Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Про звезду (сборник) Тимур Ясавеевич Максютов


        «…Половина бойцов осталась у ограды лежать. Лёгкие времянки полыхали, швыряя горстями искры  — много домашней птицы погибло в огне, а скотина  — вся.
        В перерыве между атаками ватаман приказал отходить к берегу, бежать на Ковчег. Тогда-то вода реки забурлила  — толстые чёрные хлысты хватали за ноги, утаскивали в глубину, разбивали лодки…»


        Тимур Максютов
        Про звезду (сборник)


        Путь

        Зверь был огромным.
        Гладкая шкура раздутого пузырём тела мокро блестела на солнце, длинная гибкая шея несла крошечную по сравнению с остальным туловом голову  — не меньше лошадиной.
        Николка замер: хотелось убежать на нижнюю палубу, забиться в тёмный уголок.
        Наташка всунула тёплую ладошку, прошептала:
        — Страх-то какой!
        И присела, прячась за бортом.
        Николка сглотнул комок, приосанился. Кому-то подражая, протянул басом:
        — Не боись! Он травоядный.
        И вправду, голова монстра вынырнула из воды с пучком водорослей в пасти. Зверь прикрыл от удовольствия и так маленькие глазки, начал жевать.
        Наташка осторожно поднялась. Поглядела, спросила:
        — Это как? Меня-то не сожрёт?
        Наташка мала ещё. Читать толком не умеет. А Коля уже в школу ходит, есть там урок такой  — «береговедение». Про разных зверей давеча учитель рассказывал.
        Начал было объяснять малолетней, чем хищники от травоядных отличаются  — подошёл дядька Опанас, прикрикнул строго:
        — А ну, мальцы, чего тут шлындаете? Дуйте в курятник, дерьмо убирать.
        Николка вздохнул. Внизу темно, всё знакомо и неинтересно, а в курятнике ещё и нещадно воняет. Сплюнул по-взрослому, произнёс:
        — Ладно. Пошли, что ли?
        Наташка доверчиво кивнула, двинулась следом.
        Ладошку горячую так и не убрала из николкиной.

* * *

        Куры на насестах сидят, бормочут сонно. Петух увидал людей, сердито заквохтал. Голову набок склонил, на Николку посмотрел: клюнуть или погодить?
        Решил погодить.
        Коля петуха побаивался, но присутствие Наташки обязывало. Прикрикнул:
        — Но-но, не балуй!
        Взял совок, начал дрянь в ведро собирать. Нашёл в сене яйцо  — хоть и в какашках, а будто светится изнутри. Показал девчонке:
        — Вот из него цыплёнок вылупится.
        Наташка ахала, удивлялась. Учить её некому: у неё папка сгинул, ещё когда ящеры корабль штурмовали. А мамка после того совсем плоха: брагу пьёт да бойцов в свой закуток водит, не до ребёнка.
        Николке страшно нравилось мир открывать, а кому-то про то рассказывать  — ещё больше. Лучше Наташки друга и не придумаешь.
        Вот и сейчас даже о вони забыл: говорил, а Наташка закрывала ладошками веснушчатые щёки, распахивала от удивления зелёные глазищи.
        И про то, как плывёт Ковчег уже много лет, никто и не знает толком  — сколько. Река сама несёт на своей бурой спине, только иногда приходится ворочать тяжёлыми вёслами  — чтобы опасную мель миновать или перекат.
        И про то, что если зима холодная  — покрывается вода прозрачной бронёй. Тогда лёд сдавливает корабль так, что трещат сложенные из дубового бруса борта, а старшие ходят по нижним палубам со свечами, глядят  — не протекло ли.
        И про то, как пристают к земле, чтобы посеять жито и картошку, дождаться урожая и дальше плыть. Это  — самое опасное: появляются сухопутные враги, на воде обычно нестрашные. И хищный зверь, и злой человек.
        И про Хвалынское море, которое ждёт в конце пути.
        Где вместо воды  — сладкое молоко и мёд, а берега  — из сахарных пряников.
        Наташка внимательно слушала, задумчиво накручивая на розовый пальчик рыжие кудряшки.
        Только один раз перебила.
        Спросила:
        — А в том море волшебном, на берегу  — мой тятя ждёт меня?

* * *

        Долго тёмный лес тянулся вдоль реки. Отпугивал мрачной стеной. Думал о своём, чужаков не ждал.
        Лишь однажды прилетела из-за деревьев чёрная стрела. Вонзилась в борт, дрожа от злости. Ниткой береста к древку примотана, а на ней  — страшные знаки нацарапаны. Неведомые, непонятные.
        Старшие уже стали нервничать: пора пахать и сеять, тёплая земля разнежилась в ожидании семени, а просвета в чащобе нет.
        Когда потянулась поросшая зелёной весёлой травой целина  — обрадовались. Вывалились на верхнюю палубу, опустили в тёмные буруны толстенные вёсла: каждое  — на шесть человек.
        Ватаман, дядька Сергий, ерошил седую бороду заскорузлыми пальцами. Орал то на кормчего, то на гребцов:
        — Право, право держи, балбес! Эй, некузявые, правая  — греби, левая  — табань!
        Столкнули в воду тяжеленный камень-якорь. Спустили баркас, на нём  — одетые в доспехи разведчики. Глаза настороженно глядят сквозь личины, руки сжимают топоры и мечи.
        Вышли на берег, осторожно ступая ичигами с отвычки: мокрый податливый песок так не похож на ровную сосновую палубу.
        Рассыпались цепью, скрылись за береговым косогором.
        Оставшиеся ждали, обхватив толстый борт побелевшими пальцами  — жёны, дети и просто товарищи.
        Уже к вечеру вернулись, старшой махнул рукой: всё в порядке.
        Повеселели на Ковчеге, зашумел ватаман:
        — Эй, пошевеливайся! Спускайте лодки.
        Снял тяжёлый шлем, поклонился в пояс, перекрестился:
        — Здравствуй, новый берег. Прими нас ласково.

* * *

        — И на небо смотри. Всегда смотри. Коли темнеет посреди дня  — жди беды, буря идёт.
        Николай кивнул. Тронул отрастающую бородку. Навалился на кормило  — Ковчег нехотя, неторопливо начал поворачивать тупой нос на стремнину.
        — Толковый ты. Выйдет из тебя кормчий.
        — Дядя Опанас, а в книгах про звёзды написано, про навигацию. Только я ни одного созвездия не узнаю, что там нарисованы.
        Старый шкипер снял треуголку, почесал лысину.
        — Нам штурманское дело сейчас без надобности. Плывём, пока река несёт. Вот до моря доберёмся  — тогда, может быть, и пригодится.
        — А звёзды?
        Опанас вздохнул.
        — Ты поменьше бы всякую ерунду читал. Эти книги в древнюю эпоху написаны. Когда небо ещё не менялось каждую неделю, и Луна всего одна была.
        Коля не удержался. Спросил о том, что давно мучило:
        — Получается, от нас и не зависит ничего? Направление-то только одно  — вниз по течению.
        Кормчий покачал головой.
        — В незапамятные времена люди думали, что имеют свободу  — куда плыть. И где они все?
        Николай не знал, что ответить. Вгляделся  — и вскрикнул.
        — Дядя Опанас! Вон, видишь? Блестит.
        Далеко впереди, над берегом, возвышалась сияющая сетчатая конструкция  — высотой в полнеба.
        Шкипер оттолкнул от кормила, прохрипел:
        — Зови ватамана! И старосту Бориса. Бегом!

* * *

        Охранник спросил строго:
        — Куда, салага?
        — К ватаману.
        Поправил на груди автомат, кивнул:
        — Дуй.
        Вниз по трапам, скрипя рассохшимися ступенями. Вторая палуба, третья.
        Пусто, сыро, только редкие крысы шныряют. Последняя остановка экипаж вчетверо проредила.
        Сначала какие-то шальные напали. С пиками и аркебузами. Кричали на незнакомом языке, палили из пушек  — еле отбились. Пшеничные поля все повытоптали; осталось ждать, когда овощи созреют, внутри ограды посаженные…
        Потом  — на железных повозках, плюющихся огнём. И  — страшные птицы с ними. Ватаман велел с нижней палубы тяжеленный ящик притащить. Николка сам крышку топором сбивал  — и сейчас помнит, как блеснули грозные железяки, густо смазанные маслом.
        Собрали пулемёт, установили на треноге. Первую же огромную птицу сбили. Разглядывали с ужасом кожистое полотно, натянутое на чёрные трубы  — удивительно прочные и лёгкие. И скорчившегося мёртвого пилота: лицо без носа и глаз, мелкие кривые зубы-шипы, синей кровью сочащиеся пулевые отверстия…
        Половина бойцов осталась у ограды лежать. Лёгкие времянки полыхали, швыряя горстями искры  — много домашней птицы погибло в огне, а скотина  — вся.
        В перерыве между атаками ватаман приказал отходить к берегу, бежать на Ковчег. Тогда-то вода реки забурлила  — толстые чёрные хлысты хватали за ноги, утаскивали в глубину, разбивали лодки…
        Николай успел краем глаза увидеть, как упала за борт Наташка  — бросился за ней, как был, в ободранном бронежилете и тяжёлых берцах. В непроглядной тьме, кишащей безглазыми тварями, нащупал тонкую руку, выдернул на поверхность. Грёб к высокому борту корабля, каждую секунду ожидая, что вцепятся в тело шипастые зубы.
        Уж сколько времени прошло  — а и сейчас забилось сердце, покрылась кожа пупырями от жутких воспоминаний.
        Добрался до нижней, командирской, палубы. Шёл на ощупь  — под ногами хлюпало, воняло плесенью. Наконец, забрезжил огонёк.
        Злобный голос заставил остановиться.
        — Чего?! Чего ты добиваешься, командир? Куда мы плывём, зачем?
        Это  — староста. Ватаман ответил не сразу:
        — Прекрасно сам знаешь, Борис, куда. Река впадает в море, это неизбежно.
        — Да такое было в прошлом мире, до катастрофы! Я проанализировал бортовые журналы. Даже если скорость Ковчега не превышает пять километров в час, за эти века корабль проплыл не меньше двенадцати миллионов километров. Какое, к едреней матери, море?! Во всей Вселенной нет объектов с такими размерами.
        — Но ведь река не может никуда не впадать! Должен быть конец всему этому.
        — Да. Только если она не течёт по кругу, впадая в саму себя.
        — Борис, это всё схоластика.
        — Это жизнь, командир! То динозавры, то танки, то гунны, то войска маршала Тоца. Ты понимаешь, что время и пространство перемешались к чёртовой матери?
        Ватаман кашлянул. Сказал сердито:
        — Что ты предлагаешь? Конкретно? Ковчег существует уже сорок поколений, и не мне давать команду на прекращение Пути.
        — Я не знаю. Но нельзя поддаваться обстоятельствам и плыть по течению. Надо остановиться. Или, вообще, попробовать повернуть вспять. Для чего нам вёсла? Учти, Серёга  — я не один. Многие думают так же, как и я. Хлеба осталось на месяц, а на мясо и забивать нечего. Почему ты не хочешь использовать всё оружие и механизмы из запасников?
        Дядька Сергий начал говорить непонятное: про структуру времени, про какой-то континуум и неправильность нарушения последовательности…
        Николка бесшумно отошёл назад. Потом зашагал, нарочито топая по лужам.
        — Дядька Сергий, дядька Борис! Кормчий наверх зовёт, там что-то странное.
        Ватаман пробурчал сердито:
        — Во новости, странное там. Можно подумать  — остальное всё ясно-понятно.

