праведного коммунизма.


        Я и подумать не мог, что Наташа окажется вдруг такой мастерицей. Она собрала впечатляющий стол — салаты, мясные блюда, фрукты, коньяк — свечи зажгла. Мать её счастливым образом отсутствовала. Мы сидели, как два тихих буржуина-идиота из слащавых американских мелодрам и, смущаясь этого нескромного непролетарского стола, свечей этих, спокойствия и собственной расслабленности, тихо любовались друг другом. Мы даже руки сцепили через стол, прямо как те довольные частнособственническим укладом вещей персонажи американских кинокартин и глупо улыбались, глядя друг на друга.
        Потом она отдалась мне. Я почувствовал прилив сил и продемонстрировал всё, на что способен. Старенькая кровать отчаянно скрипела, Наташа стояла на четвереньках, упершись руками в стену, и едва сдерживала стоны. Я ни разу не слышал, чтобы она стонала. Но на этот раз её прорвало, она заурчала, доверилась голосу, и я тоже не сдержался — мы кончили под атональный сладострастный вопль и тут же рухнули на помятую и уже влажную от пота простыню.
        Отдышавшись, она поднялась, поцеловала меня в лоб и ушла в ванную. Вернулась на удивление скоро, буквально через минуту. Я не слышал, чтобы она открывала воду. Смутное беспокойство посетило вдруг меня.
        Наташа остановилась у спинки кровати и вытянула вперёд руки. В них покоился пистолет с прикреплённым к дулу глушителем.
        — Виталий Шаталин!  — произнесла она громко, чеканя слова.  — Решением трибунала Комитета по освобождению России от капиталистического ига за убийство члена Комитета бойца Гарибальди, несанкционированную ликвидацию профессора Иващенко и контрреволюционную деятельность вы приговорены к смертной казни. Приговор будет приведён в исполнение немедленно.
        Надо же, она почти не волновалась! Ни разу не запнулась.
        На долю секунды у меня хватило воображения представить себе, что это шутка. Но лишь на долю. Потому что её голос и выражение глаз сомнений и разночтений в происходящем не оставляли: всё серьёзно.
        — Я не убивал Антона!  — изумлённо, не веря своим глазам, смотрел я на неё.  — Ты прекрасно знаешь это.
        — Вам запрещено произносить оправдательные речи,  — она целилась мне в грудь, пыталась быть спокойной и хладнокровной, но я видел, что она отчаянно боролась с душевным смятением — пистолет подрагивал в её ладонях.  — Эту ахинею про смерть в пространственной машине никто всерьёз не воспринимает. Вы убили его, что занять место командира Звёздочки.
        — Приди в себя, дура!  — крикнул я.  — Чем тебя накачали? Ты в своём уме? Наташа, это я, Виталий! Я же люблю тебя.
        — Да-а,  — криво усмехнулась она,  — сейчас мы и про любовь вспомнили! Что-то раньше вы этого слова не произносили.
        — Наташа, одумайся! Тебя профессором запугали, да? Тем, что ты была вместе со мной? Они приказали искупить вину?
        — Всё, заткнись!  — гаркнула она и прищурилась для прицельного выстрела.  — Организация превыше всего.
        Я выхватил из-под спины подушку и корявым движением руки швырнул её в Кислую. Раздался приглушённый хлопок выстрела — я не понял, куда ушла пуля, болевых ощущений в теле не возникло. Мелькнула короткая мысль: а ведь хотел я ствол под кровать на всякий пожарный засунуть, да романтика опьянила. Это урок тебе, глупец.
        Мозг судорожно фиксировал происходящее: Кислая отбивает подушку ударом кулака, лицо её перекошено, она безобразна до безумия — как мог я трахаться с этой фурией?  — она вытягивает руку для нового выстрела. Или их было уже два?
        Я выбросился к ней, как лежал, ногами вперёд и ударил её в живот. Эта сука вскрикнула, согнулась и, падая, отлетела к стене, шмякнувшись об неё спиной. Пистолет отскочил куда-то в сторону, я даже не заметил куда. Она тут же поползла к тумбе с телевизором, что стояла в углу комнаты — видимо, ствол опустился где-то там. Я вскочил на ноги, прыгнул на неё сверху, сумел просунуть руку ей под горло и тотчас же сжал её в локте. Кислая захрипела от удушья.
        — Кто тебе дал приказ, тварь?!  — заорал я.  — Брынза?
        Она пыталась сопротивляться, ползти вперёд, к невидимому мне пистолету, вцепилась ногтями в мою ногу и отчаянно старалась укусить за руку. Я вдруг почувствовал эрекцию, крепкую такую, хорошую — и это несмотря на то, что кончил лишь несколько минут назад. Член покоился прямо между ягодиц, судорожное дыхание и непокорность подмятой самки необыкновенно возбуждали, мне даже захотелось войти в неё.
        Я сжал руку крепче, так, что под ней раздался хруст шейных позвонков — Кислая перестала дёргаться и затихла. Я чуть ослабил хватку.
        — Я не хочу убивать тебя, дура!  — шептал я ей в ухо.  — Скажи мне, кто тебя заставил? Это Брынза?
        — Не знаю никакого Брынзу,  — хрипло и сдавленно, что было естественно в её положении, отозвалась она.  — Ты предатель, ты против коммунизма. Трибунал принял решение, и я его исполню. Приказы не обсуждаются.
        Она рванулась вперёд и почти ускользнула из-под моих объятий. Я навалился на неё всей силой, прижал к полу, снова сумел зафиксировать непокорную шею в согнутой руке и со всей дури сжал её. В эти мгновения я не чувствовал ничего, кроме бешенства. С жутким отчаянием накатило горькое осознание, что самый близкий мне человек оказался первейшим врагом. Я сжимал её шею, что-то вопил и уже не пытался контролировать себя — мне хотелось раздавить её, сломать напополам, скомкать в кровавую бесформенность и вышвырнуть из жизни на веки вечные…
        Когда я разжал руки и приподнялся над ней, она не пошевелилась. Какое-то время я ждал от неё сюрпризов и был готов вновь обвиться вокруг её шеи, но Кислая лежала без движений. Даже дыхания не было слышно.
        Я поднялся на ноги, перевернул её на спину и подёргал Наталью из стороны в сторону за подбородок. Потом залепил ей пощёчину. Кислая смотрела застывшими глазницами куда-то сквозь меня и признаков жизни не подавала. Я понял наконец, что она мертва.
        Пистолет валялся буквально в полуметре от нас — видимо, она потеряла его из виду, потому что дотянуться до него труда не составляло. Я сходил в ванную, умылся, попытался успокоиться и привести мысли в порядок. Сделать это получалось непросто: меня испепеляло горькое и бессильное сожаление. Самым сложным было смириться с простым, но абсолютно удручающим пониманием: всё, что было раньше, перечёркнуто, ты один наедине с агрессивным миром, никакой теплоты, никакой поддержки, никакой любви, реальной и желаемой. Словно у меня отрубили ногу или вырезали лёгкое.
        Как же ты могла так запутаться, глупое и безвольное существо?
        Вместо успокоения на меня накатила волна злобы и мщения. Я схватил сотовый, нашёл в списке контактов Брынзу и нажал на кнопку дозвона. Механический женский голос обломал: «Абонент отсутствует или временно недоступен».
        Гнида. Трусливый пидар. Номер успел сменить! Всё равно я тебя достану, где бы ты ни был, мерзкое нэпманское отродье.
        Лишь вылив в себя остатки вина и пива, я смог немного успокоиться. Стоило подумать о том, куда девать тело Кислой. Во-первых, с минуту на минуту могла заявиться Наташина мать. Хорошо, если она уехала куда с ночёвкой, а что если лишь отправилась к подруге на пару-тройку часов, чтобы дать возможность дочери провести романтическое свидание?
        Впрочем, нет. Кислая настраивалась на мокрое дело, значит, не могла отослать мать лишь на пару часов. Она отправила её на всю ночь.
        Но, во-вторых, и это самое главное, заявиться сюда могли мои кореша по Комитету. Вот это уже без сомнений. Им же надо как-то избавиться от моего трупа. Они должны были это продумать, так всегда делается, Кислую не оставили бы одну. Значит, что получается? Кто-то пасёт сейчас на улице эту хату. Кто? Вероятнее всего, Пятачок с Белоснежкой. Пятачок уж точно в деле, его недавний визит ко мне это подтверждает. Белоснежка как бы ещё под сомнением, но если пораскинуть мозгами, то куда она могла соскочить? Это же обыкновенная практика: если один из Звёздочки облажался (а я, по их недоразвитым понятиям, видите ли, облажался), то остальные подчищают территорию и искупают вину. Я же сам подобным занимался.
        Итак, двое: Пятачок и Белоснежка. Может присутствовать ещё кто-то? Теоретически да, но целую кодлу в засаде держать накладно. Кто-то из звеньевых с ними на связи, это, возможно, и сам Брынза — в случае, если дело пойдёт по незапланированному сценарию, они могут прислать ещё народ, но пока исполнять праведную месть должны только бойцы из Звёздочки. Так что думаю, только эти двое. Даже уверен. Ну, это ещё куда ни шло. Это я ещё повоюю.
        Я сидел на кровати и напряжённо обдумывал план дальнейших действий. Как она должна передать им сигнал? Выставить герань на подоконник, гы? Или просто позвонить? Пожалуй, звонка было бы достаточно. Алло, привет. Индюк в духовке, приходите на именины. Так, допустим, она должна позвонить им до девяти вечера, девять — это дэдлайн. До девяти должно быть всё сделано. Если нет звонка, то что дальше? Они звонят сами или просто поднимаются сюда со стволами?
        Я бросил взгляд на круглый циферблат часов, что висели на стене над кроватью: они показывали четыре минуты десятого.
        В это мгновение в квартире заиграл гимн Советского Союза. «Союз нерушимый республик свободных…» — вот так величественно, пафосно, проникновенно. Телефон. Телефон Натальи — у неё звонком установлен советский гимн. Откуда музыка, где он?
        Музыка доносилась из кухни. Я метнулся туда, схватил, пригибаясь, чтобы моя тень не отразилась на занавесках, телефон и глянул на дисплей. «Боря» — горело на нём имя. Ага, значит, исполнительный Пятачок решил разведать обстановку. Он, дурачок, надеется, что Наталья просто потеряла счёт времени и забыла сделать ему дозвон. Ну, давай, архаровец, порадуй меня!
        Я нажал на кнопку соединения.
        — Алло!  — раздался в ухе напряжённый голос Бориса.  — Наташа, всё в порядке?
        Я молчал.
        — Алло!  — голос сделался беспокойнее.  — Ты чего молчишь? Ранена что ли?
        Я не торопился разочаровать его.
        — Кислая, в чём дело!  — почти закричал он. Потом вдруг словно спохватился чего-то и замолчал.  — Так,  — произнёс несколько секунд спустя.  — По-моему, это наш славный революционер Шайтан. Виталик, это ты! Отзовись, будь добр.
        Я хохотнул.
        — Я, братэла, я. Не ждал? Извини, что расстроил тебя. Не хотел.
        — Что с Наташей?
        — Она не может подойти.
        — Она жива?
        — К сожалению, нет.
        — Ты убил её?  — он был искренне изумлён.  — Поверить не могу, она же твоя девушка.
        — Ну, знаешь. Надо что-то выбирать — любовь или коммунизм. А что, если бы она убила своего парня, это бы тебя нисколько не удивило?
        Чёрт, вот что значит полная и безоговорочная потеря бдительности! В открытом телефонном разговоре несём всё как есть, открытым текстом. Да нас только за это расстреливать надо.
        — Я и не подозревал,  — как-то скорбно выдохнул Борис,  — что ты настолько жесток.
        — Э-э, друг, да ты прям как Басаев о Путине говоришь! Скользкая печаль, не замечаешь?
        — А что, ты Путина вдруг полюбил?
        — Знаешь, у него можно многому поучиться. Сколько врагов его передохло, а он всё рулит.
        — Да, неспроста трибунал за тебя взялся. Я ведь сомневался поначалу во всём этом. Да что поначалу, до последнего момента сомневался. Ну какой ты контрреволюционер, думал. Ты же наш, ты же свой парень. А сейчас, слушая тебя, понимаю, что руководство — оно всё же мудрее. Сразу чувствует, где гниль вызревает. Симпатия к Путину всё объясняет.
        — Это ты сейчас так успокаиваешь себя, олигофрен? Что делать-то собрался? Тебе же не взять меня. Ты лох по сравнению со мной. Я плюну — и ты рассыплешься.
        — Я не возьму — другие придут. Ты же понимаешь, что приговор трибунала обратной силы не имеет. Ты вычеркнут из жизни. Тебя больше нет. Я сейчас с трупом разговариваю.
        — Ну, успокаивай себя, деточка, успокаивай. Только что это у тебя голос так задрожал?
        — Выходи наружу и прими смерть как мужчина!
        Вот тут я уже не сдержался и заржал во всю глотку. Пятачок, видать, от моей выходки расстроился и почти сразу отрубился.
        Разговор с ним взбодрил меня. Я понял одно: преимущество на моей стороне. Пусть я здесь в мышеловке, пусть незамеченным не выбраться, но я спокойнее и увереннее. Я готов на всё, я даже к смерти готов. А он — нет.
        Не прошло и десяти минут, как он перезвонил. На этот раз уже на мой сотовый.
        — Виталик, не отключайся, это очень важно!  — начал он взволнованным голосом.  — Я сейчас связался со звеньевым, и он объяснил, что насчёт тебя вышло недоразумение. В общем, трибунал не принимал решение о твоей смертной казни. Просто Политбюро высказало озабоченность твоим поведением. Они готовы собраться ещё раз и выслушать твои объяснения. Понимаешь? Давай спускайся, и я отвезу тебя домой. А завтра с утра поедем к ним. Я уверен, там всё разъяснится. Ну не могут же они тебя, заслуженного человека, просто так списать! Ты извини меня за мои слова и намерения, я же просто солдат революции. Я выполняю приказы. А приказ был неточным, кривой какой-то приказ вышел. Мне сказали, что будет проведено специальное расследование — не провокация ли это против тебя? Они во всём разберутся, я не сомневаюсь.
        — Ты сам эту чушь придумал или Брынза нашептал?
        — Кто такой Брынза?.. Подожди, подожди, не воспринимай это так агрессивно, я же серьёзно. Я правду говорю! Ты нужен организации. Она во всём разберётся.
        — Если это правда, то поднимайся ко мне сам. Без оружия.
        Я отключился. Подполз к занавеске. Выглянул, стоя на корточках, в окно. Окончательно стемнело. Во дворе, в подъездных карманах и на газонах в изобилии стояли автомобили. Пятачок, насколько я помнил, ездил на подержанном «Мерседесе» цвета мокрого асфальта, но определить вот так, из окна четвёртого этажа, да ещё с ограниченным обзором, имелась ли среди этих машин его, было затруднительно. Да и потом, он ведь запросто мог приехать на другой тачке. И поставить её не здесь. Нет, так я его местоположение не вычислю.
        В подъезд никто не заходил. Я приподнимался время от времени, чтобы разглядеть площадку перед подъездными дверями — там не происходило никакого движения. Да и высовываться так было опасно. Сам Пятачок стрелок никудышный, и даже если предположить, что он расположился в удобной позиции и рассматривает меня сейчас в глазок оптического прицела, можно было не сомневаться, что он промахнётся. Но нельзя было исключать, что вместе с ним прислали настоящего снайпера. Ничего нельзя было исключать.
        Я отошёл вглубь квартиры, уселся на кровать — прямо рядом с телом Кислой, которую перетащил сюда с пола — и, обхватив ствол, стал ждать. Чего — и сам до конца не представлял. В принципе, чего мне этих клоунов бояться? Если их двое, а возможно Пятачок и вовсе в однёху здесь кукует, то я вполне могу с ними разобраться. Выйти из подъезда, двигаться перебежками, стрелять, если придётся — бабушка надвое сказала, кто тут в лучшей позиции. Другое дело, если их не двое, а больше, и они только того и ждут, чтобы я вышел. Да и темно уже. Темнота не за меня: они знают, откуда я выйду, а я понятия не имею, где они засели. Что же, ждать пока рассветёт? Не заснуть бы только.
        Было почти одиннадцать, когда телефон зазвонил снова. Дисплей высветил: «Вика». Ага, вот и с другой стороны заход. Ну давай послушаем, что ты мне тут тереть будешь.
        — Виталик, алло! Виталик, ты живой? Это Вика, ты слышишь меня?
        — Слышу, солнышко, слышу.
        — Ты где находишься? С тобой всё в порядке?
        — Да, красавица, всё в порядке. Спроси у Пятачка. Он расскажет, что у меня всё замечательно.
        — Я не с Борисом. Виталик… У меня нехорошие новости. Тебя хотят убить.
        — Да что ты! Действительно нехорошие.
        — Я серьёзно! Мне только что звонил какой-то человек, сказал, что он из руководства и стал меня запугивать. Говорил, что я должна принять участие в твоей ликвидации. Ты можешь себе такое представить?! Якобы трибунал принял решение о твоей казни. Я поверить в это не могу! Как они опустились до такого?!
        — О, времена! О, нравы!
        — Виталик, я не могу, когда ты так шутишь! Всё предельно серьёзно. По-моему, они уже завербовали Бориса. То есть, я хочу сказать — завербовали для твоего убийства. Ты извини, что я всё это говорю открытым текстом, времени нет шифроваться.
        — Ничего. Сегодня можно,  — я был великодушен.
        — А кроме Бориса… Я, конечно, не уверена до конца, но вполне возможно, что они и Наташу подчинили. Я понимаю, тебе тяжело это слышать, но ради бога, будь с ней осторожнее! Она слабый человек, она на всё способна. Ты случайно не у неё?
        Белоснежке надо было идти в актрисы. Она звучала очень убедительно. Не будь я таким тёртым калачом и не разбирайся так хорошо в людях, я бы непременно ей поверил.
        — Виталик, если ты у неё, то быстро уходи!  — она так естественна, так искренна, подумать только!  — Я приеду за тобой! Я сейчас в центре, мне нужно минут двадцать. Может, меньше. Я заберу тебя!
        — Нет, в этом нет надобности. Она уже не опасна. Да ты же знаешь всё.
        — Виталик, перестань шутить! Что там у вас произошло? Она напала на тебя, ты ранен?
        — Нет, нет, всё в порядке. Нам очень хорошо вдвоём.
        — Я скоро буду. Жди меня!
        Разговор этот вызвал во мне нехороший всплеск сомнений. Ещё пару минут назад я был абсолютно уверен, что Белоснежка с ними, но её взволнованные фразы поколебали эту уверенность. Неужели эта тупая девка могла так талантливо сыграть роль? Я не помнил за ней таких талантов.
        Нет, нет, к чёрту сомнения! Давили на неё, а она отказалась… Ага, откажешься у нас! Это всё равно, что подписать себе приговор. Тем организация и сильна, что она не терпит инакомыслия. Она — единый орган, сжатый кулак. Она подчиняет себе всё и всех. Досадно, что Комитет во мне не разобрался, но это не показатель. Всё равно я верю в организацию.
        Впрочем, Белоснежка в Комитете недавно, её могли и пожалеть…
        Минута бежала за минутой, ничего не происходило. Лишь машины, бросая на окна огни фар, проезжали перед домом. Пятачок не поднимался, Белоснежка тоже не приезжала меня спасать. Время от времени я выглядывал в окна и подходил к входной двери, чтобы заглянуть в глазок. Всё было тихо.
        Минут через сорок Белоснежка позвонила снова.
        — Виталик, я уложила Пятачка.
        — Что-что ты сделала?
        — Он готов. Я пришила его.
        — Очень оригинально!
        — Оказывается, он сидел в засаде у дома Кислой. Караулил тебя. Я позвонила ему, сказала, что готова помочь. Он так обрадовался, бедолага! Он у меня в машине, лежит рядышком. Давай, спускайся! Поедем отсюда. Пока у меня перекантуемся, потом рванём за границу. Я попрошу родителей, они помогут.
        — Знаешь, ты необычайно талантлива. Я даже и представить не мог, какой скрытый потенциал таится в тебе.
        — Подожди-ка, так Кислая ведь всё ещё там с тобой! Насколько я тебя знаю, она уже не жива. Надо избавиться от тела, да? Мы сможем вынести её вдвоём, как ты думаешь? Похороним вместе с Пятачком. Я подгоню тачку к самому подъезду, никто не заметит. Я сейчас поднимусь, жди.
        — Вика!  — осадил я её. Раздосадованный, злой — на себя, несмотря на все удары не потерявшего глупую доверчивость и готового поверить во все эти бредни, готового принять такой вариант, при котором всё могло бы разрешиться так легко и изящно.  — Поднимайся без оружия.
        — Зачем? А вдруг в подъезде ещё кто-то.
        — Без оружия, я сказал! Так надо.
        — Хорошо,  — ответила она смиренно.
        Спустя минуту я услышал, как подъездная дверь стукнулась о косяк, по бетонным ступенькам раздались шаги, а ещё минуту спустя их обладательница остановилась перед дверью Наташиной квартиры и негромко постучалась.
        Что делать? Я опять пребывал в странном смятении. Впустить её, связать, взять в заложники? А, да им на неё наплевать… Ради неё они меня не выпустят. А что если она действительно завалила Пятачка?
        Я посмотрел в глазок. Белоснежка стояла прямо перед дверью, одна. Рук не видно. Я присел на корточки — если выстрелит, то пуля пройдёт выше — и повернул ручку замка. Дверь приоткрылась.
        — Ты где?  — ступила она за порог.
        Я схватил её за руку, рывком развернул к стене, быстро обшарил. Тут же захлопнул дверь.
        — Ложись на пол!  — приказал.
        — Зачем?  — изумлённо пыталась она повернуть голову.  — Виталик, я своя!
        — Ложись!
        Она послушно улеглась в коридоре. Я заставил её положить руки на голову и обыскал тщательнее. Оружия при ней не было. Странное дело: я вновь испытал эрекцию. Признаться, и раньше в каких-то отчаянных и смелых фантазиях мне порой хотелось трахнуть Вику. Она была сладкой штучкой. Но две эрекции при таких нестандартных обстоятельствах — не слишком ли это много? Либо я извращенец, либо это реакция на опасность.
        — Можно встать?  — спросила она наконец.
        — Нельзя.
        — Почему?
        Я уселся к ней на спину и приложил дуло пистолета к затылку.
        — Колись, сука! Пятачок внизу?
        — Виталик, что с тобой? Я же всё рассказала — он мёртв. Убери пистолет, я за тебя.
        — Тебе меня не провести! Ты думаешь, я поверил тебе? Я тёртый калач, крепкий орешек. Я слишком хорошо разбираюсь в людях и знаю, что такое организация. Прежде чем я продырявлю тебе черепушку, хочу услышать, как ты расколешься. Скажи: «Я тебя обманула».
        — Виталий! Шайтан! Как ещё с тобой разговаривать? Приди в себя! У тебя крыша поехала. Я за тебя, я приехала помочь.
        — Не ври мне, пизда с ушами! Я и не таких ломал!
        — Господи, что мне, голову Пятачка надо было принести, чтобы убедить тебя? Ну почему ты мне не веришь, почему?
        — Ты лживая, гнойная сука! Я тебя насквозь вижу. Вам не обмануть меня, двуличные люди, я всё про вас знаю. Из-за таких, как вы, наши отцы и деды не смогли построить коммунизм. В вас нет стержня. Вы мусор, грязь. Сдохни, тупая мразь!
        Я выстрелил ей в голову. Четыре раза. Перед глазами взметались кровавые брызги. Белоснежка не шевелилась. Я схватил её за окровавленные волосы, развернул голову и заглянул в лицо — все пули прошли навылет, выйдя наружу из глазниц, изо рта, из щеки и застряли в линолеуме. Она сразу же сделалась безобразной. Они все безобразные, эти скользкие суки, если приглядеться к ним пристальнее.


        После убийства Вики я потерял спокойствие и осторожность. Не знаю, что опустилось на меня — непоколебимая уверенность в собственной неуязвимости или какое другое наваждение — но я стал собираться наружу. Чего сидеть, говорил себе, кого ждать? Меня и при свете дня запросто завалят, если уж на то пошлю. Вылезу лучше, пошмаляю в Пятачка — посмотрим, у кого яйца круче.
        Ради интереса я всё же рискнул позвонить ему с сотового Белоснежки. Он ответит, а я ему: цап-царап! Что, лох вшивый, накололся?! Живой-здоровенький, думал вокруг пальца меня обвести, а в итоге сам облажался? А всё потому, что человеческую природу плохо знаешь. Вроде и умный, и статьи с деепричастными оборотами пишешь, а человека-то не понимаешь!
        Борис упорно молчал. Молчал — и всё. Ладно, не лох. Ладно, полулох. Дозрел до того, что отвечать нельзя в такой ситуации, но это всё, на что ты способен. Я же по любому лучше.
        Я добавил в магазин отсутствовавшие пули: вдруг, придётся стреляться с ним долго. Не в самом же разгаре карнавала перезаряжать. Натянул ботинки, которые оказались забрызганы кровью, достал из кармана Викиного пиджачка связку ключей, перешагнул через неё и выбрался из квартиры в подъезд.
        Спускался без особых предосторожностей. Даже ствол из кармана не доставал. Не верил, что меня могут ждать в подъезде. Никто меня и не ждал.
        Выйдя из подъезда, присел на корточки и принялся высматривать автомобиль Вики. Массивный «Джип Гранд Чероки» сразу бросился в глаза: он был припаркован метрах в пятидесяти от подъезда, в кармане у поворота, где витиеватый Наташин дом делал изгиб и превращался в славную русскую букву «Г». Такая была в нём архитектурная задумка. «Мерседес» Пятачка определению не поддавался. То ли машина не слишком броская на фоне остальных, то ли его и вовсе здесь не было. Как ни странно, несмотря на тёплую ночь, на скамейках перед подъездом не значилось ни одной живой души. Для этого беспокойного гопнического двора — просто удивительно.
        Перебежками, от машины к машине, я перебирался к «Джипу». Высматривал отсутствующий «Мерседес», но так и не находил.
        Стёкла на «Джипе» были затонированы, заглядывать в них бесполезно. Я выставил ствол, достал ключи, повозился какое-то время с замком, а потом рывком распахнул дверцу. Салон осветился.
        На переднем сиденье, справа от водительского места, лежал человек. Лежал и не шевелился. Я протянул к нему руку, снял с головы знакомую красную бейсболку: он находился ко мне вниз головой, но обмануться в чертах лица было невозможно — это Боря. Пятачок. На груди его виднелось тёмное пятно.
        В эти мгновения я испытал короткий, но всеобъемлющий шок. Это была какая-то лавина липкого страха, жуткого непонимания самого себя и окружающего мира, страшная чёрная пустота, разом захватившая всё пространство внутри. Объяснение всего происходящего ужасало: Вика взаправду, на самом деле приехала меня спасать, завалила Пятачка, а я, дурной и тупой клоун, в благодарность за это отправил её на тот свет. Более жестоко ошибиться было невозможно.
        Я стоял, схватившись за голову, и раскачивался из стороны в сторону. Что же теперь делать?  — бежали мысли. Как жить? Уроды гнойные, все вы уроды, все до одного, всё поганое человечество, что ввело меня в это помутнение.
        Но мог ли я поступить иначе? Был ли у меня шанс разобраться во всём? Кто-нибудь на моём месте сумел бы?
        Я чувствовал себя в этот момент самым несчастным и нелепым существом во Вселенной… Не было мне ни прощения, ни пощады.
        Я сел на ступеньку тачки и погрузил лицо в ладони…
        — Да не может этого быть!!!  — чётко и звучно пронеслось вдруг в голове, а затем так же чётко было произнесено мной вслух.  — Не может, и всё!
        — Это просто развод!  — я уже приподнимался на ноги.
        — Это испытание на прочность!  — разворачивался я и нажимал на курок, уже видя, уже различая лицо Пятачка, привставшего на кресле и целящегося в меня из своего ствола.
        Он выстрелил первым, но с расстояния в один метр, а пожалуй и меньше, промахнулся. Я понял это чуть позже: что я едва не позволил окончательно и бесповоротно провести меня за какие-то грёбаные быстротечные минуты во второй раз. Вероятнее всего, он промахнулся, увидев, что я смеюсь. Дело вовсе не в том, что он плохой стрелок. С такого расстояния попадают даже малыши. О да, я стремительно погружался в хохот — в сладостный смех освобождения и осознания собственной правоты: люди такие, какие есть, я знаю, что они собой представляют, я знаю, что такое организация, я понимаю принципы, на которые она насаживает этих неизменчивых людей. Я буду побеждать вас всегда, потому что проще и тупее, потому что не допускаю иносказания и варианты трактовок, потому что целен и устремлён к главному, в отличие от вас, дешёвых артистов. Вот тебе мой смех и мои злые пули!
        Чёрт, я высадил в него всю обойму! Это неправильно, с него хватило бы и двух пуль. Максимум трёх. Я был всё же перевозбуждён, убивать непросто, а одного за другим собственных товарищей, пусть бывших — ещё сложнее. В будущем надо поработать над этим, научиться контролировать себя от и до, потому что подчинять себя эмоциям нельзя. Они испепелят.
        Прежде чем затихнуть Борис ещё с минуту корячился на сиденье. Я даже хотел нагнуться и шепнуть ему на ухо что-нибудь проникновенное. Многозначное и эффектное, что окончательно отберёт у него силы перед путешествием в страну теней, но не смог придумать ничего путного. Он умер без моих напутствий.


        О том, чтобы выбираться отсюда на «Джипе» не могло быть и речи. Хватит с меня мертвецов по соседству. Я просто захлопнул дверь, зашвырнул подальше связку ключей, спрятал за пояс пистолет и зашагал вдаль от этого проклятого места.
        Здания мелькали перед взором, я зачем-то высматривал таксёров, хотя понимал, что ехать домой нельзя, и лишь заметив светящуюся, но при этом какую-то необыкновенно аляповатую вывеску «Интернет-кафе», сообразил, что провести здесь время до утра было бы идеальным вариантом. Интернет-салон встретил меня полусонным парнем-смотрителем и тремя подростками, рубившимися в какую-то сетевую игру с выстрелами и рычанием. Время было два часа ночи: я заплатил за четыре часа вперёд, уселся на свободное место и погрузился в прелести интернета.
        Должен сказать, что это самое лучшее успокоительное в мире. Я полазил по всем любимым киносайтам, проверил френдленты двух своих блогов, которые не вёл уже года три, потому что дело это жутко мне надоело, посмотрел несколько музыкальных роликов — и жизнь показалась проще и веселее.
        В шесть отчаливать не стал, потому что ещё не определился, куда мне двигать. Продлил ещё на два часа, снова погрузился в чужой и такой необычайно милый поток нелепых мыслей, взглядов и суждений, стал даже проходить какой-то идиотский тест, чего никогда не делал раньше и оказался вполне доволен результатами. Около семи пацаны-геймеры свалили, и я остался в салоне один-одинёшенек. Где-то через полчаса к парню-администратору пришла смена — девчушка неформальной внешности. Она к моему неудовольствию принялась усердно коситься на меня и даже, как мне показалось, хотела заговорить. Я не дождался до окончания оплаченного срока и покинул интернет-кафе без десяти минут восемь.
        Едва вышел наружу, раздался звонок. Номер был городским и абсолютно незнакомым. Я смотрел на дисплей сотового и решал, отвечать ли на этот вызов, который, чувствовалось, ничего хорошего не принесёт или же выбросить телефон прямо сейчас в кусты.
        Однако ответил. Что я, лох, в конце концов, чтобы пугаться телефонных звонков?
        — Виталий Валерьевич?  — поинтересовался приятный женский, этакий позитивно-офисный голос.  — Я не ошиблась?
        — Да, я,  — отозвался я довольно резко.  — Чего хотели?
        — Вас беспокоят из «Центра «П». Вам ничего не говорит это название?
        Её конспиративный заход мне жутко не понравился.
        — Ничего. Я разгадывать твои загадки не собираюсь. Передай Брынзе, что он в любом случае не жилец. Всего хорошего.
        — Подождите, подождите!  — поспешила успокоить меня девушка.  — Я извиняюсь, может быть, я неправильно начала. «Центр «П» — это научное подразделение миграционной службы Российской Федерации. Я звоню, чтобы обрадовать вас. Ваша заявка на эмиграцию в Советский Союз удовлетворена.
        — Заявка…  — я был растерян от такого поворота.  — То есть, вы те, кто отправляет людей в СССР?
        — Совершенно верно. Мы занимается переправкой эмигрантов в параллельную реальность. Должна вам сказать, что удовлетворяется лишь малый процент заявок. Вы — один из счастливчиков. Главным аргументом для положительного решения послужило то обстоятельство, что ваши родственники на той стороне дали согласие вас принять.
        — Мои родственники? Они у меня там есть?
        — Ну, не совсем ваши… Родственники того человека, который является вами в советской действительности. Вы же наверняка знакомы с теорией параллельных вселенных. В общем, они дали согласие и даже ускорили процесс со своей стороны. От вас требуется в течение сегодняшнего дня подготовить деньги, двенадцать миллионов, если помните, за оплату наших услуг. Завтра утром, а именно в семь часов, вам следует явиться на Пушкинскую площадь к памятнику Пушкину — наверняка знаете, где он находится — там вас будет ждать наш сотрудник. Вы проследуете с ним непосредственно в наш центр, там в течение двух дней мы будем готовить вам к перемещению в Советский Союз и за это же время завершим финансовые дела. Способов передачи денег много, так что не волнуйтесь и не пытайтесь собирать эту сумму наличными. Нас вполне устраивает безналичный расчёт. После того, как деньги будут перечислены на наш счёт, мы пожелаем вам доброго пути, и вы отправитесь на постоянное место жительства в СССР. Вы можете взять с собой личные вещи, но не больше трёх килограммов. Что-то очень важное. Не берите продукты питания и одежду. Надеюсь, я
всё доступно объяснила. Вопросы есть?
        Вопросов у меня было множество, но я пребывал сейчас не в том состоянии, чтобы внятно их сформулировать. В голове вертелся сонм мыслей: ведущая среди них заключалась в том, что это просто дьявольский обман моих бывших товарищей, пытающихся достать меня и замочить. Затем она сменилась робким пониманием, что похоже всё это на самом деле. Понимание это несло с собой ещё более тугой сгусток разнообразных эмоций. Откуда я, на минуточку, достану эти двенадцать миллионов, а? Эта долбанная заявка была с моей стороны просто жестом отчаяния, мрачным приколом. Я никогда всерьёз не рассчитывал, что действительно смогу эмигрировать в Союз таким способом.
        Денег нет — над чем же тогда грузиться?
        — Хорошо, девушка,  — ответил я бодро.  — Вы принесли мне чрезвычайно радостное известие. Я непременно буду ждать вашего сотрудника завтра утром у памятника Пушкина.
        — То есть, вы подтверждаете своё участие в миграционных мероприятиях?  — спросила она.
        — Да-да, конечно!
        — Дело в том, что многие в последний момент меняют решение. Кроме этого, бывают проблемы с деньгами. Я спрашиваю вас обо всём этом потому, что мы должны начать готовить оборудование, это трудоёмкий процесс, и мы должны быть уверены в вашем выборе.
        — Он твёрд, как никогда!  — заверил я её.
        Девушка пожелала мне хорошего дня и отключилась. Я остался наедине с собой, сбитый с панталыку и совершенно потерянный. Умом понимал, что это просто прикосновение к неосуществимой сказке, нелепое, случайное, совершенно дикое, но сердце готово было разорваться от горчайшего сожаления. Быть в шаге от заветной цели и лишиться её лишь по банальной причине отсутствия денег — что может быть тяжелее!
        Впрочем, я уже лихорадочно прокручивал в голове местоположение знакомых банков и перебирал способы нападения на них.
        И одновременно не мог отделаться от ощущения, что братва по Комитету нащупала наконец моё слабое место и хоть таким изощрённым способом, но всё ж заманит меня в свои сети.
        В общем, я был совершенно потерян.


        Буквально через пять минут о банках пришлось забыть. Чёрный автомобиль — марку различить не успел — остановился, съезжая на обочину, прямо передо мной, из него выскочили три подвижных мужика и быстрыми, поставленными ударами сбили меня с ног. Я успел выхватить ствол, но пустить в дело не сумел — его вырвали из рук. Был он к тому же бесполезен, так как все патроны я расстрелял. Лох, чего тут скажешь.
        Ещё через какие-то секунды я оказался внутри салона с залепленным ртом, связанными руками и повязкой на глазах. Автомобиль рванул с места.
        Вот и всё, подумал я, допрыгался.