* * *

        Команды «свистать всех наверх» не было  — все сами поднялись на палубу, чувствуя что-то.
        Воздух сгустился настолько, что стало трудно дышать. Небо потемнело, и потемнела вода.
        Молча взирали на гигантскую конструкцию, похожую на поставленный вертикально рыбий скелет. По серебряным костям пробегали синие искры.
        Николай вздрогнул: Наташа подошла сзади, прижалась к спине.
        — Я боюсь.
        Повернулся, обнял при всех.
        — Я с тобой, маленькая.
        За девушкой толпились подопечные  — малышня, оставшаяся без родителей после роковой стоянки.
        Коля подхватил на руки черноглазую Полинку:
        — Как поживаешь, птичка?
        Девочка рассмеялась громко  — все на палубе вздрогнули от неожиданности, кто-то обернулся, осуждающе покачал головой.
        — Дядя Николка, разве же я птичка? Я ребёнок. Птички  — они летучие.
        — А ты?
        — А я… Я  — ходючая, вот.
        Коля наклонился к Наташе, тихо сказал:
        — Уведи их вниз. Тут опасно.
        Девушка молча кивнула, повела малышню к надстройке. Обернулась, посмотрела на любимого. Прикусила губу; кивнула, прощаясь.
        Ватаман прохрипел:
        — Бойцам  — на нос. Остальные  — вниз.
        Мужчины зашевелились, снимая оружие с предохранителей.
        По обе стороны тянулись безжизненные берега  — будто и птицы, и зверьё попрятались от ужаса.
        Висящая низко луна вдруг раскололась, поплыла двумя половинами в противоположные стороны.
        И началось.
        Вскипела вода, бросилась на борт чёрными щупальцами.
        Над рекой повисли ослепительные жгуты, плюющиеся огненными шарами  — один ударил в лицо стоящего на носу ватамана. Рухнуло обезглавленное пылающее тело.
        Бойцы, крича от ужаса, стреляли длинными очередями вниз  — чёрные безглазые морды визжали, взрываясь зловонными брызгами, но на место одного погибшего чудовища река выбрасывала десяток новых.
        Били в горящую палубу комки огня, бились в конвульсиях искромсанные тела, верещали ощеренные шипастые пасти, вгрызающиеся в человеческую плоть.
        Николай не услышал  — почувствовал. Обернулся: осиротевшее кормило медленно ползло по планширу. От дядьки Опанаса остались одна нога да кровавая лужа.
        Побежал к корме, меняя на ходу рожок. Навалился на толстое бревно, подгоняя Ковчег ближе к берегу, в тень обрыва, скрывая корабль от обстрела сверху.
        Чёрные ползли по скользкой от крови палубе, лавируя между очагами пожара. Николай стрелял короткими, но и последний магазин опустел.
        Разглядел песчаную отмель, направил Ковчег на неё.
        Ловко пнул берцем безглазую тварь, откинул прямо в огонь  — предсмертный визг ударил в перепонки.
        Гигантская туша корабля возмущённо заскрипела по песку. Хоть и мала была скорость  — всё равно на ногах не устоял, упал на палубу.
        Вскочил, подобрал чей-то автомат. Распахнул дверь в надстройке, крикнул в темноту:
        — Наташка! Поднимайтесь сюда, быстрее.
        Уцелевшие столпились у борта, со страхом смотрели вниз.
        — Высоко ведь!
        — Прыгайте. Прыгайте, вашу мать.
        Нашёл канат, привязал, сбросил. Поцеловал Наташу:
        — Давай.
        Подхватил Полинку.
        Поглядел на горящую палубу, прощаясь.

* * *

        Костёр потрескивал уютно, успокаивая. Маленькие перестали хныкать, заснули.
        Николай вслушивался в ночь, вздрагивая от каждого шороха. Сжимал перемазанный чужой кровью автомат.
        Старик баюкал сломанную руку, наспех стянутую самодельной шиной. Сказал:
        — Хорошо, что я топор захватил. С утра плот рубить начнём.
        — Зачем?
        — Как зачем?  — удивился старик,  — дальше плыть.
        — Куда?
        Дедок заперхал, рассмеялся.
        — Будто и не знаешь, Николка? К морю. Река всегда впадает в море.
        Отвечать не стал.
        Поднялся, скинул кожух. Прикрыл спящую Наташку. Поцеловал в испачканную щёку.
        Не открывая глаз, улыбнулась. Прошептала:
        — Любимый мой.

* * *

        Рассветное солнце расплавленным овалом выплывало из-за горизонта  — в этот раз на северо-западе.
        Николай оглядел своё племя: старика, полдюжины женщин да дюжину ребятишек.
        — Значит, так. Пойдём от реки прочь. Нет по воде пути ни вниз, ни вверх.
        Старик ахнул, забормотал что-то.
        Женщины испуганно зажимали рты ладонями.
        И только Наташка безмятежно улыбалась.
        Взял на руки Полинку и зашагал по высокой траве, сверкающей алмазами росы.


Октябрь 2015


        Про звезду

        Она падала медленно. Даже, кажется, лениво. Косо, как ракета на излёте. Так лиса прыгает на обессиленную курицу  — нарочито неторопливо, вытянув золотой хвост  — не ради добычи, а чтобы все полюбовались её пластичностью, ловкостью и богатством меха.
        А небо над Свердловском было неожиданно глубоким и чёрным без всякой серой дряни заводских испарений. Очень редко над Уралом бывает такое небо  — может, впервые с демидовских времён, когда пришли людишки с государевой грамотой, дающей право выпотрошить землю, изъять на поверхность внутренности и сожрать, угробить, перевести на всякое дерьмо типа заточенных для убийства багинетов и тупомордых гаубиц.
        Да, Свердловском назывался тогда нынешний Екатеринбург. Я учился в городе, которого нет. А до этого я родился в городе, которого тоже нынче нет, и вырос в городе, который стал длиннее на целую букву. Превратился в благородный «линн»  — слышите?  — словно долгий звук церковного колокола прохладным летним вечером после душного дня. Линннн. Эта бронзовая сдвоенная «эн» летит над сиреневыми кустами парков у Тоомпеа. Парки были когда-то крепостными рвами, и в них умирали нападавшие, а горожане усердно лили на головы братьев по роду человеческому кипяток и содержимое ночных горшков. Но доблестные бойцы отфыркивались, как купаемые насильно коты, отряхивались и волокли длинные и унылые, словно список грехов, штурмовые лестницы.
        Так вот, она всё падала, эта ночная звезда, а я стоял, тараща глаза в восхищении. Может быть, я даже высунул язык  — не помню. И это вместо того, чтобы загадать желание!
        Наверное, это была очень мудрая и терпеливая звезда  — она давала мне шанс.
        — Давай же! Смелее!  — шептала она.  — Видишь, я жду. Неужели у тебя нет целей в жизни? Неужели у тебя нет мечты?
        А я стоял, бестолковый и бездумный; автомат повис на брезентовом ремне и тяжело раскачивался, словно бревно-таран перед тем, как обрушиться на крепостные ворота Таллинна. У таких брёвен убойный конец оковывали металлом. А наиболее эстетически продвинутые изготавливали наконечник в виде бронзовой головы барана.
        Но бараном был я  — стоял и хлопал глазами. Кроме барана, я был часовым на посту. Это была последняя ночная смена, с трёх до пяти утра, самая тяжёлая. Чтобы не заснуть, я два раза прочёл про себя блоковскую «Незнакомку», и три раза повторил структуру американского пехотного батальона  — всю, до последнего повара, вооружённого автоматическим пистолетом «кольт», и последнего капеллана, ничем не вооружённого. Потом я сделал очередной обход вокруг ангаров, набитых всякой всячиной, предназначенной для убийств  — виртуозных и коварных или, наоборот, тупых и массовых. Среди них попадались красивые и мощные  — вроде хищного зверя-танка, прижатого к земле и выискивающего жертву длинным, словно турнирное копьё, стволом. И даже изящные, как карабин Симонова.
        Эту ерунду наверняка уже сдали в металлолом, ведь прошла уйма лет, и приятные глазу опасные штуковины давно проржавели и пришли в негодность. Их переплавили, очищая тысячеградусной купелью от дурных помыслов и привычек, и превратили, например, в трамвайные рельсы. Рельсы потом скрипели под тяжестью расхристанных вагонов, в которых ехали растерянные, пришибленные перестройкой люди. Потом рельсы ночью спёрли, вновь переплавили и отправили пароходом в Китай. Серые бесформенные болванки дремали в трюме; за нетолстым бортом занимались любовью дельфины, пели киты, солнечные зайчики скакали по волнам, убегая от белых барашков. А тяжёлые металлические зародыши даже и представить себе этого не могли.
        Затем их опять переплавляли, прокатывали, ковали, волокли, закаляли и отпускали, резали, дробили и штамповали. И у них была очень разная жизнь: саморезом в стене бургундского дома, где пожилые муж и жена обваривали горячим кофе дрожащие от Паркинсона раздутые в суставах пальцы; опорой линии электропередач, стоящей на невообразимой высоте в Тибете; дверцей автомобиля, который несётся по мокрому шоссе, и через мгновение его занесёт  — прямо в столб, в хлам, в смерть вместе со всем содержимым.
        Вот сейчас девушка, белея в темноте, в которой он ждёт, торопливо выдёргивает заколки из свадебной причёски и роняет их на пол, и они падают  — и звенят еле слышно, как весной звенит слеза последней сосульки. В этом момент, вспышками стробоскопа, заколка вспоминает: автомобильная дверца, авария  — колючая проволока на границе сектора Газа  — долгий путь через океан  — трамвайный рельс  — четырёхгранный штык карабина, дремлющего в деревянном ящике в запертом складе. Ворота склада проморожены насквозь уральским ветром, а снаружи  — неповоротливая фигура в караульном тулупе пялится в небо, на падающую звезду.
        Надо было загадать генеральские погоны. Сейчас сидел бы в огромном кабинете с тяжёлыми дубовыми панелями, с тяжёлым пресс-папье в виде бронетранспортёра, и секретарша с тяжёлыми грудями, нагнувшись откровенным вырезом над столом, наливала бы мне бледный чай с мятой, потому что кофе нельзя.
        Или попросить про Ольгу. Мне было восемнадцать; я был наивный и девственный, как писающий мальчик в Брюсселе  — аппарат исправен, но используются далеко не все функции. Ребята постарше приходили из самоволок под утро  — нарочито томные, искренне уставшие, и от них пахло портвейном, спермой и дешёвыми женскими духами. Затягиваясь сигаретой без фильтра, прищурившись от тяжести познания, неторопливо врали:
        — Влюбилась, как кошка, понимаешь. Еле оторвал. Вон, вся спина в царапинах от когтей.
        Но я ничего не попросил тогда. Может быть, просто растерялся.
        А может, пожалел её  — преодолевшую невообразимо долгий путь сквозь абсолютно пустые пространства, где и словечком не с кем перекинуться. И вот финал, голубая планета, последний след в небе  — неужели разумно тратить ускользающие мгновения перед сгоранием навсегда на какого-то глупого мальчишку, ещё не вылупившегося для настоящих желаний?
        Я не стал генералом.
        У меня было несколько женщин по имени Ольга, но той  — нет, не было.
        Я часто смотрю на небо. Когда вижу падающую звезду  — просто желаю ей удачи.
        А себе  — ничего.
        Ей нужнее.


сентябрь 2016


        Алиенора Аквитанская

        Мечник Жак лежал на спине и грыз травинку. По потёртым ножнам ползла божья коровка, будто совершала долгое паломничество к гарде в виде креста.
        Максимилиан, крещёный сарацин, вывезенный из Палестины ещё мальчишкой, пробовал ногтем стрелы. Морщился, когда остриё не нравилось, откладывал в сторону, чтобы потом подправить точильным камнем.
        — Ну, а дальше что там с этой Элеонорой?  — спросил толстый Гуго.
        — Будь повежливее, приятель,  — заметил Жак,  — не забывай, она твоя королева, хоть и бывшая. И зовут её на самом деле Алиенорой, что означает «особенная». Так назвал её отец, герцог Аквитанский, и он был абсолютно прав, хотя они там все в Лангедоке с дырой в голове. Их говор совсем не разобрать нормальному человеку  — будто осёл роняет какашки из-под хвоста. Или, скажем, если звонарь вдруг по пьяни свалится с колокольни и захочет прочесть всё евангелие от Матфея, пока будет лететь  — ничего не разобрать. Так кислое вино выливается из дырявого бурдюка  — с бульканием.
        Максимилиан осуждающе посмотрел на мечника. Как все неофиты, он весьма уважительно относился ко всему, что касалось святой церкви. Жак сделал вид, что не заметил прожигающего взгляда, и продолжил:
        — Под Дамаском, когда нам стало туго, и силы уже кончались, а самые храбрые рыцари не могли победить в себе уныние, Алиенора выехала на белом жеребце в латах, прикрывающих плечи, но с обнажённой грудью. Мы так и ахнули! Моему другу, англичанину, накануне сарацинская стрела пробила ногу. Совсем плох был, уже Антонов огонь подбирался. Лежал под телегой в бреду. Так даже он, полумёртвый, вдруг воспрял и потребовал себе коня, увидев такое чудо! Конечно, все вмиг оказались в сёдлах и бросились на этих нехристей, как голодные львы на стадо беззащитных антилоп!
        Гуго поскрёб давно не мытое брюхо под кольчугой, отловил насекомое. Заметил:
        — Тогда понятно, почему король дал такой развратной ведьме развод. Он известен своей набожностью. Неясно только, зачем эта стерва нужна нашему графу.
        — В тебе ума, толстяк, примерно столько же, сколько в моём уде, когда я иду к весёлым девкам,  — рассмеялся Жак,  — Алиенора  — владелица Аквитании. Тот, кто женится на ней, станет богаче самого короля. Вот поэтому наш старый пердун хочет её отловить и насильно обвенчать на себе. А ехать ей в Лангедок больше негде, как по этой дороге. Отследим кортеж, сообщим графу. Он поднимет дружину, пленит стерву. Граф получит жёнушку с богатым приданым, а мы  — добрую награду, да ещё на свадьбе погуляем!
        Топот копыт заставил Жака замолчать  — кавалькада вылетела из леса. Их было десятка полтора  — шевалье на арабских скакунах, с лицами, сожжёнными солнцем Земли Обетованной.
        Впереди была ОНА. Сидящая в седле ловко, как амазонка, будто так и родилась  — верхом на белом жеребце, с дорогих миланских латах.
        Гуго вскочил, раззявив рот. Сарацин выронил стрелу. Лишь Жак не потерял самообладания, а согнулся в почтительном поклоне.
        Алиенора размотала повязанный на восточный манер платок, тряхнула рыжей гривой, и солнечные блики брызнули с роскошных волос.
        — Благородные рыцари, мы попадём этой дорогой в Бордо?
        — Несомненно, ваше высочество,  — любезно заметил Жак,  — хотя вы настолько прекрасны, что любая дорога из восхищения перед вашей красотой немедленно приведёт туда, куда пожелает ваше высочество.
        Герцогиня рассмеялась. При этих волшебных звуках толстокожий Гуго вздрогнул и воспылал желанием убить дюжину драконов или взять в одиночку сарацинскую крепость ради мимолётного взгляда красавицы.
        — А ты красноречив, словно трубадур. Приезжай ко мне в Лангедок, рыцарь  — я буду набирать новый двор.
        Уже давно улеглась пыль и стих топот копыт, а троица приятелей так и стояла, не шевелясь, будто заколдованная. Наконец, Жак вздохнул и заметил:
        — Я думаю, придётся нашему старому графу ещё побыть холостяком.