        Глава десятая: Одинокий

        Мы катались по Москве часа два, не меньше. Мне это время и вовсе показалось самой Бесконечностью — я вспомнил всю свою жизнь и обнаружил в ней несоизмеримо больше бессмысленности, чем когда бы то ни было. Я даже постарался принять будущую смерть философски: как самурай. Что, мол, в ней такого — все мы бренны. В голове, не останавливаясь, звучала песня Боба Дилана с оптимистичным припевом «Just remember that death is not the end…» Увы, она не успокаивала ни на йоту. Отогнать её к своему неудовольствию я тоже не мог.
        Между тем я прокручивал в голове способы освобождения. То, что меня не пришили сразу, вселяло определённый оптимизм. Видимо в показательной казни готовят, ждут кого-то. Мне бы с бугаями этими перетереть. В туалет попроситься или сигарету выкурить. Глядишь, и варианты нарисуются.
        Я пытался мычать, хватался связанными руками за яйца и отчаянно передавал в окружающее пространство простую мысль о том, что сейчас обоссусь. Поначалу мужики на мои подсказки не реагировали, потом, разозлившись, принялись меня осаждать — ещё в рамках приличия, одёргиваниями и лёгкими тумаками, но наконец вышли из себя, и один, он сидел справа, от души врезал мне под дых. Я загнулся и минут десять восстанавливал дыхание.
        Надо было в этой ситуации поступить предельно тупо: взять и нассать в штаны. Пусть бы сиденье моей горькой мочой пропиталось, всё бы хозяину западло. Но я на это действие почему-то не решился. Вроде как стыдно, да и вообще не по-мужски. Вот она, глупость человеческая: меня убивать везут, а я о приличиях думаю, о понятиях. Что тут ещё остаётся, кроме как прокрутить в голове в очередной раз песню Дилана?
        Наконец машина остановилась, и я понял, что конец близко. Бойцы зашевелились, стали почему-то выходить наружу, а меня вслед за собой не тащили. Своё место покинул и шофёр. Я тут же склонился к мысли, что со мной хотят изобразить дорожно-транспортное происшествие. В принципе, это оставляло какие-то призрачные шансы на спасение. Если, конечно, предварительно в голову не выстрелят.
        Какие-то секунды я оставался в салоне один и даже начал было судорожно растягивать скотч на запястьях, но вскоре дверь открылась, и рядом со мной неторопливо уселся человек. Он тут же развязал мне глаза и освободил рот. Я моментально узнал его — чёрт, ещё бы не узнать этого человека!  — и был немало удивлён тому, что сейчас со мной оказался именно он. Одинокий — так я его именовал. Его присутствие определённо меняло ход развития событий. О моём убийстве речь уже вряд ли могла идти. Хотя…
        — Виталий,  — начал он, глядя на меня умными, проницательными и бесконечно грустными глазами,  — я извиняюсь, что пришлось поступить с вами так, но всё это сделано ради вашей безопасности. Слишком много людей заинтересовано в вашей гибели. Хочу вас заверить, что мы ваши друзья. Я хотел бы вам и руки освободить, но, зная ваш буйный нрав, как-то опасаюсь делать это. Вы не броситесь на меня?
        — Нет,  — ответил я.  — Освобождайте, Валерий Фёдорович. Ничего я вам не сделаю.
        — Вот как!  — удивился он.  — Так значит, я для вас не Мистер Икс? Ну что же, пожалуй, это к лучшему. Будем общаться как старые знакомые.
        Он достал из внутреннего кармана пиджака миниатюрный перочинный нож, раскрыл его и перерезал мои липкие скотчевые путы. Я с удовольствием потирал руками друг об дружку — за это время они изрядно затекли.
        — Позвольте поинтересоваться,  — спрятал мой собеседник ножик в карман,  — что же вам обо мне известно?
        — Воды не будет?  — попросил я.  — Пить хочется.
        — А, да-да. Здесь есть.
        Он повернулся назад, достал из-за моей спины бутыль с водой и передал её мне.
        — Вы Валерий Сидельников,  — ответил я, когда жажда была утолена.  — Крупный бизнесмен, владелец заводов, газет, пароходов.
        — Ну, вы преувеличиваете моё благосостояние!  — тут же отреагировал с улыбкой сосед.  — У меня довольно скромный бизнес.
        — А ещё вы член Политбюро КОРКИ,  — демонстрировал я новую главу своих знаний об этом человеке.  — Один из лидеров организации.
        — Вы удивительно осведомлены, Виталий,  — отозвался, уже без улыбки, мой собеседник.  — Пожалуй, кое-кто в организации действительно вас недооценивал. Я, конечно, не собираюсь спрашивать, откуда у вас эти сведения, но если вы мне расскажите об их источнике, я буду вам признателен. Что, неужели все рядовые бойцы Комитета знают в лицо членов Политбюро?
        — А ещё вы мой отец,  — не обращая внимания на его слова, добавил я.  — Что, папа, обниматься, целоваться будем?
        Одинокий бросил на меня выразительный, какой-то предельно удивлённый взгляд и, видимо почувствовав, что переходит отмеренную для самого себя грань эмоций, отвернулся. Несколько тягучих и долгих секунд царило молчание.
        — Ну хорошо,  — вышел наконец из задумчивости Сидельников.  — Было бы глупо отрицать это. Я действительно твой отец. Ты, наверное, пылаешь ко мне праведным гневом, презираешь меня, за то, что я бросил вас с матерью. Но должен сообщить — не в качестве оправдания, а исключительно для понимания, ты же умный — что нормальных семейных отношений с твоей матерью у меня никогда бы не сложилось. Я её не любил. Она меня — тоже. Это была совершенно случайная связь. К сожалению… ну, или к счастью, не знаю — ты стал её продолжением. Это мать рассказала обо мне?
        — Нет,  — мотнул я головой.  — Она понятия не имеет, кто ты сейчас и чем занимаешься. По-моему, она даже уверена, что ты уже умер. Я сам наводил справки.
        — У тебя ведь есть отчим, да? Как его… Эдуард вроде?
        Вона как! Папа Валера следит за моей жизнью!
        — Он не отчим, он сожитель матери. Они не расписаны. Эту связь тоже можно назвать случайной, они вместе до первого скандала. Жизнь моей матери целиком и полностью состоит из случайных связей. К счастью, она больше не совершала ошибок и не рожала детей.
        — Виталик!  — Сидельников тяжело вздохнул.  — То, что я не жил с вами, не значит, что я отношусь к тебе как к чужому человеку. Я все эти годы интересовался твоей жизнью, помогал по мере сил. Помнишь, тот целлофановый пакет с пачкой денег внутри, который ты нашёл в почтовом ящике? Он не просто так там появился.
        — Это был ты? Спасибо. Мы с пацанами знатно покуражились. Вроде бы именно тогда я первый раз попробовал бухло.
        — Вообще-то можно было найти им применение и получше.
        Я исподлобья рассматривал его профиль. Неужели я похож на него? Нет, никакого сходства. Или просто мне не понять со стороны?
        — Если бы мать знала, что ты так приподнялся, она бы руки на себя наложила от отчаяния.
        — Да брось! Разве я приподнялся? Если хочешь знать, я пошёл в бизнес от отчаяния. Я кость от кости советский человек, мне противны все эти меркантильные рыночные отношения. Не просто же так я начал борьбу с капиталистической системой.
        — Ты с коллегами придумал отменное ноу-хау. Новая трансформация сетевого маркетинга! Под видом борьбы за социалистические ценности создать собственную армию. И конкурентов можно эффективно пугать, и на бирже играть. Провели атаку на банки — получай барыши от падения курса акций. Постреляли в центре Москвы — с должностей полетели неугодные министры.
        — Ой, как ты не прав!  — Сидельников был искренне возмущён.  — Ты абсолютно не прав. То, что в руководстве Комитета находятся в том числе и предприниматели, ни о чём не говорит. Незрелая, подростковая позиция рассуждать так, как ты. У людей по-разному складывается жизнь, кто-то идёт в науку, кто-то в искусство, кто-то в бизнес. Ты же осведомлённый человек, ты должен знать, что в Политбюро кроме бизнесменов есть и учёные, и деятели культуры. Главное заключается в том, что все мы боремся за лучшую жизнь для всего народа. Да, такую организацию на голом энтузиазме невозможно создать. Нужна постоянная материальная подпитка. Откуда её взять, скажи мне? Неоткуда. Но есть честные люди, обеспокоенные судьбой страны. Они могли бы заработать миллионы и жить в своё удовольствие. Но нет, они видят, что страна катится в пропасть, что весь мир катится в пропасть и пытаются что-то сделать, как-то остановить этот процесс. Ты думаешь, я прирос к своему бизнесу и жить без него не смогу? Да я не задумываясь откажусь от него, если только в России произойдут какие-то подвижки к лучшему! Просто мы вынуждены погружаться
в зло, работать в этой капиталистической экономике, вылавливать в её мутных реках пропитание для себя, и всё это ради светлого будущего человечества. Невозможно оставаться гордым и честным, когда начинаешь борьбу. Все гордые и честные сидят на диванах, чешут задницу и наблюдают за борьбой со стороны. А мы вынуждены вариться в этом адском котле, зато нашими стараниями мы даём людям возможность увидеть другую реальность, альтернативу. Мы зовём их за собой.
        — Очень убедительное выступление,  — покивал я.
        — Не будь таким циничным!  — воскликнул Сидельников.  — Вот ты-то почему пошёл в КОРКИ, если весь такой правильный из себя?
        — Видимо, это наследственные гены,  — ответил я и увидел, как он морщится ещё сильнее.  — Ну ладно,  — я решил быть менее колючим, пожалел его что ли?  — Просто мне было наплевать с кем и как делать революцию. Потому что на самом деле это, прежде всего, моя личная революция, моя собственная борьба. Ты говоришь «погрузиться в зло»? Да, пожалуй, именно так я это и воспринимал. Неважно как, неважно какими методами, неважно с кем — главное приближаться к поставленной цели. Хоть на миллиметр, но приближаться. Не жалеть никого: ни себя, ни окружающих. Если надо, положить всех ради светлой и высокой цели. Только так можно что-то изменить в этом мире, правда?
        Он вроде бы и соглашался со мной, но не вполне. Помолчав, высказал что-то вроде упрёка:
        — Ну, ты-то у нас погрузился в зло на всю катушку. Совсем с петель слетел. Хоть ты и мой сын, но я поражён и шокирован тем, как легко ты оставляешь за собой трупы.
        — Я только защищался!  — воскликнул я.  — Я не могу ждать как баран своей участи и послушно блеять, когда меня приходят убивать.
        — Ты не должен был трогать того профессора.
        — У вас были на него планы?
        — Может быть, но не в этом дело. Тебе никто не давал на это санкций. Ты же должен понимать, что организация — это, прежде всего, дисциплина.
        — Хорошо, за профессора я готов был ответить, но откуда взялись обвинения в убийстве Гарибальди? Он погиб в результате несчастного случая, я и думать не мог желать ему смерти.
        — Это слишком туманная история. Насколько я знаю, твой знакомый Никита Костиков дал показания, в которых ты выступал как заинтересованное в его смерти лицо.
        — Вон оно что! Хотя нет, не верю: его заставили дать такие показания. Заставили силой.
        Одинокий ничего не ответил на это, и я понял, что возразить ему нечего.
        — Ну так чего же ты ждёшь?  — спросил я.  — Позови своих головорезов, пусть они пристрелят меня. Политбюро выразит тебе благодарность.
        Он вздохнул.
        — К сожалению, я был в отъезде, когда проходило заседание трибунала. Я бы не допустил такого решения. Нашлись люди, которые очень сильно захотели от тебя избавиться. Но ты всё-таки мой сын. Я распорядился задержать тебя не для того, чтобы причинить вред, а чтобы помочь.
        — Ага, ты решил помочь, когда меня чуть не убили три раза!
        — Знаешь ли, не всё быстро делается. Надо собрать надёжных людей, потому что не каждому можно довериться, вычислить твоё местонахождение. Ты опять заставляешь меня оправдываться, мне это совсем не нравится. Но если хочешь знать, у меня всё это время сердце кровью обливалось. Тебе этого не понять, но я бы не простил себе, если б не смог тебе помочь.
        — Да ладно, брось! Кроме меня у тебя трое детей. Одним больше, одним меньше — тем более, если я отрезанный ломоть.
        — Не говори так, ты не отрезанный ломоть. Я следил за тобой все эти годы, радовался, переживал. У меня слёзы по щекам текли, когда мои люди приносили твои фотографии: вот ты идёшь по улице, вот качаешься на качелях, вот ешь мороженое. Когда ты попал в КОРКИ, я испытал шок: нет, это невозможно, думал я, нельзя позволить ему пропасть здесь. И одновременно радовался за тебя: у меня вырос хороший сын, он умеет отличить добро от зла, он встал на путь борьбы.
        — Я сейчас расплачусь.
        — Э-э, да что я тебе объясняю всё это!  — раздосадовано взмахнул Сидельников рукой.  — У тебя нет детей, разве тебе понять.
        Я снова отхлебнул из бутыли воду.
        — Ну и какие у тебя планы?  — спросил у него.  — Что собираешься со мной делать?
        — С тобой может быть только один план: отправить тебя за границу. Сделаю тебе паспорт на другое имя, дам денег. О стране сам подумай, на конкретном варианте не настаиваю. Будешь жить тихо, мирно, устроишься на работу. О революции придётся забыть, ты сейчас вне игры. Если в Комитете узнают, где ты, то достанут и за границей. Так что высовываться нельзя.
        Я почувствовал в груди жжение и смутное очертание Возможности. Возможности осуществления сокровенных желаний.
        — Есть место, где меня никто не достанет,  — сказал ему тихо.  — Помоги мне отправиться туда.
        — Что это за место?
        — Советский Союз!
        — Хех, Советский Союз!..  — воскликнул он.  — Кто же тебя туда пустит?
        — Я подавал заявку на эмиграцию. Сегодня утром мне позвонили и сообщили, что она удовлетворена. Завтра я должен явиться на встречу.
        — Удовлетворена?! Подожди, подожди, а не провокация ли это? Может быть, тебя просто-напросто выцепляют так? Я же не в курсе всех операций Комитета. Да это и не Комитет может, а ФСБ. Вдруг ты находишься у них в разработке?
        — Я думал об этом. Риск есть, но я чувствую, что всё по честному.
        — Кем тебе назвался звонивший, представителем миграционной службы?
        — Да, это была девушка. Она из некоего подразделения под названием «Центр «П». Он занимается эмиграцией в Советский Союз.
        — «Центр «П»… Возможно, такой и есть, что-то слышал вроде, но всё равно это ни о чём не говорит. Что именно она тебе сказала, какой главный аргумент? Просто так не могут разрешить эмиграцию в Союз.
        — Она сказала, что мои родственники в Союзе дали добро на моё переселение.
        — Родственники… Какие к чёртовой матери родственники?.. Хотя да, там должны быть такие же мы… Ну, не знаю, слишком высока опасность. Да и потом, это же не бесплатное удовольствие.
        — Да, надо заплатить двенадцать миллионов.
        — Ого! Долларов что ли?
        — Рублей.
        — Всё равно немало. И ты хочешь, чтобы я дал тебе эти деньги?
        — Ага,  — кивнул я.  — Ты же любящий папа.
        Какое-то время Сидельников молчал.
        — Виталик, Союз — это иллюзия…  — выдохнул наконец он свои сомнения.  — Я не хочу сказать, что его нет вообще, но отправляться туда нельзя. Это абсолютно другой мир, другая вселенная, в конце концов. По большому счёту о ней ничего неизвестно. Вдруг, там совершенно другие физические законы?
        — Профессор из Союза ничего об этом не говорил. По телевизору тоже ничего подобного не показывают.
        — Да мало ли что там показывают! Не верь никому — ни профессору, ни телевизору.
        — Тогда и тебе не надо.
        — Мне — верь. Я добра тебе желаю.
        — Если желаешь добра, то помоги улететь в Союз. Это всё, о чём я тебя прошу.
        Этот суровый, отстранённый человек повернулся ко мне и пристально, отчаянно как-то посмотрел мне в глаза.
        — Сынок,  — шепнул он.  — Если ты улетишь в Союз, то мы больше никогда не увидимся. Оттуда нет возврата.
        — Не увидимся. Но так лучше. Это же идеальный мир! Папа, ради чего мы боремся здесь? Ради того, чтобы построить этот мир. И мне остался до него всего шаг.
        — В том-то и дело. Мы боремся, чтобы построить его здесь. Это наша судьба. Готовый идеальный мир создан не для нас, мы должны его заслужить.
        — Пусть меня застрелят за мои мысли и поступки, но я заслужил его!
        — Виталик, возможно, тебе кажется, что там легко и прекрасно, но вдруг он разочарует тебя?
        — Он не может разочаровать!
        — Несмотря на свою ненависть к капитализму, ты его продукт. Ты привык к этой жизни, не к той. Ты абсолютно несовершенный человек, тебе будет непросто в совершенном мире.
        — Я справлюсь. Я обязательно справлюсь!
        Отец долго молчал. Сидя неподвижно, изредка моргая, смотрел прямо перед собой. Потом едва заметно кивнул и произнёс:
        — Хорошо. Если ты хочешь, пусть будет так.


        Мы пересели в другую машину, просторнее и шикарнее, отцовские братки ехали впереди, путь пролегал ко мне домой — мне требовалось забрать кое-какие вещи.
        — До завтрашнего утра мне надо выполнить одно дело,  — объявил я отцу.  — Ты можешь мне помочь, но если не хочешь, я справлюсь сам.
        — Что это за дело?
        — Я должен убить Брынзу.
        — Исключается,  — коротко отрубил он.
        — Я не могу улететь в Союз, зная, что эта гнида останется здесь жить.
        — Ещё раз говорю тебе: это исключено. Либо я даю тебе деньги и ты улетаешь в Союз, либо ступай на все четыре стороны и делай, что хочешь. Но о Союзе можешь забыть.
        — Мне нужен всего час. Может, два.
        — Виталик, я позабочусь о Брынзе.
        — На самом деле?
        — Обещаю тебе.
        — Ты обманываешь меня.
        — Нет, не обманываю.
        — Пристрели его самой ржавой пулей, какую найдёшь.
        Сподручные отца проверили подъезд — всё было чисто. Я в квартире находился недолго, потому что оказалось, что брать с собой мне по большому счёту нечего. Кроме паспорта и свидетельства о рождении вообще нечего. Растеряно окидывал я взглядом вещи и ни за одну из них не мог зацепиться. Взять внешние диски с коллекцией советских фильмов? Да в Союзе такого добра с избытком. Коллекцию советской музыки на болванках? Этого там тоже хватает.
        Махнул в конце концов рукой и направился к выходу.
        Перед дверью остановился и, немного подумав, заглянул в зал. На диване, накинувшись дырявым пледом, спала мать. Эдя на моё счастье отсутствовал. Я решил, что надо быть хорошим сыном и попрощаться с матерью по-человечески. Тем более, если она спит и ничего не сможет мне ответить.
        Но едва я присел на корточки перед ней, она, словно почувствовав моё присутствие, открыла глаза. Я смутился.
        — Ты чего?  — спросила мать сиплым голосом.
        — Мам, уехать мне надо,  — ответил неохотно.  — Не ищи меня.
        — Надолго?
        — Да сам ещё не знаю. Может, и надолго.
        — Виталь, денег нет ни копейки, ты уж сам найди, если не хватает. Займёшь, может, у кого.
        — Да есть у меня деньги! Просто я сказать тебе хотел…
        Я почувствовал в груди неприятное жжение от этого не в меру сентиментального захода. Мне такие эмоции не свойственны, я не умею с ними справляться. Сказать ей, что я люблю её? Поцеловать в щёку и попросить не поминать лихом? Добиться ответного просветлённого взгляда и непрошеных слезинок?
        Только будет ли всё это правдой?
        — Да, в общем, ничего особенного…  — осёкся я.  — Если кто будет спрашивать, говори, что устроился на работу. Куда — не знаешь.
        — А ты на работу устроился?
        — Да.  — Я поднялся на ноги.  — Может, там жить останусь.
        — А куда, Виталь, куда?  — крикнула она мне в спину.
        — Да неважно это,  — отмахнулся я.
        — Слушай-ка!  — остановила она меня уже на пороге.  — Тут к тебе люди какие-то то и дело ходили. То парень, то девушка, то вообще мужик с усами. Интересовались, где ты.
        — Пусть ходят.
        — Ты, случаем, денег не должен им? С нас требовать не будут?
        — Не должен, расслабься… Всё мам, пока! Не болей.
        Не оглядываясь, я выскочил из квартиры наружу. Я счастливый человек, что бы там кто ни думал. Меня ничто здесь не сдерживает. Я покидаю родной дом с чувством облегчения.


        Остаток дня и ночь я провёл в одной из отцовских квартир. Обыкновенная такая двушка в спальном районе с совершенно заурядной, пусть и чуть побогаче, чем обычно, обстановкой. Видимо, он приезжал сюда развлекаться с любовницами. Всё это время со мной дежурили два его архаровца.
        Домой — а жил он в загородном элитном посёлке — Сидельников меня не повёз. Видимо, не хотел шокировать свою нынешнюю семью известием о наличии старшего сына. Я бы, конечно, его не выдал, но под какой легендой он мог меня привезти к себе и оставить на ночь? Не под видом же друга. Так что обижаться на него не стоит.
        Наутро он приехал проститься. Мы выпили по стакану чая, перебросились парой ничего не значащих фраз и отправились к памятнику великого русского поэта.
        — Сколько можно будет, мы тебя проводим,  — сказал отец.  — А то мало ли что. Ты случаем оружие с собой не взял?
        — Ствол твои забрали. Других нет.
        — Вот и ладно. С ним тебя туда в любом случае не пустят. А, того хуже, и прямиком на Лубянку отправят.
        Конечно, я понимал всё это. Но пистолет было жалко. Он был единственным моим другом, я доверял только ему.
        — Вот,  — протянул мне отец банковскую книжку.  — Это деньги. Счёт на твоё имя. Расплачивайся только тогда, когда убедишься, что всё в порядке. Они непросто достаются.
        Э-э, папаша! Что там ни говори, а превратился ты в законченного капиталиста! Никакой на хрен революции у тебя не получится, потому что для неё надо быть голодным и злым. Ладно, теперь это меня не волнует. Хитрость, а она же и правда, в том и состоит, что в определённый момент надо отказаться от коллективной судьбы и выбрать судьбу личную. Только так можно достичь заветных берегов.
        Быть может, я рассуждаю как законченная сволочь, но сейчас, после всех произошедших событий, я имею на это право.


        У памятника Пушкина я топтался недолго. Почти сразу ко мне подошёл интеллигентного вида мужчина средних лет в костюме и поинтересовался, не Шаталин ли я. Получив утвердительный ответ, он представился Владимиром и проводил до стоящего неподалёку серебристого микроавтобуса «Тойота». Кроме водителя в нём не было никого. Мы тотчас же тронулись.
        Я видел: отцовская машина следовала за нами. Мы выехали за город и ещё чуть ли не два часа пилили по дорогам Московской области. Наконец, подъехав к огороженному высоким забором дому, который более всего напоминал обыкновенный загородный особняк русского миллионера, въехали на территорию. Два охранника с автоматами на плечах окинули автобус пытливым, но каким-то будничным взглядом. Высунув руку в окно, Владимир сделал им приветственный знак. Они ответили таким же. Отцовская машина приотстала от нас раньше. Вроде бы её никто не заметил. По крайней мере, ни мой провожатый, ни шофёр беспокойства не выразили.
        В фойе особняка, представлявшего собой что-то вроде ресепшена в частной клинике, нам попалась лишь невзрачная девушка в очках, которая делала какие-то записи в толстой кожаной тетради. На нас она посмотрела мельком и коротко поздоровалась с Владимиром. Тот проводил меня по поскрипывающей деревянной лестнице на второй этаж, завёл в небольшую комнату, главной достопримечательностью которой была двуспальная кровать и небольшой телевизор на тумбе в углу и объявил, что все эти быстротечные дни перед отправкой в Союз я проведу здесь.
        — Конечно, не считая времени на подготовку,  — добавил он.
        — Эта подготовка,  — спросил я,  — что она собой представляет?
        — Ничего особенного,  — отозвался он.  — По сути, это и не подготовка никакая, а сугубо медицинское обследование. Наши специалисты изучат ваш организм и подготовят наиболее оптимальный алгоритм пересылки.
        — Понятно,  — кивнул я.
        Владимир тут же покинул комнату, и я остался наедине с собой. Никакого волнения. Никаких страхов. Так и надо, я же крепкий орешек.
        До часа дня я смотрел телевизор, а потом та самая девушка, которая встретилась нам в фойе, позвала меня на обед. Столовая располагалась на первом этаже, в ней оказалось всего шесть столов для посетителей и один большой, шведский, с набором разнообразных блюд. Никаких столовых работников на глаза не попалось. Кроме меня здесь принимали пищу две женщины средних лет в странном одеянии жёлтого цвета, отчасти напоминавшем медицинское, но более нелепом, и пожилой седовласый мужчина. Для себя я решил, что женщины — это сотрудницы центра, а мужчина — такой же, как я, эмигрант. Более точно определиться с ними возможности не представилось: никто из них со мной не заговорил, да и желания к тому не выказал. Я же заговаривать с ними первым и не думал.



        Глава одиннадцатая: Ты прекрасен, Советский Союз!

        В особняке имелся лифт, он направлялся прямиком под землю. Первое обследование состоялось в тот же день. Оказалось оно сущей ерундой. За мной пришла всё та же девушка, мы спустились на этаж или на два ниже, и минут десять молчаливая тётенька в жёлтой медицинской униформе измеряла мне давление, пульс, смотрела склеры глаз и заглядывала в рот, видимо отыскивая в них удалённые гланды.
        — Их вырезали,  — пояснил я ей.  — В четырнадцать лет.
        Она не отреагировала.
        Никаких других медицинских процедур в этот день больше не последовало. Про деньги, что удивительно, тоже никто не расспрашивал.
        О них мне напомнил на следующее утро мой вчерашний провожатый Владимир. Он заявился в комнату с ноутбуком, раскрыл его передо мной и объявил, что пришло время сделать перевод. Рядом с ноутбуком он положил небольшую стопку листов. Это было что-то вроде договора об оказании услуг, а заодно подтверждение о смене гражданства.
        Поначалу я хотел сурово перетереть с ним о юридических аспектах предстоящей процедуры, потребовать от его организации гарантий, ещё чем-нибудь запугать, но тут же понял, что козырной туз отнюдь не в моём рукаве прячется и задал лишь один-единственный вопрос:
        — Если во время пересылки я погибну, эти деньги вернутся моей семье?
        — Не могу вам ответить,  — сказал Владимир.  — Случаи гибели мигрантов у нас ещё не фиксировались. По логике вещей, да.
        Мне оставалось лишь почесать репу от такого многозначного ответа, но спорить и выяснять нюансы я не стал. По всей видимости, этот Владимир был слишком мелкой сошкой.
        Через минуту деньги были переведены на счёт «Центра «П», а документы подписаны. Мне оставили один экземпляр. Я попытался прочитать, что в нём значилось, но смысл от понимания ускользал. Каждый пункт договора содержал множество подпунктов, которые в свою очередь делились ещё на многочисленные ответвления, и речь в них шла почему-то о вещах, к делу никак не относящихся. Например, я совершенно не понял, с какой стати здесь упоминался государственный пенсионный фонд. Возможно, смысл этого абзаца заключался в том, что я отныне не могу претендовать на получение капиталистической российской пенсии.
        На следующее утро (ночь была проведена в бессонной тревоге — я всё ожидал, что меня могут пристрелить либо арестовать) со мной провели второй медицинский сеанс: он оказался более продолжительным по времени, но в целом таким же рядовым, как и предыдущий. Сканирование головного мозга мне делали впервые, но у меня хватило ума понять, что ничего фантастического в этом событии нет. Я минут двадцать пролежал под массивным агрегатом, просвечивавшим мои извилины, и любезно предоставил возможность ещё одному молчаливому специалисту, на этот раз мужчине, изучить строение своей черепушки. Вроде бы ничем доброго доктора она не удивила.
        — Опухоли нет?  — попытался я ещё раз оживить общение с местным персоналом, но опять наткнулся на деловитое равнодушие.
        То ли сотрудники центра давали подписку не общаться с клиентами, то ли до глубины души презирали всех нас, подлых беглецов, кто возжелал сменить райские капиталистические кущи на сталинский ГУЛАГ.
        Медицинская часть подготовки к пересылке в параллельную реальность на этом закончилась. Вечером, перед ужином, меня пригласили ещё на одно мероприятие — оно оказалось поинтереснее. По крайней мере, я смог узнать здесь кое-что конкретное о предстоящем путешествии в запредельность.
        За овальным столом в небольшом помещении с обилием цветов в горшках — они были расставлены вдоль стен на подставках из витиеватых металлических прутьев — сидело пять человек: серьёзные мужчины и женщины, которые пытливо рассматривали меня и время от времени переводили взгляд на лежащие перед ними бумаги. Один из них оказался представителем советского посольства. Правда, за всё время беседы он не произнёс ни слова.
        — Итак, Виталий Валерьевич,  — улыбнулся чуть-чуть (что в этой замогильной обстановке показалось мне чрезвычайно душевным и обнадёживающим фактом) восседавший напротив серьёзный такой пресерьёзный пожилой господин в хорошем костюме и очках с золотистой оправой,  — ваше путешествие в Советский Союз состоится завтра, в десять часов утра.
        — А позавтракать можно будет?  — спросил я зачем-то.
        — Вы правильно сделали, что обратили на это внимание,  — кивнул мужчина.  — Процесс пересылки чем-то напоминает хирургическую операцию, так что завтракать не надо.
        — Хорошо,  — согласился я,  — не буду завтракать.
        Затем другие господа принялись задавать мне вопросы о семье, полученном образовании и последнем месте работы. И на хрена им это надо, если меня здесь уже не будет? Или они таким образом выясняют, кто же наиболее подвержен советскому влиянию?
        — Как вы знаете,  — сказал главный, глядя на меня поверх очков,  — на той стороне вас ждут ваши родственники. Это хорошо, потому что с ними ваша адаптация пройдёт успешнее. Что я вам хочу сказать напоследок,  — выделил он предложение интонацией.  — Постарайтесь там ничему не удивляться. Будьте готовы к тому, что Советский Союз окажется не совсем таким, каким вы его представляли. Психологическое привыкание к новому миру — это самое сложное, что вас ожидает.
        И этот туда же!
        — Первое время после перемещения,  — продолжал он,  — вы можете плохо себя чувствовать. Головные боли, головокружения, тошнота — обычные явления в таком деле, не удивляйтесь. Это может продолжаться в течение трёх месяцев. Максимум, полугода. Если недомогание продлится сверх этого срока, то обращайтесь к врачу. Мы отошлём с вами медицинскую карту, где всё про вас сказано. Будем надеяться, что советские врачи учтут наши рекомендации. Никаких вещей, как я погляжу, вы с собой не берёте. Что же, ваше право. Сразу после перемещения среди встречающих вас врачей и техников вы увидите представителя российского посольства. Может быть, это будет и сам посол. Это ваше личное дело, но мы вам рекомендуем взять у него телефон и поддерживать с ним контакт. Поверьте, это не в каких-то шпионских целях — наше правительство и так, слава богу, знает о Союзе всё, что нужно — это исключительно в ваших интересах. По примеру других переселенцев мы знаем, что многие из них сталкиваются там с многочисленными проблемами. Как психологического свойства, так и идеологического.
        — Нет уж, спасибо, от контактов с российским посольством я воздержусь,  — ответил я жёстко.
        — Как знаете,  — кивком согласился со мной солидный дядя в золотистых очках.  — Но не зарекайтесь. Политические взгляды — это одно, а повседневная реальность — совсем другое.
        Я пожалел его и не стал доказывать, что он не прав.
        — Ну, и счастливого пути!  — пожелал он мне с той же сдержанной улыбкой.
        — И вам счастливо оставаться!  — не без сарказма ответил я.
        Ночь перед перемещением я опять спал неважно. Опасения быть пристрелянным своими же или оказаться в тюрьме за террористическую деятельность поутихли, зато в груди всколыхнулось волнение. Перед глазами стояло обгоревшее тело Гарибальди. Несмотря на всё своё бравурное бахвальство и презрение к жизни, превращаться в труп я готов не был. Смерть не пугала меня как категория, как философская данность, но принять её как отсутствие дыхание, изображения, сонма мыслей, а кроме того, как лицемерное копошение в мозгу опарышей было несравнимо тяжелее.
        Я равнодушно вглядывался в работающий телевизор, у которого выключил звук, и нехотя вслушивался в окружающее пространство. Время шло, сон не являлся. Снаружи раздались голоса. Окно моей комнаты смотрело на въездные ворота, будку охранников и поляну перед особняком: двое, выйдя из здания, стояли на крыльце, почти под самым окном и, мигая огоньками сигарет, разговаривали.
        — Ну как слетал-то?  — спрашивал один.  — Чего там новенького?
        — Да нормально,  — отвечал другой.  — Там здорово. Строительство идёт масштабное, новые государственные программы запускаются. Например, по увеличению солнечных дней в году.
        — Прикол!  — хохотнул собеседник.
        — Да ничего не прикол. Представь, в советской Москве сейчас ежегодно не меньше двухсот восьмидесяти солнечных дней. Ты же видел, какой я загорелый. Москва похожа на южный город: климат там сейчас мягче, люди ходят в лёгкой одежде, улыбчивые. Глаз радуется.
        — Ну так это же за счёт экологии! В Москве солнце, а во Владивостоке озоновая дыра вылезет.
        — Да кто его знает. Вроде всё по уму делается.
        — Коммунистами — и по уму? Да брось! В любом случае они всё развалят.
        — Знаешь, там на всё начинаешь смотреть по-другому. Наши от меня требуют выдавать разоблачающие репортажи, а я реально не могу найти для них тем. К тому же мало кто соглашается общаться с российским журналистом.
        — Ну так запуганы люди! Там же есть антисоветское сопротивление, действует широкая подпольная сеть, люди борются с режимом, терракты даже устраивают.
        — Насколько она широка, мне не ведомо. У меня так сложилось впечатление, что наоборот, очень даже узка. Терракты происходят, да, но я бы не сказал, что они достигают своей цели. Народ террористам не симпатизирует.
        — Э-э, брат, да ты там коммунистом заделался! Может, завязать тебе с командировками?  — ехидно и недобро сострил собеседник.
        — Не я завяжу, так меня завяжут. Советский полковник, который курирует работу журналистов, мне сегодня утром сказал: «Если опять сделаешь антисоветскую документалку, можешь сюда не возвращаться». А что я ещё могу делать кроме антисоветских документалок? Мне другого не разрешают.
        — Работа есть работа. Не мы её выбираем, она нас. Ну, не пошлют в Союз, так отправят в Штаты. Там почти такой же коммунизм.
        — Не скажи, не скажи… Ладно, машина ждёт. Рад был с тобой повидаться.
        — И я.
        Видимо, они пожали друг другу руки. Один остался на пороге особняка, другой направился к воротам.
        — А если что — к нам давай!  — крикнул уходящему журналисту его знакомец.  — Будем вместе бабло рубить с поклонников Союза.
        — Подумаю!  — деликатно и как-то неохотно отозвался тот.
        Под утро я всё же заснул. Проспал не более двух часов, но даже после такого непродолжительного сна почувствовал себя вполне бодрым и отдохнувшим. Рано утром со мной проделали промывание желудка и кишечника, а затем я, почти недвижимо лёжа на кровати, около часа отходил от этой замечательной процедуры.
        В полдесятого за мной пришли. На этот раз сопровождающими оказались два крепких парня в странной униформе светло-зелёного цвета. Местное секьюрити, надо полагать. Я сел вместе с ними в лифт, и мы необычайно долго спускались под землю. То ли межпространственная машина лучше работала на глубине, то ли таким образом её прятали от возможных диверсий.
        Двери открылись наконец, я последовал за солдафонами по футуристическим коридорам с встроенными в стены массивными светильниками — словно их дизайн позаимствовали из старых фантастических фильмов или компьютерной игры «Resident Evil». Мне такая видуха была по приколу. Коридоры тянулись, выгибались, и окончание их в поле зрения не попадало. Мы поплутали по ним некоторое время и остановились перед здоровой металлической дверью, за которой оказался просторный павильон с установленной посередине Машиной. О ней можно было говорить только с большой буквы, потому что это действительно была всем машинам машина.
        Высоты она достигала с двухэтажный дом, имела округлую, но неправильную форму, была от пола до макушки утыкана мигающими лампами и датчиками, а по цвету тёмно-матовая и имела небольшой лаз — иначе не скажешь — с выдвижным топчаном, на который, по всей видимости, и укладывали переселенца. В стенах по периметру павильона имелись многочисленные двери, чуть справа от входа, метрах в трёх от земли за стеклянным экраном виднелась то ли смотровая площадка, то ли самый настоящий центр управления межпространственными полётами. Сквозь стекло оттуда за происходящим наблюдала группа людей, часть из них была в жёлтом медицинском одеянии, часть — в костюмах и при галстуках. Еще одна группа ответственных лиц находилась непосредственно у Машины. Эти люди, среди которых я заметил «руководителя полётами» в золотистых очках, пребывали в необычайно хорошем настроении. Они озорно и задорно над чем-то посмеивались и почти не обратили на меня никакого внимания.
        Потолок помещения уходил в высоту метров на пятнадцать, если не больше. В общем, я моментально почувствовал себя маленькой, несчастной подопытной свинкой, с которой будут сейчас делать что-то нехорошее. Сердце забилось чаще, а ноги как-то нехорошо ослабли.
        Ко мне подвалил человек в жёлтом. Доктор.
        — Чувствуете себя хорошо?  — спросил он.
        — Да.
        — Бледный вы какой-то.
        — Волнуюсь.
        — Это нормально. Мы сделаем вам укол успокоительного. Раздевайтесь.
        — Вообще?
        — Да, догола. Одежда вам больше не понадобится.
        Я обнаружил в себе стеснение перед стоящей поблизости компанией мужиков (среди них ещё и пара дам имелась), но на моё счастье, вся кодла провожающих неторопливо направилась к одной из дверей, расположенной под стеклянным экраном. Вскоре они появились уже там, на верхотуре, и принялись наблюдать за процессом оттуда. Со мной остались готовить меня к пересылке три медика, одна из них — девушка.
        К этому времени я, полностью голый, уже лежал на топчане, оказавшемся жутко жёстким и холодным. Мои конечности закрепляли причудливыми зажимами, вводили в вену укол, а девушка натирала тело странно пахнущей жидкостью. И пенис не забыла, и простату.
        Укол успокоительного, как выяснилось позже, оказался обыкновенным наркозом. По крайней мере, действие он оказал вполне традиционное: скоро я отрубился. В памяти успел отложиться лишь яркий свет, который, усиливаясь с каждым мгновением, заполнял внутреннее пространство саркофага.


        …Когда глаза открылись, то первое, что я увидел, было затуманенным лицом врача, трогающего мою голову. Я поводил глазами по сторонам и с усилием поморгал, но туман не рассеивался: чёткость в очертаниях не возвращалась.
        — Как себя чувствуете?  — спросил доктор.  — Слышите меня?
        «Нормально»,  — хотел ответить я, но непослушный рот издал лишь хлюпающий сип. Тело не ощущалось. То, что должно было находиться на его месте, представляло собой гулкую, звенящую пустоту. Промелькнула мысль: путешествие в параллельную реальность вовсе не страшная вещь — никакой боли.
        И едва я успел подумать так, как боль пришла. Была она короткой, но яркой. Словно прирастая с болевой волной, ко мне возвращались шея, туловище с руками и ноги. Особенно ярким было возвращение головного мозга. Пожалуй, в это мгновение я понял по какому принципу осуществлялось перемещение в параллельную действительность: там, в России, меня разобрали на атомы, а здесь собрали.
        Меня передёрнуло, скрючило, за первой волной пришла вторая, и бросившиеся ко мне люди в белом принялись прижимать мои непослушные конечности к койке. Один из них всаживал в руку иглу. На секунду во всей чёткости и красочности вернулось зрение, но тут же снова покинуло меня. Я с удовольствием выблевал бы наружу всю боль и мерзость, что так внезапно явились ко мне, но блевать было нечем. Я трясся, рычал и с удивлением обнаруживал в себе возвращение воспоминаний о перемещении. Все воспоминания укладывались в череду мерзопакостных ощущений, в которых моё сознание расчленяли, насиловали, спаривали с чем-то другим и зашвыривали в отдалённые и непознанные уголки причинности.
        Вскоре, по всей видимости, подействовал укол, потому что боль неторопливо отступила. Я расслаблялся. Ещё несколько минут спустя зрение, лихорадочно попрыгав по диапазону разнообразных режимов, от повышенной чёткости до практически полной слепоты, остановилось на обычных среднестатистических значениях. Я сумел разглядеть, что лежу в точно таком же по размерам павильоне, с весьма идентичной конфигурацией, но вроде бы несколько иными цветами стен и потолка. Закралось даже подозрение, что отправка закончилась неудачей, Машина неожиданным образом сгорела, а меня, едва живого, но покорёженного, вытащили наружу.
        Впрочем, окружающие лица врачей были вовсе не теми, что провожали меня.
        — Где я?  — почувствовав силу, сумел подчинить я непослушные губы и язык.  — Всё получилось?
        — Совершенно верно,  — широко улыбаясь, ответил мне тот самый доктор, которого я увидел в первое мгновение.  — Вы прибыли в Союз Советских Социалистических Республик. Искренне поздравляю вас с этим событием. Как себя чувствуете?
        — Сейчас лучше. Мутит только.
        — Это нормально, так и должно быть. Назовите, пожалуйста, ваше имя. Вы помните, как вас зовут? Если нет — ничего страшного. Вернёмся к этому позже.
        Я помнил.
        — Шаталин,  — ответил ему.  — Виталий Валерьевич.
        — Год рождения?
        — Двухтысячный.
        — Вот и замечательно! Перемещение прошло в штатном режиме, поздравляю. Сейчас мы доставим вас в палату. Если захотите спать, не сопротивляйтесь — вам это необходимо.
        Я кивнул. Ко мне подкатили тележку, медики переложили на неё моё недвижимое тело и накрыли одеялом. В стороне я заметил группу людей, она была не столь многочисленна, как при отправлении, но функции у них, по всей видимости, были похожие. Среди них имелись и обладатели деловых костюмов, и белых халатов (здесь врачи носили традиционно белое, а не ту причудливую жёлтую униформу — советские, чёрт подери, они советские!), и военных кителей. Часть из них подошла ко мне.
        — Виталий Валерьевич,  — хватаясь за мою слабую руку и крепко пожимая её, обратился седовласый мужчина в костюме, должность его не угадывалась. Возможно, руководитель местного миграционного центра.  — Разрешите поздравить вас с прибытием на советскую землю и выразить уверенность, что наша могучая держава станет вам настоящим домом и любящей отчизной.
        — Спасибо,  — я попытался улыбнуться ему.  — Я очень рад. Сбылась мечта идиота.
        Все присутствующие, кроме одного, засмеялись. Этот человек с колючими, неприятно-внимательными глазами, тоже в костюме, заговорил сразу следом.
        — Здравствуйте,  — едва заметно кивнул он.  — Я посол Российской Федерации, меня зовут Павел Гринберг. Пока вы не стали официально гражданином СССР, я слежу за вашими правами. Свои координаты я вам ещё оставлю, можете обращаться в любое время. Советую вам не терять связь с бывшей Родиной, она ещё может пригодиться. Вы нормально перенесли перемещение, жалоб нет?
        — Нет,  — отозвался я максимально сухо.  — Со мной всё нормально. Ваша помощь не требуется.
        Посол неприязненно поджал губы, но ничего не сказал в ответ и отошёл в сторону. Меня повезли в палату.


        После пары уколов я всё же заснул. То ли в меня вкололи снотворное, то ли это были просто витамины, но здорового, нормального сна организм требовал настойчиво. Когда я проснулся — не сказать, что бодрый, но вполне адекватный — на часах, что висели на стене напротив, стрелки показывали четыре часа. Надо думать, вечера, ведь не сутки же я спал, да и перемещение не полдня длилось.
        Так оно и оказалось. Две милые, пухленькие, необыкновенно дружелюбные медсестры тут же впорхнули в палату с намерением покормить меня. Еду они прикатили на тележке. Я не собирался изображать из себя немощного больного и поднялся на ноги — они, к счастью, не подкашивались. Пришлось медсёстрам срочно накидывать на меня халат, потому что я до сих пор оставался голым.
        Они всё же усадили меня на кровать и, сев по бокам, стали подносить ко рту ложки с супом, затем с картофельным пюре, а потом и чашку с компотом. Замечательной такой, истинно больничной и по-настоящему советской была эта еда. Я тут же познакомился с медсёстрами. Одну из них звали Мариной, а вторую — подумать только!  — Ноябриной!
        — Ноябрина, серьёзно?  — переспрашивал я.
        — Ну вот,  — смешливо морщилась она.  — Каждый, кто прилетает, удивляется моему имени. А оно, между прочим, самое обыкновенное.
        — Да-да,  — поддержала подругу Марина.  — Ноябрина — одно из самых распространённых имён в Советском Союзе.
        — Так я только рад ведь, девчонки!  — обнял я их обеих за талии.  — Прибываешь в Союз — а тебя Ноябрина встречает. И сразу ясно, что Красная армия всех сильней.
        Мне на самом деле было необыкновенно радостно. Так приятно смотреть на этих чудных советских медсестёр! Разве такие лица у российских девушек? Открытые, счастливые, добрые? Нет и ещё раз нет: у них злые, настороженные, неврастеничные физиономии. Сильная и счастливая страна делает такими же и своих людей. Слабая и гнилая превращает их в несчастных.
        — Ну-ка, милок, ну-ка!  — осадила меня Марина.  — Это куда ты ладошку направил?! Веди-ка себя прилично!
        — И точно!  — поддержала её за компанию Ноябрина, хотя я чувствовал, что она в принципе не против.  — Озорной какой.
        Руки пришлось убрать.
        — А вот скажите, девыньки,  — расспрашивал я их.  — Долго ли здесь мигрантов держат?
        — Кто и две недели кукует,  — объяснили они,  — а кого и на второй день выписывают.
        — А нельзя ли здесь как-нибудь на белый свет посмотреть, красавицы? Мы, конечно, за городом, но хочется всё же побыстрее на советскую землю глянуть. Отличается же она чем-то от проклятого буржуинства.
        — А мы вовсе и не за городом,  — ответила Ноябрина.  — Мы в центре Москвы. Если желаете — проводим вас в зимний сад, там имеется смотровая площадка с балконом. И вид красивый открывается. Специально для прибывающих из России построили. Желаете?
        — Ну ещё бы!  — воскликнул я с воодушевлением.
        — Только слабый вы ещё,  — покачала головой Марина.
        — Да ничуть! Ведите меня к коммунизму, добрые советские девушки!
        И мы направились в зимний сад. Я шёл самостоятельно, медсёстры семенили по бокам и поддерживали меня на случай падения. Я решил подстраховаться как следует и снова обнял их. Ах, что за девчонки! Что за дивные советские девчонки! Так бы и женился на обеих.
        Сквозь обильные заросли диковинных растений, густо посаженных в горшках и клумбах, пробивался робкий просвет голубизны. Это за просторными окнами открывался жаждущему откровений переселенцу вид на Советский Союз. Ещё издалека стройные и величественные линии зданий заставили моё сердце учащённо биться, а когда мы распахнули дверь и ступили на балконную площадку, то я и вовсе обомлел.
        Москва на фоне устремлявшегося к горизонту солнца казалась городом грёз, несуществующим Эльдорадо, воплощением вековых представлений о красоте и гармонии. Подумать только, какими необычными, красивыми и величественными зданиями застроили её за эти годы. Строгие линии, изящные формы, поражающие воображение архитектурной смелостью и новизной: похоже, за последние сорок лет в Советском Союзе вернулся в моду сталинский дерзновенный стиль заполнения городских пространств, а убогий хрущёвско-брежневский был окончательно изжит. Что характерно, все здания ничуть не напоминали холодный и депрессивный стиль западных небоскрёбов, нет, в них было что-то удивительно родное и близкое, они наполняли душу гордостью и теплотой.
        Удивительно чисто на улицах. Никаких забитых до краёв мусорных баков, никаких бесформенных ларьков с тусующимися возле них в поисках подачек бомжами. Ровные, просторные проспекты и улицы, светлые витрины магазинов, спокойные фигурки людей, неторопливо перемещающиеся по тротуарам.
        Совсем немного автомашин. Не то чтобы дороги пустынны, но той удушающей заполненности московских улиц, что плющит тебя в России, нет и в помине. А автомобили, какие же они здесь оригинальные! С такой высоты трудно разглядеть в деталях, но своим дизайном они явно не похожи на автопром российской и западной параллельности. Нет, всё в них современно и изысканно, но в то же время есть что-то такое, что однозначно говорит: не с европейских и американских фирм перенимались их очертания, их создавали отечественные конструкторы и художники, в них что-то своё, кулибинское.
        Нет, всё, что я видел по телевизору в этих обрывочных и лживых репортажах из Союза, не шло ни в какое сравнение с превосходящей самые смелые фантазии реальностью. Москва кричала, возопила на всю Вселенную: я — центр мира! Я — средоточение победившей правды! Я — воплощённая мечта!
        Голова моя закружилась, а глаза увлажнились.
        Ты прекрасен, Советский Союз!  — выдохнул я в восторженном восхищении.