Март 2015 г.


        Детонатор

        В начале был я.
        И я был всем  — и тьмой, и обжигающим светом, и пересохшей землёй в трещинах, и горькой водой.
        Глазами, вытекшими из глазниц.
        Горой из живого хрусталя.
        Триллионом и единицей одновременно.
        И нулём  — тоже я. И бесконечностью.
        Я был всем.
        Всё было мной…

* * *

        Тучи копились, слоились, выжимали слабых вниз  — пока не устали бороться за небо. Обессиленные, тяжёлым туманом опускались на серый гранит, на мокрый асфальт. Пропитывали шерсть грустных собак и сизое оперение безучастных голубей.
        Капельки висели в воздухе. Садились на лица, заглядывали в зрачки  — и не видели там ничего.
        Игорь Одинцов долго возился с заевшей молнией  — так долго, что туман успел пробраться и под куртку, и под старенький свитер. Пригрелся на животе, уютно свернулся в подмышках.
        Парень, наконец, вжикнул серебряной змейкой. Зябко сунул руки в карманы, пошлёпал по умершим листьям. Капюшон превратил мир в узкий тоннель; повёл, словно навигатор, привычным маршрутом  — мимо ободранных девятиэтажек, мимо криво залепивших стены выцветших плакатов «Сплотимся!», «А ты записался в народные ратники?».
        На трамвайной остановке толстая тётка хлопала себя по бокам, причитала:
        — Что творят, ироды?! Наглядятся дряни, потом зассут всё вокруг.
        Один  — тощий подросток, растёкся по скамейке. Синеватое лицо, белые бессмысленные глаза. Обильная слюна бежит на подбородок, на грязную толстовку. Пальцы скребут по доскам, ищут.
        Второй  — покрепче с виду, но не усидел, упал на бетон. Лежит ничком, из-под живота вытекает мутный ручеёк.
        Тощий, наконец, нащупал упавший вирлем. Прилепил к лицу: чмокнули присоски на висках, чмокнули синие губы, расплылись в блаженной улыбке.
        Тётка, явно ища поддержки, обратилась к Игорю:
        — Ты глянь! Посреди рабочего дня валяются уже. Раньше хоть по пьяни, а теперь  — с этой срани виртуальной.
        — А какая разница?  — скривил губы Одинцов.
        Пока поборница нравственности разыскивала аргументы, подошёл трамвай, скрипя ревматическими сочленениями.
        Игорь переступил через вонючий потёк и поднялся в вагон, доставая из кармана «подорожник».

* * *

        — Проректор сказал  — решение уже принято. Досрочный выпуск через неделю, и всех  — в армию. А кто тестирование не пройдёт  — в обычные ратники.
        — Да какие из нас вояки?  — хмыкнул Игорь,  — мы же гуманитарии. Нафиг нам это надо.
        Олег передёрнул широченными плечами:
        — Не соображаешь ничего? Сегодня ночью опять прорыв был, тысяч пятьдесят по Нарвскому мосту… Снесли погранцов вместе с пулемётами.
        — Не слышал.
        — Ты что, телевизор не смотришь?
        — Нет, конечно.
        Олег побагровел. Пробормотал сквозь зубы:
        — Не понимаю, как так можно. С миром чёрт знает что творится, люди с ума сходят миллионами, а ты не в курсе. Странный ты.
        — Ну да, странный. Телевизора у меня нет, шлема виртуальности  — тоже. А ещё я не пью, не колюсь, в соцсетях не сижу и книжки читаю.
        — Да причём тут книжки,  — Олег, казалось, был готов расплакаться,  — скажешь, тебе и сны не снятся? Мне вот опять. Будто тело расползается, как студень, кровь вытекает, а я ничего поделать не могу. Жутко. Проснулся и до утра кофе глушил, чтобы не заснуть. Год уже такая ерунда.
        Игорь улыбнулся:
        — Почему же? Мне снятся роскошные сны. Например, что я  — огромная хрустальная гора. А потом что я  — вселенная, все звёзды во мне. Греют изнутри, смеются. Щекотно так.
        — Блаженный,  — пробормотал приятель.
        Подошёл хмурый официант:
        — Будете заказ делать, молодёжь? Полчаса уже сидите.
        — Мне пиво,  — попросил Олег,  — а вот этому идеалисту  — чай. И сделайте телевизор погромче, пожалуйста.
        Брюнетка на экране, одетая в хаки, строго сказала:
        — Правительство Китая ужесточило меры против употребляющих вирлемы, официально признав их виртуальными наркотиками. По данным независимых экспертов, количество расстрелянных за нарушение превысило два миллиона. В городах Гуанчжоу, Шаньдун и Пекин объявлено чрезвычайное положение.
        Побежали кадры  — воющая толпа на площади, какие-то рукописные плакаты с иероглифами, бьющиеся в судорогах люди… Бронетранспортёр, врезающийся на полной скорости в людскую стену.
        Игорь недовольно скривился, демонстративно пересел, чтобы телевизор остался за спиной.
        Официант поставил кружку на стол, щёлкнув манипулятором протеза. Кивнул на экран:
        — Правильно косоглазые всё делают. Стрелять их, ублюдков. Тут надо всем вместе, а они, гады, наслаждаются.
        Олег уважительно спросил:
        — А это у вас  — ранение?
        — Да,  — нахмурился официант,  — три года во внутренних войсках. Такого навидался. То Смоленск целиком свихнулся, то на казахской границе. Работу бросают, семьи  — и идут. Глаза выпучат, сопли текут. Не жрут неделями, по лесам, по болотам  — пешком. Упавших  — давят. Стволы не успевали у пулемётов менять  — перегревались. У нас ротный командовал-командовал, потом  — как завоет. Гляжу  — тоже, того. Поехал башкой. Ну, я его вязать, а он мне успел в сустав выстрелить. Ладно, кореш не растерялся, жгут наложил. Оцепление снесли, конечно. Пока меня до госпиталя довезли, пока хирурга трезвого нашли… Ампутация, короче. Так что крепитесь, салаги. На вашу долю тоже этого дерьма хватит.
        — А эти, сумасшедшие  — из-за вирлемов, что ли?
        — Ни фига подобного,  — покачал головой ветеран,  — просто как эпидемия. Раз  — и целый город. Ладно, позовёте, если надо чего.
        Телевизионная брюнетка уже общалась с толстым улыбчивым дядей в клетчатом пиджаке и бабочке. Титры сообщили: «профессор, доктор психологии Туманов М.М.».
        — Матвей Матвеевич, неужели мировая наука за три года так и не приблизилась к разгадке происходящей с человечеством катастрофы?
        — Голубушка, я бы не ограничивал проблему тремя последними годами,  — профессор вальяжно откинулся в кресле и улыбнулся,  — я бы сказал, что всё началось с массового проникновения интернета в нашу жизнь, а особенно  — с увлечения социальными сетями. Это ведь спровоцировало формирование коллективного бессознательного на совершенно новом качественном уровне. Всё человечество вдруг превратилось в гигантскую коммуналку… Кстати, вы знаете, что такое «коммуналка»? Это когда на десять семей  — общий унитаз, общая ванная, когда за картонными стенами соседи занимаются сексом или скандалят, и вы невольно становитесь участником чужой жизни. Когда на кухне кипит кастрюля с борщом, а в ней  — украденная с соседской полки в холодильнике свёкла. Да ещё другая соседка, чокнутая бабушка, улучив момент, в этот борщ плюнула. Так что  — никакой индивидуальности, знаете ли. Этакий человеческий муравейник. С приведёнными к среднему арифметическому эмоциями, мыслями, физиологическими процессами вплоть до менструальных циклов.
        — Подождите, профессор, но ничего подобного нынешним случаям массового безумия тогда не случалось, не так ли?
        — Если считать стартовой точкой странные болезненные сны и необычные расстройства психики, то отсчёт идёт примерно с четырнадцатого-пятнадцатого годов. А появление и небывалый коммерческий успех шлемов виртуальной реальности, или, как говорит молодёжь, вирлемов, несомненно, ускорило лавину. Правда, тут тоже многое не ясно. Практикующие вирлемы вовсе не обязательно заболевают. И, наоборот, в ряде случаев эпидемия начинается там, где эту дорогую игрушку и не видели. Возьмите ту же Африку. Хотя бы «синдром Моисея»
        — А! Это в Алжире, да?
        — Ну что вы, милочка, библейская история ничего не говорит об Алжире,  — профессор осуждающе покачал головой,  — это случилось в Египте, когда более миллиона человек пошли на северо-восток, бросились переплывать Красное море и практически все погибли. Тогда произошёл первый случай, а после него  — множество повторений. И в Австралии, и на американском континенте. Таковое прискорбное явление имеет и второе название  — «синдром леммингов».
        — Да-да!  — брюнетка скосила глаза в листок с текстом,  — все мы знаем позицию учёных Йеллоустонского университета. Человечество достигло порога перенаселения, и включились защитные биологические механизмы, приводящие к массовым самоубийствам.
        — Вовсе нет!  — Туманов наклонился вперёд и замахал руками,  — грубейшая ошибка. Люди не стремятся погибнуть. Они двигаются в совершенно определённом направлении. Просто если по пути вдруг оказывается море, река или ущелье  — да, последствия фатальны. Но когда перед мигрирующими безопасная равнина  — они преодолевают огромные расстояния иногда. И здесь только одно ограничение  — границы, заслоны военных. Ну, и физические возможности человека, конечно. Идут, пока хватает сил. Идут и идут.
        Дикторша отложила листок, удивлённо посмотрела на собеседника:
        — Куда идут, Матвей Матвеевич?
        — Отличный вопрос! Вот здесь и кроется сенсация!
        Одинцов вздохнул:
        — Олежка, тебе не надоело этот бред смотреть? Давай попросим на футбол переключить.
        — Погоди!
        На экране появилась карта мира. Профессор пояснял:
        — Мы пренебрегли единичными случаями заболевания  — они вообще не поддаются учёту и не носят системного характера. Определение «эпидемия» так же некорректно: люди не заражаются друг от друга, нет никакого инкубационного периода, просто в какой-то момент на какой-то территории все до одного человека одновременно становятся неадекватными. Смотрите, красным цветом обозначены районы массового помешательства. Видите, они разбросаны совершенно хаотично? Но! Случаи учащаются, три года назад  — всего четыре, а с начала этого года  — уже более тридцати. А вот сейчас. Видите стрелки? Это  — направление миграций. Его не всегда можно точно определить, конечно. Но теперь, когда набран достаточный статистический материал, ошибок быть не может. Векторы движения сходятся в одном районе планеты.
        — В каком… В каком же?  — голос брюнетки сорвался от волнения.
        — Смотрите сами.
        Олег отвалил челюсть и выпучил глаза:
        — Ого!
        Игорь не выдержал, обернулся.
        Красные стрелки со всего свихнувшегося земного шара сходились на его родном городе.
        На Санкт-Петербурге.

* * *

        Солнце, измученное долгой полярной зимой, с трудом вскарабкалось над тундрой  — да так и застряло, отдуваясь.
        По серым камням, по тёмным пятнам ягеля двигался живой ковёр, шурша миллионами лапок. Серые, пёстрые, белые спинки длиной в ладонь. Маленькие круглые уши.
        Глаза, полные тоски.
        Игорь сидел на холодном валуне у самого края обрыва, ждал.
        Толстый пожилой лемминг поправил бабочку. Попросил:
        — Спаси…
        Одинцов улыбнулся, протянул руку. Взял тёплый комок, погладил мягкую клетчатую шёрстку.
        Подмигнул солнцу.
        Светило, будто собравшись с духом, подмигнуло в ответ и прыгнуло в зенит.
        Теплый, ласковый свет залил пространство, превращая ноздреватый снег в изумрудный луг. Лемминги счастливо смеялись, и лезли, лезли на руки  — всем хватало места, потому что Игорь вдруг стал огромным, а его ладони  — с футбольное поле.
        И никому не пришло в голову прыгать с обрыва.

* * *

        Смертельно уставший офицер снял очки, потёр красный след от дужки на переносице. Пролистал дело.
        — Итак, товарищ Одинцов, третий курс, истфак. Где желаете служить?
        — Вы не поверите, господин офицер,  — Игорь выделил «господин» в пику «товарищу»,  — нигде не хочу. Если бы хотел  — поступал бы в военное училище. Или давно бросил универ  — и в народные ратники. Там, говорят, сто грамм выделяют. Ежедневно.
        Майор сарказма не оценил, ответил вполне серьёзно:
        — Сто граммов полагаются только на период участия в операциях.
        — Не, такое не устраивает,  — запротестовал Игорь,  — а в остальное время  — что, трезвым ходить?
        До офицера, наконец, дошло. Посмотрел зло:
        — Что, пацифист? Или просто  — придурок?
        — А вы оценки посмотрите. И заключение психиатора.
        Майор вновь поскрёб подковку от очков. Задумчиво протянул:
        — Да с этим у тебя всё в порядке  — и с баллами, и со здоровьем. Вообще в первый раз такое вижу за три года: «полное отсутствие расстройства сна». С таким счастьем  — и на гражданке.
        Вздохнул и вдруг сказал тоскливо:
        — Каждую ночь, студент. Ползу по болоту, в говне по глаза. Жижа ноздри заливает, задыхаюсь. А голову боюсь поднять  — уверен, что оторвёт. И автомат волоку, хотя точно знаю  — ствол дерьмом забит, заржавело всё. И конца не видно  — ползу, ползу. Второй вариант  — ещё хуже. Психи меня окружают, бельма вместо зрачков, костлявые руки тянут  — я начинаю стрелять. И вижу  — пули их рвут и они все в мою жену превращаются. В мёртвую. Она у меня  — того. Тоже свихнулась. Я на службе был, а она в одной ночнушке на улицу пошла. Нарвалась на ратников, они её… Потом в морге. Сорочка разорвана, то, что только мне предназначено  — наружу, всем видно. И  — дорожки от слёз, засохшие. Эх.
        Майор встал, повернулся к окну. Плечи его тряслись.
        Сказал, не оборачиваясь.
        — Мне пофиг, кто ты там по жизни. Пацифист, анархист или вообще филателист. И на веру твою плевать  — хоть зороастриец, хоть иудей…
        — Я агностик.
        — Говорю  — насрать. Пройдёшь тест на реакции и психоэмоциональную устойчивость, а там решим, куда тебя.

* * *

        Треугольник основанием вверх  — так иногда обозначают дверь в мужской туалет. Адам?
        А рядом  — наоборот, основанием вниз. Фигура плавно покачивала тяжёлыми бёдрами.
        Проникли друг в друга под нежную мелодию, слились в шестиконечную звезду Давида. Музыка стала громче, зазвенел металл  — то ли оркестровые тарелки, то ли римские латы, то ли молоток по гвоздям, проходящим сквозь страдающую плоть. Треугольники раздвоились, сошлись вершинами, похудели  — получился крест.
        Вот уже  — поющий, как ветер пустыни, муэдзин. Символ оброс качающимися над пустотой полумесяцами.
        Всё быстрее ритм, всё богаче мелодия, всё сложнее фигура.
        Языки пламени, колесо сансары, змеиные извивы ома.
        Хор то плачет, то стонет, то поёт осанну.
        Разноцветный клубок превратился, наконец, в огромную бабочку. Взмахнул нежными крыльями и доверчиво сел Игорю на плечо.

* * *

        Сержант выдвинул нижнюю челюсть. Покачался на каблуках. Пробормотал сквозь зубы:
        — Нагонят ублюдков, а мне воспитывай.
        Подошёл к Олегу, ткнул кулаком в солнечное сплетение:
        — Брюхо втяни, бугай. Вчера опять на полосе препятствий не уложился в норматив, урод. Будешь каждый день бегать. До отбоя. После отбоя. Вместо отбоя!
        Рыжему попенял за плохую стрельбу. Посмотрел в глаза Одинцова  — ничего не сказал, отвёл взгляд. Набрал воздуха:
        — Группа, равняйсь! Смирно. Я, тля, не знаю, какому умнику пришло в башку направить ваше стадо в штурмовую пехоту. Из вас штурмовики  — как из полового хрена штык-нож. Потыкать можно, а зарезать  — никак. Кто там ржёт?! Заткнитесь и слушайте. Тема шесть, занятие два  — «Бой штурмовой группы в городе». Экипировка  — полная, патроны  — боевые. Так что если кому-то придёт в голову подстрелить товарища, я возражать не буду  — одним придурком меньше станет. Но! Возражать будет военный прокурор. Противник  — роботизированные мишени, у каждой  — калька с интеллекта реального человека. Зачем? А затем, что бы вы привыкали: нет двух одинаковых врагов, каждый своеобразен. Чтобы победить  — надо перехитрить, передумать. Хотя, кому я это говорю? Людям, которых выгнали из школы для умственно отсталых за неуспеваемость?
        Сержант сплюнул, растёр берцем.
        — Первый этап  — индивидуальный. Каждый  — по своему коридору, внутри здания. Те, кто меня удивит и его пройдёт, дальше должны дейстовать совместно, группой. Конечная задача  — помещение, в котором террористы и заложники. Зацепите гражданского  — дисквалификация всей группы. Ясно? Не слышу.
        — Так точно, господин сержант!  — хором.
        — Командиром группы назначаю Одинцова. Держи. Это  — боевой планшет.
        Игорь повертел тяжёлый гаджет. Спросил:
        — А как…
        — Сколько долбить, воин?! Сначала  — «господин сержант», а потом  — «а как».
        — Так точно. Говорю  — а как с ним работать? Вы же не учили…
        — Конечно, не учил. Куда вам, соплякам, уметь обращаться с тактическим боевым планшетом? Командиру группы положено, вот и даю. Там будет расположение своих бойцов, обнаруженных целей, ориентация по спутнику. Разберёшься, если масло есть в башке. Получить оружие и снаряжение, пять минут на экипировку.
        Напоследок сказал:
        — Если группа выполнит задачу, все получите увольнение. До вечерней поверки. Надеюсь, не успеете в сопли нажраться.
        Рыжий хохотнул и хлопнул Одинцова по плечу. Радостно гудя, пошагали на старт.
        Сержант проводил глазами, хмыкнул:
        — Вот салаги.
        Оператор спросил:
        — Не жирно этим духам  — в увал всего через месяц учебки?
        Сержант рассмеялся:
        — Не бзди. Ставь им четвёртый уровень сложности, как для настоящих штурмовиков. Они хрен из коридора вылезут. Лазарет им, а не кабак.
        Оператор оскалился и застучал по клавиатуре.

* * *

        Не успел. Очередь всё-таки зацепила хвостом, ударила в бронежилет, опрокинула на спину. Сверху сыпалась какая-то дрянь, бетонная крошка била в блистер шлема.
        Игорь повернулся на бок, застонал. У противника пули керамические, заряд уменьшенный. Но врезало всё равно  — будь здоров.
        Попробовал вздохнуть, успокоился: рёбра целы.
        Как там учили? Сначала в помещение заходит граната, и только потом  — сам. Дамы  — вперёд.
        Вырвал кольцо. Бросил, прижался спиной к стене. Грохнуло, повалили белые клубы  — выскочил, дал полмагазина наугад. Движение справа поймал даже не боковым зрением  — шестым чувством. Развернулся, успев опередить тёмный силуэт на полсекунды.
        Присел, отдышался. Протёр перчаткой замазанный извёсткой шлем. Прислушался к себе.
        Когда взорвалась граната, и потом, когда завалил второго  — ощутил что-то странное. Внешняя, чужая боль коснулась, перехватила дыхание. Прошептал:
        — Отставить глюки, курсант Одинцов. Ещё половину коридора идти.
        Выдохнул, прыгнул в проход, перекатился. Получалось здорово  — будто чувствовал, куда ударят пули и за мгновение уходил с линии огня. Стрелял, не целясь  — но точно знал, что попал.
        Потому, что сердце вновь замирало, сбивалось с ритма  — словно страдало вместе с очередным уничтоженным.
        На последнем участке увидел яркую вспышку. Не думая, ушёл кувырком в какую-то каморку, вжался в пол. Грохнуло так, что даже в шлеме заложило уши. Планшет сорвало с крепления, раскололо об стену.
        Ответил из подствольника  — коридор распух чёрно-красным цветком, ударило тёплой тугой волной.
        И стало темно. Совсем.
        Фонарик включать остерёгся. Вспомнил про гаджет, начал ощупывать пол. Облегчённо вздохнул, найдя тяжёлый прямоугольник. Снял перчатку, провёл дрожащими пальцами по поверхности. Какие-то точки, линии…
        Прикрыл глаза.
        Увидел, как застрял Олежка, не в силах высунуться из-за угла  — пулемёт выжигал прямой, как та кишка, коридор.
        Как плачет от бессилия рыжий, пытаясь вытащить полураздавленную ногу из-под рухнувшей бетонной плиты.
        Как картавый из Петрозаводска роется окровавленными ногтями в острой щебёнке, пытаясь найти последний магазин…
        Прижал ларингофоны к горлу, прохрипел:
        — Олежка, это я. Как ты?
        — Жопа, как. Не высунуться.
        — У него лента сейчас кончится. Пока будет менять  — у тебя есть пять секунд. Слышишь?
        — Понял, брат.
        Потом успокоил рыжего. Подсказал картавому, где искать магазин.
        Вышли все.
        Рыжему наложили шину. Оставили у выхода из коридора его и второго, с оторванным пальцем. Остальные пошли, рассыпавшись цепью.
        Игорь видел всё.
        Вовремя укладывал группу и заставлял ползти по-пластунски. Вовремя отправил снайпера на фланг  — нейтрализовать крупнокалиберный.
        Дошли без потерь.
        Осталось здание с заложниками. Одинцов сказал:
        — Дальше я сам.
        Скинул всю сбрую, бронежилет и шлем, отдал автомат. Достал потёртый «макаров». Лязгнул затвор  — словно секундомер нажали.
        Сказал Олегу:
        — Махну рукой  — дадите залп световыми гранатами. В каждое окно и в проход.
        Друг хотел что-то возразить. Потом покорно кивнул, протянул широченную ладонь:
        — Удачи.
        Игорь подобрался ближе. Звуки были вполне натуральными: грязная ругань террористов, женские всхлипывания. Плач ребёнка ударил в уши  — и оборвался.
        Дал сигнал. Крепко зажмурил глаза, но даже сквозь веки ослепительные вспышки световых гранат жгли сетчатку.
        В проходе были двое: один не успел автомат скинуть с плеча; второй юркнул за колонну и начал лупить из пистолета. «Стечкин,  — понял Игорь,  — магазин на двадцать».
        По стенам метались чёрные тени  — в главном помещении ослеплённые враги орали бессвязно, бестолково паля во все стороны. Но скоро зрение у них восстановится, и тогда  — конец.
        Одинцов трижды подряд выстрелил в колонну, пугнув стрелка, рванулся вдоль стены. Прыгнул, перевернувшись в воздухе на спину. Выкатился за колонну  — и выстрелил в упор снизу.
        Робот застонал и рухнул, облив чем-то горячим. Кровью? Маслом? Или показалось?
        Вновь накатило жуткое чувство чужой боли.
        Сбросил с себя тело. Поднялся. Шатаясь, вошёл в комнату.
        Один держал лезвие у шеи беленькой девчонки. Шея была хрупкая, как стебелёк ландыша. Второй упёр ствол в живот толстого старика, взглянувшего на Игоря. В глазах его не было страха  — только смертельная усталость.
        Одинцов увидел их всех  — злых, решившихся, напуганных. И где-то там, снаружи  — волнующегося Олега, бессильно сжимающего автомат.
        Сказал:
        — Всё, ребята, хватит. Не хочу вас убивать.
        Секунда длилась вечность.
        Потом загрохотало роняемое на бетонный пол оружие.