        Глава двенадцатая: Семья

        Во время утреннего обхода я стал настойчиво проситься на свободу. Чувствовал я себя отлично. Глубокого и счастливого ночного сна вполне хватило, чтобы восстановить силы. Да ещё и приобрести с лихвой новые. Советский воздух наполнял лёгкие здоровьем и энергией. Хотелось сорваться с места и бежать, бежать по этой планете вслед за солнцем. Бежать и знать, что бесконечна она, советская земля, что никогда над ней не наступает ночь, что добра она, щедра и благословенна ко всем живущим на её просторах.
        Я не мог сдерживать себя и время от времени начинал плакать. И это я, начисто лишённый сентиментальности человек! Вот барахтаешься всю жизнь в говне без малейшей надежды на просвет, на робкий лучик солнца, а тут вдруг раз — и всё изменилось. Сказка наступила! Не надо никого ненавидеть, не надо ни с кем сражаться, не надо накапливать в сердце злобу и скорбь — это не из этого мира. Надо просто идти по жизни с открытой душой и радоваться каждой прожитой минуте, ибо все они — счастье. Хватит ли у меня сил на это, смогу ли я расстаться с прошлым?
        Как я понял, руководство этого заведения против моей скорой выписки не возражало. В тот же день ради меня собрали специальное совещание, на котором мне предстояло пройти краткий инструктаж по поведению и прочим нюансам жизни в СССР. Меня пригласили в просторный зал, где я увидел комиссию, численностью идентичную той, что отправляла меня из России — пять человек: уже знакомых мне доктора, российского посла и руководителя советского миграционного центра, точное название которого я не знал, да и не пытался узнать. Плюс некая женщина, на столе перед ней лежало несколько папок, одной из которых была та, что прилетела со мной из России. Плюс худощавый человек с редкими волосами на голове, по цепкому взгляду которого я определил, что он представляет какую-то спецслужбу. Так оно и оказалось: человек — фамилия его оказалась Горбунов — был полковником Комитета Государственной Безопасности и курировал переселенцев из России. Женщина же, чья фамилия, как и фамилии остальных присутствующих, тут же выветрились из моей головы, работала в советском собесе.
        — Значит, здоровы?  — поинтересовался директор центра.  — Горите желанием выписаться?
        Я утвердительно закивал.
        — А что медицина думает?  — обратился он к доктору.
        — Молодой, крепкий организм,  — ответил тот.  — Никаких нарушений не выявлено. Я не возражаю.
        — Ну что же,  — сказал директор,  — можно завтра утром вас отпустить. Только, разумеется, пригласить родственников. Ну, и закончить со всеми формальностями. Как у нас с формальностями?  — повернулся он к женщине из собеса.
        — С окончательным введением новоприбывшего гражданина в базу данных в любом случае придётся пару недель подождать,  — ответила она.  — Электронная карточка учёта на него не готова, тут есть ряд вопросов. Но мы не возражаем, если он выпишется. У родственников всё-таки будет жить, не сам по себе.
        — С чем связаны эти нерешённые вопросы?
        — Прежде всего, с определением имени гражданина. Игорь Михайлович,  — взглянула она на гэбиста Горбунова,  — рассказал, что это не вполне обычный случай миграции, тут не совсем понятно, как оформлять гражданина.
        — Имени?  — удивился я.  — Мне что, дадут другое имя?
        В разговор вступил Горбунов.
        — Я сейчас всё поясню,  — начал он, обращаясь в первую очередь ко мне.  — Дело в том, что имеется один момент, на который вам, Виталий Валерьевич, необходимо обратить внимание. Ваши родственники изъявили желание — причём изъявили горячо, настойчиво — принять вас в свою семью во многом по причине того, что их настоящий сын, то есть ваш двойник в этом мире, некоторое время назад умер. Я не хочу сказать, что это основная причина, они ответственные советские люди и, вполне возможно, приняли бы вас в любом случае. Но всё-таки вам необходимо иметь в виду, что вы как бы займёте здесь место другого человека.
        — Что с ним произошло?  — спросил я.  — Отчего он умер?
        — Автомобильная катастрофа,  — быстро и чётко ответил Горбунов.  — Да, несчастный случай, горе для семьи. Я сейчас не собираюсь обсуждать с вами психологические аспекты вашей будущей жизни со своими родственниками, это не моё дело, хотя вам стоит принять их во внимание. Здесь в большей степени вопрос состоит в другом. Дело в том, что у вашего, скажем так, аналога в советской действительности, было другое имя. Его звали Виктор Валерьевич Сидельников.
        Сидельников, ого! Значит здесь мне, то есть ему, дали фамилию отца. И Виктор… Впрочем, помнится, мать что-то говорила о том, как она выбирала между двух имён — Виталием и Виктором. Видать, там выбрала Виталия, а здесь Виктора.
        — И вот перед нами встала проблема,  — продолжал гэбист, который, надо сказать, вызывал у меня симпатию и своим внешним видом, и манерой говорить.  — Ну, не то, чтобы проблема, а так, проблемочка, которую решать вам. Как вас оформлять здесь: как Виталия Шаталина, или как Виктора Сидельникова? В любом случае, как бы мы вас не оформили, вы станете полноценным советским гражданином, но вам надо подумать об этом. И желательно побыстрее.
        — Я хочу сказать,  — заговорила женщина из собеса,  — что многие иммигранты меняют свои имена. И не обязательно, если их двойник носит здесь другое имя. Просто как символ расставания с капиталистическим прошлым.
        — Я прошу вас поосторожнее выражаться о капиталистическом прошлом,  — вмешался в беседу российский посол Гринберг.  — Это политический вопрос. Вы говорите «капиталистическое», а подразумеваете «Российской Федерации». Не идите на конфронтацию, не надо. Ещё неизвестно, кто от неё выиграет.
        — Да что вы, я даже и не думала!  — прижав руки к груди, недоумевала женщина.
        — Виталий!  — посмотрел на меня Гринберг.  — Менять или не менять имя — это ваше дело. Как хотите. Но не думайте, пожалуйста, что Советский Союз — это рай. У иммигрантов из России здесь возникает масса проблем. Уже были случаи обратной миграции. Ещё раз вам говорю: не разрывайте связь с Россией, она вам может пригодиться.
        Я раздумывал. Сидельников, прокручивал я в голове, Си-дель-ни-ков… Да уж, не шибко благозвучная фамилия. Какое бы у меня было с ней погоняло — «Сиденье»? Нет уж, что ни говори, а материнская фамилия лучше. Но… В смене имени есть что-то этакое. Мистическое. В новой стране стать новым человеком. Начать всё с нуля. Да и как эта женщина говорит: избавиться от проклятого капиталистического прошлого. Виктор… Ну, пусть Виктор! Что Виктор, что Виталий — всё равно Витёк, как ни крути. Нет, в этом определённо что-то есть.
        — Согласен!  — объявил я.  — Меняю имя. Хочу новую жизнь начать.
        Гринберг едва заметно поморщился, остальные участники совещания отреагировали на моё решение спокойно.
        Затем мне вкратце объяснили некоторые нюансы местной жизни. Как известно, денежное обращение в коммунистическом Союзе отменено. Все товары и услуги граждане СССР приобретают на личную электронную карту. Но неограниченно затовариваться нельзя. Всё рассчитано по потребностям в соответствии с научным подходом. Не злоупотребляйте, а то российским переселенцам это свойственно. Как пойдут по магазинам, и пиво с водкой литрами хватают. Так как карточка у вас не готова, то пока кормить вас будут родители.
        — Ну, а с работой позже решим,  — сказала женщина из собеса.  — Месяца через три. Пока вам надо адаптироваться. Вот наш адрес,  — протянула она мне листок из блокнота,  — внизу мой телефон. Если возникнут какие-то вопросы — звоните.
        — И я тогда вам свои контакты всучу,  — поднялся со своего места посол Гринберг и передал ламинированную визитку.  — Судя по всему моё присутствие здесь больше не обязательно. Если комиссия не возражает, я отбываю.
        Он наклонился ко мне и трепетно шепнул:
        — Не забывай Родину, Виталий!
        Я на эту провокацию не отреагировал.
        После ухода посла совещание как-то быстро вырулило к завершению. Было решено, что завтрашним утром семья приедет за мной, и я отправлюсь на постоянное место жительства в коммунистический рай.
        — Будьте поосторожней с этим Гринбергом,  — подошёл ко мне в коридоре гэбист Горбунов.  — Вся его забота о переселенцах — это всего лишь вербовка. К сожалению, Российская Федерация развила против нас масштабный шпионаж, в первую очередь промышленный. В техническим развитии она сильно отстаёт, поэтому подло пытается наверстать упущенное за счёт воровства. Они хотят в любом учреждении, на любом заводе иметь своих людей. Попадаются и такие, кто не находит в себе сил отказаться, поддаётся на соблазны и сентиментальные воспоминания о былой Родине. И начинает предавать Родину новую. Я гляжу, вы благоразумный молодой человек и не купитесь на эти провокации. Но на всякий случай имейте в виду, что шпионаж в пользу Российской Федерации по советским законам карается предельно строго. Мера наказания — вышка. К сожалению, у нас уже были случаи, когда её приходилось применять по отношению к переселенцам с той стороны.
        — Они этого заслуживают,  — ответил я.
        Горбунов посмотрел на меня внимательнее.
        — Послушайте, Виталий! Или нет, вы же теперь Виктор, уж лучше так вас называть, чтобы привыкали. Как вы смотрите на возможность поработать в Комитете Государственной Безопасности? Я могу дать рекомендацию. Определим вас в нашу Высшую школу, отучитесь, займётесь интересным делом. Я полагаю, в вас имеются необходимые для этой работы качества.
        — Разве ваша работа востребована?  — удивился я.  — По-моему, вам сейчас и делать-то ничего не надо. Вся планета советская, врагов не осталось.
        — А внутренние? Не забывайте про внутренних! Нет, дорогой Виктор, наш Комитет будет востребован всегда. Как это ни прискорбно, во все времена найдутся заблудшие, которые станут отрицать преимущества коммунизма. И более того, пытаться его свергнуть. Я не хочу вас пугать, вы приехали в Союз в поисках спокойной, счастливой жизни — и вы её здесь найдёте — но должен вам признаться, что наши враги не дремлют. В разных уголках планеты действуют антикоммунистические террористические группировки. Особенно они многочисленны в Северной Америке, Африке и Азии. Да и на территории исконного Советского Союза, в той же Москве, также имеются свои отщепенцы. Самая опасная — некая банда, называющая себя КОМКИ — Комитет освобождения мира от коммунистического ига. Представьте себе их варварский пафос! Их деятельность, как и деятельность других террористических группировок, практически незаметна, а вскоре и вовсе будет сведена на нет. Но всё это достигается нелёгкой работой правоохранительных органов, и в первую очередь нашего Комитета.
        Название местных террористов меня позабавило. Почти такое же, как у нас. Бывают же совпадения…
        — Ну так как, Виктор? Что думаете о моём предложении? Работа интересная, перспективная. А самое главное — полезная.
        Над предложением Горбунова я задумываться не стал. Да, это наше КГБ, правильное, родное. Но всё же далёк я от власти, не могу я с ней в дёсны целоваться. Пусть они и нужное дело делают, но есть в этом что-то гадкое. Не для меня такая работа.
        — Нет, спасибо. У меня не получится.
        — Думаете?
        — Уверен. Мне что-нибудь попроще надо.
        — Ну хорошо, хорошо,  — развёл руками полковник.  — Воля ваша.
        Он зашагал по коридору к лестнице.
        — Но всё же,  — обернувшись, сказал напоследок,  — в случае, если господин посол или какой-то переселенец из России настойчиво попытается завести с вами дружбу, станет рассказывать гадости про СССР или просто вести себя странно — свяжитесь с нами. Вот вам мой номер.
        И вытащив из портфеля блокнот, он быстро накарябал на одном из листов несколько цифр. Моя коллекция советских телефонных номеров увеличилась ещё на один.


        Перед встречей с семьёй я что-то разволновался. Не задумывался об этом моменте раньше, а тут вдруг представил, как будет выглядеть моя жизнь в новой — всё же новой — семье, и напрягся. Мать с отцом живут вместе, ладят и видимо любят друг друга. Они же советские, здесь по-другому нельзя! Диковато для меня это, не видел я никогда их рядом, не знаю как себя вести в такой благости. Да и потом… всё же это не мать и не отец. Это другие совсем люди. Смогу ли я с ними поладить?
        Провожаемый медсестрой Ноябриной, я спускался в лифте на первый этаж. Мне выделили рубашку, брюки и ботинки. Это всё. Новый человек, вступаю в новую жизнь. Открыт ветрам и счастью. Я в кабинке лифта чуть потрогал медсестру за попу, она сказала «Не надо, у меня парень в армии», но руку великодушно не убрала. Спасибо тебе хоть на этом, добрая девушка.
        Едва мы вышли из лифта, я их увидел. Они сидели на диванах в фойе: мать, отец и ещё какая-то девушка лет двадцати. Родители — один в один такие же, как там, на той стороне. Точные копии. Ну нет, разница есть: мать вот более гладкая, взгляд уверенней, причёска строгая (моя-то всю жизнь шишигой ходила) да и вообще солидней держится; отец попроще, чем бизнесмен Сидельников, много проще — рубашка с закатанными рукавами, лицо морщинистей, смуглее. Все трое, увидев меня, встали.
        Мать тут же бросилась ко мне. На расстоянии метра остановилась и стала жадно-жадно вглядываться мне в глаза, словно отыскивая в них какие-то опознавательные коды, которые бы идеально совпадали с её погибшим сыном. Несколько раз торопливо и нервно она осенила меня крестным знамением — я про себя удивился этому. Потом она вдруг застыдилась такой придирчивости, широко распахнула объятия и бросилась ко мне на грудь.
        — Сынок!  — услышал я её всхлипывающие бормотания.  — Радость моя, солнышко! Живой… Господи, благодарю тебя за это чудо, за то, что вернул ты нам Витеньку!
        Она притянула меня к себе и принялась лихорадочно целовать. Поцелуи были жаркими и мокрыми. Я видел, как за её спиной стояли, смущённо и робко улыбаясь, отец с этой незнакомой девушкой. Мать же принялась рыдать. Обессиленная, она уткнулась мне в плечо и навзрыд, в голос, бормотала что-то бессвязное, но безмерно счастливое. Мне пришлось отвести её обратно к дивану и усадить в мягкую коричневую кожу. Ноябрина принесла откуда-то стакан воды, мать отхлебнула из него и вроде бы стала успокаиваться.
        — Ну всё, Люда, всё,  — говорил ей отец.  — Теперь всё позади, Виктор с нами. Перестань.
        Мать кивала и махала ладонью: всё, мол, не обращайте внимания. Отец отвлёкся наконец от неё и протянул мне руку. Рукопожатие его было крепким, основательным таким. Он тоже сморщился вдруг от нахлынувших эмоций, рывком прижал меня к себе и сдавил в крепких объятиях.
        — Сын!  — шепнул он.  — Виктор!
        Незнакомая девушка в стороне растирала кулаками ручейки слёз на щеках.
        — А это сестра твоя!  — показал на неё Валерий Фёдорович.  — Нам сказали, ты про неё не знаешь, там у тебя не было сестёр. Дашей зовут. Ну знакомьтесь же, знакомьтесь!
        — Витя!  — вскрикнула, всплеснув руками, моя новообретённая и такая неожиданная сестра.
        Я погрузился в объятия в третий раз. Внутреннему моему спокойствию этой душераздирающей встречей были нанесены серьёзные пробоины. Плакать вместе с новой своей семьей я всё же не стал, сдержаться сил ещё хватило, но что-то этакое огненно-колючее в душе засвербело. Я к таким эмоциям и этой истеричной радости был не готов, но успел внутренне отметить, что людьми мои родственники оказались душевными. Сестра в довершение всего — так ещё и симпатичной.
        С охами и ахами мы наконец выбрались наружу и погрузились в стоящий невдалеке от здания синий автомобиль. «Москвич» — успел прочитать я название марки, и, действительно, что-то похожее на наши древние «Москвичи» в нём присутствовало, но лишь в некоторых линиях, потому что сразу было понятно, что это совсем другой тип автомобиля. Бросилось в глаза главное, что отличало его от автомобилей того мира — широкий и плоский капот, покрытый блестящими прямоугольными пластинами, которые озорно блестели на солнце. Отец сел за руль, мать с ним рядом, а мы с Дашей разместились на заднем сиденье. Во всей этой суете я даже забыл сказать «до свиданья» Ноябрине. Вспомнил о ней лишь когда мы отъехали от института на изрядное расстояние. Обидится ещё.
        Такими же панцирными капотами, как выяснилось, обладали все без исключения автомобили на московских улицах. Я понял — это солнечные батареи. У некоторых пластинами был завешан весь кузов — и сверху, и спереди, и по бокам. Автомобилей на дорогах было заметно меньше, чем в моей бывшей Москве — беззвучные, изящные, они неслись по идеально чистым улицам, засаженным изумрудной зеленью. Голова кружилась от такой чистоты и благости.
        Родственнички чё-то молчали. Мать всё утирала платочком глаза, отец следил за дорогой. Лишь Даша весело стреляла в меня озорным взглядом, но тоже молча. Чтобы прервать это молчание, показавшееся мне тягостным, я заговорил. Как раз таки о машинах:
        — Меньше здесь автомобилей, чем у нас. В смысле, чем на той стороне. Не разрешают что ли приобретать?
        — Ну да,  — отозвался отец,  — не всем. Автомобиль положен на семью как минимум с двумя детьми-иждивенцами. Да и то могут отказать — лимит имеется. По площади города и числу жителей высчитывается. Чтобы без пробок спокойно передвигаться.
        — Ну и правильно!  — воскликнул я.  — Очень разумно. А то там настоящий кошмар с этим автотранспортом.
        — Видел,  — покивал отец.  — По телевизору показывали.
        — Папе как ветерану Освободительных войн машина полагается по статусу,  — пояснила, мило улыбнувшись, Даша.  — Он — Герой Советского Союза!
        — В самом деле?  — удивился я.  — Здорово? А где вы воевали?
        Отец помолчал, прежде чем мне ответить. От матери с сестрой тоже отошла странная волна удивлённого замешательства.
        — Ты на «ты» ко мне обращайся,  — ответил отец.  — Прям не сын будто.
        — А, да, да. Извините. Извини.
        — Да везде я воевал,  — коротко объяснился он.  — Весь мир почитай прошёл. От Пакистана до Штатов.
        — У папы было три ранения и две контузии,  — пояснила Даша.  — А ещё он два месяца провёл в американском концентрационном лагере. Он сам никогда об этом не расскажет, потому что ему больно это вспоминать, но там было ужасно. Там людей живьём сжигали в крематориях.
        — Как фашисты во второй мировой?
        — Именно! Ну так американский империализм от фашизма ничем и не отличается. Уже после войны, когда состоялся Пасаденский трибунал — ну да ты наверняка о нём знаешь, это где всё прогрессивное человечество осудило преступления капитализма — там было чётко сказано, что так называемая демократия западного образца, выпестованная капитализмом, является продолжением германского фашизма.
        — Верная позиция,  — согласился я.  — Продуманный пиар. А как ты освободился из плена?  — обратился к отцу.
        Тот лишь тяжко и многозначительно вздохнул, то ли собираясь ответить, то ли же наоборот — уклониться от ответа, но Даша опередила его:
        — Он вместе с тремя верными друзьями поднял мятеж и увлёк за собой всех пленных солдат. Восставшие заключённые обезоружили охрану и в течение недели удерживали лагерь в своих руках, отбиваясь от полчищ американцев и дожидаясь подхода советских частей. Ему именно за это дали Звезду Героя.
        — Потом про это даже фильм сняли,  — вступила в разговор мать.  — «Лагерь смерти», режиссёр Фёдор Бондарчук. Очень известная картина, её каждый год на Двадцатое августа по телевизору показывают.
        — Да, точно!  — подхватила Даша.  — А он у меня на диске есть, если хочешь — посмотрим.
        — Хочу.
        — Так и быть. Сегодня же зарядим.
        — Да исказил там всё ваш Бондарчук,  — высказался недовольно отец.  — Не атаковали нас никакие американские полчища, не до восставших пленных им тогда было. У них уже Вашингтон пал, они оружие складывали дивизиями. Два боя у нас всего состоялось, да и то непродолжительных. Один — с каким-то заблудшим отрядом американских дезертиров, которые к дому пробирались и пожрать чего-нибудь искали. Мы их атаку быстро отбили. А второй — и сами не поняли с кем. Не исключено, что со своими же, с советской разведгруппой. По крайней мере, я хорошо слышал, как на той стороне по-русски матерились.
        — Да не выдумывай ты!  — ткнула мужа в бок мать.  — Какие свои, не могло быть этого. Порасскажешь тут ещё, потащат объяснения давать.
        — Да никуда не потащат,  — поморщился отец.  — Что ты уж совсем. Такие случаи на войне регулярно происходят, все об этом знают. Просто признаваться совестно, ну да что поделаешь. Правда-то дороже.
        — А потом, значит, снова воевать пошёл?  — спросил я.  — Ну, я имею в виду, после лагеря.
        — Снова, да. После госпиталя. Только недолго, месяц всего. Тут уж Америка капитулировала. Меня быстро домой отправили, я ведь почти десять лет под ружьём проходил, да израненный весь, да возраст. Другие долго ещё в Штатах служили.
        Я невольно сравнил этого доблестного героя, скромного человека-освободителя с тем совестливым делягой, в которого превратился на той стороне мой отец и как-то застеснялся, что был рождён тем, а не этим. Нет, тот тоже нормальный мужик, за революцию и вообще, денег вот мне дал, но всё равно не то. В этом вон какая цельность — гранит, а не человек. Таких в том мире уже не осталось. Все гнилью заражены. И я тоже, разве смог бы я так — десять лет в атаки на врага ходить. Я ведь так только — из-за угла пострелять, да банк ограбить. Налётчик, а не воин.
        — Останови, Валер!  — попросила вдруг мать.  — В церкву зайду.
        Отец сбросил скорость и, свернув в парковочный карман, остановился у неожиданно выплывшей из зелени церквушки. Я её никак здесь увидеть не ожидал. Церковь блистала чистотой и ухоженностью — будто недели не прошло, как построили.
        Мать открыла дверь, бросила «Я скоро», и торопливо засеменила к церкви, повязываясь на ходу платком.
        — А что, разве здесь ещё существуют церкви?  — недоумённо издал я в пустоту вопрос.
        — Да не говори-ка!  — взмахнул рукой отец.  — Свобода совести, свобода совести… Увязнем мы однажды в этой свободе. Ещё чего-нибудь захочется. Так и просрём все свои завоевания.
        — Точно!  — согласился я.  — Разве можно при коммунизме действующие церкви иметь? Попы ведь всё равно себе на уме останутся. В коммунизм они не верят, он для них враг. Потому что точнее и справедливее заветов Христа. Разгонять всех надо к чёртовой матери!
        — Ну прям уж разгонять!  — возразила Даша.  — У товарища Романова есть специальная статья на эту тему. Он там чётко разъясняет, что на некоторое время, несколько десятков лет, религиозный культ трогать нельзя. Там чёткое научное и психологическое обоснование этому даётся. Человек несовершенен, он физически не сможет перестроиться за время жизни одного или двух поколений. А если же рубить с плеча, то можно лишь отпугнуть людей от советской власти, озлобить их.
        — Не согласен я с этим,  — не унимался я.  — Надо было ещё при Ленине религию запрещать, но тогда тоже непоследовательность проявили, сжалились. Так, оказывается, до сих та же волынка продолжается. Зря, зря. Это элемент нестабильности.
        — Правильно,  — кивал отец.  — Закрывать надо, закрывать.
        — Вам что, товарищ Романов — не авторитет?  — иронично вопросила Даша.  — Поверьте, у него там больше информации, чем у нас с вами. Лучше нас он знает, что надо и чего нет. Да и с каждым годом церквей становится всё меньше. На всю Москву не больше десяти. А мечетей и синагог всего по одной осталось.
        — Зато в Европе полно,  — отозвался отец.
        — Ну, извини меня, папа, там и люди совсем другие. Они лишь недавно от частной собственности отказались. В них ещё полно предрассудков.
        Мать вернулась быстро. Мы даже не успели заскучать. Усаживаясь в кресло, она грустно, но просветлённо улыбнулась мне. Видимо, благодарила Господа Бога за моё явление. Мы тронулись.
        — А как с бензином тут?  — поинтересовался я. Все мои, даже мать, усмехнулись. Я почувствовал, что задал неуместный вопрос.  — Или здесь ездят только на солнечных батареях?
        — Бензин давно не используем, дурашка!  — хлопнула меня озорно по плечу Даша.
        — Ну почему же,  — сказал отец,  — в окраинном Союзе ещё ездят кое-где на бензине. И нефтедобычу продолжают вести. Там сложнее дела обстоят. А в исконном Союзе — ни-ни. Политбюро недаром провозгласило: «Коммунизм — это, прежде всего, благоприятная экология». Сейчас с этим строго. Как-то показывали сюжет — в Туркменской ССР, вроде, дело было. Какой-то перец отыскал старый автомобиль с двигателем внутреннего сгорания, хотя их в обязательном порядке уничтожали. То ли отыскал, то ли сам где прятал. И, короче, по ночам по степи на нём гонял. Это дело в конце концов просекли, задержали его. Ой, строго осудили: десять лет никак.
        Ну, это я двумя руками одобряю. Это здорово. Весь капитализм, собственно говоря, на нефти и держится. Отбери её у него — он и рухнет.
        Вскоре мы съехали с проспекта в один из уютных дворов, приблизились к красивому высотному зданию из светлого камня, необычному такому, с какими-то выступами, декоративными неровностями, и остановились.
        — Вы здесь живёте?  — спросил я, показывая удивлённо на дом.
        — Да,  — ответила Даша.  — Шестикомнатная квартира на двадцать втором этаже. Сколько мы, мам, уже здесь, восемь лет?
        — Почти восемь,  — ответила утвердительно мать.
        Мы выбрались наружу, оставшийся в машине отец подъехал к зданию вплотную, массивные металлические ворота, что красовались перед ним в стене, стали вдруг открываться, он завёл машину внутрь, и она, мелькнув синим боком, завернула за поворот, устремлявшийся куда-то вниз. По всей видимости, это была подземная парковка.
        — Пойдём, Витя!  — позвала меня мать, справедливо решив, что я собрался дожидаться отца.  — Он прямо оттуда на лифте поднимется.
        Я оглядывался по сторонам, стараясь впитать в себя всё, что вижу, слышу и чувствую. Дворик перед домом пуст не был: в песочнице под присмотром мам возились три малыша, двое мужчин пожилого возраста играли в небольшой беседке в домино, ещё один чуть поодаль читал на скамейке газету. Поднявшись с другой скамейки, решительной походкой пересекал двор по диагонали полный парень в белой футболке. Почему-то я задержал на нём взгляд дольше. Словно что-то знакомое мелькнуло в нём — хотя что знакомое может быть у меня в этом мире?
        Парень повернул вдруг в мою сторону голову и от неожиданности я остановился. На меня смотрел Пятачок. Вылитый Пятачок — тот же взгляд, те же полные щёки, тот же маленький рот. Парень тут же отвернулся, потом и вовсе исчез из вида, заступив по тропке в заросли зелени, а я, удивлённый, продолжал вглядываться в деревья, за которыми уже и силуэт его не виднелся. Матери пришлось окликать меня снова. А вот Даша заметила, как внимательно я провожал взглядом парня, так похожего на бывшего моего друга, а впоследствии подлого предателя. Интересное выражение лица её посетило.
        Или мне показалось? Как и сходство неизвестного советского парня с Пятачком?
        Мы зашли в подъезд и поднялись в просторном, чрезвычайно скоростном лифте — я даже «двадцать два» не успел про себя произнести — на этот самый двадцать второй этаж.
        На лестничной площадке имелось четыре двери. Мы повернули направо, к той, на которой значились цифры 87. Мать достала связку ключей, просунула один из них в замочную скважину, и через мгновение мы заступили в просторные советские хоромы. Вид одного лишь коридора вызвал во мне лёгкое головокружение. Пожалуй, его метража хватило бы, чтобы переплюнуть площадь всей нашей квартиры в параллельном измерении. В обе стороны расходились комнаты — я шёл и угадывал, что из них представляет собой каждая. Вот зал — мать твою, вот это залище, в нём можно играть в футбол!  — роскошная мягкая мебель с четырьмя единицами кресел и длиннющим диваном, широченная плоская панель на стене (телевизор что ли?), дверь на балкон, более напоминавший смотровую площадку для прогулок. Вот кухня — вся по периметру заставлена и завешана шкафами, пара электрических вытяжек под потолком, хитро организованные ряды полок с посудой и кухонной утварью. Вот спальня, видимо родительская — массивная двуспальная кровать с высокими спинками в дизайне средневековой Франции, трюмо в углу, заставленное баночками и мазями. Вот комната Даши —
что-то такое навороченное, расхристанное, радикально несоветское: на стенах надписи латиницей, под потолком на верёвочках болтаются какие-то чучела, странной формы кровать (надувная, нет?) с валяющейся на ней гитарой, горы хлама по углам. Неужели добросовестные советские родители, среди которых Герой Советского Союза, позволяют дочери превращать собственную комнату в стойбище полудиких хиппи?
        — Здесь не прибрано,  — торопливо закрыла перед моим носом дверь Даша.  — Потом посмотришь. А вот это,  — сделала она несколько шагов по коридору,  — твоя.
        И, толкнув дверь, ввела меня в моё обиталище. Я ожидал увидеть тоже нечто вычурное, но комната оказалась вполне обыкновенной: кровать, платяной шкаф, стол. Только плоский телевизор на стене да расставленная по комнате аппаратура из нескольких блоков, в которых угадывались проигрыватели дисков всевозможных форматов, усилитель, вроде бы тюнер, ещё что-то, напоминавшее какие-то хайэндовские предусилители (а, собственно, они это и были) и несколько симпатичных колонок по углам. Мой двойник Витя явно был меломаном, за что заслуживал поощрений. На столе покоился прямоугольный аппарат, напоминавший наши ноутбуки.
        — Ноутбук, да?  — спросил я Дашу.
        — Угу,  — кивнула она.
        Я почему-то ожидал, что она меня поправит. Что ноутбуки в Советском Союзе называются как-то по-другому.
        — Прямо так и называется: ноутбук?  — переспросил я.  — Не иначе?
        — Прямо так,  — согласилась она удивлённо.  — А ты как хотел?
        — Ну, не знаю. Казалось, что технический прогресс должен был принять здесь какие-то свои особенности. А это что — DVD-плейер?
        — Десять баллов!  — сострила Даша.  — Ты рождён для жизни в СССР.
        — Тоже именно так называется?
        — Тоже.
        — Странно. Никакой разницы с тем миром.
        — Ну а с чего она должна возникнуть? Разработки в бытовой технике когда начались! Телевидение — это тридцатые годы прошлого века, радио ещё раньше. Компьютеры уже в пятидесятых появились. В эти времена в наших мирах различия не наблюдались. Как ты знаешь, радикально история отклонилась в 1986 году, когда этот исландский журналист-придурок уничтожил нашего генерального секретаря. Ну, а к этому времени в мире электроники уже приличная база была накоплена. Особенно-то не соригинальничаешь, только в русле предыдущих открытий можно было двигаться.
        Как выяснилось, она училась в радиотехническом институте, так что тема была ей близка. Они там, оказывается, сами компьютеры с дивидишниками собирали. Так что можно обращаться, если потребуется.
        — Этот придурок,  — ответил я,  — великий герой. Он спас вас он нерадивого правителя. Я не ожидал, что ты так непочтительно о Сигурде отзовёшься. Знаешь, даже покоробило как-то. В том мире я просто молился на него.
        — Да я-то тебя понимаю,  — плюхнулась на кровать Даша.  — И даже симпатизирую этому исландцу. Но вообще же в Союзе его считают исчадием ада. Нет, у нас тоже есть понимание, что Горбачёв и здесь мог Союз развалить, хотя его и не принято высказывать вслух, но раз не развалил, то почёт ему и уважение. Здесь смотрят на вещи так: почему мы должны соотносить свою историю с какой-то параллельной реальностью и ходом событий, который главенствует там? Это считается ущербной, изначально слабой и проигрышной позицией. В идеале надо жить так, чтобы не обращать внимание на внешние раздражители и творить свою историю самостоятельно, не так ли? Что если завтра обнаружится ещё один мир — а произойти это может очень даже запросто, уже доказано, что вселенная таит в себе множество измерений — и что же, нам придётся пересматривать своё прошлое? Вдруг кто-нибудь, ну, например, Юрий Гагарин, не погибнет в конце шестидесятых, а станет в этом новом мире диктатором, который для прихода к власти совершит в стране переворот и уничтожит миллионы людей. Что же нам, придётся признавать Гагарина сволочью и здесь?
        — В твоих словах есть своя правда и логика, но жить так, словно не существует другого мира, словно там нет людей, порабощённых властью капитала, жить, закрывая глаза на их страдания и не пытаться им помочь, нельзя. Раз открыт другой мир, хочешь ты того или не хочешь, он станет и частью твоей жизни.
        — Страдания…  — поморщилась Даша.  — Знаешь, честно говоря, здесь немало тех, кто видит в том мире немало плюсов. Это здесь, в исконном Союзе жизнь довольно сытая, а на окраинах мира, в той же Америке всё совсем не так. Наши газеты умалчивают об этом, а вот отец рассказывал мне, что они там делали во время войны с американцами. Знаешь, у тебя и воображения не хватит.
        — Они боролись с врагами — вот, что они делали. Для этого все методы хороши.
        — Да там и сейчас люди неважно живут. Ютятся в хибарах, умирают от голода и болезней. В отдельных штатах до сих пор уровень радиации зашкаливает… Всё относительно. Сейчас в вашей России страдания, а через пятьдесят лет наступит гармония для всех. А здесь ещё неизвестно как всё повернётся.
        — Кто вбил тебе в голову эту чушь, Дарья?  — воскликнул я.  — Это среди молодёжи модно так думать? Вы, небось, очень смелыми и прогрессивными себя считаете? Ты там не жила, радость моя, и не знаешь, что такое абсолютное отчаяние, которое пронизывает тебя с ног до головы двадцать четыре часа в сутки. Ничего более справедливого, чем советский строй, во вселенной не придумано, поверь мне. Он здесь торжествует, он и в том мире рано или поздно воцарится. Потому что пока жив человек, он всегда будет стремиться к правде и справедливости.
        — Блин, ну ты коммунист!  — присвистнула Даша.  — Первый раз такого вижу. Даже наш препод по научному коммунизму и то какие-то нестандартные трактовки себе позволяет. Ты как старый дед рассуждаешь, словно с самим Лениным революцию делал. Папа вон Герой Советского Союза, но в партию не вступил, а коммунистов не стесняется иной раз ругнуть. Нет,  — встала она с дивана и направилась из комнаты наружу,  — Витя был не такой…
        Тут же осеклась, словно сказала то, чего никогда и ни при каких обстоятельствах не должна была говорить. Смущённая, повернулась, стыдливо улыбнулась и, подскочив, обняла меня за талию.
        — Прости, Витя, я не хотела,  — она положила голову мне на плечо.  — Сорвалось, честное слово! Ты прав. Прав, прав, прав. Там, в России вашей, жутко плохо, а я ничего не знаю. Живу тут как розовая идиотка и чувство меры потеряла. Ты очень много пережил, чтобы попасть сюда, а я тут со своей глупостью лезу. Прости, пожалуйста!
        Она чмокнула меня в щёку, а потом выставила кулачок с оттопыренным мизинцем. Её жаркие извинения почему-то смутили меня гораздо больше, чем предыдущие возгласы. Я всё же протянул мизинец в ответ и, скрестив пальцы, как малыши, мы восстановили братско-сестринский мировой союз.
        — Дети, обедать!  — раздался с кухни голос матери.  — Отец уже вернулся, всё готово. Только вас ждём.
        И мы направились в кухню, где за обширным, симпатичным столом с резными ножками нас поджидала обильная и на вид такая вкусная еда.


        Первый день полноценной жизни в Союзе пролетел незаметно. Перед сном мы с Дашей успели посмотреть легендарный фильм «Лагерь смерти». Я ожидал, что он станет для меня настоящим культурным шоком — и ожидания подтвердились. Фильм оказался абсолютным шедевром мирового кинематографа. Идеальное, способное вызывать слёзы и восторг произведение. Чёрт его знает, было ли всё так на самом деле, но показанный в картине подвиг советских людей, вот так масштабно, стильно, эмоционально и проникновенно, вызывал чистый как стопроцентный спирт катарсис. Мне показалось даже, что это едва ли не самое лучшее произведение искусства, с которым мне довелось соприкоснуться. Браво, Фёдор! Прости, что я не любил тебя в том мире. Там ты просто жертва неблагоприятных обстоятельств, а здесь, при мудром и грамотном руководстве коммунистической партии, твой талант раскрылся во всей красе.
        В фильме я обнаружил несколько знакомых по России актёров. Не шибко я, конечно, ими интересовался, но троих-четверых всё же знал. Играли они просто чудесно, несравнимо лучше, чем на той стороне. Вот что значит советская актёрская школа!
        Между прочим, в одной из главных ролей, пленного советского солдата, снялся и сам Фёдор Бондарчук. Был он здесь как-то более сухощав и совсем не столь самовлюблён, как там. Сомневающийся, не то чтобы слабый, но какой-то малохольный и индивидуалистичный, его герой развивался по ходу картины в непримиримого и последовательного борца за советские социалистические идеалы и полное уничтожение Америки. Очень сильная роль, запоминающийся образ.
        Даша показала журнал «Советский экран» с фотографией Бондарчука на обложке — оказалось, что здесь Фёдор вовсе не лысый, как в России, а обладает копной кудрявых волос. Это, пожалуй, стало для меня наибольшей неожиданностью. Для Даши тоже: она долго не верила, что там, в запредельности, Бондарчук абсолютно лыс.
        — Ну и фиг с ним,  — заверила она меня.  — Всё равно он не самый мой любимый.
        Самым же любимым оказался некий смуглый выходец из Азербайджана по имени Гусейн Сулейманов. Он, видите ли, восходящая звезда мирового кинематографа и уже снялся в главной роли в фильмах «26 бакинских комиссаров» (видимо, очередная экранизация революционной истории), и «Любовь даётся лишь раз» (мелодрама).
        — О, какой он там симпатяга!  — сладострастно выдохнула она, целуя его фотографию в журнале.
        Как выяснилось, многих известных в России режиссёров и актёров в советской реальности не было вовсе. То ли вообще не родились, то ли пошли в другие профессии.
        В Голливуде, надо заметить, тоже продолжали снимать фильмы, и вроде бы вполне традиционные для Штатов — боевики, фильмы-катастрофы, ужасы — хотя с «Мосфильмом» всем американским студиям вместе взятым было уже не тягаться. Он первенствовал в кинематографическом мире.
        Ещё мы послушали с ней несколько рок-групп. Я бы не сказал, что музыка их чем-то радикально отличалась от того, что я слышал там, у себя. Полный набор музыкальных жанров от этно-эмбиента до сайкобилли-панка присутствовал и здесь. Единственное принципиальное отличие: подавляющее большинство групп исполняло песни на русском. У вокалистов некоторых произношение было неважнецкое и звучали они забавно.
        — Ой, и не говори!  — согласилась со мной Даша.  — Самый распространённый в мире язык — испорченный русский.
        Она призналась, что и сама пишет песни. Даже спела парочку. Ну, ничё так. Я похвалил. Этакий девичий бард-рок с исповедальными интонациями, но непонятными текстами. Что-то подобное Земфира пела — или как её там звали?  — которая в советской реальности в качестве певицы или какой другой известной особы не значилась.
        В довершение всего Даша украдкой — потому как опасалась, что отец может заругаться — показала мне его парадный китель, увешанный орденами и медалями. Главным украшением его была, без сомнения, Звезда Героя. Другие правительственные награды тоже впечатляли: «За освобождение Исламабада», «За освобождение Лиссабона», «За взятие Детройта»…
        — А почему Исламабад освобождался, а Детройт брался?  — не мог не поинтересоваться я.
        — Ну, считалось, что капиталистическое зло исходит от Америки. Остальные страны как бы были у него в плену. Поэтому освобождались. А уж Америку освобождать было не от кого, она сама по себе порочная. Поэтому её брали.


        Впечатления первого дня долго не давали заснуть. Я лежал на своей кровати-аэродроме (советские кровати все были такие), смотрел в потолок, а сон всё не шёл. Вдруг в дверь негромко постучались.
        — Сынок, не спишь?  — это был отец.
        — Нет, заходи.
        — Я на минутку.
        Я включил торшер, переместился в сидячее положение. Отец присел на краешек кровати.
        — Я вот тебя о чём хотел спросить,  — начал он смущённо.  — Только ты не удивляйся. И не подумай чего. А то скажешь: с ума сошёл. Просто одна мысль мне покоя не даёт. Свербит, так сказать. Думаю — так это или не так. В общем, маюсь. Разреши моё затруднение.
        — Постараюсь,  — отозвался я.
        — Скажи мне: в той, параллельной реальности есть точно такой же человек, как я? Твой настоящий отец.
        — Есть.
        — Какой он?
        — Он такой же, как ты. Одно лицо. Практически.
        — Это я понимаю. Мне другое интересно. Что он за человек? Кем работает, о чём думает, как на мир смотрит.
        — Ну…  — я лихорадочно решал, как мне отвечать — правдиво или же нет.
        — Просто знаешь, что я думаю? Не может такого быть, что он как бы сам по себе, а я тоже. Всё равно мы как-то взаимосвязаны. Вроде как частицы одного целого.
        Я сообразил, что мне следует сказать в ответ.
        — Он хороший человек. Честный, ответственный, принципиальный. Работает мастером на заводе.
        — На заводе? Рабочий, значит, человек?
        — Да, ещё какой!
        — А что за завод-то?
        — Этот, как его… Медико-инструментальный!
        — Да? Надо же. Никогда бы не подумал. Ну, то есть, я себя имею в виду. Чтобы я и вдруг пошёл на медико-инструментальный!
        — Ну так другая же вселенная!
        — Так оно, так. Значит, рабочий… Честный человек…
        Отец удовлетворённо покивал головой и задумчиво уставился вдаль — куда-то сквозь стену. Я не мешал его мыслям.
        — Это хорошо,  — сказал он наконец.  — Всё же Сидельниковы и в капиталистическом мире людьми остаются. Стойкие мы. Есть в нас стержень. Никому его не сломить!
        Он поднялся на ноги и пожал мне руку.
        — Ну давай, Сидельников! И ты не подводи фамилию. Я сразу понял, что ты наш человек. Гнилой бы, чужой, в советский мир не стремился попасть. Спокойной ночи, сын!
        — Спокойной ночи, папа!
        Он неторопливо вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.