* * *

        — Так я-то причём, голубчик?
        — Полковник срочно отправил к вам, профессор. Это  — по вашему ведомству. Вы же сами предупреждали: любые отклонения, странности, загадки  — чтобы немедленно.
        Туманов поморщился, пробормотал:
        — Угораздило же меня именно сегодня приехать в этот учебный центр. Что у вас может быть странного? Случаи энуреза у штурмовиков? Пьяные галлюцинации? Ладно, сержант, излагайте подробно.
        Выслушал, постукивая карандашом по столешнице. Хмыкнул:
        — Хорошо, давайте по порядку. Чего удивительного в том что этот ваш… Одинцов, да. Что он связался с товарищами по группе по время прохождения коридора и руководил их действиями?
        Сержант сглотнул комок:
        — В коридорах не работает радиосвязь. И не должна. Они специально экранированы, чтобы бойцы проходили первый участок индивидуально.
        Профессор наклонился вперёд, поправил бабочку:
        — Что вы говорите! Ага, ага. А если ментальная… Так. Но вот потом, уже снаружи  — группа прошла без потерь участок, и освободила заложников  — это, конечно, выдающийся результат, но ведь его вероятность  — выше нуля, не так ли? Там ведь всё было легче, голубчик? Одинцов имел тактический планшет, на котором, если я правильно понимаю, отражается обстановка. Ну, свои, чужие, их расположение и число.
        Сержант кивнул:
        — Да, примерно так. Если бы не одно «но». Планшет был уничтожен ещё при прохождении коридора прямым попаданием осколка.
        Туманов вновь поправил бабочку, растерянно покрутил головой:
        — Не понимаю! По какому прибору тогда этот ваш Одинцов руководил подчинёнными, видел обстановку?
        — А вот по этому.
        Сержант злорадно смотрел, как у профессора вылезают глаза из орбит от удивления.
        На столе лежал неровный обломок большой кафельной плитки.

* * *

        — Давай, за Игорёху.
        — Ага, ну ты, Одинцов, и дал сегодня.
        — За лучшего командира пехотной штурмовой группы!
        Бар шумел, шумел в крови спирт, и стены уже начинали уютно покачиваться. Рыжий прислонил к стойке костыль, наклонился к Игорю:
        — А научного руководителя моего звали Матвей Матвеевич Туманов. Непререкаемый авторитет в области эзотерической психологии и прочей неимоверной хрени.
        — Ну да, где-то я слышал про него.
        — Ещё бы! Он сейчас вплотную психами занимается, говорят. И на армию поэтому работает. Мы с ним чего только не изучали, аж башка кругом.
        — Например?
        — Ну-у. Вот, например, все знают, что человек использует возможности мозга в лучшем случае на десять процентов. Но чем занимаются остальные девяносто процентов? Или  — геном человека. Два с половиной миллиарда пар оснований, десять процентов служат для передачи наследственной информации. А какую информацию несут остальные? Так вот, он считает, что разум  — явление для Вселенной абсолютно исключительное, единичное. И без него Вселенная как бы и не существует.
        — В смысле?
        — В прямом. С точки зрения лишайника, муравья или куска антрацита нет ничего, кроме тепла или, там, капли сиропа на полу. Они не способны осознать ни структуру мира, ни его предназначение  — это прерогатива Разума. Когда-то он существовал в полноценном виде, поэтому и смог придумать, и, значит, создать эту Вселенную.
        — Пургу какую-то гонишь, рыжий. Нас на планете  — восемь миллиардов.
        — Не-е, погоди. По теории Туманова мы  — не разумные существа. А только лишь осколки того, истинного Разума. Ну, вот как кирпичи. По отдельности они, вроде, самодостаточные  — тяжёлые, крепкие. Однако дом  — это совокупность кирпичей, а не каждый поодиночке. Отдельный кирпич не понимает, что это такое  — дом.
        — Я тебе одну мудрую вещь скажу,  — встрял Олег,  — кирпич вообще ничего не соображает. Даже если им умную голову разбить.
        — Так и я про то. Просто когда-то произошла катастрофа, и этот единый Разум…
        — Всё, хватит мозг выносить,  — решительно сказал Олег,  — у нас сегодня праздник. Разрешается дуреть только от водки, а не от твоих сказок идиотских.
        — Ну и пожалуйста,  — надулся рыжий и поковылял за соседний столик.
        Олег протянул стакан Одинцову:
        — Давай, братище. За тебя. Честно говоря, я удивился, когда ты тоже в пехоту пошёл. Ты же не хотел категорически.
        — Понимаешь, Олежка, мне вдруг стало так… не знаю. Стыдно, что ли. Или жалко.
        — Кого? Того майора, что тебя тестировал?
        — Всех. Вообще всех. Людей, зверей, камни, звёзды.
        Олег почесал лоб:
        — Ни хрена не врубился, но всё равно  — восхищаюсь. Вот ты  — настоящий штурмовик. Мне лишь бы с тобой вместе по выпуску попасть, в одно подразделение. Мы тогда таких дел наворочаем! Героями станем. Психов  — перемочим. Всех!
        — Ты не понял, брат. Психов мне жалко больше всего. Понимаешь, я чувствую  — они ищут. И никак не могут найти. Они ведь никакого вреда не приносят никому, просто  — идут. А их  — огнемётами…
        Сирена разорвала перепонки, Олег выронил стакан от неожиданности. Рупор под потолком гарнизонного кабака заревел:
        — Боевая тревога! Нападение на периметр учебного центра! Всем немедленно прибыть в свои подразделения. Это  — не учения. Боевая тревога!

* * *

        — Оружие  — к бою!
        Защелкали присоединяемые магазины, загрохотали затворы.
        Кто-то во второй шеренге объяснял вполголоса:
        — Там райцентр, население  — под сотню тысяч. Все снялись и попёрли. На Питер идут. Если мы их не остановим, то городу  — кирдык.
        — Да как остановим-то? Тупо патронов не хватит…
        — Прекратить разговоры в строю!
        Олег толкнул локтем, протянул сигарету:
        — На, дёрни. По три тяжки.
        Игорь затянулся, пряча огонёк в рукаве бушлата. Хмель уже почти выветрился, начала пробирать ночная сырость.
        Ослепительная шпага прожектора прочертила верхушки деревьев. Потом опустилась ниже, заливая опушку мёртвым пламенем…
        Шеренги вздохнули, качнулись:
        — Идут…
        Накатывались, как море, белое в свете прожекторов.
        Кое-как одетые, безмолвные; шагали, покачиваясь, даже не жмурясь и не пытаясь прикрыть глаза.
        Захлёбывались пулемёты на вышках, пустели магазины автоматов, расшивая ночь жалами трассеров.
        А они шли. Переступая, а потом уже  — перелезая через бесчисленных убитых.
        Падали. Снова вставали. Не плача, не жалуясь  — шли.
        Молча.
        Грохот выстрелов заложил уши, глаза стрелявших тоже стали мёртвыми, стеклянными. Кто-то кричал, перекосив рот. Кто-то выронил автомат и упал на колени, обхватив голову руками.
        Передние психи упёрлись телами в колючую проволоку. Сзади давили; и передние, разрывая кожу и аорты о ржавый металл, заливались чёрной кровью. Опускались на колени, заваливались набок  — и на их место приходили следующие.
        Проволока заскрипела  — и лопнула, как перетянутая гитарная струна. Всхлипнув, выскочили из земли колья.
        — Отходим!
        Ревя двигателями, лязгая гусеницами, рвали грунт бронетранспортёры. Пулемётные башни тыкались рыльцами пламегасителей, искали цели.
        — Брат, ты куда?!
        Одинцов уронил в грязь автомат  — раскалённый ствол злобно зашипел в луже. Боль переполняла его. Сердце уже не могло  — оно умерло тысячи раз за несколько последних минут.
        Он шёл навстречу стреляющим, раскинув руки, как Сын Его на кресте  — будто пытался принять все пули в себя, и кричал:
        — Остановитесь! Хватит! Сколько можно?
        Железные динозавры испуганно пятились и отворачивали смертоносные хоботы.
        Свои замирали, увидев его. Бросали оружие.
        А за ним, покачиваясь, шагали психи.
        Нет.
        Тоже  — свои.

* * *

        — И сегодня у нас в гостях  — самый, пожалуй, популярный человек последней недели, профессор Туманов. Матвей Матвеевич.
        — Да, голубушка, благодарю. Попробую кратко, мазками. Итак, наша Вселенная создана Разумом  — и, увы, это единственное, по-настоящему мыслящее, что есть во Вселенной. Всё остальное, кроме него  — просто материя. Более или менее живая, или совсем уж мёртвая и косная. Но  — неспособная ни осознать себя, ни создать что-либо принципиально новое. Действующая, скажем так, строго в рамках установленных Разумом законов.
        Нам не дано знать, что именно произошло два или три миллиона лет назад. Но Разум потерпел некую катастрофу, распался на множество составных частей. И, по неизвестной причине, это произошло в нашей Галактике, в нашей Солнечной системе. В северном полушарии.
        — Планеты Земля?
        — Видите ли, сударыня, тогда она ещё не имела имени. Как впрочем, не имело имени ничего. Имя планете, Солнцу, животным и растениям дал человек. Который получился как результат катастрофического распада Разума на составные части. Все эти миллионы лет происходил процесс реабилитации самоосознания Интеллекта. Поначалу он шёл довольно-таки медленно, но по мере накопления знаний, а главное  — по мере накопления добра, это восстановление шло всё быстрее.
        — Мне очень трудно согласиться с вами, будто добра становится в этом мире больше.
        — А зря, милочка! Для наших предков было совершенно нормальным убить и сожрать себе подобного просто ради пищи. Наконец, немалым шагом вперёд стали инстинктивные попытки сформулировать мысли о некоем Создателе. Вся история человечества, вот эти империи, революции, президенты  — жалкие попытки неосознанно симулировать Истинную, Тайную Власть. Которая призвана управлять не жалким человеческим сообществом, но  — всем Универсумом. Следующий шаг, спровоцированный интернетом, вирлемами, позволившими миллиардам индивидуумов общаться напрямую  — физическое сближение, объединение составных частей. То, что мы ошибочно приняли за эпидемии безумия, на самом деле  — самое что ни на есть разумное явление.
        — Подождите, так получается, что психи… то есть, люди с отклонениями  — излечимы?
        — Боже, сколько радикальных ошибок в одной короткой фразе! Во-первых, они  — уже не люди. Берите выше. Они  — заготовки для воссоздания Разума. Во-вторых, этот процесс необратим. Более того, мы все  — будущие психи. Раньше или позже. А тело, даже такое прелестное, как ваше  — всего лишь устройство для движения в пространстве. Потом в нём отпадёт необходимость  — и перемещение, и получение энергии будут происходить на совершенно ином уровне и по иным принципам.
        — У меня буквально голова кругом… Хорошо, а почему они все идут именно в Санкт-Петербург?
        — Есть версия на этот счёт. Дело в том, что разрушение первичного Интеллекта состоялось в конкретном месте, в районе Скандинавского щита. Было выделено колоссальное количество энергии, в том числе  — ментальной. И наиболее яркие следы этого происшествия сохранились в огромном гранитном монолите. Да-да! В том самом Гром-камне. Он же, по всей видимости, и станет изначальной точкой восстановления Разума.
        — Хорошо, а что с Одинцовым? В чём его особенность?
        — О, это очень интересная история! Чтобы построить из кирпичей дом, нужен скрепляющий раствор. Хотя мне больше нравится такое определение, как «катализатор». Или «детонатор». Нужно запустить процесс, а дальше всё пойдёт само собой.
        — То есть, Игорь Одинцов  — очень умный, раз стал детонатором процесса восстановления Интеллекта?
        — Эх, голубушка. А ведь вы так ничего и не поняли. Разум  — это, в первую голову, не набор знаний и не умственные способности. Разум не есть только лишь искусство придумывать и создавать миры. И даже  — не высшая Власть над Вселенной.
        — А что же?..

* * *

        Небо сосредоточенно хмурилось, будто готовилось к чему-то. Ему было не до того, что происходит внизу.
        А внизу народные ратники уже зачистили Невский от машин и теперь сгоняли любопытных на тротуары.
        — Ну что, видно там?  — кто-то тянулся на цыпочках, заглядывая за спину верзилы в камуфляже. Не удержался, нечаянно толкнул здоровяка и замер от ужаса.
        Ратник обернулся, обдал перегаром:
        — Эй, ты, марамой, ноги не держат? Щас привлеку за неуважение.
        Не слушая извинений, харкнул на мостовую, опустил козырёк на лоб в два пальца шириной и пробормотал:
        — Чё творится, а? С утра тут корячимся, шпаки в спину пихают и пихают. А психи, как баре, по городу идут. Перемочить их всех, да я в яму. А не в Питер.
        — Извольте быть толерантным, господин ратник,  — заметил какой-то хипстер,  — термин «психи» теперь не в моде. Тем более, все там будем.
        Бугай обернулся. Злобно глянул на говоруна, запоминая. Скривился:
        — Ты, тилигент, может, и будешь. А я  — никогда.
        Хипстер сделал вид, что не испугался, и набрал воздуха, чтобы возразить, но уже кричали:
        — Вот они! Идут.
        Вытягивали шеи, глядели со смесью любопытства и отвращения.
        Они шли, глядя перед собой, шаркая по асфальту тысячами усталых подошв. И от них растекалась волна  — небывалое ощущение предчувствия чего-то радостного, праздничного, искрящегося.
        Как в детстве, когда затягиваешь шнурки на коньках  — чтобы через мгновение сорваться на лёд катка, залитого ярким светом, музыкой и румяным смехом.
        Напряжённые спины ратников размягчались, мятые небритые лица расплывались в улыбках.
        Небо очнулось и облегчённо вздохнуло. Медленно опускались на город хлопья первого снега.
        А они всё шли и шли, нескончаемым потоком. Их лица начинали светиться, становясь похожими друг на друга и все  — на одного.
        На Игоря Одинцова.
        Бугай обернулся. Рассмеялся счастливо, протянул руку хипстеру:
        — Пошли, братишка.
        И увлёк его в ряды Идущих. Шарканье подошв превращалось в звучание фанфар.
        До Медного Всадника оставалось метров триста.

* * *

        Я  — это мир.
        Я  — это мы все, а мы все  — это я.
        Самец бабочки находит подругу за десятки километров.
        Солнечный свет летит пять с половиной часов сквозь мрак и холод пустоты, чтобы согреть Плутон  — сына своей далёкой матери.
        Светлые кристаллы соберутся в гигантскую сияющую гору ради возвращения миру справедливости и доброты.
        Потому что Разум и есть Любовь.


ноябрь 2015 г.


        Не судьба

        Дракон был старый, заслуженный  — настоящий ветеран. Его изрытая шрамами шкура напоминала поверхность Луны, подслеповатые глаза слезились, а ползущий из болот туман будил застарелый ревматизм и заставлял жутко чесаться застрявшие в теле обломки копий.
        И пожаловаться-то было некому, кроме глухого филина. Одна отрада  — филин был хорошим собеседником: не перебивал, уместно крутил головой и смотрел, не моргая.
        — Давно бы уж на пенсию пора,  — жаловалось пресмыкающееся,  — да как пост оставишь? Принцессу-то любой гад обидеть норовит. Где они, мужики-то нынче? Тьфу, шашлык.
        Дракон сплюнул язычком синеватого пламени и брезгливо откинул лапой оплавленный рыцарский шлем, отвратительно воняющий горелым мясом.
        — Вот послушай,  — продолжил дракон, загибая обгрызенные когти,  — то алкаши какие-то приезжают  — типа, хлопнут стаканчик для храбрости, и остановиться не могут. То не юные принцы, а бонвиваны престарелые. Сам про любовь бормочет, а сзади  — дорожка высыпающегося песка. А тут один вообще учудил: требовал, чтобы принцесса на балкон вышла и стриптиз станцевала. Он, мол, жизнью рискует, не может кота в мешке в жёны брать. Бред, честное слово! Кто же вообще на котах женится? Если только зоофилы нетрадиционной ориентации. Принцесса в плач, а мне так обидно за неё стало, что спалил хама вместе с конём, хотя я обычно зверушек не трогаю, я ж  — почётный член общества защиты животных. Давно уже, с юрского периода.
        Филин гугукнул и переступил на ветке.
        — Что?  — переспросил дракон,  — ну да, девочка очень расстроилась. Жалко её  — сил нет. Ведь умница, красавица, каких теперь не делают.
        Дракон всхлипнул и украдкой смахнул хвостом мутную слезинку. И тут раздался звонкий сигнал горна  — в облаке пыли к замку, заросшему плющом по самую макушку, во весь опор скакал витязь.
        — Извините, что отвлекаю. Не соблаговолите ли просветить: здесь проживает самая прекрасная в мире принцесса, уважаемый страж?  — вежливо поинтересовался юноша у филина.
        Птица ещё больше выпучила глаза и шумно проглотила комок.
        — Ну ты, тинейджер,  — ревниво заметил дракон,  — ослеп, что ли? Я тут, типа, за старшего.
        — О!  — восхитился соискатель,  — вы так прекрасно выглядите, что я спутал вас с горной грядой. Эта угрожающая, словно валящийся в пропасть утёс, голова! Эти чудесные лохмотья шкуры, напоминающие застывшие потоки древней лавы, поросшие лишайником! Этот суровый скрип ревматических суставов!
        Дракон зарделся:
        — Да уж, могём кое-что. Нравишься ты мне, не то, что некоторые. Принцесса-то на балкон зареклась выходить, так я тебе разрешу с ней по домофону, так уж и быть. В нарушение инструкции.
        Дракон кашлянул огнём (рыцарь предусмотрительно отскочил) и постучал по клавише:
        — Ваше высочество! Маленькая, ответь. Тут к тебе. Очень приятный молодой человек.
        Принцесса была сердита (не отошла ещё после визита любителя стриптиза):
        — Опять, небось, сослепу пустил какого-нибудь проходимца. Молодой человек! Я вам задам три вопроса. Отвечайте односложно: только «да» или «нет». По результатам предварительного опроса я приму решение, выходить ли мне на балкон и разрешать ли битву с драконом. Вам всё понятно?
        — Да, но мне не хотелось бы обижать столь престарелого и уважаемого дракона,  — растерянно забормотал рыцарь,  — я слишком хорошо владею мечом, а битва  — это такая штука, могу ведь и поранить…
        Дракон яростно подмигивал, извивался радикулитной спиной и всячески намекал: мол, не боись, битвы не будет, спектакль устроим для приличия.
        Принцесса добавила металла в голос:
        — В последний раз напоминаю: отвечать односложно. Итак: вам всё понятно?
        — Да,  — чётко ответил юноша.
        — Начинаем опрос. Вы  — принц?
        — Нет,  — честно ответил витязь,  — но…
        — Никаких «но»! Второй вопрос. Вы на белом коне?
        — Нет.
        — Третий и последний. Современные молодые люди просто поражают своим невежеством и вообще не читают книг. А я обожаю поэзию. Бессмертные творения трубадура Максимилиана, например. Так вот, я вас спрашиваю: вы способны написать две стихотворные строчки, срифмовав «розы» и морозы»?
        — Нет,  — упавшим голосом произнёс рыцарь.
        — Опрос окончен, и вы его не прошли,  — ядовито заметила принцесса,  — больше никогда не беспокойте меня.
        И отключилась.
        Витязь горько вздохнул. Попрощался с расстроенным драконом и побрёл в сторону дремучего леса. Он, не принц, но Император Дальних Земель, не прошёл испытания  — и теперь навсегда останется холостяком, потому что ему никто не был нужен на свете, кроме прелестной рыжей принцессы из замка, что охраняет дракон.
        Рядом уныло трусил великолепный жеребец, масть которого на самом деле называется «молочно-снежный».
        Император, в свободное от подвигов время развлекавшийся написанием чудесных баллад и известный широкой публике под псевдонимом «Трубадур Максимилиан», бормотал:
        — Ну как можно требовать от меня рифмовать «розы» и «морозы»? Это же  — пошлость, фу.
        Дракон помахал на прощание стариковскими крыльями и прошептал сквозь слёзы:
        — Эх! Такая партия могла быть! А я теперь точно пенсии не дождусь.
        Глухой филин поморгал глазами-блюдцами и неожиданно проскрипел:
        — Не судьба.


Май 2015 г.


        Дедлайн

        Кружка остыла. Чай стал густым, словно смола. Или свернувшаяся кровь.
        Старик сидел давно. Стемнело, но свет включать не хотелось. Хотелось захлопнуть форточку, чтобы визги с детской площадки не рвали душу, но не было сил встать.
        Жена пережила сына на три месяца. Казённый армейский конверт. Невеста сына, сразу переставшая звонить. Внуки, которые никогда не будут визжать на детской площадке. И играть на скрипочке тоже не будут.
        Старик вздрогнул: это не скрипка, это противно пиликал мобильник. Глянул на экран: из издательства. Сбросил звонок. Всё равно роман не закончить до дедлайна.
        Какое верное слово! Подошёл дед. К линии. Всё.
        Заставил себя встать. В бывшей супружеской спальне, пропахшей больницей, открыл прикроватную тумбочку. Щурясь, читал эпитафии сигнатур. Набрал горсть таблеток, вернулся на кухню, пошарил по любимым пряталкам жены. Нашёл початую бутылку.
        Вылил в раковину тягучий чай. Прямо в немытую кружку, истекающую бурым, набулькал коньяка  — до краёв.
        Из форточки невыносимо тянуло жизнью  — запахом весны, попсой и ребячьим криком.
        Протянул руку, чтобы закрыть.

* * *

        Плакать бессмысленно и некрасиво, особенно если тушь  — дешёвая. Становишься страшной, как труп невесты. Без трупа жениха.
        Тётка в красной дурацкой шапке с кокардой заметила:
        — Чего тут ошиваешься? Домой езжай. Последняя электричка.
        Дома будет зло визжать мать  — про малолетнюю сучку, залетевшую в шестнадцать.
        Поезд коротко взвыл: «Вот он я». Девочка всхлипнула и шагнула через жёлтую запретную линию, ползущую вдоль края платформы.

* * *

        Рэпа ритм рвёт перепонки. Ровные парни слушают громко. Если ты чёрный  — будь мужиком, чтобы друзья не дразнили «снежком». Вовремя старшим отдавай долги, копам не стучи, своим  — не лги.
        А если ссученным назвала братва  — башкой с Моста, и все дела.
        Парень натянул глубже капюшон. Мост Золотые Ворота сияющей лентой бежал над заливом.
        Вотс ап, нигга? Йоу…

* * *

        — Ты откуда взялась, чудо?
        Старик снял ворону с форточки. Птица смотрела жалобно. Неловко торчало сломанное крыло.
        Смёл со стола таблетки, склонился над калекой.

* * *

        Он был смешливый и розовый, как поросёнок. Шея замотана красно-белым шарфом. Подхватил под локоть, придержал, потом вместе зашли в вагон. Дал платок.
        Хохотали всю дорогу.

* * *

        — Молодец, Каркуша. Как ты догадалась крыло сломать? Больно?
        — Нет, блин, приятно. Времени уже не было, Хрю. Служба у нас такая.
        — Степашка успел?
        — Нормально. Оттащил негритёнка за штанину.

* * *

        Старик напишет лучшую книгу сказок века. Парнишка  — знаменитую Золотую Симфонию.
        Девочка родит мальчишку.
        Просто родит.


Март 2015 г.


        Шёпот звёзд

        Познакомились мы с ним на губе.
        Кадеты народ шебутной, как без карцера?
        Меня зовут Химиком со школы, таблицу Менделеева я знал раньше, чем сказку про Курочку Рябу. Я бы в Университет, да кто за учёбу заплатит? Маме не потянуть, а папашу моего даже полиция отчаялась найти, хотя очень хотела.
        Пошёл в космостроительное. Казённый кошт и всё, что прилагается: муштра, форма и карцер. Майор дал месяц ареста за самогонный аппарат, собранный мной из консервных банок и отопителя. Аппарат, впрочем, он утащил в свою каюту.
        А Марка за драку. Он мечтал в поисковики. Инопланетяне ему с детства снились. Пока Марк мечтал, отряд закрыли. Он и пошёл в стройку: всё ближе к звёздам.
        Сержант сказал, что инопланетян не существует, всё это дурь. Имел право: шесть полётных лет, брал Каллисто, гнил на Венере. И никаких зелёных человечков не видел. Марк завёлся, когда сержант всех учёных обозвал бездельниками, а поисковиков  — вообще придурками.
        Штрафников отправили чистить площадку под учебный корпус на Ганимеде. Роботы в дефиците, их на более важный объект. А нам с Марком  — ручные клинеры в зубы и план выработки такой, что роботы бы сдохли.
        Когда мы вышли на эту стену, Юпитер выплыл из-за горизонта. Марк вскрикнул:
        — Это же аналог рисунков в кратере Кнорр!
        Я охнул. Прожилки сияли, сливаясь в хаотичный узор.
        Искры вспыхивали огнями, сплетались алмазные змейки.
        Поплыла в голове мелодия  — рваная и гармоничная одновременно, болезненно красивая  — как танец обкуренной балерины. И фоном: странный шелест. Умоляющий шепот, смысл которого ускользал, но был близок.
        Марк кричал по рации, чтобы остановили работы и прислали учёных.
        Вместо учёных прилетел хмурый сержант.
        Прошло тридцать лет.
        Я строил дальние станции и причалы; я мёрз на астероидах и чуть не сдох на Обероне. Дважды разводился, а не влюблялся ни разу.
        Я искал, но не находил. Потому что искал не то.
        И всегда в моей голове шелестела та мелодия, то невысказанное, но важное.
        Когда увидел объявление о продаже на Ганимеде заброшенных корпусов  — написал рапорт, забрал все сбережения и рванул первым же почтовиком.
        Я опоздал. Участок уже купили.
        Гнал глайдер, чтобы уговорить, уломать нового хозяина уступить мне этот кусок силиката с развалинами, под которыми  — тайна.
        Или  — убить его.
        Увидел фигуру, выскочил из машины.
        — Слышь, Химик, бластер-то убери,  — прозвучало в наушниках.
        Марк ухмыльнулся и пошёл мне навстречу.