        Глава тринадцатая: Счастлив советский человек

        — Внимание: обратный отчёт!  — объявил голос в наушниках.  — Приготовьтесь к перегрузкам.
        Все без пяти минут космонавты — а было нас человек пятьдесят — словно не веря в серьёзность происходящего, смешливо оглядывались друг на друга. Примерно так же смотрела на меня и Даша. Видимо, и я на нее. Непривычно, а оттого предельно смешно было находиться в странной позе пристёгнутого к креслу человека, которое в свою очередь присобачено к стене. Космический корабль «Буран-12» готовился к старту: где-то отдалённо, на заднем фоне зазвучал бодрый мужской голос, отсчитывающий в обратном порядке цифры. Когда он дошёл до нуля, а затем вполне буднично объявил «Старт!», корабль затрясло. В иллюминаторах заиграли всполохи огня, закружились спирали дыма, и все мы почувствовали, что эта космическая махина приходит в движение. Как-то удивительно быстро земля с её техническими постройками на краю космодрома, с деревьями и линией горизонта упорхнула за зону видимости, а иллюминаторы озарились огненными вихрями. Мы преодолевали плотные слои атмосферы.
        — Внимание!  — снова раздался голос в наушниках.  — Сейчас наступит невесомость. Как только вы увидите, что детская игрушка над вашими креслами поплыла в пространстве, можете отстёгиваться.
        Я жадно взирал на своего медвежонка: почему-то казалось, что он вовсе не собирается порхать как птица. Остальные туристы уже отстёгивались, а этот ленивый медведь всё ещё не желал переходить в состояние невесомости. Я бросил взгляд на Дашу и её лисичку — рыжее животное уже вовсю парило, сестра со счастливой улыбкой на губах освобождалась от ремней. Я снова обернулся к своему медведю — он уже порхал, совершая неторопливые кульбиты. Невесомость наступила. Невесомость звала.
        Я отстегнул ремни, снял с головы шлем и прицепил его зажимной скобой к спинке кресла. Всё внутреннее пространство космического корабля было заполнено счастливыми туристами всевозможной расцветки кожи и разреза глаз. Они хватали друг друга за руки и ноги, улыбались во всю ширь белозубых ртов и с радостным недоумением делились впечатлениями о том состоянии, что переживали сейчас.
        — Ой, мамочка, голова кружится!
        — Так здорово! Света, плыви ко мне, плыви!
        — Как будто меня накачали воздухом. Я воздушный шарик, я воздушный шарик!
        Подобные суборбитальные запуски для туристов осуществлялись на Байконуре каждый час: попасть в число космических туристов, как я понимал, было не так уж и просто — всё же желающих хватало — но вполне осуществимо. Даша попросила отца помочь с очередью: Герой Советского Союза Валерий Сидельников позвонил в Центр управления полётами и договорился о двух билетах для неё и меня. Доблестному ветерану Освободительных войн отказать не смогли. Вскоре мы вылетели в Казахстан.
        — Внимание!  — голос в ушах не дремал.  — Через пару минут ваш корабль максимально сблизится с орбитальной станцией «Мир». Международный экипаж станции непременно помашет вам руками. Если вы захватили с собой бинокли и прочие оптические приборы, то вполне сможете рассмотреть через иллюминаторы их лица.
        Все бросились к отсекам, вмонтированным в спинки кресел и принялись доставать откуда бинокли. Фотоаппараты и видеокамеры были уже наготове. Даша с самого начала снимала всё происходящее на камеру. Я предлагал передать её мне, чтобы и она попала в этот видеоотчёт о нашем космическом путешествии, но вздорная девчонка проявляла ненужную любезность и отказывалась.
        — Да щас, щас. «Мир» поснимаю и передам.
        Я подплыл к свободному иллюминатору по правому борту и прильнул к толстому и прохладному стеклу лицом.
        — Вот он, вот!  — закричал кто-то.
        Я ничего не видел. Окидывал взором всё звёздное пространство, парившее передо мной, но ничего крупнее капелек звёзд в поле зрения не попадалось. Впрочем, одна из капель настойчиво перемещалась из левой части звёздного океана в правую. Перемещалась и укрупнялась. Это она, станция «Мир»!
        Через минуту она стала крупной настолько, что на её корпусе отчётливо проглядывались раскрытые солнечные батареи, а вскоре различались и четыре продолговатых колбасины отсеков, составлявших её корпус. В иллюминаторах станции действительно было заметно шевеление.
        — Смотри!  — подплыла, передавая мне камеру, сестра.  — На увеличении их видно.
        В дисплее с нервно подрагивающей картинкой в одном из иллюминаторов я разглядел человеческое лицо. Лицо вроде бы улыбалось нам и совершенно определённо махало рукой. Туристы просто визжали от восторга. Я тоже ощутил в груди необыкновенное вдохновение — даже не от проплывающей от нас в каких-то паре сотне метров легендарной и неоднократно модернизированной станции «Мир», а скорее от вида голубой планеты Земля, которая вдруг выплыла откуда-то снизу и ослепила своим великолепием. О, это было потрясающее зрелище! Хрупкая, почти игрушечная Земля — плакать хотелось от ощущения абсолютного счастья: ты оторвался от её тверди и взираешь сейчас на неё свысока, как повелитель, как сам Создатель. А ещё от осознания собственной ничтожности пред лицом мироздания.
        — Луна! Мама, смотри, Луна!  — слышался девичий голос сбоку.  — Жаль, на ней не видно станции колонистов.
        — Ну, ещё чего захотела!  — отвечал ей пожилой женский голос.  — Разве отсюда разглядишь!
        — Игорь так здорово описывал Луну в своём видеописьме! К нему хочу!
        — Потерпи, у него скоро отпуск. Налюбуетесь друг другом.
        На Луне, как узнал я из газет и телевидения, находилось четыре станции колонистов. Советская Земля ставила перед собой задачу заселить в ближайшие годы свой естественный спутник.
        — Товарищи космические туристы!  — раздался голос из ЦУПа.  — Ваша экскурсия за пределы земного притяжения подходит к концу. Скоро корабль направится домой. Просим вас пристегнуться и надеть скафандры.
        Какая жалость — полёт длился лишь полчаса! Все поплыли к собственным местам. Я снимал Дашу: широко улыбаясь, она рассекала плавными взмахами рук плотность воздуха и приближалась к креслу. Мы пристегнулись, одели скафандры и стали готовиться к посадке. Говорили, что это самая неприятная часть полёта.
        И действительно: вскоре после того, как небольшие информационные панели, рассыпанные по условному потолку космического корабля многократно осветились предупреждающими надписями и несколько раз продемонстрировали короткий ролик о правилах поведения при посадке, вибрация в корпусе достигла крайне неприятных амплитуд. Мне-то всё по барабану, ни голова, ни желудок на подобные раздражения не реагирует, а Даше поплохело. Она побледнела, благостное выражение покинуло юное симпатичное лицо и вскоре её стошнило. К счастью, сестра успела раскрыть в скафандре специальную ротовую камеру, которая впитала все нежданные выделения.
        Между тем мы вырвались из плотных слоёв атмосферы, а вскоре и из пелены облаков и стремительно приближались к земной тверди. На ней уже различались строения и были заметны передвигающие по дорогам автомобили. Для удобства туристов посадка производилась в Подмосковье.
        Возникшая в самый нужный момент аэродромная полоса приняла распустившиеся шасси «Бурана-12», несколько секунд мы промчались по ней со скоростью ветра, затем последовал резкий толчок, заставивший всех пассажиров слиться с ремнями безопасности. Это раскрылся хвостовой парашют. Корабль замедлял ход, а вскоре и полностью остановился. Космонавты-дебютанты с энтузиазмом зааплодировали в ладоши. Звук серебристых с голубизной космических перчаток был глух и добродушен.
        Даша повеселела. Как ты, спросил я её взглядом. Нормально, отозвалась она. На информационных панелях запустился ролик, демонстрирующий, как правильно покидать космический корабль.
        — Уважаемые космонавты!  — в довесок к ролику зазвучал в наушниках голос.  — Поздравляем вас с успешным завершением суборбитального полёта. Бортовой компьютер сообщает: все системы жизнеобеспечения работают нормально. Никаких чрезвычайных ситуаций, сбоев и угроз безопасности людям и космической технике не зафиксировано. Желаем вам счастья, здоровья и ждём на борту в следующий раз. До встречи, друзья!
        Новая порция аплодисментов была ответом на поздравления и пожелания успеха. Пассажиры отстёгивались и неторопливо, покачиваясь, направлялись к выходу. Тех же, кому требовалась помощь,  — пара-тройка человек перенесли приземление неважно — отстёгивали от кресел появившиеся в салоне санитары и на компактных, симпатичных таких носилках спускали вниз. Мы с Дашей покинули космический корабль самостоятельно.
        — Ну как?  — спросила она меня, когда мы расположились в комнате отдыха и под расслабляющую музыку пили душистый чай.
        — Ой, и не говори!  — воскликнул я вдохновенно.  — Просто грандиозно!


        Прошёл уже месяц с тех пор, как я переместился в Союз. Местные реалии день ото дня радовали меня всё больше и больше. Где-то в глубине самого себя, в подлой подкорке раздвоенности и сомнений, от которых я всю жизнь стараюсь избавиться, имелись смутные, не вполне проявленные, но всё же очевидные мысли, подпитанные мнением велеречивых горе-доброжелателей, что кое-что может здесь действительно меня разочаровать. Но — вот оно, достижение благостных берегов!  — как таковых разочарований я в себе не обнаруживал вовсе. Ну разве можно считать разочарованием увиденную на улице опрокинутую урну с мусором, который ветер разметал на десятки метров по округе? Или какого-то подвыпившего мужичонку, громко матерившегося в троллейбусе? Я же прекрасно понимаю, что человеческая природа несовершенна, что за сто с небольшим лет, миновавших со дня Великой Октябрьской социалистической революции невозможно огранить из дикого, лишь недавно сменившего накидку из оленьей шкуры на пиджак и брюки человеческого существа гармоничную и ответственную общественную единицу. Да, даже здесь не все в полном объёме понимают задачи,
которые ставит перед людьми Коммунистическая партия, но всё-таки на то это и Советский Союз, а не треклятая капиталистическая Россия, что подобные неблаговидные моменты не останутся незамеченными и будут тут же исправлены. Не прошло и получаса, как опрокинутую напротив нашего дома урну окружили деловитые пионеры-тимуровцы и за какие-то минуты собрали весь разнесённый по округе мусор. А пассажиры троллейбуса, едва услышав, как их собрат несколько подзабыл о правилах поведения в общественных местах, дружно устроили ему товарищескую обструкцию.
        — Мужчина, вы что себе позволяете, в конце концов?!  — повернулась к нему седовласая пенсионерка.
        — Советский гражданин не должен выражать свои мысли с помощью нецензурной брани!  — сделал ему замечание октябрёнок.
        — Товарищ, что-то в семье произошло?  — участливо спросил задумчивый рабочий в спецовке.
        — Эй, дебил, пасть захлопни!  — добавил и я веский аргумент.
        Пассажиры недоумённо посмотрели в мою сторону. Кто-то даже раздосадовано высказал вслух удивление:
        — Ну, это уж вы зря так, молодой человек! Товарищ просто забылся. Он сейчас извинится. Давайте обойдёмся без угроз.
        — В самом деле!  — подал голос подвыпивший мужичок. Голос дрожал — то ли от общественного порицания, то ли от моего.  — Произошли неприятности. Я искренне сожалею, что огорчил вас. Простите меня, товарищи!
        Вот видишь, смотрели на меня пассажиры. Доброе слово лучше всяких угроз. Я смущенно отвёл взгляд в сторону и уставился в окно. Чёрт, долго же мне ещё предстоит перенимать советскую психологию. Несовершенен я, злобен, агрессивен. Надо меняться.
        Как и ожидалось, через пару недель после перемещения мне вручили индивидуальную Карту Гражданина — паспорт и все остальные документы в одном пластиковом прямоугольнике. Отныне я стал полноправным гражданином Советского Союза. Счастью моему не было предела. Мог ли я ещё восемь-десять лет назад, обозлённый на всю рыночную российскую действительность подросток, представить, что смогу повернуть для себя время вспять, а оно вдруг чудесным образом окажется прекрасно-волшебным Будущим и увлечёт меня своим могучим потоком в самый настоящий Советский Союз, вожделенную страну моих мечтаний? Плакать хотелось от прилива чувств. Но я, конечно, не плакал. Мужчине нельзя. Советскому мужчине, справедливому воину и неутомимому труженику, тем более.
        Прямо в здании райисполкома, где мне вручили Карту Гражданина, я высказал настойчивое желание отслужить в Советской Армии. Мне же ответили, что хоть двадцати семи мне ещё и нет, но возраст у меня уже для армии солидный. А, учитывая обстоятельства обретения мной советского гражданства, вопрос о службе в армии для меня остро не стоит. Переселенцев из России в регулярную армию призывают лишь в порядке исключения. Впрочем, если я всё-таки горю желанием отдать два года (срок обязательной службы в СССР не менялся — это, конечно, не считая военных кампаний) доблестной советской армии, я могу написать соответствующее заявление, а его передадут по инстанциям выше. Заявление я тут же написал.
        В числе прочих преимуществ Карта Гражданина давала мне возможность самостоятельно приобретать продукты питания, товары народного потребления и пользоваться бытовыми услугами. Надо сказать, оказалось это делом непростым. Не сам факт приобретения товаров, а ситуация, при которой за них не нужно расплачиваться. Ты приходишь в роскошный, до отказа забитый разнообразной снедью универсам, набираешь в тележку всё, что тебе заблагорассудится, а потом на «кассе» данные о твоей покупке лишь вводят в Карту — и всё. Я всё ждал момент, когда мне скажут: «Стоп! Хватит, друг! Ты уже как липку ободрал советскую власть. Ни хрена больше не получишь». Но момент этот почему-то всё не наступал.
        Я пробовал экспериментировать. Брал одновременно десять пакетов молока или семь банок кабачковой игры, ящик пива (несмотря на все предупреждения)  — ничего не отбирали. Отец объяснил, что потребительскую программу разработали люди грамотные и прекрасно разбирающиеся не только в экономике, но и в человеческой психологии. Мол, попервой это допускается. Всё предусмотрено. В первые месяцы после отмены денег и введения Карт люди тоже магазины штурмовали да годовые запасы в кладовках создавали. Потом поняли, что товары не заканчиваются, а испорченные продукты счастливый коммунистический желудок уже не примет. Так что естественным образом потребительский спрос нормализовался. Сейчас уже никто не берёт больше, чем нужно. Дети — так те уже думают, что так оно всегда и было. Хотя предел всё же существует. Если на протяжении достаточно долгого времени отдельный индивид так и будет продолжать чрезмерно затовариваться, Карту ему заблокируют. Сам же он будет обязан предстать пред товарищеским судом и объяснить советской общественности своё странное поведение.
        Советские мужчины уходили на пенсию в пятьдесят пять, женщины — в пятьдесят. Хоть моему здешнему отцу пятьдесят пять ещё не стукнуло, он уже считался пенсионером. Как ветеран Освободительных войн. Сам он этим обстоятельством был весьма недоволен, говорил, что его «сплавили» и что он мог бы ещё принести Родине трудовую пользу. Впрочем, запретить ему работать советская власть не могла. Для таких, как он, существовал специальный Пенсионный трудовой фронт, который отыскивал для добровольцев — числом офигенно значительным — какую-нибудь работёнку. Сделать это было непросто: уровень автоматизации в СССР достиг высочайших пределов, физический труд нещадно ликвидировался. В высоко интеллектуальной деятельности тружеников же хватало и без пенсионеров. Так что, как правило, им находили работу в качестве сопровождающих для школьных экскурсий или же смотрителей в парке развлечений. Каждый раз, когда отца нанимали на работу — а происходило это всего три-четыре дня в месяц — он воспринимал это как праздник: гордый, вдохновенный, от волнения плохо выспавшийся, надевал он в коридоре начищенные до блеска ботинки и
торжественно отправлялся к ребятне.
        Хорошей работой в пенсионерской среде считалось устроиться вахтовым методом куда-нибудь в Африку или в Латинскую Америку, где ещё до сих пор использовался ручной труд. Даша рассказывала, что отец просто жаждал поработать рыбаком на настоящей рыбацкой шхуне где-нибудь в Атлантическом или Тихом океане, но Героев Советского Союза на такую работу не отпускали. Не их, видите ли, уровень. Негоже им грязной работой заниматься. Отца это чрезвычайно злило.
        — Коммунисты долбанные!  — срывался он иногда.  — Напридумывали тепличных законов. Я крепче любого молодого парня, а мне работать не дают!
        Иногда его звали в школы и детские сады, чтобы поделиться славным военным прошлым. Эту деятельность он любил меньше, так как был необыкновенно скромен, но тоже относился к ней с большой ответственностью. Встречаясь с подрастающим поколением, никогда не рассказывал о себе, а исключительно о военных достижениях всей советской армии. Всего советского народа. Тем, кто звал его на выступления, это вроде бы не нравилось.
        — Личные впечатления — это очень важно!  — говорили ему.  — А вы всё про Чикаго-Детройтский котёл и значительную роль маршала Квашнина. Об этом ребята и в книжках могут прочитать, и на видео посмотреть.
        Единственное, что спасало деятельного отца — сад-огород. Там он проводил сутки напролёт и без него, пожалуй, бы свихнулся. Дача Сидельниковых располагалась на окраине Московской области, разок я тоже туда съездил. Тяпка, костерок, самовар. Мило, но не любитель я огородного отдыха. На следующее утро запросился в Москву.
        Мать ещё продолжала работать. Правда, последний год. В декабре ей исполнялся полтинник, и любимая трудовая деятельность в качестве библиотекаря знаменитой Ленинки (да, в советской реальности она достигла большего) готова была подойти к концу. Мать по этому поводу жутко переживала.
        — Ой, не знаю, что буду делать, не знаю. Сядем мы, отец, с тобой на пригорок и станем вдаль смотреть. Ничего больше не остаётся. Уж хоть бы до пятидесяти пяти пенсионный возраст увеличили, чего уж они не пойдут навстречу пожеланиям народа.
        — Ага, пойдут они!  — отзывался отец.  — Держи карман шире. Им бы всю страну в бездельников превратить, вот тогда они будут счастливы.
        Рабочая неделя в СССР составляла тридцать часов. То есть шесть часов в день, три до обеда, три после. Это почему-то тоже моих родителей не устраивало. С грустью вспоминали они стародавние времена, когда вдоволь имелось места и времени для трудовых подвигов. А по мне так нормально. В собесе намекали, что и мне скоро придётся отправиться на завод, но точные сроки не называли. Отдыхай пока, развлекайся.
        С матерью я как-то поругался. Проснулся однажды утром и обнаружил, что она стоит надо мной с иконкой в руках. Стоит и что-то бормочет.
        — Товарищ мама!  — высказал я ей в сердцах.  — Ты давай эту религиозную галиматью прекращай. Или я все твои церковные аксессуары выкину на фиг на помойку.
        Она расплакалась.
        — Не вздумай!  — всхлипывая, махала рукой.  — Это он тебя вернул с того света, боженька. Я просила сильно, и он вернул.
        — Э-эх, мама, мама! Ты же советская женщина! Как ты можешь в эту лабуду верить? Не зли меня, пожалуйста, терпеть я не могу всю эту поповскую херотень. Серьёзно предупреждаю: полетят твои иконы в окно.
        Она бросилась мне на шею, обнимать стала жарко, целовать. И плакала навзрыд, плакала.
        — Витенька,  — шептала,  — сыночек мой! Не понять тебе то отчаяние, когда родную кровинушку теряешь. Ты знаешь, как я рыдала, когда тебя мёртвым в дом принесли! Думала, всё: не жить мне на этом свете, не мил он мне. Только в молитвах нашла утешение, только Господь помог. Утешил, сил придал, надежду возродил. А потом и вернул тебя. Прости ты меня, дуру неграмотную, но слишком я хотела тебя вернуть, слишком возжелала смерть попрать. Не по-советски это, знаю, ну да не стесняйся ты меня, крестьянку тёмную, я и так ведь про себя-то молюсь, втихую. Уберу я иконку, уберу. Только не злись ты ради Бога, пожалуйста! Я же люблю тебя, сынок.
        Она отпустила меня наконец. Утирая слёзы, встала. Вышла из комнаты наружу.
        — Да не при чём тут твой боженька!  — крикнул я ей вдогонку.  — И не тот я Витенька, какой был у тебя раньше. А другой, другой совсем!
        — Не обращай внимания, не обращай!  — шептала мне прибежавшая на крики сестра.  — У предков свои заскоки.
        — Ладно, ладно,  — миролюбиво соглашался я.  — Но пусть над кроватью с иконой не стоит. Злит меня это.
        В общем, неожиданное напряжение спало. В знак ли примирения, или просто так мать испекла в тот же вечер вкуснейший пирог с иранскими персиками. Я даже виноватым себя почувствовал: она ведь и так каждую пылинку с меня сдувала.


        Развлекательная программа пребывала в полном разгаре. Даша поставила цель ознакомить меня со всем, что в Советском Союзе представляет хоть какой-то интерес. Понятно, дело трудное. От посещения музеев и всяких выставочных залов, пусть и с лучшими образцами современного изобразительного советского искусства я, как правило, отказывался. Не поклонник. А вот на футбол и в кино ходил с удовольствием.
        Матч «Спартак» — «Реал» (Мадрид). Реконструированный стадион «Лужники», вмещающий сто пятьдесят тысяч человек, заполнен до отказа. Сейчас это крупнейший стадион Земли, бразильская «Маракана», способная в былые годы собрать все двести тысяч горячих бразильских фанатов, разрушена при бомбардировке. Масштабных боевых действий в Бразилии, кстати говоря, не было. Это капиталистические силы зла. Покидая страну, из которой они на протяжении столетий высасывали все соки, они разбомбили главную её достопримечательность — знаменитый футбольный стадион. Советские строители в кратчайшие сроки восстановили его, правда, с меньшей вместимостью — лишь сто двадцать тысяч. Не обижайтесь, милые бразильцы, вернуть «Маракану» в первоначальный вид технически было невозможно. Встретимся на следующий год в финале чемпионата республик Советского Союза, который пройдёт в Москве.
        «Спартак» и мадридский «Реал» боролись за золотые медали советского первенства. Фамилии футболистов в большинстве своём ни о чём мне не говорили. В российской действительности я интересовался футболом постольку поскольку, он полностью превратился в порочные забавы жирных олигархических сук, но всё же пара десятков фамилий на языке вертелась. Так вот — почти нет совпадений. Ну, может пара-тройка. В «Реале» разве только темнокожий полузащитник Фарина — и в той реальности относительную известность получил (правда, где-то в германском «Кёльне», то есть так себе известность), и в этой. Ну, здесь-то он куда как знаменитее. В «Спартаке» вроде двое. Вратарь Зацепин (там он, насколько помню, всё больше в дубле сидел) и нападающий Пронин. Да, этот и в сборной России играл. Но куда как менее вдохновенно, чем здесь.
        — Ты смотри, ты смотри!  — вскакивали с трибун болельщики, когда мяч оказывался у него.  — Что творит, а!
        Точно, это было волшебство! Мяч словно привязали к его ноге на резинке — какой дриблинг, какие фееричные слаломные проходы! Сердце обмирало. Он и открыл счёт в середине первого тайма: последовал навес с фланга, Пронин принял мяч на грудь, пробросил себе вперёд, филигранно убрал двух несущихся на него, как истребители, мадридских защитников, а потом изящно, прямо в «девяточку», словно издевался над вратарём соперника, закинул ему мяч за шиворот.
        Трибуны взревели от восторга!
        — Го-о-о-о-о-о-олллл!!!  — вопили мы с Дашей и в трепетных объятиях выражали свою безудержную радость.
        Я сдерживал себя: как-то совестно было прикасаться к Даше, ведь она моя сестра. Хотя, как сказать, конечно. Если по сути, то родства-то у нас нет никакого, мы вовсе из разных миров, так что в принципе между нами всё возможно. Но формально… Формально мы брат с сестрой, а разве готов я на инцест, да ещё в светлой советской действительности? Нет, конечно.
        Она, вроде бы, о подобных вещах и не собиралась задумываться. И обнимала меня по-сестрински, и целовала, и раздеваться при мне не стеснялась. Это создавало мне определённые психологические трудности: всё же с момента перемещения в Союз сексом я ни с кем не занимался, а в двадцать пять без близости с девушкой ой как нелегко.
        Во втором тайме «спартаковцы» отличились ещё дважды: забили некто Герасимчук, правый полузащитник, и вышедший на замену зимбабвийский нападающий Олоонгва.
        Сверхприбыли спортсменам здесь ликвидировали, они зарабатывали не больше, чем хорошие специалисты в других сферах. И это правильно. Правда, костное простонародное большинство всё равно приписывало им баснословные заработки, роскошные автомобили и собственные яхты. Эх, советские работяги! Если б вы знали, сколько футболисты зарабатывают на той стороне, разве отважились бы высказывать упрёки этим бессеребреникам, выходившим на поле исключительно ради престижа команды и собственного самосовершенствования.
        Зависть, как понял я за эти несколько недель, в советских людях не исчезла. То на улице, то в общественном транспорте, а то и в собственной семье можно было услышать разговоры о том, как припеваючи живут первые секретари обкомов и горкомов, какие у них хоромы, в какие тёплые места они устроили собственных детей и даже — бугага!  — сколько у них в тайниках понапрятано золотых слитков. Абсолютно здесь бесполезных. Вот что значит сравнить людям не с чем! Доводы же о катастрофической пропасти в уровне жизни между различными слоями населения в запредельной России мало кого убеждали. Она, надо сказать, воспринималась здесь весьма своеобразно: как некая сказка, информационный фантом. Как выяснилось, многие просто не верили в её существование. К своему ужасу, мне не раз пришлось выслушать мнение, что капиталистическая Россия — это ни много, ни мало, а всего лишь элемент коммунистической пропаганды. Мол, придумали её и запугивают нас этим тёмным образом. И это говорили простые советские труженики, честные и принципиальные люди! Нет, человек нигде не совершенен.
        Да и вообще отношение к коммунизму было здесь какое-то, на мой вкус, не вполне удовлетворительное. Вовсе без восторженного придыхания. Вроде как принимаем его как должное, как исходящее с верхов установление, но в душе-то мы знаем, что не всё в нём слава богу. И это несмотря на победное шествие коммунистической идеи по всему миру!
        Меня такая позиция только злила. Да, не бывает идеальных обществ. Что-то и здесь, пожалуй, необходимо улучшать (хотя пока на мой вкус дела обстояли просто замечательно), но разве же можно выказывать такое пренебрежение к самой справедливой и верной идее мирового устройства? Я же знал, чувствовал, что все проблемы в обществе начинаются именно с сомнений. Как капиталисты развалили в том мире Советский Союз? Да очень просто: они научили советских людей сомневаться. Просто впрыснули им в сознание смертельную дозу неуверенности в собственной правоте, и этого хватило, чтобы вмиг обезумевший народ сам предал анафеме все свои завоевания, всю свою добродетель, предал самого себя. Там, в России, и сейчас таких «леваков» полно, которые с ностальгией вспоминают распавшийся Союз, молятся перед телевизором на Союз параллельный, но заговори с ними о необходимости решительных действий, о свержении правящей капиталистической хунты, о восстановлении социальной справедливости, как они тотчас же меняются в лице, начинают бормотать, что «всё должно осуществляться только мирным путём», что «кровью наша страна уже
напилась», что «потомки не простят нам новых гражданских войн». Трусливая мразь! Лишь одну единственную операцию с ними произвели, несложную, даже элементарную, лишь один гадкий образ запустили к ним в черепушку — и всё, это не люди, это говорящие овощи. Человек силён своей цельностью. Убеждениями силён. Тебя гнут, а ты стоек! Тебя стращают, а ты в ответ — фигу! Тебя соблазняют, а ты не ведёшься! Вот тогда только счастье возможно, вот таким только открывает оно двери свои.
        Эх, как бы и здесь гнусные ядовитые сомнения не родили в людях желание поэкспериментировать с историей! Ну да ладно, чур меня, чур! Это так уж я, обжёгшись на молоке, на воду дую. Не бывать тому. Всё же мудрые здесь руководители и знают они, куда вести неблагодарное порой, но всё же симпатичное человечество.
        — Кстати,  — поинтересовалась Даша по окончании игры,  — что там с братьями-россиянами? Я так и не спросила, ты ходил на ту встречу?
        Я криво усмехнулся.
        — Ходил. И очень пожалел об этом.
        — Что такое?
        — Сборище гнилых соплежуев. Ноги моей больше там не будет.
        — У-у, жалко! Я думала, в своём кругу вам будет интересно.
        Где-то с неделю назад она выудила из почтового ящика открытку-приглашение от некоего «Общества бывших россиян», которое приглашало меня на традиционную ежеквартальную встречу переселенцев из России. Встреча проходила в одном из московских ресторанов. И я, дурак, попёрся.
        Сказано уже не раз и не мной: ни в коем случае нельзя возвращаться в прошлое. Это чревато разочарованиями. Вот и здесь неожиданно для себя я столкнулся с кучкой странноватых личностей, в основном зрелого возраста, у которых хватило денег на переселение в Советский Союз, но не хватило мужества распрощаться с собственными никчемными воспоминаниями. Ностальгия — вот что оказалось самым ужасным в этом вечере. Гнусная ностальгия. Пьяненькие некрасивые люди, вспоминающие девяностые годы, лихие бандитские разборки и добряка Ельцина — что может быть ещё ужаснее?
        — Сеть магазинов в Москве держал,  — рассказывает, обводя всех осоловевшим взором, какой-нибудь дядечка с изъеденным оспой лицом.  — Большим человеком считался. С самим Романом Аркадьевичем за руку здоровался. Дочь в Европе училась. Там и набралась социалистических идей. Поедем, пап, в Союз! Там рай земной. А то что ты тут убиваешься за каждую копейку. У меня там проблемы кое-какие наметились, бизнес мой стали уничтожать, убить меня грозились — я волей-неволей задумался над её предложением. Ну что, поехали… Врачом сейчас в районной поликлинике работает. Врёт, что счастлива. Ну а я — рядовой пенсионер… Один из множества. Чуть ли не каждую неделю своего двойника вижу — через два дома живёт. Да, так поселили. Доктор биологических наук, научная величина. Меня не замечает — то ли специально, то ли не до меня ему. Ну да ладно, мне он не мешает… Я, конечно, не хочу сказать, что здесь плохо или что-то в этом роде. Справедливость — вещь правильная, но и в капитализме, знаете ли, своя справедливость есть. Всё же вялых, неприспособленных к жизни он отсеивает. Я как вьюн вертелся, чтобы состояние в России
сколотить, а другие лишь подачек от государства ждали. А здесь хоть вертись, хоть не вертись — всё равно под одну гребёнку мерят.
        — Не хотите вернуться?  — томно спрашивает его рыхлая дама в нелепом розовом одеянии и с длинным мундштуком в руках, где дымится сигарета.
        — Да боязно,  — отвечает дядька.  — Это ведь не в Турцию сгонять. Я и так при перемещении в Союз чуть кранты не отдал. Съездить, посмотреть — да, хотелось бы. А навсегда — нет уж. Что свершилось, то свершилось. Кто там за мной ухаживать будет, случись что? У меня и денег-то нет, чтобы жить там на широкую ногу. А советская медицина, она всё же не бросит.
        От подобных бесед я почувствовал себя чрезвычайно мерзопакостно. Даже стал в очередной раз вспоминать, на самом ли деле Пятачок был живым, когда я стрелял в него в «Джипе». Эти напряжённые минуты моя память всё больше и больше подвергала тревожным сомнениям.
        В довершение всего на вечере появился посол Российской Федерации Павел Гринберг и весьма дружелюбно кивнул мне, узнав среди старпёров-иммигрантов. У меня сложилось нехорошее впечатление, что он хочет поговорить со мной, решив, будто я готов на сотрудничество, и я стал выбирать момент, чтобы смыться.
        Вскоре он наступил. Рассевшиеся кружком переселенцы воодушевлённо запели вместе с присоединившимся к ним послом:
        — Есаул, есаул, что ж ты бросил коня? Пристрелить не поднялась рука? Есаул, есаул, ты покинул страну и твой конь под седлом чужака…
        Чёрт, как же старательно исполняли они эту двусмысленную в данных обстоятельствах песню!
        — В общем, жуть,  — заверил я Дашу, чтобы окончательно отделаться от этой темы.


        «Сезон любви, сезон разлук» — висел на стене кинотеатра «Ударник» плакат, рекламирующий новый художественный фильм. «Киргизфильм» — значилась киностудия-производитель. А чуть ниже жанр — «Эротика».
        — Ничё сее!  — присвистнул я, останавливаясь от удивления прямо посреди улицы.  — Что, на самом деле эротика?
        Даше пришлось схватить меня за руку и потащить за собой, на обочину, чтобы не мешать движению транспорта. Автомобили, правда, терпеливо ждали, когда освободится проезд, сбить меня не пытались и даже не сигналили. Советское взаимоуважение!
        — Ну а что тут такого?  — удивилась в свою очередь она.  — Никогда не видел эротических фильмов?
        — Видел, но только не советских. Даже в России эротику снимать не научились, хотя никто вроде не запрещает. И что, там всё показывают — сиськи, жопы, траходром?
        — «Траходром»?  — переспросила Даша.  — Фу, слово какое гадкое! Это в России что ли так говорят?
        — Не все. Но говорят.
        — Не знаю, что там есть, я этот фильм не смотрела. Ленка Гурова из моей группы ходила, говорила — ничё. Пойдём сходим, если хочешь.
        — Ну конечно хочу!
        Мы тут же купили билеты на ближайший сеанс. Он начинался буквально через пятнадцать минут.
        Я до последнего сомневался, что это будет эротика в полном смысле слова, но с первых же минут, когда вместе с титрами пошла жаркая сцена секса между молодыми и симпатичными парнем и девушкой с восточными чертами лиц — сцена, в которой и раздвинутые женские ноги с розовыми складками разреза сверкали, и даже эрегированный член показался — стало ясно, что софт-порно в Советском Союзе пребывало на легальном положении. И никого, кроме меня, не смущало.
        В целом фильм оказался мелодрамой о мимолётных увлечениях и супружеской неверности. В очень мягкой форме там присутствовал нравоучительный момент: изменять нехорошо. Он глаза не мозолил, хотя, на мой взгляд, можно бы было его и усилить — всё-таки на молодую аудиторию фильм рассчитан. Всё было снято в полном смысле слова высокохудожественно — возвышенно этак, не пошло, хотя и откровенно. Весь набор сексуальных поз, женских и мужских прелестей тоже имелся.
        Я, и без того маявшийся от прилива сексуальной неудовлетворённости, просидел все полтора часа со стояком и вынужден был по-американски сложить ногу на ногу, чтобы сидевшая рядом Даша не заметила бугорок, оттопыривающий брюки. Она вроде бы внимания на меня не обращала, пила всё время через трубочку квас и жевала извлекаемый из большой пластиковой кружки чак-чак.
        Эротические фильмы, как объяснила она мне позже, были в Стране Советов обычным делом. Снимать их разрешили с конца восьмидесятых прошлого века, когда советское руководство вдруг поняло, что в народе накопилось слишком много неудовлетворённой сексуальной энергии, которая вполне могла сублимироваться во что-то постороннее и чужеродное. В желание смены политического курса, например. Чтобы окончательно закрыть для себя это белое пятно, я пошарил в Мировой Сети (так просто и незатейливо назывался здесь Интернет)  — ряд компьютеров стоял прямо в фойе кинотеатра — и выяснил, что в 1988 году при «Мосфильме» для решения важных государственных задач по сексуальному образованию и привитию советскому человеку здорового эротизма было создано творческое объединение «Эрос», с которого и началась эпоха отечественного откровенного кино. Позже аналогичные творческие объединения были созданы и при некоторых других советских киностудиях. Неудивительно, что в авангарде этого направления шли прибалты, в большинстве среднеазиатских республик, за исключением Киргизии и Казахстана, эротику решили не снимать. А
«Киргизфильм» — тот да, повёл эту линию основательно и удачно. В настоящее время эротические кинокартины составляли основную часть производимой этой студией продукции.
        Не запрещалось производство эротического кино и в новообретённых республиках Союза. Италия, Франция — даже в советском варианте они не перестали радовать кинолюбителей забористой обнажёнкой. Как узнал я из той же Мировой Сети, а затем и убедился на практике, без особых проблем можно было скачать и настоящий порнофильм. Официально советская власть с порно как бы боролась, но на деле закрывала на его присутствие глаза. Мне, с одной стороны, позиция такая показалось понятной — всё-таки я сам из мяса и костей сделан, а потакать человеческим слабостям всё же надо, даже если не хочется, люди — не роботы. Но с другой — что-то всё же смущало. Порнография в моём понимание — порождение капиталистического мира. В светлой советской действительности её быть не должно. Я решил для себя это противоречие тем, что сейчас в советском мире всё же переходный период. Лишь недавно закончились Освободительные войны, лишь недавно угнетённые мировым капиталом страны Запада и третьего мира обрели долгожданную свободу, так что наивно и неправильно желать моментального превращения тамошнего населения в идеальных советских
граждан. Вот пройдёт время, человек по всей планете улучшится, порнография отомрёт сама собой, а люди, исключительно в познавательных и воспитательных целях, будут смотреть высокохудожественную киргизскую эротику, против которой я ничего не имею.


        Буквально через десять минут по завершении фильма мы с сестрой оказались в центре весьма неприятных событий. Я и подумать не мог, что увижу такое на улицах советской Москвы.
        Началась стрельба. Да, настоящая стрельба — очередями и одиночными выстрелами. Какое-то время невозможно было понять, кто в кого стреляет, да и где это вообще происходит, как вдруг из-за дома прямо на нас выскочила парочка вооружённых людей. Обмотанные белыми платками головы, автоматы в руках — они бежали по улице и, оборачиваясь на ходу, стреляли в милицейский автомобиль, тоже показавшийся в поле зрения. Скрываясь за его корпусом, то ли трое, то ли четверо милиционеров в шлемах и камуфляжной форме, преследовали убегающих.
        Едва милицейская бригада выбралась из-за поворота на оживленную улицу, один из милиционеров, видимо главный, поднял над головой руку. Это, по всей видимости, означало сигнал к прекращению стрельбы. Внимание, мирные граждане — ну, или что-то в этом духе. Убегающие же автоматчики стрелять по милиции не прекращали. Были они, судя по всему молоды, бежали легко и озорно, а ко всему прочему я обнаружил первичные половые признаки на груди одного из них — трясущиеся под футболкой сиськи.
        Пешеходы дисциплинировано и спокойно, не выражая особых эмоций, ложились на асфальт, либо прятались за всем, что было поблизости — театральными тумбами, киосками «Союзпечати», припаркованными к обочинам автомобилями. Даша тоже присела на корточки. Только я, разинув рот, взирал на происходящее стоя. Я поверить не мог, что всё это на самом деле. Кино, оформилось в голове объяснение, это снимается кино. Видимо, мне стоило заодно проверить в Мировой Сети, на какой из советских киностудий имеется творческое объединение по созданию кинобоевиков.
        — Пригнись!  — потянула меня за рукав сестра.  — Витя, ну пригнись же!
        Растерянный, я присел рядом с ней.
        — Это кино?  — спросил я её, хотя, чёрт меня дери, сомнения в этой версии родились тотчас же после её возникновения.
        — Нет, это на самом деле!
        Молодые автоматчики с белыми платками на головах, что делало их похожих на бойцов палестинского сопротивления моей прошлой реальности, почти поравнялись с нами.
        — Свободу народам!  — крикнул один из них, тот, кто с сиськами, и, выхватив из висящей на боку сумке кипу листовок, запустил их в воздух.
        — Смерть коммунякам!  — выкрикнул второй и направил долгую автоматную очередь в сторону милицейской машины.
        Очередь оказалась настолько продолжительной, что у него закончились патроны. На бегу он отстегнул от автомата пустой магазин, отбросил его в сторону — тот запрыгал по асфальту прямо в нашу сторону и остановился в метре от меня — выхватил из-за пояса новый и ловко прикрепил его к оружию. Милиционеры на выстрелы не отвечали, спокойно и терпеливо следуя за бандитами.
        — Ребята!  — закричала вдруг им Даша.  — Сворачивайте вон на ту улочку!  — она показывала рукой направление.  — Там тупик, машина не проедет. Они не догонят вас.
        Оба белоплатковых автоматчика бросили на неё взгляд, мимолётную секунду беспокойно всматривались в лицо сестры, а затем парень, который явно был в этой парочке главный, дружелюбно кивнул ей и вроде бы даже улыбнулся. Даша тоже взирала на него не без симпатии. Потом боевик пристально и как-то требовательно посмотрел на меня, и со мной случилось короткое замыкание: из-под замотанного платком лица на меня смотрели глаза Гарибальди. Я успел сформулировать в мозгу короткую, но ясную мысль: я мнительный психопат, мне нужно расставаться с прошлым и освобождаться от комплексов. Я зажмурился, и это помогло. Когда белый свет снова предстал перед моим воспалённым взором, глаза бывшего товарища больше не пытали меня.
        Через мгновение уличные террористы устремились в ту самую улочку, о которой упомянула им сестра. Вскоре мимо нас проследовали всё так же скрывающиеся за бронированным автомобилем (лишь лёгкие вмятины от пуль имелись на нём) милиционеры. Во избежание недоразумений я лёг на асфальт плашмя. Генетическая память, вот что это такое. Теряю при виде вооружённых представителей власти спокойствие. Хотя чего мне их бояться, они же за меня?
        Когда вся вооружённая кавалькада наконец-то скрылась в переулке, люди торопливо принялись рассасываться во все стороны. Подальше от этого места. Никаких криков, возмущений, выражений недовольства. Мы с сестрой тоже поспешили ретироваться в подземный переход, а оттуда — на станцию метро. Я успел захватить с асфальта листовку.
        В вагоне пробежался по ней глазами. «Люди здравого смысла, прислушайтесь к голосу совести!.. Власть в мире захватила банда коммунистических фанатиков… Попраны все человеческие права и свободы… Миллионы невинно осужденных гниют в советских застенках… У человечества нет будущего под коммунистической пятой… Беритесь за оружие, сражайтесь за свободу!.. Лишь основанная на признании частной собственности демократия — единственный путь общественного развития…»
        Галиматья какая-то. Плюнуть на эту гнусную бумажку захотелось. Под всей этой абракадаброй значилась подпись: «Комитет освобождения мира от коммунистического ига».
        Ой, дебилы! Какие же вы, ребятки, дебилы!
        — Спрячь!  — шепнула мне Даша.  — Арестовать могут.
        Я посмотрел на неё внимательно, оценивающе.
        — Что так смотришь?  — не выдержала она.
        — Ты почему им помогла?  — спросил я.
        — Кому?
        — Не придуривайся. Этой шпане с автоматами.
        — А разве я помогла?
        — Что же это было?
        — Я испугалась. За нас. За тебя особенно. Придумала про какой-то тупик, где эти террористы могут скрыться от милиции. Я даже не знаю, есть ли там тупик. Я не была ни разу на той улице. Я для того это сказала, чтобы они побыстрее ушли.
        Я молчал. Переваривал в голове информацию. Ладно, сестрёнка, ладно. Похоже, ты вовсе не такая простая штучка, как хочешь казаться. Надо быть с тобой повнимательнее.
        Листовку выбросил на выходе из метро — яростно скомкал и зашвырнул в мусорный контейнер. Раньше не решился — на станции царила идеальная чистота. Мусорить в метро — это плевать в душу людям.
        — Слушай-ка!  — говорила ставшая вдруг необычайно подвижной и внимательной ко мне сестра. Мы пешком приближались к нашему дому.  — Не хочешь съездить в Испанию, на курорт? Отцу выделили санаторно-курортную путёвку на остров Мальорку, но он не хочет, потому что был там уже, да и вообще ему огород ближе. Он может сделать, чтобы туда поехал ты.
        Я всё ещё пребывал в раздумьях и пытался примирить свой внутренний мир с теми вывороченными наизнанку совпадениями с российскими реалиями, которые обнаружились вдруг в советской действительности. Революционеры, бррррр… Капиталистические революционеры — что может быть смешнее! Чёрт, и всё так похоже на нас. На нас в том трижды клятом мире. Прямо на улицах, прямо средь бела дня. Как мы. В голове не укладывается. Но мы же за правду были, а эти придурки за что?..
        — А, чего молчишь? Поедешь на Мальорку?