Ноябрь 2016 г.


        Веточка

        Туман крался от озера. Охлаждал распаренную кожу и смешивался с потом.
        Раиса приподнялась, упёрлась ладонями. Заревела утробно, как зверь.
        Бредущий с верёвкой на шее Петя заметил:
        — Вы, мадам, словно иерихонская труба, право слово.
        Рая переждала схватку. Буркнула:
        — Иди, висельник, не пялься.
        Музыкант фыркнул. Полез на знакомую берёзу.
        Женщина запрокинула лицо в серый небесный кисель, взвыла. Плод вылетел, плюхнулся в озёрную рябь.
        Рая схватила скользкий синий канатик, потащила к себе. Из воды выскочили рыбьи челюсти, запоздало щёлкнули пустотой.
        Роженица передохнула. Перегрызла белыми зубами пуповину. Уже без надрыва выдала послед, вырыла ногтями ямку, прикопала. Замотала младенца в оборванный заранее подол, понесла домой.
        На крыльце сельсовета дремал председатель Кузьмич. Вздёрнулся, испуганно спросил:
        — Что? Ревизия?
        — Не, это я,  — застенчиво ответила Рая.
        — Опять?  — Кузьмич осуждающе покачал головой, вытер натёкшую слюну,  — чего нищету плодить?
        Раиса рожала постоянно. От кого  — непонятно. Мужиков в деревне  — комар пописал, да и те неспособные. Народ шумел, искал виновника. Уж и Кузьмича свергали за грех, да вновь выбирали  — больше некого. Привычно били кирзачами музыканта, рвали на полоски гармонь. Петя плакал светлыми дорожками слёз, брал верёвку, шёл вешаться. Повисев с недельку, возвращался  — резал из липы ложки, чтобы играть. В другой раз мастерил из камыша дудочку или гитару из консервной банки и рыболовной лески. Упрямый, сволочь.
        Ругались и на лешего, и на домовых. Разве что дурачка Николку не подозревали. Ему с коровами-то не справиться, не то, что с бабой. Убогий пялился на народ небесного цвета глазами, пускал пузыри  — как такого бить?
        Шептали по углам про Михаила, но в лицо боялись обвинять  — чересчур богат. Морда, как медный таз, сияет. И работничков подобрал гладких, сытых, топоры за поясом. Не подступишься.
        Столбы телеграфные давно сгнили, попадали. Дорога из райцентра лопухами поросла. Земля рожала всё хуже и, наконец, перестала совсем. Раины ублюдки ползали по деревне, отбирали у тощих крыс объедки и присматривались к коровьим лепёшкам.
        Народ собрался перед сельсоветом, помирать красной смертью на миру. Председатель высморкался и заговорил прощальную речь.
        Небо вдруг просыпалось манной: люди начали ловить ртом, отпихиваясь локтями. Ту, что не съели, затоптали. Хватило на день. Последний домовой ушёл в лес, унося охапкой полуживых крыс.
        Небо снова распахнулось и уронило веточку вербы. Волшебную. За неё дрались в кровь, Михаил работников передушил да сам топор в спину словил. Музыкант, такое видя, заплакал, полез на осину  — вешаться.
        Николка посмотрел на рвущую друг друга зубами толпу. Поднял веточку из грязи, рукавом вытер. Взмахнул, гугукнул на птичьем своём языке.
        Кузьмич стал пчелиной маткой  — роем править. Михаил сделался золотым одуванчиком. Дурачок музыканту рояль подарил. А Раисе  — таблетки противозачаточные.
        Рая хмыкнула и пошла на берег озера.
        Рожать.


2015 г.


        Финик финик

        Он был здоровенный, веснушчатый и белый. Белые щёгольские валенки в бурых пятнах питерского грязного снега; белый свитер с серыми оленями (или лосями?); белые ресницы хлопали над пустыми светло-голубыми, почти белыми зрачками.
        Правильно предки называли их «чудь белоглазая». Лучше и не пометишь.
        Чухонец опрокинул полстакана водки. Начал судорожно искать на ощупь чего-нибудь закусить, схватил со стойки перечницу. Куснул, скривился. Потом облизал, понюхал  — и рухнул на затоптанный пол. По помещению пробежали волны лёгкого землетрясения, на секунду перекрыв грохот музыки и озадачив диджея.
        Брюнетка обернулась на звук катастрофы. Сказала:
        — Господи, опять. Ахти, бестолочь, поднимайся!
        Парень в очках рассмеялся:
        — Как у вас это смешно прозвучало. «Ах ти, бестолочь». Моя бабушка так говорила: «тютюнюшка», «тятя», «ах ти, ирод малолетний». Последнее  — разумеется, про меня. Кстати, меня зовут Андрей.
        Девушка окинула собеседника взглядом черешневых глаз. Хмыкнула.
        Парень растерялся:
        — Э-э-э. Вы не подумайте, я не хотел вас обидеть. Я бабушку очень любил.
        Красотка улыбнулась:
        — Ну, сразу видно, что ты больше по бабушкам. Этого субъекта зовут Ахти, я так и сказала. Потому что он  — финик.
        — Как, простите?  — удивился Андрей.
        — Ну, попробую тебе объяснить. В мире много разных стран. В России живут чеченцы, башкиры, молдаване, русские встречаются. В Англии  — англичане. А в Финляндии  — финики. Теперь понятно?
        — А!  — облегчённо кивнул парень,  — то есть гость из страны тысячи озёр, прекрасной Суоми. Проще говоря  — финн. Он  — ваш парень?
        Задавая вопрос, Андрей зачем-то сложил в кармане пальцы крестиком. Наверное, на удачу.
        — Ещё чего,  — фыркнула брюнетка,  — я девушка свободная. Уже двое суток как. Ахти к нам приехал по обмену из Турку, из родственного вуза. Вот, сегодня моя очередь его прогуливать. Скорее бы уж отмучиться, а то он жрёт, как не в себя. Да, ты же представился. А я  — Анастасия.
        — О, какое прекрасное имя! На древнегреческом означает «возвращённая к жизни», «воскресшая»!
        — Спасибо. А то двадцать лет уже с этим именем, типа не в курсе,  — хмыкнула девица,  — ты откуда такой взялся, ботаник? С какого факультета? Наверняка на бухучёте учишься, они там все такие, прибабахнутые.
        — Нет, я вообще не из… Я университет заканчивал,  — покраснел Андрей,  — аспирантуру вот. Скоро. И вы почти угадали, только я не ботаник, а биолог. Ещё математик. Моя специализация  — генетика. Точнее, математическая расшифровка и кодирование генома и…
        — А, понятно,  — перебила Настя,  — подожди, проверю нашего интервента.
        Подошла, носком сапожка постучала гостя северной столицы по уху.
        — Ахти, ты ещё живой?
        Прикорнувший было блондин всхрапнул, распахнул зеньки. Вылупился, протянул поросшую рыжим волосом ручищу к точёной ножке.
        — Саираан хююва! Отсюта такой вит, Наастья, очень хорошо!
        — Так, кончай пялиться,  — разозлилась брюнетка, одёрнула коротенькую пародию на юбку,  — не для тебя цвету, засранец. Вставай. И переезжай, вон, на диван. А то скажут, что мы тут иностранцев в грязь втаптываем.
        Анастасия махнула  — подскочили ребята, видимо, однокурсники. Подхватили Ахти под руки, унесли на диван, придвинутый к стене кафе. Чухонец болтался между студентами, выворачивал голову и кричал:
        — Наастья! А кокта пуудет оргия? Мне нужна оргия, Наастья!
        Красавица вернулась к стойке, ловко забралась на высокий табурет. Улыбнулась:
        — Вот так и живём. А я в финансово  — экономическом учусь, как ты понял, наверное. Словом, финики мы.
        — Ага,  — догадался Андрей,  — а теперь «финики» в ваших устах означает «финансисты»?
        — Ну да,  — улыбнулась девушка.
        — Значит, ваш заграничный приятель из родственного учебного заведения  — финик финик?
        — Точно,  — рассмеялась девушка, будто горсть жемчуга высыпала на каменный пол,  — а ты ничего, прикольный. Ну, так и будешь тут стоять, как у патера на монашку? Или пойдём, потанцуем?
        «Какие смелые у неё метафоры!»  — восхищённо подумал генетик, увлекаемый на танцпол.

* * *

        — Ну что, свобода? Замутим пати? Танцульки, плавно переходящие в оргию?
        Мес  — самый нахальный. Ручонки распускает, норовит прихватить ближайшую из девчонок за кормовые уплотнения, и они с визгом разбегаются.
        Но Фину даже он побаивается. Вот и сейчас остановился, как вкопанный. Царственная осанка девушки, грозный взор, мечущий молнии  — всё, как у отца. Мес заканючил:
        — Ну чего ты, Финочка? Предки в шестое надолго отправились. Надо же хоть иногда отдыхать.
        Тут хулиган прав. Старшие переместились в шестое измерение, на собрание. Наверное, опять будут новую вселенную создавать. Это дело долгое. Пока обсудят, пока всё спланируют, то-сё. А от этой учёбы уже голова пухнет. И качество страдает, усвоение падает, оценки  — к абсолютному нулю.
        Фина, нагоняя солидности, покашляла. Похлопала в ладоши:
        — Так, внимание!
        Все обратили взгляды на старосту: Арик перестал втолковывать Гефу про варкрафт и танчики; афрокрасотка Дита отвлеклась от зеркальной туманности, в которой, как обычно, любовалась своим отражением.
        — Объявляю игру! Квест. В финале  — танцы.
        Все обрадовались, зашумели. Мес сразу принялся мастерить из половинки планеты и оторванных кометных хвостов лютню для танцулек. Хозяйственный Геф молча доставал из чёрной дыры упаковки пива.
        Финна объясняла правила:
        — Мы с девочками отправляемся в первую точку, там прячем послание. Мальчишки через полчаса вслед за нами. Находят и расшифровывают записку, узнают координаты вечеринки. Быстрее сообразите  — быстрее начнём. Чур, не подсматривать! И Гончих Псов не использовать. А то неинтересно будет.
        — Ну вот,  — заканючил Мес,  — зачем такие сложности? Делать тебе нечего, Финочка.
        — А затем, что через тернии  — к звёздам!  — строго сказала староста,  — мужчина обязан добиваться искомого, а не на тарелке с огненной каёмочкой получать. Тебе полезно будет жир растрясти.
        — Да я вроде в форме,  — растерянно оглядел себя Мес.
        — В голове у тебя жир! Вместо мозгов!  — разозлилась девушка,  — только танцульки да девки на уме. Ни украсть, ни покараулить.
        Мес усмехнулся, но возражать не стал. Даже если что-то удалось успешно стырить, хвалиться этим глупо.
        Попрощались. Девчонки хихикали, подмигивали. Пол, как всегда, долго не мог расстаться с Мидой. Просил держаться подальше от пылевых туманностей  — у сестрёнки была аллергия на космическую пыль.
        — Всё, отворачивайтесь и закрывайте глаза,  — велела староста.
        Мес вздохнул. Засёк на своих метагалактических полчаса и зажмурился.