        На Мальорку всё же поехал. Никогда не бывал за границей. Раз есть возможность — почему бы не воспользоваться.
        Весь отель был забит русскоговорящими туристами. Обслуживающий персонал — в основным, шоколадные мулаты — тоже разговаривал лишь по-русски. А я, простофиля, за пару дней до выезда закачал себе в мобильник русско-испанский разговорник и собирался хоть и на примитивном уровне, но всё же освоить этот язык.
        Развлечения на курорте оказались вполне традиционными: пляж, выпивка и ночные дискотеки. Выпивку я себе в умеренных количествах позволял, на дискотеки сходил пару раз и чего-то не покатило — и музыка звучала туфтовая, и публика обитала там неприкольная. Оставался пляж. Там и проводил большую часть времени.
        Приходил с утречка, раскладывал шезлонг, загорал. Подбегали мулаты с разнообразными сладостями и коктейлями. Выпив бокал, окунался. Через неделю такой отдых надоел — я стал считать дни до окончания срока действия путёвки. Не умею я тупо предаваться лени. Не приучен.
        А путёвка была рассчитана на две недели. Так что ещё неделю здесь куковать.
        — Эй, чучмек, иди сюда!  — раздался окрик невдалеке.  — Иди сюда, говорю, морда басурманская!
        Один из отдыхающих, пузатый немолодой мужик без левой руки, подзывал к себе имеющейся правой мулата. Я поморщился на эту сцену: было неприятно видеть, как советский человек обращается по-хамски с темнокожим работником курорта.
        — Ну чё, русский позабыл что ли?  — продолжал орать незнакомец.  — Дуй сюда, шоколадная пастилка!
        Мулат наконец робко подошёл к курортнику. Учтиво улыбаясь, недоумённо взирал на недовольного дядьку.
        — Я тебе какой коктейль сказал принести, а?  — протягивал ему однорукий мужчина бокал.  — Дайкири, правильно? А ты что за пойло мне притащил? Ну-ка хлебни вот сам. Хлебни, хлебни, не стесняйся! Это дайкири по-твоему? Если это дайкири, тогда я Роза Рымбаева. Ну-ка, дуй к бару и неси новый. Срок — одна минута. Раз, два, три — время пошло.
        Мулат поплёлся к расположенному в полстах метрах от нас бару. Заметив мой недовольный взгляд, однорукий мужик растянулся в улыбке. По его глазам было понятно, что он уже хорошо хлебнул.
        — В узде их держать надо, парень,  — подмигнул он мне.  — Не для того русские весь мир завоевали, чтобы позволять басурманам вольности.
        Я отвернулся и закрыл глаза. К моему удивлению, однорукий не посчитал разговор законченным. Через пару минут, с новым бокалом коктейля, он присел на песок прямо возле моего шезлонга.
        — Где воевал, солдат?  — спросил он меня, едва я повернул в его сторону голову.
        Разговаривать мне не хотелось, но посылать людей на три буквы в этой реальности я стеснялся. Всё же я хотел стать настоящим советским человеком.
        — В Грузии,  — ответил я зачем-то честно и как можно миролюбивее и вежливее.
        — Ха, в Грузии!  — рассмеялся однорукий.  — Ну ты шутник. Или ты так американскую Джорджию называешь?
        — Нет, нашу Грузию. Была там заварушка.
        — Да брось! Ты разводишь меня, да? Думаешь, пьяный жлоб, поприкалываться можно?
        Секунду я раздумывал, говорить ему или нет, но потом решил быть честным до конца.
        — Я переселенец из России.
        — Из России?  — выпучил глаза мужик.  — Из параллельной России?
        Я кивнул.
        — Ничего себе! Никогда не видал таких. Э-э, брат, да ты интересный человек! Слушай-ка, а давай я угощу тебя. Пойдём к бару, посидим, покалякаем.
        «Угощу», усмехнулся я про себя. Как ты можешь меня угостить, когда и так всё бесплатно. Однако к бару пошёл.
        — Генерал Дробышев!  — протянул мне единственную руку мужчина.  — Виктор Васильевич. Дважды Герой Советского Союза, руководил в Европейской кампании знаменитой 287-й гвардейской танковой бригадой. Мои танкисты всё взяли, все столицы европейские. Все до одной! И не говори мне, что не знаешь моё имя. Оно и в капиталистической России должно быть хорошо известно.
        О генерале Дробышеве я никогда не слышал, но из вежливости сделал вид, что знаю его всю жизнь.
        — Дробышев? Ну как же, как же! Очень известная фамилия.
        Генерал удовлетворённо кивнул. Этим ответом я окончательно расположил его к себе.
        — Тебя-то как звать?  — спросил он.
        — Витей,  — я несколько напрягался, произнося это имя.
        — Ого, тёзка! Это к удаче. Ну чё, Витёк, по коньячку?
        Я не возражал. Генерал заказал бутылку коньяка, мы опрокинули по рюмке.
        — Видал, каким меня война сделала?  — кивнул Дробышев на обрубок руки.  — Под Мадридом потерял. Потому и приезжаю в Испанию на отдых, чтобы сатисфакцию получить — хохотнул он.  — Всю Азию покорил, всю Европу, всегда на командирском танке впереди шёл — ни одной царапины. А тут последний рубеж, можно сказать. До океана рукой подать. И на тебе — какой-то пацанёнок с гранатомётом из-за угла пальнул. Сучёнок. Мои ребята в вермишель его превратили, конечно, но руку-то уже не вернёшь.
        — Так вроде новые отращивают,  — ляпнул я, вспомнив сюжет в недавней передаче «Здоровье», где рассказывали об уникальной советской технологии выращивания полноценных человеческих конечностей.
        — Да знаю я!  — поморщился Дробышев.  — Мне тоже предлагали в министерстве обороны. Без проблем, говорят. Три дня — и готово. Но я отказался.
        — Почему?
        — Да не сторонник я всего этого. По любому она родной не станет. Тут ведь, знаешь, самое важное понять: ты то, что ты есть. С рукой ли, без руки, живой или мёртвый — другого тебя никогда не будет. Потому надо принимать всё как должное. Я верю в судьбу. Раз судьба моя быть одноруким — надо подчиниться. Судьбу не обманешь. Вырастешь новую руку, а судьба голову заберёт.
        Мы выпили за судьбу. Потом ещё за что-то. Потом, одна за другой, брали ещё две бутылки и почувствовали, что очень нравимся друг другу. Почти ничего не утаивая, я рассказал генералу о своей жизни в капиталистической России.
        — Эх, слетать бы туда на недельку!  — хмыкнул он.  — Ты не подумай, не за прелестями буржуазными. На хрен они мне не сдались. Просто другую грань хочется увидеть. Понять, что есть такое зло. Сил набраться, ярости. Мягкими мы здесь становимся, доверчивыми. Всё имеем, желать больше нечего. Забывать стали, ради чего сражались. Это плохо. Я же вижу, чувствую: нехорошие тенденции в советском обществе наметились. Теряет оно суровость, стержень свой теряет. Молодёжь, особенно те, кто не воевал — так вообще уже в демократов каких-то превратилась. И многопартийность принять готовы, и свободную любовь. Представляешь? Ты не смотри, что я такой колхозный, это обманка. Я человек грамотный, всё читаю, за всем наблюдаю. Дрянные настроения наметились, дрянные. Потеряем мы так на хрен все свои завоевания. Как вы там в своей реальности потеряли.
        На лодочной станции, что работала при санатории, имелись приличные посудины. Я сам не брал, не был уверен, что справлюсь с вёслами, но с генералом поехал. Он предложил. Грузный, пыхтящий, Дробышев уселся на скамью, кинул под ноги пакет с баночным пивом и широко заулыбался под лёгким бризом и ласковым солнцем. Я налёг на вёсла — дело шло кривовато, но лодка плыла.
        — А знаешь, откуда все эти настроения берутся?  — продолжал он давешний разговор. И не дожидаясь ответа, объяснял: — С самого верха. С самого-самого. Из Политбюро ЦК. Ошибочно думать, что народ сам по себе мировоззрение рождает, и волны по нему пускает. Нет, ему задают программу, посылают импульсы.
        — Ну, генеральный-то секретарь у нас жёсткий человек, принципиальный,  — как бы возражал я.  — Романов не допустит разброда.
        — Да в том-то вся и проблема,  — горько морщился генерал,  — что…  — он вдруг осёкся.  — Страшную тайну тебе открою,  — наклонился вперёд,  — не вздумай кому проболтаться.
        Я заверил его в своей надёжности.
        — Романов уже два года как того… Преставился.
        — Да ну, бросьте!
        — Правду говорю! У меня есть знакомые ребята в Кремле. Я же всё-таки не хрен собачий, а боевой генерал. Да и в министерстве обороны все знают, я туда каждую неделю захаживаю. Богатырь был — ой-ёй-ёй, сто лет прожил!
        — Почему же народу не сообщают?
        — Да логика понятна. Романов — это символ. С его именем мы рывок в коммунизм совершили. Сообщи сейчас о его смерти — и тотчас же брожения начнутся. Басурмане почувствуют, что русские теперь не те, ослабли. Идеального советского человека коммунисты пока только из русского Ивана смогли сделать, да и то с оговорками, а из этой нечисти ещё долго что-либо путное отливать придётся. Зашатаются они, вольности захотят себе на погибель.
        — Ну не получится же всё время умалчивать.
        — Согласен. Но Политбюро тоже в растерянности. Ещё не выработало стратегию, как себя вести, как политику без Отца строить. Тяжело это, понимаю их. Паузу взяли, раздумывают, решают. Я бы тоже так поступил. Но тут с другого бока проблема возникла. Им в ЦК тоже, блин, вольностей захотелось. Вроде как Романов велик, но и у него перегибы имелись. Так и говорят, слово тебе даю! Типа, надо бы помягче с людями. Особенно с басурманами. Европейцы, а больше всего американцы как бы ещё не готовы к коммунизму. Представляешь, они уже живут в нём, а эти демократы из ЦК буржуазные свободы им вернуть хотят! И вернут, как пить дать вернут. Стойкости-то нет, элементарными террористическими актами раскачать их можно. Я своими ушами от одного высокопоставленного хрена слышал: раз происходят терракты, значит, мы должны понять причину их появления и сделать шаги навстречу. Ты только вдумайся в это: сделать к убийцам и террористам шаги навстречу! Да их уничтожать надо поганой метлой, четвертовать на Красной площади, а они собрались делать шаги навстречу. И что мы имеем? В Америке взрывы каждую неделю, в Европе — раз в
две недели. С Союзе, блядь, в исконном Советском Союзе, в центре Москвы бегают с автоматами террористы! Ну куда это годится? Разве бы Романов допустил такие вольности? Да никогда! Два года назад Москва была самым спокойным городом мира, а сейчас что? Вооружённый мятеж — и все это так обыденно воспринимают, как будто так оно и должно быть.
        — Да, недавно я и сам стал свидетелем стрельбы на московских улицах,  — горько молвил я.  — Неприятно меня это удивило.
        — Да не говори! Ну есть же методы борьбы. Оперативная работа, розыскные мероприятия. Явки, пароли, и всё такое прочее. Нет, не могут обуздать преступность! Да ладно бы если не могли, хотя чего тут не мочь. Не хотят, просто не хотят! Я же вижу, чувствую: образовалась в ЦК группа ревизионистов, которые готовы пересмотреть наше советское прошлое. Для них все эти сопливые террористы — реальный инструмент воздействия. Пока ещё это слабо чувствуется, но поверь мне, года через два-три начнётся в Союзе самая настоящая Перестройка. Такая же, которая в вашей реальности страну разрушила. А как начнётся — никто ничего уже не остановит. Басурмане начнут от нас отваливаться, законы будут меняться. И полетит всё в тартарары! В хаос, из которого мы с таким нечеловеческим трудом выбрались.
        Доводы генерала звучали весьма убедительно. Кто-кто, а уж я-то в состоянии был понять его боль. Судьба моей страны, развалившейся от дуновения зловонных ветров, от обыкновенной человеческой слабости не могла не ужасать. Что же, и здесь людям придётся пережить то же самое? Да лучше прямиком в ад, чем увидеть всё это своими глазами.
        — Да ладно вы,  — попытался успокоить я его и себя.  — Всё-таки нельзя нынешний Союз с тем нашим сравнивать. Невозможна здесь Перестройка.
        — Витя, всё возможно!  — горестно взмахнул единственной рукой Дробышев.  — Если в ЦК в ближайшее время не победят жёсткие, принципиальные люди, год от года обстановка будет ухудшаться. Но самое страшное, что нет сейчас в ЦК жёстких и принципиальных. Одни мягкотелые остались. Называй меня паникёром, называй меня дураком, но в будущее я гляжу со страхом.
        На концерт знаменитой Розы Рымбаевой, всё ещё выступавшей, несмотря на преклонный возраст, мы тоже сходили на пару. Ездили в Пальму, административный центр Мальорки. Генерал испытывал к ней определённую слабость, мне тоже было по приколу посмотреть и послушать живую Рымбаеву. По популярности она не уступала даже Алле Пугачёвой — ну, а уж Пугачёва наверняка была самой популярной во всех существующих во Вселенной мирах. Правда, в отличие от Рымбаевой, Алла Борисовна уже давно оставила сцену.
        Рымбаева исполняла весьма оригинальную музыку, этакий этно-рок с восточным колоритом и проникновенным мелодизмом. Очень неслабо. По нашим-то параллельным советским временам она ничего выдающегося не спела. В старой моей коллекции имелась подборка её песен, но кроме единственного полухита «Чародеи и факиры» мне там ничего не запомнилось.
        Во втором отделении концерта Рымбаева эту песню исполнила, но совершенно в другой аранжировке: она превратилась в тягуче-пластичный, пульсирующий драм-энд-басс, в котором трудно было разобрать текст и вспомнить старую мелодическую основу. Опознавалась она лишь по припеву: «Открываю лампу Алладина, выпускаю джинна из кувшина…» К потолку концертного зала устремлялись снопы огня и дыма, голографические сгустки с лихорадочно меняющимися в них сюрреалистическими образами кружились прямо над головами слушателей, и целые орды танцоров в стилизованном рванье исполняли душераздирающие па за спиной неподвижно стоящей певицы.
        Генерал Дробышев весь концерт отсидел с добродушной усмешкой на губах и после каждого песенно-танцевального номера одаривал Рымбаеву дробью аплодисментов. Стучать приходилось единственной рукой по собственной ляжке. Порой в порыве восторга он клал мне ладонь на плечо и посылал восторженные взгляды: вслушайся, брат, вслушайся, как это красиво! Да, да, кивал я ему, это просто непередаваемо.
        — Вот что значит настоящая советская женщина!  — молвил Виктор Васильевич, когда по окончании концерта в толпе впечатлённых посетителей мы направлялись к выходу из зала.  — Стать, искренность, неподдельные эмоции. Не чета басурманским проституткам.
        На следующий день я уезжал домой. Билет взял на скоростной Трансевропейский экспресс: от Мальорки до континента был проложен подземный туннель. Захотелось посмотреть и оценить, что это за чудо такое железнодорожное, экспресс этот. Сюда-то прилетал самолётом. Согласно билету, до Москвы поезд добирался за четыре часа.
        — Ну, прощай, брат!  — пришёл проводить меня генерал.  — Возьми телефончик мой. Звони, всегда рад тебе буду. Я сейчас в Твери обитаю, дом мне там Минобороны выделило. Но до Москвы по любому рукой подать.
        — Хорошо.
        — Забыл тебя спросить: ты где работаешь?
        — Пока не работаю. Вот-вот собираюсь на завод пойти.
        — На завод? Ну смотри. Если вдруг захочешь в военный институт податься, я рекомендацию дам. Ты парень умный, тебе в стратеги надо идти, в управленцы.
        Мы даже обнялись на прощание.
        — Витька, помни,  — вдруг молвил мне изменившимся, дрогнувшим голосом генерал,  — страна у нас одна, и идеология тоже. Если станет хуже, я без дела сидеть не стану. Нельзя быть равнодушным, понимаешь? Надо быстро оценивать ситуацию и занимать верную позицию. Пусть даже против тех, кто вчера был вместе с тобой. И ты не сиди.
        Я не вполне понял, что он имел в виду, но перед глазами почему-то тут же вереницей пронеслись лица моих боевых друзей по Звёздочке Ильича. Друзей, отправленных мной на тот свет. Почему-то даже Гарибальди был в их числе.
        Полностью с вами согласен,  — ответил я ему.



        Глава четырнадцатая: Любовь одна виновата

        В конце августа, после Дня Всемирного Освобождения, когда летние соблазны постепенно стали сходить на нет, я наконец-то устроился на работу. В районном центре по трудоустройству со мной провели обстоятельное тестирование, которое показало, что я вполне подхожу по своим физическим и психологическим данным, а также опыту предыдущей работы (практически отсутствующему) на должность разнорабочего на мясокомбинат имени Микояна.
        Советские тесты не лгали — работа мне очень понравилась. Я стоял у конвейера, по которому плыли разноформенные и пряно пахнущие мясные изделия, только-только изготовленные, аппетитные, зовущие, и развешивал их на рейки с крюками, после чего они отправлялись в холодильные установки, а оттуда — в магазины на радость советским гражданам.
        В цеху царила идеальная чистота, звучала негромкая и приятная музыка. Коллеги оказались людьми доброжелательными, готовыми оказать искреннюю и бескорыстную помощь. Я тотчас же вступил в профсоюз и в футбольную команду комбината. От участия в самодеятельности пока воздерживался, хотя при заводе имелся замечательный хор (обладатель многочисленных призов фестивалей народного творчества), танцевальный кружок, специализирующийся на шейке и рок-н-ролле, драматическая студия (из которой несколько лет назад в Театр на Малой Бронной пригласили одного актёра) и ещё куча каких-то творческих коллективов.
        Мне предоставили возможность выбора — первая или вторая смена. Недолго думая, я выбрал первую. Рабочий день в ней — и это считалось большим минусом — начинался в семь часов утра. Ха, меня даже спросили, выдержу ли я такой тяжёлый график. Наивные советские люди! Разве для человека, сбежавшего из капиталистического Освенцима, это тяжёлый график?
        Время до обеда, который начинался в десять, пролетало вообще незаметно. Будто и глазом не успеешь моргнуть. Вторая половина смены, с одиннадцати до двух, тянулась подольше, но тоже не настолько, чтобы испытать к такой полезной и ответственной работе какие-либо отрицательные эмоции.
        В два я уже освобождался. Вся вторая половина дня принадлежала мне. Не, советские планировщики рабочего времени подходили к людям с пониманием. Причём глубоко научным. Все в Союзе работы свои любили, вносили разнообразные рацпредложения, чтобы их улучшить и облагородить, переживали всем сердцем за успехи родных предприятий и организаций, а на пенсию уходили с тяжёлым сердцем — советским людям хотелось работать ещё, ещё и ещё.
        Работа моя считалась здесь тяжёлым физическим трудом (брали на неё лишь молодых и здоровых), за который мне полагалось дополнительное спецпитание — на обед ежедневно, против своей воли, я получал массивный шмат буженины — и дополнительный месяц к отпуску. Итого три. Шахтёрская профессия в Союзе отсутствовала полностью. Угольную промышленность закрыли как таковую в виду её ненадобности: негоже в экологически чистом двадцать первом веке использовать такие примитивные и бесполезные производства; всякие прочие физически тяжёлые профессии были от и до автоматизированы, так что одни разнорабочие, по сути, на физическом труде и оставались. Так что я мог гордиться, что приношу своими крепкими руками самую что ни на есть практическую пользу стране.
        Гордость действительно имелась. Вот приходишь ты после рабочего дня в универсам, а там простые советские люди выбирают колбасу. Одну возьмут — принюхаются, в руках повертят. Другую, третью. И не могут решить, на чём остановиться. Ибо так хороша наша мясная продукция, что вызывает у человека неуверенность в своих силах и способностях. «А могу ли я определить, что из этого самое лучшее?»,  — спрашивает себя человек. И понимает, что вряд ли. А потому берёт в итоге и первую, и вторую, и третью, оставляя пятидесятую и сотую на другие дни и другие попытки. И понимаешь ты, что не зря занимаешь своё место в обществе, что есть от тебя прок, что радость ты приносишь окружающим. Это ли не счастье?
        — Витя, я хочу познакомить тебя с девушкой!  — почему-то сильно волнуясь, заявила мне Даша.  — Это очень интересная, очень умная и очень симпатичная девушка. Я всячески рекомендую тебе попытаться построить с ней отношения. Тем более что она хочет того же.
        Я не возражал. Вот тебе, сексуальный авитаминозник, и решение проблемы!
        — Я должна тебе ещё кое-что сказать,  — странно вздохнув, продолжала сестра.  — Это не просто девушка. Это твоя девушка.
        Я удивлённо вскинул на неё глаза.
        — Да, твоя девушка. В смысле, девушка, которая была с Витей… тем Витей, до того, как он умер. Её зовут Наташа, она работает учительницей. Я тебя уверяю, что она достойна твоего внимания…
        Наташа?.. Сердце моё сжалось от предчувствия чего-то вопиюще неожиданного. Или, наоборот, вполне ожидаемого?
        Неужели? Неужели и в этом мире всё пошло по тем же рельсам? Разве возможны такие совпадения?
        Или всё предрешено во всех мирах?
        В тот же день Даша нас познакомила. Встреча была назначена в молодёжном кафе «Сердце Бонивура», что на улице Горького.
        Мы ждали её за столиком, вскоре она впорхнула внутрь, лёгкая, целеустремлённая, и Даше не пришлось объяснять, что это именно та Наташа, которую мы ждём. Потому что в объяснениях необходимости не было. Ко мне приближалась Кислая.
        — Здравствуй, Витя!  — улыбнулась она смущённо, глаза пытливо искали сходство с тем, прошлым, и, судя по всему, находили его в изобилии. Она на секунду смутилась, но сразу взяла себя в руки и протянула ладонь для рукопожатия. По-советски.
        Тут же перед глазами всплыла затемнённая квартира Кислой. Она на полу, я душу её. Гадкая память!
        — Здравствуй, Наташа!
        Мы неловко пожали руки. Неуклюжим жестом я предложил ей присесть. Она заказала чашку кофе и стакан апельсинового сока.
        Чёрт, она хороша! Мила, красива, элегантна. Одно лицо с Натальей! Даже страшно.
        Нет, что-то такое новое тоже имеется, но не в чертах. В выражении глаз, в повороте головы. Держит себя значительнее, весомее. Всё же кто такая учительница в рабской России? Ноль, недоразумение. А здесь это самая уважаемая профессия.
        — Как дела?  — спросила она меня с лёгкой улыбкой.  — Как работа?
        — Нормально,  — кивнул я.  — Работа нравится. Чувствую себя полезным.
        — Это очень важно,  — сказала она то ли иронично, то ли всерьёз.
        Возникла пауза. Наташа размешивала ложкой сахар, я в очередной раз отхлебнул из кружки пиво.
        — Я тебе рассказывала, Витя на Мальорке отдыхал,  — подала голос Даша.  — Там выступали «Забойщики с Севера», а он пошёл на концерт Рымбаевой.
        Сестра прыснула от смеха. Видимо, ходить на Рымбаеву в молодёжной среде считалось большим зихером.
        Наталья почин Даши не поддержала. Наоборот, взглянула на меня тепло, ласково, выражая полную поддержку.
        — Ну, если нравится человеку…  — заступилась она за меня.
        — Ну, если уж так нравится!  — саркастично согласилась сестра.
        — Что ты преподаёшь?  — спросил я Наташу.
        — Русский язык и литературу.
        Как Кислая. Я покивал, а потом сразу же, не останавливаясь, чтобы не потерять нужный настрой, выдал ей, несколько торопливо:
        — Наташа, я совсем не тот Витя, которого ты ожидаешь увидеть. Если ты ждёшь возрождения прежних отношений, прежних чувств, то сразу тебе скажу, что у нас ничего не получится. Я другой.
        — Я понимаю!  — широко раскрытыми, такими родными, зовущими глазами смотрела она на меня.  — Я прекрасно всё понимаю.
        Чёрт, ну вот же она — моя, целиком и полностью моя! Тот мир, этот — какая на хрен разница? Мы вычерпнуты из незримых кладовых причинности, мы сущее, целостность. Каким бы ни было вокруг окружение, мы такие, какие есть. Если тетива натянута, и ты попал в амплитуду, то ничего не изменить. Я на этом полюсе, она — на другом. Так задумано. Так осуществлено. Нам суждено быть вместе.
        Только имею ли я право? Право на вторую попытку, на повторение? Всё же я убил её там, я отказался от Любви ради Идеи, ради подчинения себя ей без остатка. Я даже переживать не позволял себе о случившемся. Я не человек, я киборг. Потому что ничто человеческое не должно мешать борьбе. Не должно мешать Победе.
        Да, она тоже предала меня, но там. Там. Мне больно, но я не жалею ту девушку, которую любил. Любил… Ну пусть, пусть будет это слово, хотя опасно отдавать себя под его воздействие… Предала и она, но та, не эта. Эта продолжала верить, надеяться, ждать. Она осталась цельной, правильной. Имею ли я на неё право? Могу ли я, такой холодный и пустой, подарить ей новую надежду? И не обмануть, в конце концов.
        — Ни о чём не беспокойся!  — обхватила она обеими ладонями мои сжатые до боли в суставах кулаки.  — Ты другой, и этим мне нравишься.


        Наташа едва успела толкнуть рукой дверь, чтобы та захлопнулась, а я уже смял её в объятиях, нырнул губами в её лицо, задирал подол платья, валил на пол и трогал, непрерывно трогал все её выступы и впадины, словно желая убедиться, что она на самом деле передо мной. Что она вернулась ко мне — исправленной, улучшенной.
        Доползти до кровати мы не успели, трахались прямо на полу. Кажется, я выл от избытка возбуждения. Кусал её, раздирал ногтями кожу. Она лишь закрывала глаза от этих болевых ощущений и улыбалась — они были ей приятны.
        Член был невозможно огромен, я никогда не видел у себя такой массивный инструмент. Должно быть, мне увеличили его за примерное поведение. Я чуть не кончил от одного мимолётного прикосновения к нему её быстрых пальчиков, но сумел сдержаться. Не без труда протиснул его в маленькое, аппетитное отверстие, раскрытое и ждущее, но долго двигать бёдрами не смог, исторгнувшись обильным фейерверком буквально через пару минут. Наташа вскрикнула, потом быстро и громко задышала, по телу её короткой судорогой разлилась дрожь. Я опустился к ней на грудь и мы замерли, фиксируя переливы ощущений. Ощущения были прекрасны.
        — Здорово, что твоей матери нет дома,  — подал я наконец голос, чтобы вспороть этой иронией начинавшую сгущаться до предельной серьёзности любовную истому.
        — Да уж,  — отозвалась она.  — И матери, и отца. На наше счастье.
        — У тебя есть отец?  — удивился я.
        — Что же тут такого?  — спросила она.  — Без отца я бы не появилась на свет.
        Ну да, ну да. Это же там, в капитализме, семьи распадаются и умирают. А здесь они полные и счастливые.
        — Извини,  — буркнул я.  — Почему-то решил, что ты живёшь только с матерью.
        — Есть ещё и младший брат, если тебе это интересно. Юра. Он служит в армии.
        — Молодец. Я тоже написал заявление. Ну, чтобы мне разрешили отслужить.
        — Вряд ли разрешат.
        — Почему?
        — Всё-таки ты не вполне советский человек. Точнее, вполне не советский. К таким здесь относятся с предубеждением.
        Мы поднялись с пола и перебрались в зал.
        — Я не чувствую никакого предубеждения,  — сказал я несколько обидчиво.  — На работе никто и не знает, что я из России.
        — Кому надо — знают. Ты особо не обольщайся, все твои шаги отслеживаются и контролируются. В соответствующие инстанции ежедневно ложится отчёт о том, что ты делал за день. Наверняка и сегодняшний эпизод будет там присутствовать.
        — Да кому отчёт-то подавать о сегодняшнем эпизоде?  — улыбнулся я, хотя Наташины рассуждения мне как-то не понравились.  — Если только тебе.
        — Нет!  — быстро и твёрдо ответила она.  — Никакие отчёты ни на кого я давать не буду. Я не стукачка.
        — Я и не сомневаюсь. Хотя твой гордый пафос мне не понятен. Если Родине нужно, то можно и написать отчёт. Так работает система, а система заботится о нашей с тобой безопасности.
        — Даша права: ты до мозга костей коммунист.
        Мы одевались.
        — Неужели стало стыдно быть коммунистом в Советском Союзе? Кстати, надо поинтересоваться, как вступить в КПСС. Я бы хотел. Мне вот другое интересно: откуда в советской молодёжи столько антисоветского цинизма? Вот в тебе откуда он?
        — Нет во мне никакого цинизма,  — по интонации стало понятно, что Наташа закрывает не особо приятную ей тему.  — Я комсомолка. Просто нельзя воспринимать всё, что происходит вокруг без критической оценки. А то ослепнуть можно.
        Я натянул носки и сел на краешек дивана. Осмотрелся. Нет, совсем не такая квартира, как там. Гораздо просторнее и комнат вон сколько.
        — Ну ладно,  — обняла меня, присаживаясь рядом, Наталья.  — Чего-то мы не о том заговорили. Есть будешь?
        — Буду!  — ответил я с воодушевлением, потому что после столь бурного секса есть хотелось жутко.
        Она накрыла в зале. Задёрнула плотные шторы, зажгла три свечи, раскинутые по витиеватому подсвечнику, включила музыку. Что-то вроде звуков природы с музыкальным фоном. Ничё так, моменту соответствует. Сама вышла в длинном непонятного цвета платье — такая элегантная, стильная. Мне тяжелее будет с ней, чем с той Натальей, подумал я почему-то. Эта вон какая благородная!
        Впрочем, тут же отогнал упаднические мысли. Она моя — и точка!
        Наташа кивнула на стоящую посреди многочисленных блюд бутылку: разливай. Краем глаза, неловко расплёскивая вино по бокалам, я обратил внимание на наклейку. Что-то грузинское. Ну ладно, давненько не пил грузинского. В России его вообще в продаже нет, здесь тоже пока не приходилось пробовать. Да и вообще я при слове «Грузия» до сих пор напрягаюсь: хочешь — не хочешь, а после трёх российско-грузинских войн, в одной из которых сам участвовал, ко всему грузинскому начинаешь относиться с подозрением. Надо избавляться от этого комплекса.
        Вино советской Грузии оказалось добрым и пьянящим. Я смотрел на Наталью влюблёнными глазами, она отвечала мне таким же взглядом, я чувствовал покой и умиротворение. Мы многозначительно молчали. Коммунизм — это советская власть с электрификацией плюс любимая женщина под боком.
        — Наташ, тебя «Кислой» никогда не называли?  — спросил я.
        — «Кислой»?  — удивилась она.  — Не помню. Если только в раннем детстве. Ты хочешь называть меня «Кислой»?
        — Нет, нет, что ты!  — положил я руку на её ладонь.  — Я не хотел тебя обидеть. Просто… Мысли разные в голове появляются. Наружу зачем-то вырываются… Как-то упорядочить всё хочется, осмыслить, сравнить. Извини, пожалуйста.
        Она понимающе покивала головой. А потом, будто решившись на что-то неожиданное, произнесла торопливо:
        — Друзья… самые близкие друзья… обычно зовут меня Стрекозой. Если хочешь, ты тоже можешь называть меня так. Ведь мы теперь близкие люди.


        Несмотря на осень, мы поехали с Наташей купаться в Серебряный бор. Советскими учёными-выдумщиками с помощью особого энергетического поля была создана там зона отдыха, которая принимала посетителей девять месяцев в году. Лес, пляж, тёплая речка — всё как летом. На самом деле может моросить дождь и дуть прохладный ветер, но едва проходишь за энергетические ворота — снова жара и лепота. Таких зон в Подмосковье существовало штук пять, но Наталья потянула меня именно сюда, потому что здесь любили собираться нудисты.
        — Ну что,  — озорно улыбалась она, скидывая одежду,  — слабо тебе голышом позагорать?
        Несколько удивлённо, хотя с привычкой удивляться я в Союзе почти уже распрощался, я осматривал окрестности. Весь пляж был усыпан голыми телами.
        — Отчего же,  — пожал плечами.  — Как пожелаешь.
        — Ну давай тогда, давай!  — стягивая трусики, подбадривала она меня.
        Я разделся.
        — Вот зуб даю,  — сказал ей, разглядывая свой сморщенный член,  — этот нудистский пляж функционирует с одобрения партии и правительства, а такие нестойкие натуры, как ты, воспринимают его как освобождение от советских догматов. Я прав?
        — Ну конечно!  — развела она руки в стороны.  — Коммунист Сидельников прав всегда и во всём.
        — Я беспартийный,  — ответил я серьёзно, но она звонко рассмеялась, схватила меня за руку и потащила к воде.
        Мы бежали по тёплому, чистому-пречистому песку, пиписька билась о ляжки, я косился по сторонам, ожидая встретить насмешливые взгляды, но, слава богу, никто на меня внимания не обращал. «А-а-ах!!!» — выдохнула Наташа, падая и увлекая меня за собой в сонм брызг и прохлады. В воде она меня оседлала, заработала руками, словно Ихтиандр на дельфине и отчаянно хохоча — я видел эти белые зубы и горящие задором глаза, вода была удивительно чистой — попыталась проплыть на мне от берега в глубь синих вод. Я особо не сопротивлялся, но она сама, вроде как смутившись, прекратила эту скачку на доверчивом дельфинчике и потащила меня наверх, хлебнуть воздуха.
        Было мелко: почти на середине реки вода доходила лишь до груди. Наталья убрала мокрые волосы с лица и, продолжая улыбаться, поддерживала меня, слабенького, за плечо.
        — Живой?  — заглядывала она мне в глаза.
        — А что если тебя ученики увидят?  — вместо ответа задал я вопрос.
        — А мне по фигу!  — дерзко, и дерзость эта предназначалась мне, а не ученикам, ответила она.  — Догоняй!  — она развернулась и нырнула, сверкнув аппетитным попцом над поверхностью реки. Под водой попец тоже разглядывался без труда.
        Я бросился вдогонку. Не упускать же эту соблазнительную наготу!
        Наталья уже выбралась на берег, купила в палатке две бутылки лимонада и махала мне ими, приглашая присоединиться, а я ещё барахтался в воде, пытаясь усмирить взбунтовавшийся, как презренный раб Спартак, член. Сделать это долго не удавалось, потому что мимо меня то и дело бессовестно барражировали, поражая раскрепощённостью и искромётным весельем многочисленные советские девушки. Бессовестные комсомолки! Некоторые окидывали меня оценивающим взглядом и многозначительно улыбались. Я пытался прикрываться, но разве в такой прозрачной воде толком прикроешься!
        Наконец я плюнул на условности и решил выбираться на берег как есть — со стоячим.
        Наталья меж тем беседовала на берегу с какой-то девчонкой. Блондинкой. Я присмотрелся и обомлел: один в один Белоснежка. Или погодь-ка, вода глаза залила? Близорукость усиливается? Померещилось?
        Девчонка уже уходила вдаль — какие ягодицы, какие ножки!  — Наташа укладывалась на полотенце, а я, с мигом опавшим другом, торопливо выбирался на берег. Снова пришло наваждение: стреляю в Вику, а потом в мёртвого Пятачка. Почему в мёртвого, что за хрень?! Если он был мёртв, значит Белоснежка не предавала. Значит, ты чмо и нет тебе прощения.
        Стоп, стоп. Без паники. Он был жив. Этот гад был живее всех живых. Я прав, я всегда прав. Я обязан был победить, у меня нет права на ошибку. Сгиньте, мать вашу! Все сомнения сгиньте! Я не дамся вам на растерзание. Я твёрд, я спокоен и непреклонен.
        — Блин, ну ты замёрз!  — воскликнула Наташа, едва я присел рядом.  — Аж зубами стучишь. Ты как умудрился, вода же тёплая!
        — Да ерунда!  — отмахнулся я.  — Дай глотнуть.
        Она протянула мне пластиковую бутылку с лимонадом «Дюшес». Я сделал жадный глоток и заставил сердце биться ровнее.
        — Это что за девушка была?  — спросил.
        — Какая?  — удивилась Наташа.
        — Да вот, с тобой разговаривала. Блондинка.
        — Блондинка?  — Наталья напряжённо принялась оглядывать окрестности.  — Не обратила внимание. Одна девушка время спросила, да, с другими вроде не говорила.
        — Время спросила…  — я посмотрел на неё пристальнее. Показалось, что она лукавит. Или захотелось, чтобы так показалось?  — Ну ладно.
        — А что, знакомая?
        Я отпил ещё.
        — Вряд ли. Видимо, ошибся… На заводе у нас есть похожая.
        — А-а…
        — Но это не она.
        — Что-то серьёзное?  — иронично и деланно многозначительно поинтересовалась Наташа.  — Ну колись давай, колись. Я никому не расскажу.
        — Нет, радость моя,  — отозвался я.  — Ничего серьёзнее тебя у меня здесь нет.
        Потом мы загорали и целовались. Насытившись, молча лежали и смотрели друг на друга. Я понимал, что люблю эту девушку. Что я фантастический счастливчик, что я вошёл в одну реку дважды и стал обладателем джек-пота. Становилось страшно от мысли, что всё может оборваться. Я не видел причин, отчего всё это очарование с Наташей во главе может исчезнуть, но тревога в груди была большой и явной.
        — Ты фильмы со Сталиным не коллекционируешь?  — спросил я, чтобы не позволить тревоге разрастись.  — Старые, где он красивый и мудрый.
        — Не-а,  — чуть заметно мотнула она головой.  — Даже не помню, видела ли вообще такие.
        — Вот ведь незадача!  — вздохнул я.  — Думал, в Союзе этого добра навалом, а нигде не могу найти. Даже в Мировой Сети нет. Надо было прихватить свою коллекцию из России.
        Наташа лишь улыбнулась на мои слова.


        В ноябре, на её скорпионистый день рождения, который последовал через неделю после 108-й годовщины Великого Октября, она повела меня в ночной клуб. Ну как ночной. Типа. «Ночной клуб» — это что-то такое буржуазное, упадническое, здесь эти заведения так не назывались. «Молодёжная ночная дискотека «Гренада» с баром» — вот правильное наименование. Но суть та же. Говорили, что там даже наркотики можно приобрести. Я не особо верил, всё-таки это не капиталистическое запределье, где задача одна — поселить в тебе смертоносную слабость и объявить это Свободой. Не, здесь с этим строго. «Вышки» направо и налево раздают.
        Была Наталья какой-то взбудораженной, хоть и пыталась скрыть это за дежурным весельем, и состояние её мне не понравилось. Я даже поотказывался немного от похода в это сомнительное заведение, но она настаивала, говорила, что я «старый дед» и «валенок», если отрекаюсь от простых молодёжных радостей, а она девушка современная и хочет, чтобы её парень был таким же.
        В общем, пошли.
        Публика ещё только пребывала и вежливо, культурно накачивалась за столиками пивом, водкой и разнообразными ликёрами. На танцполе почти никого не было, лишь две девушки, по всей видимости вырвавшиеся на дискотеку из какого-то коррекционного учебного заведения, о чём свидетельствовали выражения их лиц и диковато-безумные смешки, то и дело слетавшие с губ, кружились в разухабистом танце, задирая ноги и заключая друг друга в объятья для совместного «танго».
        — Девочки, спокойно!  — кричала им время от времени рыхлая тетёха, в одиночестве сидевшая за столиком с бокалом.
        Видимо, воспитательница или кураторша какая. Должно быть, их сюда осознанно водят.
        Мне эти безумные девки жуть как не понравились. Чем-то тошнотворным от них пахнуло. Распадом, декадансом мерзопакостным. Россией, короче. А вскоре, как назло, ещё один персонаж в поле зрения попался, который настроение многократно ухудшил и внёс в сознание неприятную сумятицу.
        — Вы представить себе не можете, насколько это величественно, насколько пугающее,  — вдохновенно вещал соседям по столику, кучке неприкаянной и кривляющейся молодёжи, бородатый мужик в старомодном свитере,  — что мне иногда даже думать страшно об этом. Я ни секунду не сомневаюсь, что в этом ключ ко всем тайнам Вселенной. Переселиться в параллельный мир, встретиться с самим собой, слиться в единое целое, а потом встретиться и с третьим, четвёртым, пятым, десятым и даже сотым — ведь раз обнаружили одну параллельную реальность, то должны быть и другие — и в конце концов, когда все миры и все инкарнации будут исчерпаны, превратиться во что-то немыслимое, значимое, величественное. В Бога! Неужели вам не хочется превратиться в Бога? Действительно не хочется?
        Молодёжь в голос смеялась над мужиком. Я поспешил отойти от столика подальше, чтобы этот пьяненький бородатый двойник приснопамятного российского алконавта не обратился вдруг и ко мне. Эти бредовые рассуждения тут же отозвались в голове раздражением и болью.
        Мне, однако, не хотелось портить любимой настроение, и я держал свои мысли при себе.
        Вдоль стен заведения парами стояли дээндэшники. Человек восемь, все парни. Не знаю как кому, а мне при их виде стало спокойнее. Я и сам с заводскими ребятами уже несколько раз выходил дежурить на московские улицы и успел получить благодарность от участкового милиционера за поимку хулигана. Паренёк лет пятнадцати нагрубил пожилой женщине и даже позволил себе выразиться в её адрес нецензурно, и она тут же обратилась за помощью к встретившемуся по пути отряду добровольной народной дружины. Мне пришлось пробежаться чуток, сбить этого фраера с ног и несколькими ударами под дых и по почкам объяснить, что вести себя так нехорошо. Парнишка был весьма удивлён моим жёстким методам воспитания и даже расплакался, но урок, я уверен, усвоил надолго. Несмотря на жалостливые просьбы отпустить его домой, я всё же сдал пацана в милицию. Для твоего же блага, паря! Ты ещё благодарить меня будешь за то, что я не позволил гнили разрастись в тебе.
        Дээндэшников, однако, не любили. Ну, как всегда — «душители свободы», и всё такое. Вот и здесь вся эта полупьяненькая публика презрительно морщилась в их сторону. Сами все периодически надевают красные повязки и выходят на улицы, но раз ты пришёл отрываться на дискотеку, то ни в чём не виноватый дээндэшник — уже лох и чмо в твоих глазах. Советский менталитет, в нём тоже свои изъяны.
        Музыка, меж тем, звучала вполне приличная. Этакое ретро. Даже что-то из Владимира Кузьмина и группы «Электроклуб» проскользнуло. Дискотеки в Союзе строились тематически, с ведущим: сначала старенькое, потом новое братских народов Азии и Африки, потом старое революционное товарищей европейцев, ну а уж потом всё остальное, отвязное и жуткое, вроде этих не в меру популярных «Забойщиков с Севера», примитивной электронно-танцевальной группёшки, от которой все так пёрлись. Негромкий голос ведущего действительно звучал, представляя музыкальные номера, но слишком скромно и робко, словно говоря: «Заставили, ребята, не обессудьте».
        Едва мы уселись за столик, я запросился в туалет и милостиво был Наташей отпущен. Вернувшись, обнаружил, что именинница взяла бутылку вермута. Бокалы были полны и ждали. Недолго думая, мы чокнулись, я ещё раз смущённо объяснил, что «подарок за мной, потому что ума не приложу, что можно тебе купить, да и вообще сама скажи, что требуется по хозяйству», был прерван взмахом наташиной руки — да забудь, нашёл о чём!  — и опрокинули содержимое бокалов внутрь.
        Вермут пошёл хорошо, вскоре мы повторили. На танцполе началась Азия с Африкой, и под них уже танцевали куда охотнее. Я успокоился, повеселел, но и впал почему-то в сентиментальность. Смотрел влюблёнными глазами на Наталью и чувствовал, что хочу покаяться перед ней за то, что убил её на той стороне.
        — Вот ты меня любишь,  — наклонившись к ней, пытался перекричать музыку,  — а ведь я подонок. Я задушил тебя. Да, там, в России. Не веришь? Всё так и было. Там всё вкривь пошло, конечно, ты тоже была хороша, но ведь если любишь, то нельзя же так, правильно? Нельзя собственными руками хоронить любовь.
        По-моему, она совершенно не понимала, о чём это я.
        — Витя, это чудо!  — слышал я долетавшие до меня наташины слова.  — Давно тебе сказать хотела, но стеснялась. Думала, за слабость это примешь. Ты же вон какой жёсткий. Гранит! Я такое горе испытала, когда тебя пристрелили, ты не поверишь! Думала, что пора и мне руки на себя наложить. Друзья остановили. То, что ты снова пришёл ко мне — в этом просто нереальное что-то. Божественный промысел.
        Ну вот, и ты туда же… Божественный! Что же вы за советские люди, если так часто бога поминаете?
        И пристрелили меня, оказывается. А вот с какого, спрашивается хрена, если я погиб в автомобильной катастрофе? Тпррру, не я, не я! Чур меня, чур!!! Тот чувак, Виктор. Э-э, Наташка, чё-то ты выдумываешь!..
        — Ты прости меня,  — продолжал я бормотать.  — Просто прости, и всё… Махни рукой по воздуху и забудь. Как этот говорил, как его… Ну, кто-то там говорил. В кино… Ты одно знай: я люблю тебя. Больше жизни люблю! Больше всего на свете! И пусть меня силы природы покарают, если я когда-нибудь предам тебя снова. Ничто между нами не встанет, верь мне! Ни коммунизм, ни партийная дисциплина… Всё тлен, всё. Лишь любовь миром правит, любовь одна виновата…
        — И вот знаешь какая жуть, Витька,  — это она в ответ,  — ты бежишь с автоматом, поворачиваешься, улыбаешься, машешь рукой, а вдруг — очередь! И прямо в грудь! Тебе не представить, что я испытала. Я выла как белуга, я гандонов этих коммунистических своими руками готова была рвать. На куски, на куски, на куски!!! И вдруг — второй шанс… В этом что-то мистическое, Витенька! Благостное, но и чудовищное. Я смотрю на тебя — и мне страшно делается. Как я справлюсь со всем этим? Как вмещу тебя снова, ведь тебя уже вырвали из меня! С мясом вырвали, с кровавыми брызгами. Ты не думай, что я такая весёлая и спокойная, я вся на нервах. Мне же хочется, ужасно хочется слиться с тобой снова, чтобы как раньше, чтобы лучше было, чем раньше… Но препятствия какие-то, Вить! Преграды. Что мне делать, скажи! Не понимаю я себя, переступить не могу через понимание, через осознание. Вроде и тем, каким был, не хочу я тебя, потому что не всё в тебе было идеально, как и во мне, что нельзя сейчас в прошлое вернуться, но и другого мне не надо. Представляешь! Просто любить может, а? Любить и ни о чём не думать? Но получится ли у
меня…
        Тяжело двигая головой, я осмотрелся по сторонам. Искривлённые фигуры с искажёнными в гримасах смеха лицами дрыгались под перекаты чудовищной, прямиком из ада, музыки, хаотические пятна света искали своих жертв и почему-то находили исключительно меня, набрасываясь и терзая своими всполохами. Всё плыло и снаружи и внутри.
        Э-э, да мы набрались по ходу! Я пьян как цуцик… Чёрт, как же можно так улететь с вермута!?
        — Танцевать хочу!  — неожиданно для самого себя заявил я.
        Поднялся со стула и попёрся к искривлённым людям с искажёнными лицами. Они приняли меня доброжелательно. Даже не пытались прогнать. «Давай-давай!» — запульсировало в голове.  — «Давай-давай!»
        Вот и чьё-то добродушное лицо. Улыбается, придерживает, говорит что-то. Что говоришь, лицо? Ты что вообще такое?
        Ба, да это Пятачок! Собственной персоной.
        — Привет, свинтус! Как дела, как жизнь молодая? Так ты живой, выходит… Или я умер? Мы на том свете, да?
        — Как посмотреть,  — отозвался Пятачок. Он тоже танцевал. По крайней мере, делал, вид, что танцует, выставив вперёд руки и переминаясь с ноги на ногу.  — Но вообще-то на этом. Свет, знаешь ли, один-единственный. Всё остальное — тьма.
        — Я рад, что ты ко мне наконец-то пришёл,  — я танцевал, у-ух, как я танцевал! Даже вприсядку. Танцевал и выкрикивал фразы, чтобы он мог расслышать.  — Пришёл вот, и даже не осуждаешь. Ты добрый.
        — Я пришёл рассказать тебе, кто ты есть на самом деле.
        — Да? И кто же я на самом деле?
        — Ты — наш!
        — Я — ваш… Очень мило.
        — Да, ты с нами. Ты революционер. Борец с коммунистическим адом. Мы потеряли тебя, но ты снова воскрес, чтобы продолжить дело.
        Рядом с нами — я заметил это сейчас — танцевал ещё кто-то. Я повернул голову к нему. Вот так встреча! Гарибальди!
        — Привет, друг!  — не сдержал я эмоций.  — И ты меня не забываешь.
        — Как я могу,  — ответил тот с напряжённой улыбкой.  — Мы не забываем старых друзей. Ведь мы без остатка отдали себя борьбе. А ты наш брат. Быть может, тебе кажется сейчас, что ты не имеешь к нам никакого отношения, но мы докажем тебе, что это не так. Мы с тобой одно целое.
        — Я верю тебе, друг!  — кричал я в ответ.  — Как же мне не верить, если мы и есть одно целое. А где Белоснежка? Почему я её не вижу? Уж полночь на часах, а ещё не все демоны в сборе.
        — Похоже, Стрекоза переборщила с химией,  — услышал я, как обращается Пятачок к Гарибальди.
        — Ну Белоснежка!  — отчаянно объяснял я.  — Или как вы её здесь зовёте… Блондинистая такая. Она же тоже с вами, да?
        Танцующие парни озадаченно вглядывались в моё лицо, а я вдруг понял, где сейчас Белоснежка. Повернулся и посмотрел на столик, где сидела Наташа. Она и продолжала сидеть… С другой. С блондинкой. С Белоснежкой.
        — Эге, да вот же она! Привет, Виктория! Викто-о-о-ория!!!  — завопил я вдохновенно.  — Хотя, может, ты и не Виктория. Она Виктория, ребят? Ага, вижу, что угадал! Вика, прямо как там! Повезло девчонке. Никакой разницы. Не то что у меня. Вы меня Сиденьем будете звать, да?
        — Он привлекает внимание,  — кивнул Гарибальди Пятачку.  — Налей ему ещё. Может, вырубится.
        Пятачок тут же сбегал за бокалом вермута. Вернувшись, настойчиво предложил его мне. Я не сопротивлялся — заложил за воротник и причмокнул. А зачем? Разве можно сопротивляться колесницам судьбы?
        Вскоре после этого в голове началась форменная мешанина. Ясность окончательно покинула её.



        Глава пятнадцатая: Нет у революции конца?

        Пробудился я от лёгкой тряски. Не поворачивая головы, попытался осмотреться. Понял одно: лежу на полу какого-то транспортного средства. С хорошей скоростью оно рассекало городские улицы. В квадрат окна, что красовался над головой, то и дело попадали очертания высоток — да, это Москва.
        За спиной находились люди. Они негромко переговаривались друг с другом.
        — Ты по кой фиг нализалась?  — задавал мужской голос вопрос. Голос был мне знаком: Гарибальди!  — Перепутала бокалы что ли?
        — Да, похоже,  — сипло отвечал голос женский. Наташа!
        — Ничего она не перепутала!  — это определённо Пятачок.  — И себе подсыпала порошок, чтобы на одной волне с ним работать. Самопожертвование во имя любимого. Что-то в этом духе.
        — Это так?  — требовательно спросил Гарибальди.
        Наталья молчала.
        — Ладно, позже с тобой поговорим. Будешь наказана за самовольство.  — Он замолчал, и я почему-то понял, что сейчас он смотрит на меня.
        — Виктор Валерьевич, вы уже проснулись?  — ехидно (мне ли не знать интонации его голоса) обратился он ко мне.  — Дыхание у вас как-то изменилось. Присоединяйтесь к нам, а то самое интересное пропустите.
        Я неторопливо переместился в сидячее положение — сделать это оказалось совсем непросто, каждое движение отдавало в мышцах ломотой — и огляделся по сторонам. Вместе со мной в салоне находились трое: Антон с Борей выглядели свежими и бодрыми, Наталья — сильно помятой. На коленях у них покоились автоматы. Должно быть, примерно так выглядел и я. Или даже хуже. Вела этот микроавтобус с бесшумным двигателем на солнечных батареях, как и следовало ожидать, Вика.
        — С добрым утром!  — улыбнулся мне Антон.  — Как себя чувствуем, Виктор Валерьевич? Вас Виктором называть? Или Виталием, как в России?
        — Бывало и похуже,  — ответил я, растирая затёкшую руку.  — Виктором, Виктором. Не создавай путаницу.
        — Вот и славно! Если вы не возражаете, я тоже перейду на «ты». Собственно говоря, мы ещё вчера перешли.
        — Меня похитили, или как всё это понимать?  — я постарался придать вопросу как можно больше праведного недоумения.
        — Нет, что ты! Тебя просто вернули в боевое подразделение революционного антикоммунистического сопротивления. Где ты и должен находиться.
        Я вяло обдумывал услышанное. Хотя что тут обдумывать! Всё и так ясно.
        — Так, так… А вас не смущает, революционеры долбанные, что я как бы не совсем тот Виктор, которого знали вы. Я уже понял — от меня скрыли информацию о том, что мой двойник был бандитом и погиб от пуль. Хочу сказать, что так ему и надо. Но я-то с какого хрена должен играть его роль?
        — Да с того самого,  — продолжал Гарибальди,  — что это твоё предназначение. Ты рождён, чтобы быть революционером. Революционером, заметь, а не бандитом.
        — Ты так думаешь? А вот я сильно в этом сомневаюсь.
        — Скажи мне, кем ты был в прошлой жизни? В России?
        — Безработным я был.
        — Не обманывай обманщика, друг мой. Ты был революционером. Я это знаю наверняка,  — он подмигнул мне.  — Был революционером на той стороне, был на этой, как все мы. Человек — величина постоянная. Он не меняется нигде и никогда. Ни в параллельных измерениях, ни на других планетах.
        Кажется, теперь я понимаю, в чём твоя проблема, Гарибальди! Она в самоуверенности. Дикой, необузданной вере в самого себя и в свои долбанные теории. Ты и погиб из-за этой самоуверенности.
        — Ну что же,  — смотрел я на него пристально,  — это так. Только там я был на стороне добра. Я боролся против капитализма.
        — Да какая разница, брат!  — улыбнулся он.  — Дело не в «измах», дело в адреналине.
        — Вот так просто?!
        — Нет, не так. Конечно, идеология не на последнем месте. Но тебе надо понять одну простую вещь: то, что было хорошим на той стороне, может оказаться жуть каким плохим на этой. Там коммунизм был для тебя светлым, недостижимым идеалом, который попирала огромная бесчеловечная махина. Обрати внимание, я не воспеваю капиталистический строй, а точнее, демократию, основанную на рыночных отношениях, хотя и считаю её теперь, в этих обстоятельствах единственно правильным общественным устройством. Я широкий человек, я прекрасно знаю, что там она приняла уродливые формы, выдохлась, сгнила, стала служить злу. Да, она заслуживала того, чтобы с ней боролись. Но здесь, дорогой мой Виталя… прости, Витя… здесь всё с точностью до наоборот. Коммунизм превратился в неконтролируемое зло. Он сеет вокруг себя только смерть и страдания.
        — Ты знаешь,  — вставил свои пять копеек Пятачок,  — сколько людей по всей Земле погибло в так называемых Освободительных войнах? А точнее, в мировом коммунистическом геноциде? Три миллиарда! Да, брат, именно столько — четверть человечества! Ты нигде, кроме как от нас, не услышишь эту цифру, но она верна. Три миллиарда, большинство которых были обыкновенными мирными жителями, за просто так были уничтожены. Ядерным, химическим, бактериологическим оружием — коммуняки не выбирали средств и методов. А сколько было расстреляно, сожжено, сгнило в концлагерях! Тебя не смущает эта цифра, а? Ты готов смириться с ней? Ложиться по вечерам и просыпаться по утрам без малейших душевных колебаний? Есть свой бесплатный завтрак, который бесплатным стал только потому, что пропитался кровью всех невинно убиенных людей, посещать свою замечательную работу, смотреть замечательное и напрочь лживое телевидение?
        — Ты же честный человек, Витя!  — это заговорила Наташа.  — Ты не сможешь жить с этим.
        — Почему же?  — возразил я.  — Все эти миллиарды — это были сомневающиеся люди с гнилым нутром. Они совершили грех, впустив под кожу капиталистическую заразу, и за это их покарали. Сомневающимся нет места в коммунизме.
        — Ты порешь чушь,  — продолжала Наталья сверлить меня похмельным взором,  — и прекрасно это понимаешь. А как же дети, скажи мне? Грудные, невинные дети. Они тоже совершили грех? Они, которые ещё ничего не понимали в этой жизни. У нас есть архив фотографий, на которых изображены жертвы коммунизма. Смотри!  — она рывком развернула ко мне ноутбук, который лежал на ближайшем к ней сиденье. Присмотревшись, на экране можно было разглядеть какую-то мутную фотографию, по всей видимости мёртвого ребёнка. Коммунисты ли убили его, или кто-то другой, по фотографии понять было невозможно.  — Знал бы ты, сколько погибло детей! Ты хочешь, чтобы и твоего ребёнка убили ради каких-то лживых идей? Они просто жить хотели, радоваться солнцу и речной волне, но пришли беспощадные дяди с мечтами о светлом будущем любой ценой и превратили их в исковерканные трупики. Ты хочешь, чтобы и нашего с тобой ребёнка сожгли в коммунистическом концлагере?
        — Слава богу и компартии, у нас с тобой нет детей,  — пытался я отбиваться, хотя, признаюсь, их коллективный напор несколько сбивал с колеи. Ну правильно, если тебя грузят в три рыла, нелегко устоять.
        — Можешь считать, что есть,  — ответила она, подарив мне пронзительную вспышку неистовых глаз.  — Я беременна.
        Я помолчал. Потом, всё ещё пытаясь быть последовательным и цельным, произнёс:
        — Ну хорошо. Это неожиданно, ты должна была сообщить мне, но раз так… Почему ты думаешь, что этого ребёнка кто-то будет уничтожать? Он проживёт счастливую, гармоничную жизнь в самом справедливом общественном устройстве. Никто не будет его эксплуатировать, он получит бесплатное образование, устроится на хорошую работу. На той стороне, в России, и мечтать не приходится о тех завоеваниях, которые есть здесь.
        — Ребёнок революционерки — это клеймо на всю жизнь,  — ответил мне Гарибальди.  — Его никогда не оставят в покое. Если ты хочешь, чтобы он был счастлив, то должен бороться с нами против коммунистического ига. Впрочем, ты и так будешь бороться, потому что я не ошибаюсь в людях. Я слишком хорошо знаю тебя. Слишком хорошо. Революционная кровь всё равно вскипит в тебе.
        — Подъезжаем!  — бросила с водительского места Вика.
        Все пришли в движение. Повязали на головы белые платки, обмотались ими так, что видны остались лишь глаза, схватились за автоматы.
        — Держи, Сидень!  — кинул мне платок Пятачок.
        Сидень! Значит, вот какое здесь у меня погоняло. Абстрактно как-то.
        — Автомат пока не получишь,  — объявил Гарибальди.  — Потому что сомнения на твой счёт имеются. Придётся доказать, что ты настоящий революционер.
        — Надевай, надевай!  — помахал на меня автоматом Пятачок.  — Это в твоих интересах.
        Нехотя я закинул платок на голову и неумело обвязался им. Наталья поморщилась и потянулась ко мне помогать. Даже с ее помощью платок сидел на голове коряво.
        — Борис?  — обратился я к Пятачку.  — Тебя ведь так здесь зовут?
        Он отрицательно мотнул головой.
        — Игорь.
        А-а… Значит не совпадает.
        — А прозвище, если не секрет?
        — Пончик,  — ответил за него Гарибальди.
        Ну, это близко.
        — Вика Белоснежка?  — кивнул я на сидевшую за рулём красавицу.
        — Вика Негритянка.
        — Негритянка?
        — Это ирония, братан.
        — Понятно. А ты Антон?
        — Точно!  — отозвался тот.
        — Гарибальди?
        — В десятку!  — все, кроме самого Гарибальди, покосились на меня с удивлением.
        — Похоже, мы хорошо знали друг друга в России, а?  — спросил он, странно взирая на меня.
        — Да,  — я решил не лукавить,  — мы были друзьями.
        — Революционная кровь!  — подмигнул он.  — Нам ещё сражаться и сражаться вместе.
        — Нет, на той стороне нам уже определённо не сражаться. Ты там умер. Причём очень глупо.
        Он усмехнулся.
        — Бывает.
        Фургон останавливался.
        — Да и на этой не сражаться…  — добавил я.
        — Готовность десять секунд!  — объявил Гарибальди.
        Все замерли в напряжённом ожидании.
        — Скажи, как по-твоему, я был там хорошим человеком?  — сверля меня глазами сквозь прорези в ткани, спросил Антон.
        — Да, ты был хорошим человеком,  — ответил я.
        Двери распахнулись, все устремились на выход.
        — Я и здесь такой же, верь мне!  — вскакивая и ныряя за всей командой в неопределённость московского дня, услышал я его слова.
        Центр города, высотки. Бригада революционеров в количестве четырёх человек — Негритянка осталась за рулём — понеслась прямиком к величественному зданию, у входа в которое наш фургон и остановился. Добряк Пончик участливо тыкал меня дулом автомата прямо между лопаток. Неприятно, чёрт!
        Я успел задрать голову и рассмотреть массивные буквы, красовавшиеся на фасаде здания. ТАСС. Эге, вон они на что покуситься решили! Это что же, захватят главное телеграфное агентство планеты Земля и начнут вещать о свержении ненавистного коммунистического правительства? Ну да только разве рухнет великий коммунизм после такого жидкого высера? Не на одной же информационной составляющей он держится. А экономика, а армия, а искренняя вера простых советских граждан!
        Нет, это глупость. Глупость и самоубийство.
        А что если это и есть массовое самоубийство?
        Между тем, ворвавшись в холл, братья-революционеры принялись стрелять. Охрану — а скорее всего, это были обыкновенные вахтеры, поставленные для проверки служебных удостоверений, наверняка безоружные — здесь составляли два высоких и симпатичных парня с розовыми щеками и добродушными взглядами. Их завалили тотчас же, в первые секунды, без малейших колебаний. Наташа, моя милая, нежная Наташа, сделала в ещё шевелящихся, ищущих последнюю надежду выжить молодых людей по контрольному выстрелу в голову. Я содрогнулся от этой сцены. Как же так, за что!? Они даже слово не успели молвить!
        Очередной чувствительный тычок от Пончика, на этот раз в бок, под рёбра — и я помчался вместе с лихими абреками по лестнице.
        — Не спи, включайся!  — крикнул мне удивительно злобный Пончик.
        Ты с чего это такой борзый, гнида? Тебя советское правительство вырастило, воспитало, а ты ему вот чем отвечаешь… Ладно, подожди, придёт час возмездия.
        Встречавшиеся на лестнице люди в страхе падали навзничь и закрывали головы руками. Один представительный пожилой дядечка с благородной сединой, спускавшийся прямо на нас, принялся вдруг с негодованием кричать и размахивать руками.
        — Да одумайтесь же вы, нелюди!  — взывал он к отсутствовавшей совести революционеров.  — Как вам не стыдно — против своего народа, против братьев и сестёр своих идти!?
        Войти в патетический раж ему не позволили: Гарибальди вскинул автомат и уложил мужчину одиночным выстрелом в голову.
        — Что, не ожидал от меня такого?  — повернулся он ко мне.  — Никакой жалости! Только так можно победить, правильно? Ты же был таким на той стороне! Вспоминай, вспоминай это чувство! Оно прекрасно.
        Я ничего не ответил, да, кажется, он и не ждал от меня никакого ответа. Мы продолжали бежать вверх по лестнице.
        — Это, друг мой, Витя,  — уже не глядя в мою сторону, продолжал вещать лидер революционной ячейки,  — главный оплот зловредной коммунистической пропаганды. Так называемое Телеграфное агентство Советского Союза.
        — Я знаю, что такое ТАСС.
        — Знаешь? А, ну правильно. Оно ведь и в России осталось. Только к названию что-то добавилось. Правда, мы… то есть вы на него там вроде не нападали.
        — Да, не приходилось.
        — Вот видишь, отстаёте вы от нас! Передай своим корешам на ту сторону, если будет возможность, чтобы пользовались нашими разработками. Мы не возражаем. Кстати!  — удивился он вдруг собственной мысли.  — А как это тебя братья-революционеры отпустили? Неужели вот так взяли и сказали: лети, Витёк, на отдых в Советский Союз, а мы тут без тебя париться продолжим. Ну-ка, братан, колись! Что-то тут дело нечистое.
        — А я ни у кого не спрашивал разрешения.
        — Не спрашивал? На самом деле? Так ты что же, наплевал на организацию? На товарищей? Ни фига себе! Получается, что ты, друг мой, самый обыкновенный дезертир.
        — Я не собираюсь объяснять тебе, что мной руководило. Я никого не предавал, и совесть моя чиста.
        — А-а, всё было непросто, запутанно! Перипетии личных отношений, кризис идей, томление духа и плоти. Блин, как интересно… Потом обязательно пошепчемся. По-дружески. Я хочу знать всё-всё-всё. Хотя бы для того, чтобы не повторять твоих ошибок.
        А что если никаких ошибок не было, самодовольный хлыщ? Что если я единственный из всех вас, бестолочей, делал то, что должен был делать? Потому и достиг заветного Союза. А вы все сдохли, сдохли, сдохли!!! И здесь сдохнете, потому что я не позволю вам отнять у меня мою мечту.
        — Информационный зал!  — объявила бежавшая впереди Наталья.
        Мы прошмыгнули сквозь стеклянные двери в огромное помещение с доброй сотней столов, за каждым из которых у компьютера восседал сотрудник агентства. Был самый разгар дня. Сотрудники вчитывались в поступающие новости, отбирали важные, отсеивали второстепенные и торопились побыстрее донести события дня до пользователей, ждущих новой информации от главного агентства советской Земли во всех концах света.
        — На пол, суки коммунякские!  — заорал Гарибальди, пуская в высокий потолок автоматную очередь.  — Правда-матка к вам в гости пришла.
        Сотрудники агентства, уже слышавшие выстрелы и суету, встречали нас с поднятыми руками и испуганными физиономиями. Послушно укладывались на пол. Впрочем, один, средних лет мужик в ослабленном галстуке и с закатанными до локтей рукавами, с блестящим пятном плеши на яйцеобразной голове, агрессивным призывам не внял. Видимо, он был здесь каким-то начальником. Бодро зашагав через лежащих на полу сотрудников, он, ничуть не испугавшись, замахал на нас руками и скрипящим голосом заверещал возмущения:
        — Что вы себе позволяете, шпана! Вон отсюда, бандитское отродье! На что вы рассчитываете, на кого? Советские люди никогда не пойдут за вами. Через пять минут вас скрутят и увезут в милицию. А оттуда в суд, потому что только там вам и место.
        Пончик вскинул автомат.
        — Заткни пасть, ублюдок!  — выступил я вперёд и со всей дури врезал смелому, но глупому работнику агентства в голову. Целился в висок, чтобы удар получился смачным, чтобы этот честный человек сразу же потерял сознание.
        Похоже, так и произошло. Мужик рухнул на пол, слабо всплеснул руками и, издав тихий стон, замер. Только бы не умер!
        — Лезете вечно с бодягой своей тупорылой!  — продолжал я психовать, одаривая его пинками.  — Всё вам не сидится, всё вам неправильно. А что правильно-то, что!? На рожон лезть как тупой скотине? Нет уж, не дождётесь, сволочи!
        Я отскочил от мужика и яростно окинул взором помещение. Некоторые из сотрудников ещё не улеглись. Стояли, любопытные тушканчики, и наблюдали, чем там всё закончится. Смертью всё закончится, бараны вы этакие, смертью!
        — На пол лечь!!!  — завопил я что есть мочи.  — Разорву на куски всех, кто ослушается! На пол и руки за голову.
        После моего сольного номера сомневающихся, стоит ли ложиться или ещё чуток постоять, похоже, не осталось. Буквально через мгновение улеглись все. Я встретился взглядом с Гарибальди. Тот смотрел на меня с ласковым прищуром.
        — Я же говорил!  — подмигнул он мне.  — Революционная кровь всё равно вскипит.
        Вскипит… Ничего ты не понял, недоразвитый. Я им жизнь спасаю, а не твоей псевдореволюции одолжение делаю.
        — Рассредоточиться по объектам! На всё про всё — не больше десяти минут. Пончик, найди помещение с серверами. Оно где-то здесь, на этаже.
        Гарибальди вместе с Наташей принялись расхаживать по залу и стрелять по компьютерам. По переплетающимся в тугие косы сгусткам кабелей. По неизвестного назначения массивным агрегатам, усеянным светодиодами.
        — Витёк, найди что-нибудь тяжёлое!  — крикнул мне Антон.  — Монтировку какую или молоток. Круши всё подряд, дай волю энергии.
        И это всё? Вы примчались сюда, что устроить погром? Чтобы парализовать работу информационного агентства?
        Да господи, тут через два дня всё восстановят! Или вы и такой акцией будете довольны? А, ну конечно, вы же недоразвитые революционеры, вы же довольствуетесь малым. Не, ребзя, как-то вы не творчески подошли. Можно было просто навалить кучу говна на лестнице агентства, а потом вывесить фотки в сети. Но чтобы надпись «ТАСС» была видна. Эффект тот же самый!
        Ну хорошо, не тот же… Это действительно печально и даже ужасно: в центре Москвы, в здание ТАСС беспрепятственно вваливается куча отморозков и крушит всё на своём пути. Куда смотрит милиция? А КГБ? Почему оно бездействует, чёрт возьми! Оно же должно предупреждать подобные терракты, должно уничтожать их зачинщиков на корню!
        Как вообще возможно такое, что в стране победившего коммунизма в лицо всему народу плюёт жалкая горстка психически нездоровых отщепенцев. Их ведь крохи, малость. Раз, два — и обчёлся. Бьюсь об заклад, они здесь даже шести-семи полноценных боевых пятёрок не имеют. Их можно обнаружить и арестовать в течение недели! Неужели для всемогущего КГБ это проблема? Неужели нужно подвергать риску жизни простых советских граждан, которые счастливы, которым не нужны никакие революции? Неужели кому-то действительно важно, чтобы они функционировали?
        Как ни странно, я почти сразу же нашёл молоток. Вот когда не надо, всегда так: возьми и появись! Что ещё оставалось делать… стал лупить им по оборудованию. Что-то такое успокаивающее в этом обнаружилось. Сублимированный выход для ярости.
        — Я знал, что мы сработаемся!  — хлопнул меня по спине, довольный моим усердием Гарибальди.
        Вдруг, на какие-то краткие секунды мне стало плохо. Неимоверно плохо. Словно весь мир вывернули наизнанку и трясли сейчас этим сморщенным, дурно пахнущим полотнищем перед моими глазами, демонстрируя мне все его гнусные секреты и тайники. Я вдруг явственно, совершенно отчётливо понял, что ни в какой Советский Союз я не перемещался. Что подлые капиталистические спецслужбы просто-напросто вычислили в моём лице врага, ввергли меня в коматозное состояние и держат сейчас в жестяной консервной банке вместе с сотнями других сомнительных граждан Российской Федерации.
        Чёрт, а потом я понял нечто более существенное! Я понял, что никакого Советского Союза вовсе нет. Просто это выдумка тех же самых спецслужб, там сейчас много молодых, циничных креативщиков, они и разработали этот проект с несуществующим параллельным Союзом для того, чтобы выявлять неблагонадёжных. Никакого СССР нет, какая на фиг страна всеобщей справедливости, её похоронили в девяносто первом году прошлого века Горбачёв с Ельциным, а я всего лишь идиот, я болен, я позволил развиться в себе этой болезни — и меня изолировали от общества. И правильно сделали, потому что с такими, как я, жить нельзя, опасно просто, я неадекватен и дик, я верю в сказки. Разве может всё это существовать на самом деле: справедливый и великий Союз, в котором орудуют антикоммунистические революционеры? Ну не бред ли?
        — Заряды заложил!  — крикнул, вбегая в зал, Пончик.  — Через пять минут бабахнет. Делаем ноги.
        — Всё, братва, отбой!  — гаркнул Гарибальди.  — Вниз! Живо, живо, живо!
        Я выронил из рук молоток и помчался за террористами следом. Бежал последним, в спину меня уже никто не подталкивал. То ли заслужил уважение, то ли просто не до меня было. Второе вероятнее.
        Мы успели отъехать всего на пару сотен метров, когда прозвучал взрыв. Был он достаточно скромен и целостности здания не угрожал. Я увидел в окно фургона, как на асфальт просыпался сонм стеклянных брызг.
        — Как ситуация?  — спросил Гарибальди Негритянку.
        — Вроде в норме,  — отозвалась та.  — Хвоста нет. Через несколько минут сменим транспорт.
        Террористы снимали с голов платки. Я тоже с удовольствием освободился от него, и так уже распутавшегося и готового слететь. Встретился глазами с Наташей — взгляд её был усталый, холодный и абсолютно чужой. Это к лучшему. Если бы она пыталась что-то передать им, искать понимания — я бы мог и дрогнуть. А теперь мне будет легче.
        Всё, подруга, ты не моя! Отрекаюсь!
        Ну что же, господа революционеры,  — объявил Гарибальди.  — Поздравляю вас с успешно проведённой акцией и объявляю горячую личную благодарность. Поверьте мне, вы внесли ещё один мощный камень в фундамент будущего справедливого демократического мироустройства.



        Глава шестнадцатая: Стержень

        Отец, точнее тот человек, который считался здесь моим отцом, сидел в кресле у телевизора и смотрел выпуск новостей. Шёл репортаж из России.
        — Безрадостно тянутся дни в многодетной семье Сергачёвых, что проживают в подмосковном Подольске,  — вещал советский корреспондент-межпространственник.  — Вот уж и новогодние праздники не за горами, а Елена Дмитриевна, мать четверых детей, что мал мала меньше, ума не приложит, что же собрать на праздничный стол. Алексей, муж Елены, сержант милиции, погиб в прошлом году. Разъярённая толпа пенсионеров, штурмовавшая местное отделение Пенсионного фонда, забила его насмерть булыжниками, пытаясь добиться ответа на законный вопрос: «Доколе пожилому человеку влачить в России нищенское существование?» Ни один из руководителей отделения к пенсионерам не вышел, лишь мужественный сержант Сергачёв честно исполнял свои нелепые обязанности по разделению белой властвующей кости от чёрного трудового мяса. За честность свою и поплатился… И вроде понятен Елене гнев простого человека труда, но не может она найти ответа на вопросы: «За что же отдал свою жизнь её супруг? Кто ответил за его безвременную кончину?» А зима в этом году в Подмосковье суровая. Денег на покупку тёплой зимней одежды для себя и детей у
Сергачёвой, бывшей работницы паспортного стола, получившей после гибели мужа инвалидность в связи с обострением сахарного диабета и вынужденной с недавних пор жить на крохотное пособие, нет нисколько. Последние ушли на скромные продукты питания. Вот и приходится Елене перешивать в детскую кацавейку старый коврик, что лет двадцать валялся в прихожей. Авось не схватит малыш воспаление лёгких — ведь гулять и снежками кидаться хочется!..
        Услышав, что кто-то вошёл в комнату, отец оглянулся.
        — А-а, ты… Видишь, что делается у вас там, в России! Смотрю и сердце разрывается. Как же умудрились правители довести страну до такого плачевного состояния!? Неужели ни капли совести ни у кого не осталось? Ой, Вить, хорошо-то как, что уехал ты оттуда! Как ты там жил — я ума не приложу. Это не жизнь, это камера пыток.
        Я усмехнулся.
        — Зачётно дурочку лепишь, ветеран хренов,  — прошипел, едва сдерживая ярость.  — Детишек пожалел, да? А псы твои бешеные, которые смерть сеют на московских улицах, разве они не за это самое борются? Не за то, чтобы здесь такой же кошмар начался, как в России? Чтобы дети с голоду умирали, чтобы матери на луну от отчаяния выли? Ты объясни-ка мне, народный артист, как ты умеешь так органично уживаться под двумя личинами: заслуженного ветерана Освободительных войн и озверевшего главаря террористов.
        По мере проговаривания мной этой эмоциональной тирады, лицо Валерия Фёдоровича делалось вытянутым и серым. Глаза округлились, нижняя челюсть отвисла. Он взирал на меня с дичайшим изумлением. Вот ведь сука лицедейская!
        — На тебе, гнида!  — не сдержался я и залепил ему от души по морде.
        Да и почему, собственно, я должен сдерживаться?
        Отец кувыркнулся с кресла и шмякнулся лицом об пол. Когда он приподнял голову, я увидел, что с его подбородка тонким ручейком стекала струйка крови.
        — За что ты так со мной, сынок?  — горестно вопросил отец.  — Что я тебе сделал?
        — Мне пока ничего!  — воскликнул я.  — Не успел. Если не считать провокации с ТАСС. Ты думал, что повяжешь меня этим, да? Ты считаешь, я такое недоразвитое ссыкло, что разбив там пару компьютеров, испугаюсь мести КГБ и уйду в партизаны? Ты вообще дебил, да? Это для тебя и твоей своры КГБ смертный враг, а для меня — надёжный друг. Понял!? Вот я включу сейчас видеокамеру, возьму молоток и буду лупить тебя по башке, а ты всех до одного сдашь мне своих шакалов. И сам явку с повинной напишешь, потому что и представить себе не можешь, как тебе будет больно.
        — Сынок, я не понимаю о чём ты! Успокойся, пожалуйста. Что с тобой произошло?
        Успокоиться — но лишь ненамного — я смог лишь после того, как хорошенько обработал его ногами. Что-то в нём захрустело, крови потекло ещё больше, но этот хрен всё равно продолжал строить из себя саму невинность.
        Мне действительно пришлось сходить за молотком.
        — Ты народу, мразь,  — шептал я, ломая короткими и хлёсткими ударами его пальцы,  — советскому народу много чего плохого сделал. Сколько крови на тебе, сколько трупов? Не считал? За каждого убитого ответишь. За каждого покалеченного. Столько же раз тебя умерщвлять буду.
        Отец уже ничего не говорил, лишь стонал. Крепкий кабан. Не колется. Ну ничего, лиха беда начало. Я без полного списка всех членов этого долбанного КОМКИ, без адресов, денежных счетов и схронов с тебя не слезу. Сутки потребуется — сутки терзать буду, неделя нужна — неделю. У меня времени полно.
        — Как в зеркале значит всё, да? Там за одно, здесь за другое. Там за коммунизм, здесь против. Все до одного, вся пятёрка в сборе. Это ж надо так совпасть! Хоть бы один выпал, а. Чего уж тут насчёт тебе соображать и сомневаться. Раз там руководишь сопротивлением, то и здесь такая же за тобой роль. Вы, уроды, небось думаете, что и я так же легко смогу войти в зазеркалье. Измениться, поменять ориентиры, стать другим человеком. Да только фигушки вам! Не такой я человек, потому что внутри у меня стержень. Ты понимаешь, Иуда, что есть такое этот стержень? А-а, да разве понять тебе! Это то, что никогда и ни при каких обстоятельствах не изменить. Не согнуть и не исковеркать. Я бы и тебе пожелал иметь такой, но слишком ничтожен ты для этого, и внутренний мир твой убог и мал. Не поместится в тебя стержень.
        После очередного удара Сидельников потерял сознание. Руки его к тому времени представляли собой кровавое месиво.


        — Ай-яй-яй, Виктор Валерьевич!  — качал головой полковник Горбунов. Я всё же сумел расслышать в его словах иронию.  — Ай-яй-яй. Как же вы так могли — родному отцу молотком пальцы ломать? Бррр! Это ж надо до такого додуматься!
        — Он мне не отец,  — отвечал я мрачно. Меня накачали какими-то успокаивающими лекарствами, я был туп и отрешён.  — Он руководитель подпольной террористической группировки.
        — На каком основании вы сделали этот вывод?
        — Он… Точнее, его двойник на той стороне, мой настоящий отец… является руководителем антикапиталистического подполья.
        — В котором вы тоже состояли?
        Он с самого начала всё знал… А, какая разница!
        — Да, в котором я состоял.
        — И по аналогии вы сделали вывод, что на этой стороне он должен возглавлять точно такую же группировку, только антикоммунистическую?
        — Точно. Да и как мне не сделать такой вывод, если я сам… ну, то есть мой двойник был здесь террористом?
        — Да,  — подтвердил кивком Горбунов,  — это так. Настоящий Виктор Сидельников, или, скажем иначе,  — первый Виктор Сидельников — был членом КОМКИ. При совершении противоправных действий уничтожен. Потому-то нас так и заинтересовала возможность вашего переселения из России в Союз. Интересные, знаете ли, перспективы, открывались. И, представьте себе, мы не ошиблись. Они начинают оправдываться.
        Горбунов выглядел чрезвычайно довольным. Как шахматист, просчитавший все ходы в долгой-предолгой партии.
        — Дело в том, что я встретил здесь всю свою Звёздочку. Всех, с кем воевал против капитализма на той стороне. Сейчас они сражаются с коммунизмом.
        — Звёздочка — так называлось ваше боевое подразделение? Да уж, здесь его так не назовёшь. По-моему, они зовут это просто «пятёркой».
        — Ну и что же получается? Если Звёздочка там и здесь одинакова, то и руководитель у организации один и тот же.
        Горбунов задумчиво и с плохо скрываемым азартом вертелся на вращающемся кресле.
        — Логично,  — кивнул он.  — Очень логично. Но, к сожалению, Валерий Сидельников не руководитель подполья. Он досконально проверен, за ним нет ничего. Это добропорядочный ветеран, человек, беззаветно преданный советскому строю. Имя руководителя террористов нам известно, это некто Марк Сапрыкин, бывший руководитель аналитического подразделения одного из отделов КГБ. Да, представьте себе, это наш бывший сотрудник. Может быть, поэтому нам до сих пор и не удаётся его обезвредить. Он глубоко законспирирован, местонахождение его неизвестно. Человек он очень умный, осторожный, расчётливый и безжалостный. Абсолютный маньяк. Поединок с ним — изматывающее противостояние, должен вам признаться. Но, как вы сами понимаете, сколько верёвочки не виться, конец всё равно найдётся. Рано или поздно мы его достанем. Как видите, Виктор, не всё в наших параллельных реальностях так уж зеркально.
        — Я хочу, чтобы мне вернули моё старое имя. Виктор Сидельников — предатель Родины. Я хочу быть тем, кем я был всегда. Меня зовут Виталий Шаталин.
        — Ну, с этим проблем, я думаю, не будет. Изменить имя — это законное желание советского человека.
        — Что вы будете делать с этой бандой? С Гарибальди и его подручными?
        — Хороший вопрос, очень хороший. Гарибальди нас чрезвычайно интересует. Это наиболее дерзкий и свирепый террорист, ликвидация его была бы большим успехом в нашей деятельности.
        — Я знаю их всех. Их имена, их повадки, их образ мыслей. Мы можем взять их в два счёта.
        — Я очень рад вашему настрою, Виталий. Очень. С вами мы серьёзно продвинемся в антитеррористической деятельности. Ваше появление в Союзе — знак судьбы. Мы тотчас же начнём с вашей помощью разработку операции.
        — Никакого суда, товарищ Горбунов! Их необходимо уничтожить, всех до одного. Из поганого ружья ржавыми пулями. Уж я-то отлично знаю, на что они способны.
        — Ну, обещать уничтожение без суда я вам не могу. Мы всё-таки в правовом государстве живём. Но судебное решение по ним может быть только одно: смертная казнь.
        — Давайте приступим!
        — Вот слова патриота! Непременно, Виталий, непременно. Вы пойдёте работать в Комитет Государственной Безопасности?
        На этот раз я не раздумывал.
        — Да!
        — Замечательно! Прямо сейчас мы спустимся на этаж ниже, где располагается наш оперативный штаб и приступим к разработке детального плана ликвидации подразделения Гарибальди. Ну а затем, я полагаю, надо отправить вас на учёбу в нашу Высшую школу. У вас прекрасный опыт, который, безусловно, поможет вам в работе, но без базовых знаний тоже никуда. Три года — это небольшой срок. Тем более что учёба не помешает вам принимать практическое участие в наших контртеррористических операциях.
        — Я готов!  — лишь выдохнул я в ответ.
        Мы поднялись.
        — Виталий!  — остановил меня Горбунов.  — Насколько мне известно, одна из террористок, Кислицина Наталья, достаточно близкий вам человек. Возможно, вы не хотели бы причинить ей вред. Я могу это понять. Если вы хотите, то мы можем учесть это обстоятельство при планировании операции. Провести отдельное задержание, или как-то изолировать её… Ну а потом сила любви и советская медицина могли бы сделать из неё человека. Полноценного советского гражданина.
        Я даже не собирался раздумывать над этим предложением.
        — Прошу вас никаких особых обстоятельств не учитывать. Мне безразлична эта девушка. В ней нет стержня, она недостойна коммунизма.


        Возвращаться домой я, разумеется, не собирался. Поехал на комбинат, где написал заявление о кратковременном отпуске по личным обстоятельствам и попросил в профкоме выделить мне комнату в общежитии. За прогул, целиком и полностью вынужденный, меня даже не пожурили. Словно его и не было. Вероятно, Горбунов, как я и просил, уже позвонил и объяснил, что я отсутствовал по государственной надобности.
        Комнату мне выделили тотчас же. Через час я уже открывал дверь в просторные пролетарские апартаменты. «Комната в общаге» оказалась приличной однокомнатной квартирой с санузлом и кухней. Никаких соседей. Я ополоснулся под душем и завалился спать.
        Операция по захвату Гарибальди и его банды была запланирована на ближайшие дни. Вместе с Горбуновым и ещё тремя сотрудниками госбезопасности мы разработали её детальный план. Точнее, его предложил я, а они молча согласились. Мне отводилась роль подсадной утки. Если коротко, то всё должно было выглядеть примерно так: мы встречаемся с Натальей, я изображаю из себя прозревшего человека, проклинаю коммунизм и настоятельно требую проведения очередной акции. Соглашаются на неё террористы или нет — это другой вопрос, но очередной виток сближения между нами произойти обязан. Какая-то дружеская встреча за выпивкой, поход в театр или на рыбалку. Когда всё подразделение оказывается в сборе, я отсылаю в КГБ эсэмэску. По сигналу телефона они отслеживают моё местонахождение и срочно мобилизуют специальный контртеррористический отряд, который у них всегда наготове и только ждёт сигнала к выступлению. Ну а дальше — дело техники. Будут сдаваться — брать живьём, нет — валить на месте. Угроза моей жизни? Да чёрт с ней, с угрозой, я и жизнь отдам за коммунизм, только бы этих нелюдей выловить.
        В беспокойном, но всё же азартном воодушевлении прошли два дня. Необходимость совершения каких-то непростых и опасных действий после многомесячного расслабона отчасти напрягала, но в гораздо большей степени радовала. Адреналин, про который плёл свою чушь Гарибальди, он действительно бурлит, но совершенно в другом преломлении. Это не значит, что тебя возбуждает любая опасность, какой бы ни была её природа, это значит, что тебя возбуждает благородная опасность. Правильная. Справедливая. В общем, направленная на окончательную победу марксизма-ленинизма.
        На улицу я вышел лишь раз — за продуктами. Всё остальное время готовился к операции: отжимался, бегал вокруг кровати, наклонами качал пресс. Мышцы предательски завыли — размякли без дела. Ничего, ничего, скоро войду в тонус. Это даже здорово, что повоевать придётся и здесь. Главное — что за правое дело.
        Утром третьего дня мне, наконец, позвонили. Был это не Горбунов, а какой-то неизвестный человек, и слова его оказались неожиданными. Он не сообщил о начале операции, а предложил поехать вместе с сотрудниками органов госбезопасности в морг. На опознание.
        — За вами заедут,  — сообщил он.
        — Подождите, подождите!  — запротестовал я.  — Вы что-то напутали. Соедините меня с полковником Горбуновым, у меня к нему важный разговор. Мы должны начать с ним операцию по захвату террористов.
        — Операция уже проведена. Вам необходимо опознать трупы.
        Я обомлел. Как проведена? Кто отдал приказ? Что за гнусное надувательство?
        На Горбунова, который встретил меня в морге, чуть не накинулся с кулаками.
        — Да как вы могли!  — выговаривал я ему всю злобу.  — Так кинуть! Так вы что же, воспользовались моей информацией и сделали всё без меня!? А как же заседание в оперативном штабе, как же планирование операции?
        — Успокойся!  — довольно жёстко одёрнул меня тот. Оказывается, он был уже со мной на «ты».  — Мы действительно хотели действовать по первоначальному плану, но на следующий день провели ещё одну планёрку. И всё изменили. Вариант с подсадной уткой не подходил.
        — Почему?  — не понимал я.  — Ведь я стал у них своим.
        — Ты ушёл из дома. Избил отца. Где гарантия, что они про это не узнали? Твоя сестра Даша — близкая подруга Стрекозы. Вероятность того, что террористы осведомлены о твоём срыве, крайне высока. Мы не могли рисковать твоей жизнью.
        — Да не было никакого риска,  — уже спокойнее, но ничуть не горше говорил я.  — Я бы всё объяснил, появись необходимость.
        — К тому же сомнения возникли и на твой счёт. Вдруг твой визит в КГБ — часть хорошо спланированной операции террористов?
        — А, вот с этого бы и начинали! Вы не поверили мне.
        — Мы поверили тебе.
        — Но не полностью! С фигой в кармане.
        — Это наша работа. Мы должны принимать во внимание все варианты.
        — И что же показала ваша операция: я не часть террористического плана?
        — Виталий,  — проникновенно произнёс Горбунов, опуская руку на моё плечо,  — лично я никогда в тебе не сомневался. Ведь ты человек со стержнем. Но ты должен понимать, что не всё делается и будет делаться по твоему хотению. Спецслужбы — это жёсткая система. Она не терпит самовольства, ей надо подчиняться.
        Мы шли по длинному коридору в помещение с трупами. Я, Горбунов, ещё двое.
        — Наверняка захват прошёл не так как надо!  — бросил я в сердцах.  — Так всегда бывает, когда отступаешь от первоначального варианта. Среди ваших людей есть жертвы?
        — Увы, есть. Но они знали, на что идут. Захватов, кстати, было несколько. Всех брали по одному.
        — А бандиты? Они все уничтожены?
        — К сожалению, нет. Антон Самохин по прозвищу Гарибальди от нас ускользнул. Игорь Камольцев, он же Пончик, и Виктория Снежкина, она же Негритянка, застрелены. Наталья Кислицина, Стрекоза, покончила жизнь самоубийством.
        Я не дрогнул. Не моргнул даже. Ноль эмоций. Молодец!
        — Живым взят лишь Никита Костиков. Как ты и предполагал, он оказался связан с террористами. Сейчас даёт признательные показания. Впрочем, насколько можно судить, он знал очень мало и лично в терактах не участвовал. Некто Арсений Брызгалов, которому ты отводил роль звеньевого в КОМКИ, по аналогии с Россией, в Советском Союзе не рождался. Да, вот так,  — заметив моё недоумение, пожал плечами Горбунов.  — Арсениев Брызгаловых у нас хватает, но они не двойники твоего Брынзы. Совершенно другие люди.
        Вот ведь, гнида удачливая! Там нагадил, а здесь умудрился не родиться. Везунчик, мать твою! Надо было всё же порешить его в России. На бизнесмена Сидельникова нет надежды.
        Они лежали в ряд под белыми простынями. Почему-то пятеро.
        — А ещё двое?  — кивнул я.
        — Случайные жертвы,  — повёл бровями Горбунов.  — Без них тоже не обошлось.
        Никто из медперсонала снимать простыни с лиц убитых не собирался. Открывший нам дверь санитар топтался в стороне. Я задирал ткань самостоятельно.
        — Да, это Бело… Негритянка.
        — Да, это Пончик.
        — Да, Стрекоза.
        Я был спокоен, абсолютно спокоен. И очень радовался этому обстоятельству. Стержень внутри, стержень спасает от эмоций.
        Одна предательская мыслишка где-то на периферии сознания всё же вылезла на поверхность. «Вот и снова я тебя убил» — холодно, бесстрастно пронеслась она по закоулкам осмысленности и затихла, придавленная и уничтоженная моей волей.
        Я сильный. Я могу и без тебя. Я даже знать не хочу, была ли ты на самом деле беременна.



        Глава семнадцатая: Служу Советскому Союзу!

        Вечер выпускников Высшей школы КГБ имени Феликса Эдмундовича Дзержинского проходил в шикарном московском ресторане «Прибалтика». Шёл июль 2029-го года, лишь несколько дней как завершились государственные экзамены, будущее манило новыми ожиданиями, светлыми перспективами и увлекательной, ответственной работой.
        К шести вечера в ресторан стали подтягиваться выпускники. Отутюженные костюмы, яркие галстуки, выбритые щёки. В основном — с жёнами и подругами.
        — Эй, слушай, дорогой, почему без прекрасной половины?  — ещё издалека махал мне рукой Нодар. Однокурсник, сын министра внутренних дел Грузинской ССР. Хороший парень. За локоть, вся нарядная и цветущая, его держала молодая жена — балерина Большого театра.
        — Да страшно, друг!  — отозвался я с улыбкой, хотя все эти вопросы уже начинали надоедать.  — Вдруг отобьёшь.
        — Ай, знаешь, хорошо, что боишься!  — рассмеялся Нодар.  — Перед кавказскими мужчинами устоять невозможно. Вот у Регины спроси, она подтвердит.
        Регина смущённо понурила взор. Симпатичная. Рад за Нодара. За всех рад — за себя особенно. Лейтенант… есть что-то твёрдое, основательное в этом слове. Должно быть, именно к этой основательности я и стремился всю жизнь.
        Днём в актовом зале нам вручали дипломы об окончании учебного заведения и удостоверения о присвоении офицерского звания. В президиуме заседал весь цвет Госбезопасности — старые, прожжённые волки, за плечами которых огонь, воды и пороховые газы деятельной службы на благо советского государства. Благородная седина, элегантная выправка — любо-дорого посмотреть на живых легенд разведки. Приехал и партийный босс — первый секретарь Московского городского комитета КПСС, член Политбюро ЦК КПСС Григорий Явлинский. Никого значительнее не прислали. В кулуарах на эту тему язвительно перешёптывались: не в почёте, мол, ныне органы Госбезопасности, положили на них партийные шишки. Эх, был бы жив Романов… О тщательно скрываемой от широкой общественности смерти генерального секретаря у нас говорили в открытую, правда шёпотом.
        Но праздник есть праздник и даже не в меру либеральным коммунистам из Политбюро его не испортить. Торжественно зачитывал ведущий церемонии, ректор Высшей школы имена выпускников: под гром аплодисментов поднимались мы, гордые и смущённые, на сцену, чтобы получить заветные корочки.
        — Виталий Шаталин!  — объявили моё имя.
        Я не ожидал, что будет так волнительно. Даже пол заплясал под ногами, когда торопливо взбегал по ступенькам на сцену.
        — Виталий не просто отличник учёбы,  — похвалил меня между тем ректор,  — а ещё и секретарь партийной организации курса. Замечательный студент! Уверен, он станет и прекрасным сотрудником.
        Старичок Явлинский при упоминании партийной организации оживился и, когда пришёл его черёд пожимать руку, сделал это с особым вниманием и даже теплотой.
        Я постарался ответить любезностью на любезность. Всё-таки двойник за двойника не ответчик. В конце концов, российская капиталистическая действительность — это сбой, тупик в развитии вселенских причинно-следственных связей. Настоящая история происходит здесь. Будем считать, что он не виноват за свою копию-либерала на той стороне. Тем более что даже там она практически позабыта.
        — Служу Советскому Союзу!  — торжественно, с дрожью в голосе объявил я в зал. Даже слёзы на глазах выступили.
        Там, в зале — я мимолётно выловил лицо из толпы — приветственные знаки делал мне полковник Горбунов. До конца церемонии он не досидел — должно быть, позвали дела.
        Три года учёбы пролетели незаметно. Никогда бы не подумал, что учёба в Высшей школе КГБ может быть таким увлекательным делом! Вся мишура, вся анархистская пена окончательно схлынула с моей сущности и открыла во всей красе убеждённого государственника. Надо, надо защищать наше государство рабочих и крестьян от хаотичных попыток асоциальных дикарей превратить его в прах. Один раз, на той стороне, коммунисты уже дали маху, доведя себя до такого жидкого состояния, что позволили заползти в самое сердце государства бубонной чуме, которая в одночасье уничтожила его. Мы не имеем права повторить то же самое здесь. В таком случае человечество вообще недостойно жизни.


        К некоторому моему удивлению, за время учёбы семья Сидельниковых не оставляла попыток вернуть меня в своё лоно. Уже через пару месяцев ко мне в общежитие (комната, а точнее две, оказались ещё более благоустроенными, чем в заводской общаге) припёрлась Даша. И откуда только узнала, что я живу здесь? На комбинате, должно быть, сказали — мне ведь давали там характеристику для Высшей школы. Выглядела так называемая сестра грустной и потерянной. Она проходила по обвинению в пособничестве в деле об организованных террористических бандформированиях, но отделалась условным сроком то ли на полтора, то ли на два года. Чего уж говорить: советский суд — самый гуманный суд в мире.
        — Мать плачет, не останавливается,  — присев на краешек кровати, передавала она мне новости «из дома».  — Слёзно просит, чтобы ты вернулся.
        — Она мне не мать,  — отвечал я сурово.  — И ты мне не сестра. Я вас знать не знаю.
        — Вить, она же не переживёт этого! Она и так едва руки на себя не наложила, когда того Витю убили, а сейчас и вовсе с ума сходит.
        — Вот!  — показал я ей новый паспорт, развернув его на странице с именем и фотографией.  — Меня зовут Виталий. Виталий Шаталин. И я, милая девушка, не понимаю, о каком Викторе идёт речь. Прошу оставить меня в покое!
        Потом она ловила меня у входа в учебный корпус ещё пару раз. Бежала за мной, не обращающим на неё внимание, и торопливо рассказывала о том, что отец зла на меня не держит, что руки у него зажили, и что он даже не вспоминает о произошедшем. Скороговоркой проговаривала, что мать положили в больницу и от тоски по сыночку совсем ей плохо и тошно.
        — Обнять тебя перед смертью хочет,  — пыталась она меня разжалобить.
        Я на эти провокации не реагировал.
        А вскоре ко мне заявилась и сама мать. Она ждала меня на скамейке у общежития, окликнула, с трудом поднялась, опираясь на палочку. Во мне шевельнулась неуместная вежливость, и я остановился поговорить с ней.
        — Сынок, ты уж уважь меня, не прогоняй!  — вытирая слёзы, зашептала она.  — Извелась я вся, заболела вот сильно. После смерти Вити еле оправилась, а после твоего ухода совсем подкосило. Возвращайся, сынок!  — зарыдала она вдруг, и плечи её заходили ходуном от всхлипов.  — Не могу я без тебя.
        — А что же боженька не утешает?  — спросил я цинично. Жалеть эту женщину я не собирался.
        — Боженька велит прощения у тебя попросить. Прости меня, солнышко моё, если обидела я тебя чем! Как мне вину искупить?
        — Да что ж какие вы все слабые, а?!  — воскликнул я в сердцах.  — Как же жить так можно? Женщина, я не ваш сын! Не ваш, понимаете? Обратитесь к психиатру, пожалуйста, он выпишет вам хорошие лекарства.
        — Да как же не сын?  — заплаканная женщина смотрела на меня недоумённо.  — Это ж всё одно, все параллельные реальности, всё одно. И разницы нет в них никакой. Везде мы одно и то же. Везде мы — это мы. Сын ты мой, сын! А по-другому и не может быть.
        — Ну хорошо,  — проклиная себя, я даже что-то вроде жалости испытал к этой сумасшедшей,  — почему же вы такая скорбная и убитая ходите? Ведь я жив, здоров — разве мало вам этого? Живите спокойно.
        — Дай поцелую тебя, сынок!  — бросилась она ко мне, решительно собравшемуся скрыться от неё за дверями общежития.  — Один раз только!
        И я зачем-то позволил.
        — Вот нет у тебя детей своих,  — шепнула она, порывисто обняв меня и целуя в щёку,  — и не понимаешь ты, как же это всё тяжко.
        На меня нахлынули гадкие эмоции, и я торопливо поспешил ретироваться.
        — Люблю тебя, Витенька!  — кричала она мне в спину.  — Всё равно ты всегда будешь моим сыном.
        Через пару недель после той встречи пришла эсэмэска от Даши: «Умерла мама. Придёшь на похороны?» В тот же день я сменил номер телефона.


        — Ба, вот это встреча!  — возвышался надо мной грузный мужик с генеральскими погонами на кителе. Рукав левой руки был просунут у него под ремень.  — Витёк, точно?
        — Генерал Дробышев?  — удивился я неожиданной встрече.  — Очень рад, Виктор Васильевич!
        — Ага, помнишь? Мальорка! Рымбаева! Подожди, ты Витёк или не Витёк?
        — Виталий.
        — А, всё равно Витёк. Значит, не ошибся. Это хорошо, а то что-то сбои начала память давать в последнее время. Старость, видимо.
        — Ну что вы, какая старость! Вы ещё вон какой крепкий.
        — Ты как здесь? Выпускник что ли?
        — Так точно!
        — Ну молодец. Гляди-ка, в Высшую школу КГБ подался! Не дурак. Распределение получил?
        — Получил. Отдел специальных проектов.
        — Ого, засекреченная элита! Даже я не вполне представляю, чем там занимаются. Далеко пойдёшь. Ну что, время есть выпить, или танцы-шманцы зовут?
        Времени было с избытком, танцы меня не привлекали. Мы заказали бутылку виски и уселись за свободный столик. Я разлил напиток по рюмкам.
        — Куда отправляют-то?  — спрашивал меня генерал.  — Или ты на правах блатного в Москве остаёшься?
        — Нет, какая Москва! Порт приписки — Африка. Южный сектор.
        — Мда… Это жопа!
        — Серьёзно?
        — Да не, шучу, ничего такого страшного нет. Обычная антисоветская муть — дикие банды негритосов. То коммуниста завалят, то диверсию на руднике проведут. Рутина. Бывал я там наездом. Жить можно. Погода только противная. Днём беспрестанно потеешь, ночью зуб на зуб не попадает. Ну, бытовые условия соответствующие. Как ни стараются там цивилизацию поднять, советский стиль жизни наладить, негритосам всё равно по деревьям скакать хочется. Но ты не бери в голову. Если есть желание добрые дела делать, все трудности ерундой покажутся. Но помни: добрые дела надо делать беспощадно! Человека только так можно обратить в счастье.
        Признаться, я совсем не парился о будущем месте работы. Хотя генерал был не первым, кто выражал мне сдержанное сочувствие по поводу моей бессрочной командировки в Африку. Будь что будет, мне везде интересно коммунизм строить. Главное, чтобы людям хорошо жилось.
        Знал я, что многие мои однокурсники блатом всё же пользовались. Тот же Нодар оставался в Москве, поближе к Большому театру. Ещё один однокурсник, молдаванин Володя Друцэ, получил распределение в Ленинград. С какого хрена, по каким связям — непонятно: он всегда утверждал, что был сыном пастуха. Ну да ладно, желаю им удачи. Москва с Ленинградом — они ведь тоже не бог весть какие спокойные места. Там, глядишь, ещё больше дерьма придётся разгребать.
        — Ну а вы как сами?  — сменил я тему.  — Чем занимаетесь?
        — Чем занимаюсь?  — как-то язвительно усмехнулся он вдруг.  — Да переворот готовлю!
        Я деликатно улыбнулся шутке.
        — Серьёзно говорю!  — наморщился на мою улыбку генерал.  — Если такая херотень продолжится, то всё Политбюро надо гнать из Кремля к чёртовой матери без малейшего сожаления. Ты представляешь: в семи республиках Союза первые секретари местных отделений Компартии приняли постановления о разрешении однополых браков! Ты только вдумайся в это: советская власть гомиков плодить решила!.. Нет, это никуда не годится! «Это решение продиктовано желанием учитывать местную специфику…» — пародийным голосом процитировал он строки из какого-то партийного постановления. Какая в жопу специфика, они о чём там думают! Мы кого через пару лет в армию набирать будем? А кроме этого, что означает это разрешение? Оно означает, что этим гомикам, раз их официально признают мужем и женой — тьфу ты!  — позволят воспитывать детей. Детей, представляешь! Наше будущее! А я, между прочим, всегда говорил, что в ЦК проникли пидары. Самые настоящие либеральные пидары! Кошмар, блядь!
        Некоторые недавние решения партийной верхушки страны и у меня вызывали недоумение. Конечно, не такое буйное, как у генерала. Я всё же старался относиться к ним с пониманием — решения власти надо уважать.
        — Дальше — больше!  — продолжал изливать свою боль Дробышев.  — В восемнадцати республиках, включая Польшу с Венгрией, которые исконно советские, ввели в обращение денежные единицы. Ну ёпэрэсэтэ, это же чудовищный шаг назад! «В целях эксперимента», видите ли. Какие-то долбанные экономисты свои доводы привели. Якобы не справляется мировая экономика без денежных масс, перекосы там и тут. Но это же чушь, преступная чушь! За такие речи надо моментально расстреливать. Мы только-только достигли настоящего экономического коммунизма, отказались от денег, и тут же пошла обратная волна. Я бы понял, если бы это предлагали какие-нибудь америкосы. Так нет же: эти идеи проталкивают самые ядрёные коммунисты в Кремле. Ну, блядь, самоубийство же это, как вы не поймёте, дебилы! Самое настоящее самоубийство! Что за этим последует? Возрождение частнособственнических отношений. Сначала в слабой форме, потом и сильнее. Раз появились деньги, то они начнут у кого-то оседать в большем количестве, чем у других. И вот вам снова неравенство! И вот вам снова социальная несправедливость! И вот вам снова капитализм во всём
своём убожестве!
        Мне оставалось лишь согласиться с доводами генерала.
        — И главное дело,  — распалялся он,  — прикрываются именем Романова. На всех постановлениях стоит его подпись. Нет уж, дорогие, либо признавайтесь на весь мир, что Романов уже на том свете, либо подписывайтесь сами. А лучше всего — прямиком на пасеку! Нет в вас государственного понимания, растеряете вы все наши завоевания! Да и кто там сейчас заседает-то, в Политбюро? Явлинский тот же — видел его, наверное. Скользкий мужик, сомнительный коммунист. Кириенко, Немцов — кто вообще пустил туда этих старых либеральных пердунов? Как там оказались эти недоразумения? У них же на лбу написано, что на коммунистическую идею они срать хотели. И ведь главное известно, что на той стороне, в капиталистической России, их двойники — ярые либералы-западники.
        — Да, это так,  — подтвердил я.
        — А у нас, представь, это тщательно скрывают. Вот ты это знаешь, благо оттуда сбежал, да я, так как всё-таки имею доступ к закрытой информации. Ну, ещё несколько человек. Хотя наверняка ты подписку давал о неразглашении этого факта.
        — Да, что-то такое подписывал.
        — Так если они на той стороне либералы, с какого же хрена они на этой станут коммунистами!? Ой, Витёк, помяни моё слово, серьёзные испытания нас всех ожидают. Чудовищные испытания. Если не предпринять каких-либо опережающих мер, накроется весь наш выстраданный коммунизм медным тазом.
        По идее, сразу после этого разговора я должен был написать докладную на имя руководителя Комитета Государственной Безопасности и изложить в ней все сомнительные высказывания, которые допустил в беседе со мной известный боевой генерал. Разумеется, я этого не сделал. Потому что понимал: в словах его таится правда.


        Через две недели, отказавшись от отпуска, я вылетел в Африку. В общих чертах работа была мне понятна, более детально с нюансами меня познакомил руководитель Африканского бюро КГБ, которое размещалось в Найроби, столице Кенийской ССР, генерал-майор Николай Шемякин. Разговор с ним получился чрезвычайно коротким, на всё про всё — не больше пяти минут: из кабинета я вышел в должности командира Специального подразделения «С», в задачи которого входила борьба с проявлениями антикоммунизма на территории одиннадцати советских республик, расположенных в южной части Африканского континента.
        — Специфика?  — усмехнулся Шемякин на мой единственный вопрос.  — Специфика предельно проста: мочи всех, кто против нас — и будешь прав.
        Через день буйной жарой африканского лета меня приветствовала столица Южно-Африканской Советской Социалистической Республики Претория. Подразделение, которое меньше суток назад мне довелось возглавить, базировалось именно здесь. Признаться, я ожидал, что в моё подчинение поступили значительные людские и военно-технические ресурсы, но на деле всё оказалось гораздо скромнее. Подразделение вместе со мной насчитывало 25 человек. Редкостные головорезы с неоднократными судимостями. Как выяснилось, служба в подразделении, литеру в названии которой все расшифровывали не иначе как «Смерть», представляла собой что-то вроде ссылки и штрафбата. Проштрафившиеся десантники, сорвавшиеся с катушек морские пехотинцы, разжалованные в рядовые и сосланные в Африку офицеры всех родов войск — с таким сложным контингентом мне предстояло работать.
        Достаточно быстро я понял, по какой причине эти парни оказались здесь. Во-первых, проблемы психологического плана — социофобия, безудержная ярость, склонность к насилию. Во-вторых, что являлось прямым продолжением первого пункта,  — способность с удовольствием исполнять самые грязные приказы. А приказы здесь приходилось издавать грязнее некуда. Задачи перед подразделением стояли простые: физическое уничтожение любых антикоммунистических сил.
        Уже в первую неделю работы я столкнулся с необходимостью принимать непростые решения. Например, расстрелять пойманного за распространение прокапиталистических листовок пятнадцатилетнего паренька на глазах его старшего брата, тоже подозревавшегося в антикоммунистической деятельности. Расстрелять и пригрозить расстрелом всех родственников для того, чтобы брат выдал нам всю свою недоразвитую боевую ячейку.
        Парни из подразделения, встретившие нового командира настороженно и подчинявшиеся поначалу с явной неохотой, именно после этого случая зауважали меня: без малейших колебаний вывел я этого негритёнка вместе с брательником на задний двор нашей казармы и дал команду к расстрелу. Рыдающий брат убитого уже через десять минут назвал нам поимённо всех членов группировки, адреса конспиративных квартир и частных домов, схроны с оружием и запрещённой литературой. Тем же вечером мы провели удачный рейд и ликвидировали всех до одного боевиков этой антикоммунистической бригады. Сам информатор, к несчастью, дрогнул и предпринял попытку к бегству, которую мои парни своевременно пресекли автоматной очередью.
        — Крепкий орешек!  — отозвался обо мне вполголоса, полагая, что я его не слышу, Егор Бузин, один из самых забубенных сорвиголов нашего подразделения, трижды судимый за превышение полномочий (отправлял кого-то сгоряча на тот свет) бывший офицер-десантник.
        Остальные члены подразделения лишь уважительно покивали головами. С тех пор на взаимопонимание с ребятами я не жаловался.
        По запаху ветра, по цвету неба, по взглядам встречающихся на улицах людей я понимал одно — все представления о юридических законах здесь мертвы. Единственный закон — это ты сам. Звёздное небо над головой и нравственный императив в груди.
        Есть работа, есть долг перед страной, есть вера в светлое будущее — а всё остальное второстепенно. Дружба, любовь, ещё что-то там высоконравственное — эти понятия произрастают из дремучего прошлого человечества. Они — атавизм его первобытнообщинного периода. При коммунизме, как мне кажется,  — хотя это моё личное мнение, расходящееся с линией Партии — вполне возможно обойтись и без всего этого. Я понимаю, у меня на душе ожоги, оттого я так суров ко всем проявлениям нежности, но если разбираться по сути — что я потерял без них? Да ничего стоящего. И пусть тот, кто рискнёт утверждать обратное, провалится в геенну огненную.
        Нет в моём сердце жалости к врагам коммунизма! Все до одного сдохнут.


        По истечении нескольких месяцев работы в подразделении «С» я неожиданно понял, что настоящего антикоммунизма в этих курируемых нами африканских республиках, было не так уж много. Мы мотались из ЮАР в Зимбабве, а оттуда в Мозамбик и Анголу, совершали рейды по городам и деревням, бомбили с воздуха партизанские отряды и незаконные демонстрации, брали заложников, расстреливали без суда и следствия террористов, и я видел, что с либерально-буржуазными доктринами все эти чернокожие люди знакомы так же слабо, как и с коммунистическими. Суть протеста, выражавшего в них в форме противозаконной деятельности, скорее, носила исключительно анархистский характер. Эти дети джунглей плохо ладили с городской цивилизацией белых, плохо понимали её. Им, а точнее наиболее диким из них, было свойственно природное неподчинение системе — любой системе, а вовсе не советской — которое и выражалось в обыкновенной преступной деятельности.
        Да, по сути, весь местный антикоммунизм — всё же достаточно скромный в абсолютных цифрах, не так уж много на территории одиннадцати республик имелось антиправительственных группировок — был продолжением криминальной сущности буржуазного мира. Те, кто был преступным авторитетом при капиталистах, становился антикоммунистом при советской власти. Подливала масла в огонь и местная милиция, которой зачастую просто в лом было бороться с преступными группировками обычными законными средствами и которая нет-нет да приписывала им от балды идеологическую, антисоветскую направленность — для того, чтобы окончательно избавиться от них с нашей беспощадной помощью.
        Осознав это, я не перестал, однако, браться за работу, которая по всем признакам не входила в мою компетенцию. Борьба с преступностью — это тоже борьба с антикоммунизмом, если уж на то пошло. Простой человек, который не видит эффективности от усилий власти в борьбе с криминалитетом, рано или поздно перейдёт на другую идеологическую платформу. Станет если и не антикоммунистом, то равнодушным мещанином-пофигистом, что порой ещё страшнее. Ведь коммунизм, в первую очередь, это общность неравнодушных людей. Власть должна обеспечить человеку спокойное проживание и достойную трудовую деятельность — только тогда человек будет испытывать к ней уважение. Нет, мы брались за всё.
        И результаты имелись, результаты радовали. Советская Африка была куда более цивилизованным континентом, чем Африка капиталистическая, поставленная миром белых буржуинов в абсолютно скотское, нищенско-бесправное положение. Я ходил по советским африканским городам, видел улыбающихся образованных людей, хорошо говорящих по-русски, обеспеченных работой, бесплатной медициной и образованием, видел здоровых детей, без страха взирающих на мир, видел счастливых матерей, которым не было нужды беспокоиться о пропитании детей, и отчётливо понимал, что мы, коммунисты, пришли сюда с благой миссией, что мы несём добро. И пусть мои парни грубы и не отёсаны, пусть они психованы и зачастую неадекватны, пусть они совершили в жизни массу ошибок, пусть я сам погряз в крови и покрылся чёрствой коростой, но, покарай меня все силы природы, мы здесь нужны! Мы санитары леса, мы очищаем территорию от падали, а какими средствами мы избавляемся от неё — это уже второй вопрос. В белых перчатках двери коммунистического рая человечеству не откроются, кому-то нужно и замараться. Пусть лучше это будем мы, проклятые и пропащие
государевы люди, чем простые и трудолюбивые жители этой прекрасной планеты. Пройдёт время, человечество навсегда избавится от корыстной скверны стяжательства, заживёт единой и сплочённой семьёй и навсегда забудет о том, через какие изгибы и ломки ему пришлось пройти к этой простой, понятной и удивительно счастливой жизни. Лично я не претендую на то, чтобы моё имя осталось в людской памяти.


        Первый отпуск у меня случился лишь через три года. Не то чтобы не отпускали, но вроде как работа требовала присутствия, да и не очень-то хотелось. А тут вдруг потянуло развеяться. На мировые курорты ехать категорически не хотелось, у меня и так здесь был постоянный курорт; захотелось в зиму. Чтобы снегопад, чтобы морозы, чтобы снеговики под окнами дома. Решил съездить на месяц в Москву. Если же и там будет недостаточно холодно — в связи с усовершенствованием столичного климата зимы в Москве бывали в последние годы на редкость тёплые, а порой и бесснежные — рвануть ещё севернее: в Архангельск, в Сыктывкар. Там зимы пока что надо.
        Буквально за пару дней до вылета в Москву мы проводили очередную спецоперацию. Обыкновенная рутина, впрочем, обернувшаяся забавным поворотом. Милиция одного из шахтёрских посёлков на севере ЮАССР вступила в перестрелку с группой неизвестных личностей. Те укрылись в небольшой заброшенной шахте, вот уже лет двадцать не эксплуатировавшейся. Должно быть, плохо знакомые с местными особенностями рельефа бандиты предполагали, что смогут выйти по подземным туннелям в безопасное место и скрыться от погони. Но туннели закончились тупиками, и банда стала прорываться наружу через основной вход. Первую атаку с серьёзными потерями в личном составе милиционеры отбили, а от последующих решили отмазаться: в срочном порядке вызвали моё подразделение.
        Мы прибыли туда на закате дня и, оценив обстановку, решили выкурить террористов из шахты не дожидаясь прихода ночи. Ночь — это штука ненадёжная, много чего там неконтролируемого может произойти. Осмотрев окрестности, мои ребята обнаружили на железнодорожном разъезде в километре от шахты небольшой состав с мазутом — пять вагонов. Да, в окраинном Союзе ещё добывали кое-где нефть и использовали нефтепродукты для хозяйственной деятельности. И угольная промышленность в отдельных республиках функционировала. Сопровождавший его экспедитор на ломаном русском объяснял, что груз направляется на юг республики, в орденоносный колхоз «Заветы Манделы», однако никаких сопроводительных документов не имел. Такое разгильдяйство, кстати, было вполне характерно для Африки, пусть и советской: и самолёты здесь летали не по расписанию, и меню в ресторанах не всегда соответствовало напечатанному.
        На хрена колхозу мазут, да ещё без документов, справедливо решили мои ребята и по заброшенной, но вполне сносной железнодорожной ветке пригнали состав непосредственно к шахте.
        — Шайтан!  — озвучил предложение бойцов подразделения Бузин.  — Есть идея!
        Вот уже года полтора ребята звали меня Шайтаном. Я не возражал. Более того, мне это льстило. Всё-таки старое погоняло — оно как родимое пятно: как не выводи, всё равно проявится.
        — Пацаны такой расклад предлагают,  — продолжал он.  — Почему бы нам не слить мазут в шахту, да и не поджечь? Вот тебе и решение проблемы.
        Я задумался.
        — Да ладно, чё ты,  — стали уговаривать меня парни.  — Сколько мы их тут сторожить будем? Не спускаться же туда в темноте под пули. А гранатами бесполезно, мы пробовали. Там ответвления от центрального ствола имеются, они в этих катакомбах и засели. Взрывы их не достают. А мазуту что — растечётся. Не сгорят — так от гари задохнутся.
        — А что,  — согласился я,  — дельное предложение. Приступаем!
        Парни напрягли местных рабочих, те притаранили насос, и через пару часов мазут был слит в шахту. Парой фугасов мы его воспламенили.
        Закурив, стояли и слушали крики, которые почти сразу стали доноситься до поверхности. Гадали, сколько в шахте пряталось человек.
        — Пятеро-шестеро, не больше!  — делал предложение один.
        — Нет, не меньше дюжины,  — предполагал другой, когда крики вдруг неожиданно усилились.
        В какой-то момент и вовсе начало казаться, что там плавится не меньше тридцати террористов — такими звучными и отчаянно многоголосыми сделались вдруг эти вопли.
        Но вскоре стали стихать. К тому времени наступила ночь, мы стояли весёлой толпой у самого спуска в шахту и с помощью двух прожекторов освещали территорию.
        Вдруг у самой поверхности земли произошло странное шевеление. Пара бойцов подскочила к яме, где о былой производственной деятельности свидетельствовали лишь остатки коммуникаций, оборванные тросы лифтоподъёмного механизма и ощерившиеся пики арматур. Автоматы были направлены вниз, бойцы всматривались в темноту.
        — Человек ползёт!  — вдруг объявил один.
        — Точно,  — подтвердил другой.  — Снять его?  — обратился он ко мне, махнув дулом.
        — Подожди, подожди,  — остановил я его.  — Одного и живьём можно взять.
        — Да хрен его знает, живой ли он,  — пожал плечами боец.  — Горит весь.
        Через минуту выбирающийся из шахты человек появился на поверхности. Он зацепился руками за концы арматур, сумел вытащить тело наружу, встал в полный рост, сделал несколько шагов и, остановившись, вдруг засмеялся!
        Я клянусь, что это был смех, хотя в этих сдавленных хрипах, услышь я их в другом месте и в другое время, ничего напоминавшего проявление радости я бы не обнаружил. Но сейчас я был уверен, что он смеётся. Человек выглядел ужасно: обгоревший, дымящийся негр с пронзительными белками глаз и ломанными телодвижениями. Он вытянул руку в мою сторону и затрясся в конвульсиях хрипа, которые на самом деле были демоническим хохотом. Парни вскинули автоматы, чтобы заткнуть эту каркающую тварь, явившуюся словно прямиком из преисподней, но я, испытывая странное возбуждение вперемежку с не менее странной тревогой, остановил их.
        — Он и так не жилец. Пусть сдохнет сам.
        Минуту спустя, опустив руки и склонив в бессилии голову, негр осел на грунт и тут же уткнулся лицом в землю. От него исходил едкий дым, бивший по ноздрям тошнотворным запахом обгоревшей человеческой плоти.
        — Живучий кабан!  — пошевелил его носком армейского ботинка Бузин.  — Спёкся весь, а всё равно выполз. Ну, должно быть, помер.
        Он ошибался. Негритос оказался ещё более живучим — вскоре он зашевелился и попытался вновь подняться на ноги. Я отдал приказ оказать ему медицинскую помощь: наш медик брезгливо обмазал его какой-то пахучей мазью и перебинтовал наиболее сильно обгоревшие участки кожи. То есть практически с головы до ног. Не дожидаясь утра, мы вылетели на вертолёте в Преторию.
        Я хотел допросить этого негритянского партизана самостоятельно, но генерал Шемякин, едва я отправил ему доклад о проведённой операции, срочно потребовал переправить его для следственных мероприятий в Найроби. Несколько удивлённый таким вниманием к рядовому бандиту, я приказ выполнил и начал потихоньку собирать вещи для поездки в Москву.


        Столица, к моей радости, встретила меня морозом. Целых двенадцать градусов ниже нуля! С непривычки я даже задубел, добираясь до ведомственной гостиницы КГБ, где и собирался приютиться на время отпуска. Но старые инстинкты жителя умеренных широт вернулись быстро и тем же днём, затоварившись в ближайшем магазине одежды зимним пальто, я уже прогуливался по Красной площади, с наслаждением вдыхая высохшими от африканской жары лёгкими пьянящий морозный воздух.
        Жизнь прекрасна, думал я.



        Глава восемнадцатая: Не сбиваться с коммунистического курса!

        Через неделю отпуска меня неожиданно вызвали на Лубянку. Сам Горбунов, ставший к тому времени генералом-полковником и руководивший отделом специальных проектов, пожелал побеседовать со мной. Ну да и я был уже капитаном. За время, прошедшее с нашей последней встречи, Игорь Михайлович раздобрел, округлился, почти полностью облысел, постоянно улыбался и производил впечатление чрезвычайно довольного собой и окружающим миром человека. После традиционных рукопожатий, объятий, возгласов «Сколько лет, сколько зим!», он посадил меня рядом с собой на диван, вручил стакан с дымящимся чаем, какую-то печенюшку и стал делиться новостями.
        Новости были всё больше настораживающие: прошёл очередной пленум ЦК КПСС, на котором с закрытым докладом выступил второй человек в партийной иерархии, секретарь ЦК Борис Немцов. В предельно секретной обстановке он поведал коллегам о сложившемся в Советском Союзе культе личности Григория Романова и необходимости принятия грамотных решений по отказу от порочной практики чрезмерного возвеличивания партийных и государственных деятелей.
        — Немцов!  — негодовал я, услышав всё это и едва не раздавив в кулаке стакан.  — Иуда!
        Реакция Горбунова оказалась более терпимой к странной политике партийной верхушки.
        — Ну-ну,  — осадил он меня,  — негоже так об одном из руководителей государства. Признать тот факт, что Романова уже нет в живых, может быть, и следовало бы, тебе не кажется?  — вскинув брови, произнёс он.  — Это же смешно: чуть ли не десять лет прошло, как он умер, а мы всё его статьи в «Правде» читаем.
        — Романов — это символ Советского Союза!  — воскликнул я.  — Признать, может, и стоит, но пинать его ногой — большая ошибка.
        — И всё же мы с тобой люди подневольные,  — мягко улыбнулся Игорь Михайлович.  — Делаем то, что нам поручают. Будем надеяться, что руководители партии ведут нас в правильном направлении.
        Увы, уверен я в этом совершенно не был.
        — Террориста тут твоего вчера привезли,  — сменил Горбунов тему, и я понял, что не только ради чая меня сюда позвали.  — Он даёт признательные показания.
        — Какого террориста?  — удивился я.
        — Да обгоревшего!
        — Привезли в Москву?  — я был и вовсе поражён.  — Да кому он на фиг нужен, негр этот! Рядовой африканский гопник, что такого он может рассказать?
        — А вот и нет, друг мой, ты не прав. Ты и сам не понимаешь, кого поймал. Твой бандит — вовсе не рядовой гопник, а один из лидеров мирового антикоммунистического сопротивления.
        — И кто же?  — всё ещё не верил я услышанному.
        — Да ты с ним знаком!  — улыбался трогательно Горбунов.
        — Ошибаетесь. С террористами знакомств не вожу.
        — Знаком, знаком!  — похлопал меня генерал по коленке.  — Гарибальди его прозвище.
        Я обдумывал услышанное.
        Вот как, значит, всё повернулось! Ирония судьбы, мать твою в бога-душу. Случайная, непредвиденная встреча в жаркой, знойной Африке. Что же ты там забыл, бедолага? В Европе уже негде прятаться?
        Нет, всё предрешено. Всё отмерено. Тебе на роду было написано, друг сердешный, попасться именно ко мне. Или ты того и добивался?
        Не сгорел, получается. Не расплавился. Обманул злой рок, который на той стороне тебя не пожалел. Ну что же, я доволен. Я просто рад до жопы, что никому ты теперь уже не навредишь.
        — Да уж,  — выдохнул я наконец.  — Бывают в жизни совпадения… Это очень радостное известие. Надеюсь, что его приговорят к расстрелу. Хотя, если бы я знал, что передо мной не рядовой негритянский партизан, а сам Гарибальди, я бы пристрелил его лично.
        — Я тоже. И не его одного. Позавчера в Индонезии попался Марк Сапрыкин, лидер бывшей организации КОМКИ, а чуть раньше — ещё двое антикоммунистических авторитетов: Бела Рац и Эуженио Салинес. Будет большой судебный процесс. Людям надо показать, что власть выполняет свои обещания. На территории исконного Союза террористическая деятельность практически сведена к нулю, эти бандиты орудуют только в далёких национальных окраинах. В этом большая заслуга всего нашего Комитета.
        — Поздравляю, Игорь Михайлович! Вы лично многое сделали для этого успеха.
        — Ну, не будем пока лавровые венки друг другу на голову класть, работы ещё немеренно.
        — Ваша правда!
        Горбунов предложил выпить по рюмке коньяка. Я деликатно отказался. Не привык с начальством выпивать и панибратствовать. Всегда надо держать дистанцию.
        — Слушай-ка!  — словно вспомнил он нечто важное.  — Встретиться с тобой он хочет, Гарибальди этот. Может, заглянешь в следственный изолятор, побеседуешь с ним? Вдруг, ещё какую интересную информацию сообщит. Он ведь много чего о террористическом подполье знает.
        — Если вы желаете…
        — Да мне по большому счёту всё равно! Просто, раз ты с ним пересекался, то и выудить из него больше сможешь. Вполне возможно, что он ничего не скажет, а видеть тебя захотел ради дешёвого лицедейства, но ты, как мне кажется, тоже хотел бы окончательно разрубить этот гордиев узел, что тянется из прошлого. Не так ли?
        Гордиев узел?.. Что он имеет в виду?


        — Оружие?  — спросил сотрудник изолятора.
        — Не имею.
        Он сделал отметку в бланке и поднялся со стула, готовый вызвать конвой для сопровождения меня в камеру.
        — Имейте в виду,  — предупредил он.  — Разговор будет записываться. На все просьбы следует отвечать отказом.
        — Вряд ли он что-то попросит.
        Минуту спустя я шагал по гулким коридорам воспетых в многочисленных произведениях искусства казематах Лубянки. Ничего необычного. Чисто, светло, и запах приличный.
        Долго шагать не пришлось. После пары поворотов конвоир остановился у массивной железной двери с двумя солдатами на стрёме, быстро нашёл в связке ключей нужный и приоткрыл дверь передо мной. Я переступил порог небольшого помещения с квадратным столом посередине. За ним восседал Гарибальди.
        Лицо его и руки были обмотаны бинтами, лишь взгляд задумчивых и требовательных глаз напоминал о том, что передо мной человек, которого я желал уничтожить больше всего на свете. Желал, и почему-то в глубине души пугался этого желания.
        — Не думай, что ты победил,  — без предисловий сдавленно произнёс он обгоревшими губами, когда я уселся напротив.  — Сам по себе человек не имеет никакого значения. Моя жизнь ничего не значит. Главное, что мы запустили маховик. Если не получилось революции снизу, она начнётся сверху. Я вижу, чувствую, что скоро наступит эпоха больших перемен. Мир освободится от коммунистической тирании.
        — Блаженны верующие…  — молвил я с усмешкой.
        Он издал некий звук, выражавший ответную иронию. Так же саркастично качнул головой.
        — Я не ожидал, что ты окажешься таким жестоким. Убить любимую девушку с ребёнком…
        — А вот я в тебе не просчитался. Ты такой же идиот, как и на той стороне.
        — Ты превратил себя в винтик бесчеловечной машины и думаешь, что будешь служить ей вечно? Ошибаешься. Машина не понимает привязанности, искренних убеждений, эмоций. Ей наплевать на твою веру в коммунизм. Однажды ей покажется, что ты заржавел, поизносился — и тебя без раздумий заменят на другой винтик.
        — Вам, людям хаоса, не понять наслаждения, которое испытывают винтики от служения великой идее. В вас отсутствует способность переступить через границы собственной убогой личности, понять, что в мире есть кое-что поважнее собственного «я».
        — Нет ничего важнее этого. Человек всегда наедине с собой. Не может быть гармонии с окружающими, может быть гармония только с собственным «я».
        — Есть, господин террорист, есть. Впрочем, я не собираюсь переубеждать тебя. Ты нравишься мне таким — в качестве поверженного, ничтожного врага. Я тащусь от своего превосходства.
        Гарибальди попытался засмеяться. Получилось у него это лучше, чем тогда, у шахты, но всё же весьма напряжённо.
        — Время нас рассудит.
        — Что ты хотел мне сказать? Не ради же философских бесед просил о встрече?
        — Да, не ради них…  — он выразительно помолчал.  — Я хотел напоследок расспросить тебя о том, что произошло после того, как ты отправил меня в Союз в том самодельном аппарате, сделанном из солярия?
        Я презрительно усмехнулся.
        — Не паясничай, придурок!
        — Там осталось что-то? Дело в том, что с того момента, как я переместился из России в Союз, меня удивило моё тело. Оно было каким-то не моим, понимаешь? Сознания, воспоминания — всё моё, а вот тело — будто другое. Хотя и рост тот же, и вес. И лицо моё. Но что-то не то. А самое главное: несмотря на все свои попытки, я никак не смог найти второго такого же Антона Самохина. Местного, советского Антона. Двойника. Я оказался вдруг лидером революционного подразделения, мы сражались с коммунистами. С коммунистами — представляешь, как меня забавляло это на первых порах? Но сражаться надо, друг. С кем угодно, когда угодно — надо. И, знаешь, меня посетила мысль, которая стала потом твёрдым убеждением, что я переместился не весь. Что тело осталось там, а личность, моё «я» — прилетело сюда, поселившись в этом двойнике. Скажи, там осталось что-нибудь, в солярии? Обгоревшие куски мяса, оплавленный скелет?
        — Кто нашептал тебе эту провокацию? Российские агенты?
        — Верь мне, друг! Я говорю правду. Просто я понял своё предназначение, а ты — нет. Капитализм, коммунизм — всё ширма, всё тлен. Есть только ты сам в центре Вселенной и абсурдные декорации вокруг. Декорации меняются, а ты должен оставаться таким, какой есть. Потому что таковы правила игры, потому что никогда нельзя предавать себя. В конце концов всё схлынет, декорации исчезнут, и ты окажешься наедине с Вечностью. И она тихо, но требовательно спросит тебя: остался ли ты самим собой или изменил себе? Я знаю, что мне отвечать, но что же ответишь ей ты? А, друг?
        — Чёрт, да ты сумасшедший!
        Гарибальди откинулся на спинку стула и снова погрузился в переливы своего чудовищного хохота.
        — Заткнись, мразь!  — не в силах сдерживаться, завопил я.
        Новые раскаты смеха. Предметы задрожали и запрыгали перед моим взором. Я вскочил и через стол метнулся к этому адскому нетопырю, хватая ладонями его обмотанное бинтами горло. Стул, на котором он сидел, перевернулся, мы рухнули на пол. Стиснув зубы, я сжимал пальцы рук и душил, душил этого сумасшедшего провокатора, чтобы навсегда избавиться от него и от воспоминаний о нём. Чтобы очистить от скверны территорию своего личного коммунизма.
        Ударом в голову забежавшие охранники отбросили меня к стене. Я был в сознании, но почувствовал, как затылок стал покрываться липкой влагой. Гарибальди торопливо выводили наружу, меня прижали ботинками к полу. Я видел направленное на себя дуло автомата.
        — Всё под контролем!  — крикнул я, чтобы, не дай бог, солдат не нажал на курок.  — Я в норме. Готов подчиниться.


        Раньше времени вернувшись из отпуска в Африку, я с головой погрузился в работу. Допрашивал, устраивал облавы, отправлял террористов и прочую сомнительную мразь под суд, а чаще всего — в расход. Меня боялась чуть ли не вся Африка. Даже первые секретари республиканских комитетов партии при встрече на заседаниях и оперативных совещаниях, завидев меня, трогательно торопились засвидетельствовать своё почтение заискивающей улыбкой и долгим рукопожатием обеих рук. Как правило, влажных.
        Весной следующего года ко мне в Преторию позвонил однорукий генерал Дробышев.
        — Живой?  — кричал в телефон генерал.  — Здоровый?
        Помимо его голоса задним фоном в трубке раздавались поставленные актёрские голоса, словно где-то рядом демонстрировался фильм.
        — К тебе лечу,  — продолжал он, подтверждая мою догадку о фильме, который показывали пассажирам в салоне самолёта.  — Я уже над Африкой. Через пару часов буду. Есть предельно серьёзный разговор. В общем, надо что-то делать. Этот бордель пора прекращать, а не то… Ладно на месте побеседуем.
        Тем же вечером я усаживал его в плетёное кресло в своей служебной комнатёнке, в которой кроме холодильника, вентилятора, скрипучей кровати и ноутбука ничего больше не имелось. Усаживал, а сам, присев на кровать, разливал по рюмкам африканское виски производства какого-то зимбабвийского завода. Редкостное пойло, но со своим очарованием: оно не позволяло расслабиться и впасть в негу. Обостряло чувство реальности. Это важно.
        — Бррр!  — передёрнуло генерала, едва он залпом опрокинул содержимое рюмки в рот. Тут же взгляд его засветился особой осмысленностью и передал точное понимание правильного соотношения суровых условий африканской жизни и алкогольных достоинств напитка.  — Захвачу с собой пару бутылок,  — кивнул он, ставя рюмку на застеленную газетой «Рабочий Африки» табуретку.
        — В общем, так,  — продолжил, отдышавшись и просветлев ликом.  — Через неделю мы выступаем.
        Я понял, о чём идёт речь, но церемония ведения беседы требовала пояснительных вопросов.
        — Где именно?
        — В Москве, где ещё!? Кремль, министерство обороны, телевидение, список объектов обсуждён и утверждён — выступаем разом и со всей яростью, потому что с этой либеральной педерастической кодлой надо заканчивать. Будущего у страны с ними нет. Распадётся, развалится наш великий Советский Союз, горе и страдание для народов таится во всей этой изуверской политике нашей правящей верхушки. Не понимают они, что творят! А ещё страшнее, что, возможно, понимают и осознанно двигаются в этом направлении. Секретарь ЦК КПСС с послом Российской Федерации в дёсны целуется — где это видано! При правительстве создана научная группа экономистов и историков — ничего сочетание, а!  — по изучению положительного опыта братской России. Только вдумайся в это: положительного опыта!.. Братской капиталистической России!.. Я слышал, что Гринберг этот, посол России, даже на заседаниях ЦК присутствует. Двери в кремлёвских кабинетах левой ногой открывает. Вся эта правящая шушера не скрывает, что восхищается рыночной экономикой. Читал последнюю статью Кириенко? С ума сойти: газета «Правда» печатает прокапиталистическую пропаганду!
И как будто так и надо. Эксперимент по введению в обиход денежных единиц на ряде территорий признан успешным, решено их увеличить. Короче, по Советскому Союзу шагает призрак капитализма. Шагает и песенки поёт. Витёк, надо что-то предпринимать! Потомки не простят нам бездействия. Ты с нами?
        — Ну хорошо,  — я пытался рассуждать без эмоций.  — Правящие коммунисты не те, они продались. Но военная махина, которая стоит за ними и продолжает им служить — она же огромна! Как вы собираетесь её подчинить? Это просто нереально.
        — Всё реально, Витёк, всё реально. Я привёз тебе детальный план, составленный лучшими военными стратегами. Готов сделать по нему доклад. Я же не сам по себе выступать собираюсь. Вместе со мной сотни честных, грамотных, фанатично преданных идее коммунизма офицеров из всех родов войск. Скажу тебе прямо и без обиняков: такой опытный и жёсткий человек, как ты, да ещё вместе со своими лихими ребятками очень бы нам пригодился. Очень.
        — Ничего не могу вам обещать,  — ответил я сухо.
        Всё же мятеж против советской партийной верхушки — это слишком серьёзно. И слишком страшно. На полпути не выйдешь. Либо триумф, либо крах. Второе — наиболее вероятно.
        Генерал хитро прищурился и какое-то время, смущая меня своей артистичной проницательностью,  — мол, знаю я, какое решение ты примешь!  — смотрел на меня так.
        — Ты сколько за Гарибальди охотился?  — спросил наконец.
        Я вздохнул. Сколько… Разве упомнишь. Да и вообще, при чём здесь этот террорист? Мне от одного его прозвища нехорошо на сердце становится.
        Но оказалось, что генерал и не ждал ответа.
        — Сколько ты, да и другие патриоты Родины вылавливали террористическую нечисть во всех сточных канавах этого всё ещё не очищенного до конца мира? Сколько наших друзей полегло в этой войне? Сколько сил и нервов отдано для спокойствия народа? И что же?.. Вчера состоялся суд над террористами. Да, над Гарибальди, над Сапрыкиным, над Рацем этим, и ещё их там с десяток было. Ты не слышал, чем он закончился? Не слышал? Ну, товарищ, тебе стоит порадоваться мудрости и гуманности советского правосудия. Их помиловали!
        — Что?  — не поверил я своим ушам.
        — То, что слышал! Помиловали. В кратчайший срок эти пидары будут отпущены на все четыре стороны. Политика сейчас у Коммунистической партии такая. Вроде как жестокие войны за справедливость остались в прошлом, начинается эра гуманного милосердия. Так что все убийцы, насильники, террористы, изверги рода человеческого — будьте любезны, на свободу. Продолжайте, пожалуйста, свои злодеяния. Советская власть вам всё простила и простит в будущем. Потому что советская власть решила наложить на себя крест.
        Я наполнил рюмку до краёв зимбабвийским пойлом и зашвырнул его в глотку. Стало тотчас же хорошо и ясно.
        — Генерал,  — произнёс я,  — давайте обсудим детали вашего плана.


        Утром генерал улетел в Москву, а ближе к обеду я собрал в актовом зале весь личный состав подразделения «С» и сообщил о своём намерении выступить на стороне мятежников против Центрального Комитета КПСС, проводящего в жизнь предательскую, антинародную политику. Я постарался проявить понимание, такт и дать своим людям возможность выбора. В конце концов, у каждого может быть свой взгляд на действительность и собственные планы на будущее.
        Ребята поняли меня правильно. Первым выступил Бузин, твёрдо и решительно поддержав меня. За ним поднимались другие бойцы подразделения — все с пониманием и желанием присоединиться. Я с радостью отметил, что у парней загорелись глаза перед Большим Делом. Перед Правым Делом. Чёрт, у нас есть шанс! С таким желанием и стойкой волей мы сломил хребет любой силе.
        Четверо, однако, отказались. Я уважаю их выбор. Но ночью всех отказников мы расстреляли в постелях. У нас нет права на ошибку.


        Выступление было запланировано на ночь с двадцать первого на двадцать второе апреля 2033 года. Символичная дата. Словно бы говорящая: дело Ленина, позабытое и превращённое в музейный хлам, снова выходит на передний план актуальной действительности. Снова тот праведный жар, которым вёл он за собой миллионы, сияет в небесах над русской землёй. Вставайте, патриоты, вставайте, неравнодушные, на спасение советской власти! На сохранение выстраданного веками унижений и кровопролитий величественного коммунизма. Очистимся от скверны, отряхнёмся от ржавчины, уничтожим гнилых и сомневающихся — и снова воссияет наш коммунизм во всей красе и праведности. Нет его справедливее и прекрасней!
        На оперативном заседании, что прошло в каком-то подмосковном дачном посёлке прямо на даче у одного из офицеров-мятежников, мы провели небольшую учебную игру по отработке всех механизмов взаимодействия при проведении операции. Моему подразделению отводилось чрезвычайно ответственное задание: захватить центр управления ракетно-космическими войсками, чтобы установить контроль над военно-космическим флотом Советского Союза со всем его ядерным и лазерным оружием. Ибо любому военному стратегу известно: тот, кто контролирует космос, контролирует Землю. Впрочем, в глубине души я немного жалел, что задержание либеральных членов ЦК отводилось другим подразделениям. Причём им строго-настрого вменялось в обязанность сохранить этим предателям Родины жизнь. Напрасно. Их надо уничтожать на месте, без жалости и сострадания. Выгадывать от того, что удастся заставить подписать их какие-то бумаги, чтобы придать перевороту легитимность — это слишком наивно. Впрочем, опытным офицерам, которые разрабатывали план, видней. Будем надеяться, они знают, что делают.
        В два часа ночи мы выступили. Моё подразделение добралось до территории ракетно-космического центра на двух грузовиках. В километре от него мы спешились и совершили молниеносный марш-бросок. Я чувствовал: удача на нашей стороне. Практически бесшумно нам удалось снять часовых и проникнуть на территорию. Полусонные дневальные в здании Информационно-аналитической палаты, головного мозга всего центра и, соответственно, ракетно-космических войск, тоже оказались нашей лёгкой добычей. Без активных боевых действий советская армия за последнее время сильно сдала: это чувствовалось везде — при малейшем взгляде на военные базы и войсковые подразделения. Даже глядя на парад, что традиционно вышагивал по Красной площади, по отъевшимся мордам солдат и офицеров безошибочно угадывалось: армия гниёт и разлагается. Элитная охрана военно-космических сил Союза также оказалась подвержена этой гнили. Удивительно, как повстанцы-антикоммунисты не решились провести захват этого центра и подобных военных объектов. Чрезвычайно велика вероятность, что и их попытки закончились бы удачей. Впрочем, им никогда не хватало мозгов
и стратегического понимания ситуации для больших дел. Они довольствовались мелкими пакостями.
        Пострелять всё же пришлось. Собрав в палате всех офицеров, имевших коды доступа к управленческим консолям, я объявил, что им необходимо поделиться информацией со мной. Кое-кто заартачился. Я всё понимаю: это были честные парни, преданные долгу и присяге. Жалко было их убивать, но ничего не поделаешь: задача есть задача. После того как второй из героев рухнул на пол с пулей в голове, все коды были мне переданы.
        В четыре часа утра я сообщил в штаб операции, в этот самый дачный домик, что все наиболее значительные государственные, военные и промышленные объекты Советского Союза находятся под моим прицелом. Я контролировал Землю. Это была победа!
        Вскоре стали поступать сообщения об успешном проведении других этапов операции. Практически все члены ЦК были арестованы, Кремль и министерство обороны захвачены, телевидение и Мировая Сеть находились под нашим контролем.
        В восемь часов утра с обращением к гражданам СССР выступил генерал Виктор Дробышев, взявший на себя функции председателя Государственного Комитета по Чрезвычайному Положению. Трансляцию велась на весь мир.
        — Дорогие сограждане,  — он заметно волновался, даже единственная рука подрагивала,  — братья и сёстры! Я выступаю перед вами в суровый час испытаний, которые затронули весь советский народ. Выступаю по поручению Государственного Комитета по Чрезвычайному Положению, созданного распоряжением генерального секретаря ЦК КПСС товарища Григория Романова. Вас наверняка удивит то, что я собираюсь вам рассказать. Удивит, но и наверняка порадует. Дело в том, что в самую верхушку политической власти СССР затесались предатели. Изменники Родины и её интересов. Имена их хорошо известны: это секретарь ЦК Немцов, председатель правительства Кириенко, первый секретарь Московского горкома Явлинский, председатель ВЦСПС Хакамада. Они планомерно и осознанно принялись внедрять в жизнь антисоветскую, антинародную, антикоммунистическую политику, вылившуюся в реставрацию денежных экономических отношений в ряде республик Союза ССР, в принятии противоречащих человеческой физиологии законов об однополых браках, в преступном малодушии и гуманности к террористам и прочим врагам советского строя. Список их преступлений можно
продолжать бесконечно. Чему же здесь радоваться, наверняка спросите вы? Да тому, что наш великий лидер, мудрый и бескомпромиссный отец народов Григорий Васильевич Романов вовремя распознал в этих высокопоставленных партийных и государственных деятелях преступные намерения и принял решение отстранить их от занимаемых должностей. Более того, этих проштрафившихся горе-политиков ждёт строгий народный суд, который даст суровую оценку их деятельности и определит им адекватное наказание. Во избежание возможных провокаций с восьми часов утра сегодняшнего дня распоряжением генерального секретаря ЦК КПСС Романова Г.В. на территории СССР объявляется Чрезвычайное Положение. Все противоправные действия будут строго подавляться. Повторяю: строго подавляться! Для оздоровления политической, общественной и экономической ситуации в стране Государственным Комитетом по Чрезвычайному Положению объявляется ряд мер. Прежде всего, это…
        Объявлять о том, что Романов мёртв, пока никто не отважился. Мы справедливо решили действовать от его имени, потому что он оставался единственным непререкаемым авторитетом для всего советского народа. На совещании было решено: вот утрясётся всё, войдёт в колею — тогда и объявим. Главное сейчас — выиграть время.
        И гулким праведным эхом,  — завершал генерал своё выступление,  — разносятся слова великого руководителя Григория Романова: «Оставаться честными до конца. Не сбиваться с коммунистического курса!» Так будем же, товарищи, верны этим благородным призывам нашего руководителя. Да здравствует советская власть! Да здравствует коммунизм! Наше дело правое, мы победим!



        Глава девятнадцатая: Триумф и крах

        В День международной солидарности трудящихся на Красной площади вешали террористов. Сразу после демонстрации. Это было моё предложение: проводить публичные смертные казни наиболее одиозных врагов советской власти, демонстрировать их по телевидению и каналам Мировой сети. Предложение хоть и со скрипом, но всё же было принято на заседании ГКЧП. Принято во многом благодаря горячей поддержке председателя, генерала Дробышева. Приговор суда о помиловании террористов был нами пересмотрен. Срочно собранный новый состав Верховного суда принял суровое, но справедливое решение: применить по отношению к ним смертную казнь.
        После того, как власть в целом удачно перешла к нам в руки (некоторые республики, однако, отказались признать ее легитимность: мы разрабатывали против них военные операции, которые позволили бы обойтись малой кровью — не бомбить же их ядерными бомбами, хотя не исключалось и это), генерал предложил мне должность руководителя аппарата ГКЧП. Очень высокая должность. Фактически — это центр всего политического руководства страны, его нервный узел. Не без колебаний — всё же нелегко брать на себя такую ответственность — я согласился.
        Ребятам из своего подразделения я тоже подобрал ответственные руководящие посты на самых сложных участках. Опыта руководящей работы у них, конечно, нет, но зато люди надёжные, жёсткие и решительные. Это куда главнее.


        В центре Красной площади, прямо напротив Мавзолея, был установлен помост с дюжиной виселиц. Смотрелась эта инсталяция просто шикарно: даже я, наблюдая за приготовлениями к казни с трибуны Мавзолея, где восседал в числе других членов ГКЧП, испытал настоящий трепет перед величием момента. Да, вот так безжалостно советская власть намерена расправляться с врагами. Пусть за этим наблюдает весь мир, каждый взрослый человек и каждый школьник. Наблюдает и наматывает на ус: коммунизм здесь незыблем. Никому не позволено сомневаться в нём.
        — Виталий Валерьевич!  — услышал я шёпот помощника.  — К вам посол Российской Федерации прорывается.
        — Посол?  — удивился я.  — Что здесь нужно этой сволочи?
        — Прогнать его?
        Я помолчал, раздумывая.
        — Его обыскали?  — спросил.  — Он один?
        — Обыскали, оружия нет. Один-одинёшенек.
        — Хорошо, я спущусь. Сам его пошлю на три буквы.
        Жалкий, бледный, совершенно потерянный, что не могло не порадовать меня, посол Эрефии мялся в полусотне метров от Мавзолея под прицелом двух автоматчиков. Я приветствовал его радушной и презрительной улыбкой.
        — Куда же потерялся весь ваш былой лоск, Павел Вениаминович?  — вопросил я, приближаясь к нему. Руки, естественно, не подавал.
        — Я ищу возможности встретиться с вами, чтобы высказать настоятельный призыв остановить это безумие!  — гордо выпалил он, пытаясь сохранять осанку и высокомерный взор.
        Нет, Гринберг, не то. Жалок ты сейчас и ничтожен. Вошь ты вонючая, а никакой не посол. И почему я только с тобой разговариваю?
        — Решение о казни террористов принято Верховным судом СССР. Вы же понимаете, что я не в силах его отменить.
        — Но я знаю, что это ваше предложение.
        — Знаете? От кого?
        — Виталий Валерьевич, одумайтесь! Вы не понимаете, какой трагический эффект возымеет это действие. Публичная казнь — это же варварство, дикое средневековье! Российской Федерации придётся разорвать дипломатические отношения с Советским Союзом!
        Я рассмеялся.
        — Боюсь, боюсь!  — вытирал выступившие от хохота на глазах слёзы.  — Ох, и повеселили же вы меня. Вы ещё глупее, чем я думал. Да Советский Союз сам в ближайшие дни разорвёт отношения с капиталистической Россией. А вы, любезный, будете объявлены персоной нон грата и пинком под зад отправлены в вашу благословенную и загнивающую Россию.
        — Но это не в ваших интересах!
        — Нет, дорогой посол, вы определённо тупы. За вашу противоправную деятельность против советского государства вас, по правде говоря, нужно было тоже казнить. За создание шпионской агентурной сети, за всевозможные информационные и идеологические провокации. За Гарибальди, в конце концов, которому вы или ваши люди нашептали провокационную информацию, касающуюся моей жизни в России. Вы враг Советского народа. Скажите спасибо, что вы пользуетесь дипломатической неприкосновенностью, а то бы я лично разнёс ваш череп на куски. Впрочем, мы ещё подумаем, не наплевать ли на все дипломатические условности.
        — Гарибальди?  — изумился посол.  — Провокация? Я не понимаю, о чём вы говорите. Я никогда не общался с этим человеком… Одумайтесь, Виталий! Всё это не закончится ничем хорошим. Посмотрите, во что вы превратились! Признаться, я недооценил вас. Вашу жажду власти и ваш фанатизм. Вы не человек, вы робот какой-то.
        Я посчитал разговор законченным. Не надо его было и начинать.
        — Гнать его взашей!  — приказал солдатам.  — Пинками, автоматами — чем угодно. Не стесняйтесь, этот человек того заслуживает.


        Гарибальди стоял вторым с края. Уже без бинтов, но не менее уродливый. Лицо как таковое отсутствовало, лишь безобразная маска из обгоревшей и плохо зажившей кожи. Не моргая, он смотрел в мою сторону. Видимо, он просто не мог моргать, потому что сгорели веки. Почему-то я опасался увидеть на его лице некое подобие улыбки, или ещё хуже — ухмылки, но он был серьёзен. По крайней мере, так мне казалось. Я почувствовал себя намного увереннее и отвечал ему презрительно-испепеляющим взглядом. Ты должен сдохнуть, шептал я. Ты враг. Нас ничто не связывает. Тебе нет места в этом праведном мире.
        После боя Кремлёвских курантов, обозначивших точное московское время, равное пятнадцати часам, экзекуторы приступили к казни. Я с некоторым недовольством отмечал нерасторопность этих парней: отобранные из солдат-срочников Кремлёвского полка, они явно стеснялись своих действий. Надо было маски им хоть на лица надеть, всё же по телевидению показывают. Телевизионных операторов работало здесь четыре человека: двое на самом помосте, ещё двое в непосредственной близости внизу. Это не считая операторов панорамных съемок и тех, кто снимал народ. Воодушевлённая толпа в колыхающихся волнах советских флажков растянулась на всю ширину Красной площади вдоль ГУМа. Прищуриваясь, я вглядывался в неё, пытаясь распознать настроение людей, и с удовольствием отмечал, что оно более чем положительное. Народ искренне поддерживал усилия власти по борьбе с терроризмом, народу нравилась наша жёсткость.
        — А почему они на нас смотрят?  — спросил вдруг меня, обернувшись, председатель ГКЧП Дробышев. Он имел в виду террористов.  — Мы здесь не при чём, мы слуги народа. Они должны смотреть туда, на народ. Перед ним каяться.
        И точно! Террористы должны принимать смерть, глядя в глаза простым людям, а не власти. Я тотчас же подозвал помощника.
        — Быстро передать командиру экзекуционной команды: террористов развернуть лицом к народу! Живей, живей!
        Тот умчался передавать приказ. Бандитов повернули к нам спинами. Вот так, мерзкий Гарибальди, сдохни лицом к людям. Пусть они полюбуются на твоё уродство.
        Народ почему-то притих. То ли действительно ужаснулся от их противных морд, то ли жалость проснулась. Психологически это понятно: Робин Гуды всегда в чести у черни, но да эти шакалы отнюдь не Робин Гуды, да и советский народ категорически не чернь. Сейчас он справится с новыми и сложными эмоциями и твёрдо продемонстрирует опущенный вниз большой палец.
        Председатель Верховного суда поднялся на помост и подошёл к микрофону, чтобы зачитать текст постановления. Едва он закончил, солдаты принялись накидывать на шеи приговорённых петли.
        На совещании, где обсуждались детали казни, я категорически возражал, чтобы террористам вешали на голову мешки. Их агония должна быть во всей красе видна телевизионным зрителям. В этом вся соль. Меня поддержали.
        Предложения по другим видам казни, которые тоже высказывались на заседании, были большинством отклонены: расстрел, яд по вене, удушение газом. Нет, и ещё раз нет! Лишь старое доброе повешение — оно ярче будет восприниматься людьми на площади и телезрителями. Я бы, конечно, не возражал и против рубки голов, или даже четвертования, но море крови — это уже как-то слишком. Женщины расстроятся.
        Взмах руки командира — и участки помоста под ногами приговорённых, распахнувшись, разверзли перед ними бездну. Всё произошло очень быстро, какие-то доли секунды: все двенадцать разом рухнули вниз, петли сомкнулись, тела забились в агонии — и постепенно затихали. Вот лишь трое ещё совершают какие-то лихорадочные, судорожные движения, вот уже двое, а вот и один… Чёрт, всё дрыгается! Что там с ним, верёвка не та? Нет, вы смотрите — всё дёргается, и дёргается.
        Второй с края. Это Гарибальди! Что происходит? Кто мне, объяснит, что здесь происходит?
        Резким движением руки я подозвал помощника.
        — Что такое? Почему один ещё жив?
        Тот недоумевал не меньше меня.
        — Не знаю, товарищ Шаталин,  — бормотнул он.  — Живучий какой-то…
        — Быстро устранить проблему!
        — Как?  — на него жалко было смотреть.
        — Меня не колышет как!  — рявкнул я.  — Сделать так, чтобы он не двигался, ясно!? Пристрелите его на худой конец.
        Помощник исчез и вскоре к всё ещё подающему признаки жизни Гарибальди подбежали двое солдат, а за ними и командир экзекуционной команды; схватив его за ноги, они принялись тянуть террориста к земле, полагая, что так верёвка сдавит шею плотнее. Гарибальди не затихал: по выражению лиц экзекуторов можно было понять, что они смущены и напуганы. Толпа загудела. Происходящее ей явно не нравилось. Симпатии стремительно переходили к бандиту.
        — Да пристрелите вы его наконец, бестолочи!  — гаркнул я, вскакивая с места.
        Командир экзекуторов, услышав меня, торопливо полез в кобуру за пистолетом, достал его и, пугливо прищурившись, сделал в Гарибальди несколько выстрелов. Рискуя промахнуться и попасть в кого-нибудь из нас, высокопоставленных зрителей, сидевших на трибуне Мавзолея.
        К счастью, всё обошлось. Гарибальди замер, поник головой и лишь слегка покачивался из стороны в сторону. Военный оркестр, расположенный невдалеке, заиграл гимн Советского Союза. Мы вытянулись по стойке «смирно». Народ снова радостно заколыхался в красных бликах советских флажков.
        Правосудие свершилось.


        Наше будущее могло быть блестящим. Я имею в виду будущее нашего правительства, которое жёсткими и решительными мерами выжгло бы из общества все протестные антикоммунистические настроения. Я имею в виду будущее всей советской страны. Где мы просчитались? В чём были не правы? Когда, в какой момент просмотрели появление в своих рядах предательства?
        У нас не хватало опыта, да. Слишком многому приходилось уделять внимание, заниматься всякой ерундой, оставляя на потом что-то более важное. Мы легкомысленно отнеслись в подбору кадров. Нельзя предоставлять высокие должности лишь по принципу дружеских отношений. Никакой дружбы в мире больших идей не существует! Вчерашний друг — это твой завтрашний враг. Кому, как не мне понимать эту вечную истину.
        В чём наш принципиальный просчёт? Ведь мы вполне успешно перетягивали на свою сторону мятежные территории. Где-то лаской, где-то угрозами, где-то военными операциями и кровью. Мы справились бы со всеми, я уверен. Народ, по крайней мере, его большинство, выражал нам полную поддержку. Мы успешно управляли экономикой Союза, не допустив нигде, даже в самых отдалённых частях государства, даже на островах Тихого океана ни голода, ни сколько-нибудь заметного продовольственного дефицита. И всё же мы продержались лишь полтора месяца.
        Это выше моего понимания. В государственном устройстве есть нечто, что всегда будет ускользать из логики в какую-то гнусную мистику. Возможно, недостаточно мудрым, недостаточно прозорливым и гибким руководителем оказался Виктор Дробышев. Возможно. Но есть в нашем крахе и что-то запредельное. Нечто, что не поддавалось расчёту ни при каких условиях.
        Если даже само Провидение отвернулось от нас, истинных коммунистов, то что же произойдёт с этим государством, этой планетой, этой Вселенной в самом ближайшем будущем? Без твёрдого коммунистического стержня, без ясных нравственных ориентиров? Я стараюсь об этом не думать.


        Проходило рядовое рабочее заседание ГКЧП, когда двери вдруг стремительно и звучно отворились, и в зал ввалилась целая кодла вооружённых солдат. Не меньше роты. Они были бледны, взбудоражены и злы. Они пустили несколько очередей в потолок и приставили автоматы к нашим затылкам.
        Ими руководил мой старый друг и подчинённый Егор Бузин. После нашего прихода к власти он стал главкомом Воздушно-десантных войск. Эта высокая должность не помешала ему пойти на измену.
        — Внимание, товарищи коммунисты!  — объявил он с кривой усмешкой на губах.  — Вы арестованы за противоправные действия по захвату государственной власти в СССР. Распоряжением генерального секретаря ЦК КПСС Григория Романова ваш Комитет объявлен преступным сборищем авантюристов и подлежит немедленному расформированию. По отношению к членам ГКЧП будет применена вся строгость советского закона. Немедленно сдать имеющее на руках оружие и проследовать в комфортабельные автобусы, которые доставят вас в не менее комфортабельные следственные изоляторы. Любое сопротивление будет жёстко подавлено.
        Пришлось подчиниться. Нам связали руки, надели на головы бумажные пакеты и, бесцеремонно тыча в спины автоматами, вытолкали из Кремля по всем этим замысловатым коридорам и лестницам наружу, где так же грубо зашвырнули в автобусы.
        Спустя какое-то время я оказался в одиночной камере неозвученного тюремного заведения. Как ни странно, я был спокоен. На стены не кидался и в дверь не колошматил. Видимо внутренне, сам того не осознавая, я был к чему-то подобному готов.


        На следующий день меня стали навещать следователи. Было их почему-то много, не меньше четырёх, все крайне тупы, крайне неприятны и все лоснились от обильного потоотделения. Они расспрашивали меня о причинах, «побудивших решиться на государственный переворот», показывали центральные газеты, кишевшие броскими названиями вроде «Фашистская хунта арестована!», фотографиями вернувшихся к исполнению своих непосредственных обязанностей членов ЦК, причём в обнимку с самим Романовым, распоряжениями в очередной раз активизировавшего руководящую деятельность Григория Васильевича и бравыми отчётами с мест о ликвидации последствий правления хунты.
        Там же, в газетах, я узнал, почему мы стали вдруг фашистской хунтой. Оказывается, по версии центральных советских газет, переворот был совершён в день рождения Гитлера, а наша жестокость по отношению к инакомыслящим была сродни политики фашистской Германии в годы Второй мировой.
        Со следователями я общался неохотно и на большинство вопросов отвечать отказывался.
        Через полгода состоялся суд. Мы, члены ГКЧП, предстали на нём в несколько усечённом составе: трое из нас, включая председателя, предельно честного и бескомпромиссного генерала Дробышева, пребывая под следствием, в камерах покончили жизнь самоубийством. Как-то раз и меня посетило отчётливое желание распустить носки и соорудить из них петельку, чтобы гордо расстаться с этим подлым миром, в котором я, неравнодушный и свято верящий в возможность вселенской справедливости человек, оказался вдруг в роли загнанного и презираемого зверя. Слабость длилась недолго, лишь пару минут. Я сумел обуздать эмоции и отогнать это гнусное наваждение. Я не проигравший. Я победитель. Ещё ничего не решено, ещё ничего не закончилось. Борьба продолжается — продолжается до тех пор, пока ты жив. Я буду бороться за свой коммунизм и свой Советский Союз до последнего вздоха.
        И даже когда сиплый голос мерзкого судьи с бегающими глазками томно назвал моё имя и определил приговор — «Смертная казнь!» — я не испытал никаких эмоций. Что жизнь, что смерть, если ты знаешь, к чему стремиться и за что бороться? Если уверен, что годы, отданные справедливой борьбе, были волнительны и прекрасны?



        Глава двадцатая: Адам и Ева

        Я шёл и шёл по коридору, а выстрел всё не раздавался. Один поворот, второй, третий… Что же они тянут, начинал я злиться. Что же это за издевательство над приговорённым к высшей мере?
        А выстрел так и не прозвучал. Открылась массивная железная дверь, меня ввели в просторное помещение, по периметру которого стояли, с любопытством взирая на меня, несколько человек, большинство из которых — в белых халатах. Меж ними значились серьёзные товарищи в военной и гражданской форме. В одном из них я узнал Горбунова — ссыкло вонючее, он растворился в воздухе едва мы взяли власть в свои руки. А теперь вновь воскрес.
        Меня подвели к большому, причудливому агрегату с серебристым саркофагом в центре конструкции и стали измерять давление, пульс и проверять зрачковый эффект. Агрегат, к моему немалому удивлению, один в один напоминал тот, в каком меня переместили из России в Союз. Ещё один такой же стоял метрах в десяти поодаль. Похожие процедуры проходила перед ним нечёсаная и страшноватая тётка с немытыми, всколоченными волосами и в идентичной с моей светло-розовой робе смертника. Я почувствовал в груди непонятное волнение.
        — Это что, межпространственная машина?  — решил я задать вопрос одному из докторов, тому, что светил мне в глаза миниатюрным фонариком.
        — Совершенно верно!  — радостно и дружелюбно отозвался тот.
        — Как же это понимать, вы отправляете меня обратно в Россию?
        Я был поражён животной тупости Кремлёвских либералов. Что ж они, решили, что это для меня наказание? Что я сдохну там без коммунизма? Да я тотчас же включусь со всей яростью в борьбу с миром капитала. И смею вас уверить, что сейчас, с моим опытом, это будет получаться у меня несоизмеримо эффективнее.
        — Нет, Виталий Валерьевич, что ты!  — артистично воскликнул, приближаясь ко мне, Горбунов.  — Чтобы ты и там народ баламутил? Это было бы слишком милосердно для тебя. Незаслуженно милосердно.
        — Игорь Михайлович? Какая трогательная встреча. Вылезли из болот на руководящую работу? Или где вы там прятались…
        — Ах, не жаль меня своим поломанным жалом! Это слишком комично выглядит в твоём положении. Я остался верным Родине и присяге, а вот ты совершил предательство.
        — Где вы сейчас? Всё там же, в отделе специальных проектов?
        — Бери выше. Председатель КГБ СССР.
        — Вона как! В таком случае о безопасности страны можно забыть.
        Горбунов делано и ядовито усмехнулся.
        — Куда меня отправляют? Почему отменена смертная казнь?
        — А она не отменена!  — обрадовал меня председатель КГБ.  — Приговор будет приведён в исполнение через пару минут.
        — Вы научились использовать эти машины для убийства? Растащите меня на молекулы?
        — Не совсем. Ты останешься жив. По крайней мере, все здесь на это надеются. Но то место, куда тебя отправляют… Ну, фактически это несколько хуже, чем смертная казнь.
        Чёрт, мне нравился этот остроумный мужик!
        — Я чувствую, что вы готовы сообщить мне название этого райского поселения.
        — С удовольствием сообщу. Это параллельная Вселенная «3-Игрек». Недавно открытая, надо заметить. Будешь её осваивать. А мы, с помощью микроскопических устройств, помещённых в твоё тело, будем за тобой наблюдать. И изучать эту крайне интересную для нас неизвестную Землю. Вряд ли ты продержишься там долго, но даже несколько дней, несколько часов твоего пребывания там дадут нашим учёным бесценную информацию об этом островке причинности.
        Мне хватило лишь мгновения, чтобы сформулировать самый правильный в данной ситуации вопрос.
        — Какой там общественно-политический строй?
        — Там нет никакого строя,  — улыбнулся Горбунов.  — Это параллельная Земля, в которой не появился человек. Там царствует дикая, беспощадная природа. Нам даже неизвестно, существует ли в тамошнем хаосе доминирующий вид. Впрочем, у тебя будет шанс это узнать.
        Мне сделали укол и подвели к саркофагу.
        — А что это за баба?  — успел спросить я, укладываясь на дно металлического гроба.  — Вы тоже её перемещаете?
        — Совершенно верно,  — отозвался председатель КГБ.  — Она — твоя напарница. Розалия Марино, перуанская маньячка и серийная убийца. Вырезала три семьи. Как ни странно, признана вменяемой и приговорена к смертной казни. Как и в твоём случае, казнь решили заменить на участие в научном эксперименте.
        — На хрен она мне там сдалась?
        — Ты знаешь, я тоже не вполне одобряю её участие в эксперименте. Но некоторые фантазёры-учёные решили дать вам двоим, что называется, большой-пребольшой шанс. Они полагают, что вы могли бы там выжить и даже нарожать детей, чтобы создать в этом диком мире человеческую расу. Полный бред, на мой взгляд. Но должен признать, что понаблюдать за вашими попытками стать там царями природы будет весьма забавно. Впрочем, я полагаю, шансов у вас нет никаких. Даже самых крохотных.
        Крышку уже закрывали.
        — Шансы есть всегда!  — крикнул я этому циничному подонку.  — Я ещё вернусь вышибить из тебя дурь!
        Глаза стремительно застилало туманом. Погружаясь в потерянность, я успел заметить, как внутреннее пространство саркофага стремительно осветилось пронзительным в своей белизне светом. Свет пронизывал насквозь и растворял в себе. Вскоре сознание отключилось…

* * * * *

        Ночь. Мы с Розой сидим у костра в пещере, одной из тех, что я нашёл на скальном откосе сегодня днём. Она самая высокая, все эти твари не достанут нас там. Больших трудов стоило туда забраться, но теперь мы чувствуем себя почти в безопасности. Почти, потому что не уверены в том, что к нам никто не выберется на огонёк из пещерных глубин.
        У нас есть вода, фрукты и мясо — я убил сегодня какое-то животное, похожее на лань. У него вкусное мясо. Мы сможем продержаться на этом запасе как минимум неделю. Потом я буду делать вылазки в прерию и убивать там всё, что покажется съедобным. У меня лук и стрелы — я сумел сделать их, а потому сейчас не менее опасен, чем все причудливые здешние хищники. Я уверен, что смогу защитить себя и свою женщину, что сумею найти нам пропитание.
        Роза беременна.
        — Тва!  — говорит она на ломанном русском и показывает мне два пальца.
        Она считает, что у неё родится двойня. Я только рад этому: двое, трое, четверо — нам нужно как можно больше человеческих детёнышей. Чтобы они скорее выросли и стали здесь царями природы. Разорви меня на части самый огромный и уродливый ящер, которого довелось мне здесь встретить, но я чувствую, знаю: рано или поздно мы станем повелителями этой планеты. Потому что по-другому нельзя. Мы должны бороться за жизнь, куда бы нас ни забросила судьба, бороться и строить свой коммунизм, потому что только ради этого стоит жить.
        Роза запахивается в шкуру и плотнее прижимается ко мне. Она хорошая. Сильная, яростная, безжалостная. Мы прекрасно ладим друг с другом. Она улыбается мне. Я наклоняюсь к ней и целую её в губы. Не знаю, можно ли назвать то, что я испытываю к ней, любовью, но чувство это твёрдое и цельное. В нём нет соплей и банальностей. Мы пытаемся выжить, а потому нужны друг другу. Мы понимаем, что вдвоём нам всё по силам.
        Вскоре моя женщина засыпает, а я смотрю на языки пламени, что лениво обгладывают обуглившиеся остатки брошенной в костёр древесины. Надо подбросить ещё, костёр не должен гаснуть ни на минуту. Он отпугивает всю нечисть. Повелитель огня — хозяин этой планеты. Мы готовы на всё ради жизни: вгрызаться местным тварям в горло, пронзать их копьями и стрелами, рвать на куски руками и зубами. Мы должны выжить, потому что кому же, кроме как нам и нашим детям, суждено пожить при сокровенном коммунизме?
        Почему-то мне кажется, что сейчас я гораздо ближе к нему, чем когда бы то ни было.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к