* * *

        — Вы и не представляете, насколько это интересная наука!
        Андрей приканчивал третий коктейль. Ежеминутно протирал очки, потел, подталкивал Настю и хихикал. Его явно несло.
        — Как вы думаете,  — прищурившись, поймал луковое колечко в тарелке с закуской, продемонстрировал,  — что сложнее с генетической точки зрения: лук или человек?
        Студенты  — финики переглянулись, хмыкнули.
        — Человек, разумеется.
        — А вот и нет!  — радостно закричал аспирант,  — вот и нет, геном лука в пять раз больше человеческого! И вообще. Тут есть какая-то тайна.
        Загадочно подмигнул. Переполненный чувствами, вскочил. Начал размахивать руками и завалился на бок. Восстанавливая равновесие, покачнулся, нечаянно схватил Настю за грудь.
        Густо покраснел, забормотал:
        — Ради Бога, Анастасия, извините…
        Брюнетка проводила оценивающим взглядом мужскую руку. Усмехнулась:
        — Да ничего, ты не отвлекайся. Рассказывай, что за тайна.
        Ахти проснулся. Обвёл мутным взглядом кафе, спросил:
        — Мися он весса? Э-э. Ватерклозет?
        И начал расстёгивать ширинку. Настя всполошилась:
        — Ребята, проводите его в туалет. И потом на улицу, пусть проветрится немного.
        Повернулась к Андрею, попросила:
        — А ты продолжай. Очень интересно.
        — Правда?  — обрадовался генетик,  — словом, девяносто процентов человеческого генома не несёт никакой смысловой нагрузки. Просто набор данных, которые никогда не используются. Больше двух с половиной миллиардов пар оснований! Гигантский объём информации. Мои коллеги считают их мусором. Но я подобрал код, основываясь на древних материалах: работах Пифагора, на шифре из «Илиады» Гомера. Записал шестидесятиричной вавилонской системой. И знаешь, что выяснил?

* * *

        — Ну, и что имеем?
        Пацаны рассматривали голубой шарик, летевший вокруг жёлтой звезды. Пол задумчиво почесал затылок:
        — Типичный пример кислородно-водяной планеты. Обитаема. Двуногие млекопитающие доминируют, общество организовано по примеру муравьиного. Не знаю, где тут искать.
        — Да уж, придумала Финка, где первую точку назначить. И как тут можно координаты зашифровать? Может, очертания материков?
        — Нет,  — покачал головой Геф,  — они меняются быстро. И вообще, разбегаются. За наших метагалактических полчаса планета более миллиона раз обернулась вокруг своего светила. Ребята, думайте. Девчонки тут побывали, что-то изменили. И вот это что-то нас дождалось в неизменном виде. И не должно было исчезнуть до нашего появления. Это не показатели климата, не магнитное поле. Что?
        — Парни!  — хлопнул себя по лбу Мес,  — это доминирующий вид! Когда появилась разумная жизнь здесь?
        Пол снял информацию. Зааплодировал:
        — Ну, ты даёшь! А ещё под двоечника косил. В точку. Метагалактических полчаса назад один из гоминидов неожиданно рванул, начал прогрессировать и захватил власть над планетой.
        — И чего, у них на лбу написаны координаты места вечеринки?  — скептически хмыкнул Геф.
        — А сейчас и посмотрим.
        Пол нагнулся над планетой, пригляделся. Выхватил самца покрупнее, белого окраса.
        — Ну, кожные покровы чистые, записей нет.
        — Да я же пошутил,  — хохотнул Геф,  — координаты на коже не поместятся. Надо глубже искать.

* * *

        Ребята вернулись с улицы без Ахти  — тот решил подышать воздухом. Слушали вполуха, что там нёс ботаник.
        — Я сразу понял, что здесь нечисто. У природы не бывает ошибок, мусора, лишних движений. Да! Человек  — это носитель информации. Сотни тысяч поколений сменились, и каждое несло в себе сообщение.
        — Кому сообщение-то? О чём?  — поинтересовалась Настя.
        — Этого пока я не знаю,  — развёл руками Андрей,  — но в моём варианте расшифровки получилось… Я не знаю, как сказать. Вы будете смеяться.
        — Не будем,  — ободряюще погладила его по руке девушка,  — давай, колись.
        Генетик воспрял. Оглядел гремящее кафе и торжественно начал:
        — Я пробовал применить полученный после расшифровки набор данных по-разному. И как текст. И даже,  — застенчиво улыбнулся аспирант,  — как ноты для мелодии. Но в итоге наложил на карту звёздного неба. Сначала в обычной системе координат, в трёхмерной. Потом…
        Дверь кафе распахнулась. Вошёл Ахти  — трезвый, бледный и будто светящийся изнутри.
        — Я видел богов. Они живут в Пиетари, в Венайя. В России.
        Сел за стол. Отказался от водки. Заметил:
        — Надо хватит пить, Наастья. Завтра оргия. Э-э-э. Семинар по ор-га-ни-са-ция биснес  — процессов.

* * *

        — Хе-хе, есть. Туманность Андромеды. Пошли?
        — Звони ей, проверим.
        Аполлон набрал номер:
        — Артемида, сестрёнка, как ты? Не замёрзла по дороге? Финке дай трубку.
        Гефест протянул руку:
        — Дай, я поговорю. Афина! Ну, ты шалунья, конечно, накрутила по полной программе. Расковыряли мы твою загадку. Это же надо  — зашить координаты в геном единственной разумной расы! Что, к подружке твоей катим, к Андромеде? А Персей не против? А, в командировке, понятно. Ну, готовьтесь там, теперь до утра куролесить будем. Бухла ещё взять? Что?!
        Аполлон нетерпеливо нажал кнопку громкой связи.
        — … амброзии две бутылки есть, нектар докупите литра три. И особо губу не раскатывайте. Посейдон звонил, они скоро с папой заканчивают, так что до утра не получится. Никаких оргий, так Месу и скажите.
        — Эх!  — расстроился Арес,  — а я уже своему клану ночную атаку на немцев отменил. Опять в рейтинге упадём.
        — Арик,  — хлопнул Гефест друга по плечу,  — ты уже достал своими танчиками. У тебя зависимость, точно говорю. Пора к Асклепию на приём записываться.
        Молодые боги уходили, топча Млечный Путь.
        Гермес не удержался, щёлкнул пальцами. Подмигнул голубой планете:
        — Девчонкам можно шалить, а я чем хуже? Давайте, человеки. Обогатите личные ощущения.

* * *

        Студенты вывалились на улицу шумной толпой, кто-то затеял перестрелку снежками. Ахти глянул на свои валенки и ахнул: из войлока вылезли и затрепетали белые крылышки.
        — Та! Венайя  — страна богов!
        Хохоча, Настя под руку с Андреем взлетали в ночное морозное небо.
        На новогодний Питер падал медленный лохматый снег.


Февраль 2015


        Трижды рождённый

        — Говорил же  — п-плохая идея. Цветочки, п-понимаешь.
        У Заики лицо бледное, губы синей полоской сжаты. Кожа с ободранной ноги свисает клочьями, набухает тёмной кровью.
        — Молчи,  — говорю,  — сейчас больно будет.
        — А то было п-приятно, когда меня колючка грызла. Ты-то куда глядел? А ещё нап-парник.
        — У меня на затылке глаз нет. Под ноги надо было смотреть, а не шарики ртом ловить. «Какая к-красота!». Лошара ты. Лучше бы я один пошёл.
        Заика пыхтит обиженно. Зря я так. Не дошёл бы один, конечно. И предложил именно ему, Заике, потому что мы с ним с малолетки кореша. Он сразу согласился. Не стал испуганно икать, как Толстяк. Или насмехаться, как Красавчик:
        — Ты болота надышался, Умник, что жизнь свою на цветок для девки меняешь?
        Снимаю мешочек с пояса, развязываю шнурок. Пальцы дрожат, ногти ломаются. Чёртов узел, язви его червяк. Если не успею  — яд впитается в кровь, и Заике конец. Станет из бледного зелёным и распухшим.
        — Потерпи,  — говорю.
        — Что там у т-тебя?  — хрипит приятель,  — отрава, небось. Чтоб я сразу  — к Прежним, д-да? И не мучился.
        Заика не со зла  — от страха так говорит. Прекрасно знает, что я  — ученик. Может, даже будущий Преемник. И зелье мне сам Гарнир дал.
        Сыплю тёмный порошок. Он шипит и пузырится; Заика дёргается и воет так, что стайка любопытных шариков шарахается в сторону.
        — Тихо, братище, тихо,  — прошу я, удерживая парня одной рукой и закрывая ему рот второй. На крик наверняка прибежит какая-нибудь дрянь, а у меня всего две стрелы. Копьё осталось там, где Заика напоролся на колючку.
        Друг, наконец, утихает. Его амулет, чёрный кубик, играет таинственными искорками. На розовеющем лбу выступают мутные капли  — значит, поживёт ещё. Позаикается.
        Холодно. Потому что Верхнее Светило уже несколько дней не показывается, а Нижнее  — хилое, его тепла не хватает. И небо утратило бирюзовый оттенок, покраснело. Старшие говорят: так всегда бывает, когда кончается Сезон. Некоторые из них помнят по пять-шесть Межсезоний, а Гарнир  — целых восемь. Значит, и у меня шансы есть дотянуть до того момента, когда Верхнее вернётся в зенит.
        Ведь одно Межсезонье я уже пережил. Правда, был в то время ещё мальком, не помню ничего. Тогда у меня была семья, мама и папа. А сейчас  — только Заика и Ветка. Ну, ещё Гарнир.
        Костёр разжигать нельзя. Болотных червей отпугнёт, а вот стреза наверняка приманит.
        Стрез!
        Чёрно-золотое чудовище, пронзающее фасетами мрак ночи. Разрывающее педипальпами плоть.
        Его хитиновую броню не берут ни железо, ни огонь. От этой твари спасения нет  — только бежать. Нельзя ни копьё поднять, ни стрелой ударить. Так говорят старшие. Сопротивляться стрезу  — табу.
        А куда бежать, если друг  — бездвижный? И сколько ещё часов проваляется в беспамятстве  — неизвестно.
        Я укрыл Заику брезентовым плащом. Сам сел на камень, обхватив руками колени.
        Холодно, черви поганые. И чего я попёрся в эту даль? Обошлась бы Ветка без подарка. Хотя…
        Гибкая моя, тоненькая. И глазищи  — как болотные огни: завораживают, зовут куда-то.
        Осторожно разворачиваю свёрток. Вот он, цветок. Нежно-медовая шкурка светится алыми прожилками. А аромат!
        Ветке понравится. Улыбнётся, тронет тонкими пальцами мою щеку. Может, даже поцелует.
        От одной мысли сердце начинает грохотать. Пугаюсь: вдруг безглазые услышат? Или, упаси Прежние, сам стрез?
        Выдёргиваю нож из чехла. Древняя сталь, доставшаяся от Прежних, сточенная временем до самого обуха. Всматриваюсь во мрак: там булькает зловонными пузырями трясина, шелестят лапками ночные сколопендры. Да далёкие болотные огни гуляют, светят зелёным  — будто Ветка ищет меня, зовёт.
        Наконец, выскакивают хохочущим табунком луны  — вся дюжина. Не день, конечно, но светлее. Полегче.
        Заика мечется, бредит:
        — Господин Фарш, не велите наказывать. Мы т-только до цветочного дерева и обратно, уж больно друг хотел Ветке любезность оказать. А на колючку я сам наступил, виноват. Меня судите, д-друга не надо…
        — Тсс, тихо.
        Даю напиться из фляги. Воды совсем мало, едва на донышке плещется. А из болота пить  — последнее дело.
        Заика глотает. Поднимает голову, смотрит на меня, не узнавая.
        — Г-господин Фарш! Ради П-Прежних! Меня  — хоть стрезу на пищу, только не Умника. Вот и господин Гарнир вам скажет.
        — Тихо, тихо.
        Укладываю его, вновь накрываю брезентом.
        Всё-таки правильно я Заику выбрал в напарники. Настоящий друг.

* * *

        Не повезло. Совсем немного не хватило.
        Утром Заика встал, как новенький. Хромал, конечно; так я ему крепкий костыль из болотного деревца вырезал. Пошли потихоньку. Брели да болтали о всякой ерунде, чтобы ужас отогнать. И старались вверх не смотреть: уж больно жутко небо красным видеть, а не зелёным.
        — Вот п-переживём гадостное время,  — мечтал Заика  — я наизнанку вывернусь, но б-бродягой стану, Чёрновласку в жёны возьму.
        Смех меня разобрал.
        — Она же тебя на две головы выше! Сварливая да капризная. Бить тебя будет, братище! Или в порыве любви задавит нечаянно. Титьки-то у неё  — вдвоём не поднять!
        — Ничего, п-потерплю,  — улыбается,  — а коль д-достанет  — уйду на болота, за добычей.
        — И я с тобой,  — киваю,  — с таким напарником до самого хребта не страшно!
        — Не,  — не соглашается Заика,  — т-тебе одна дорога  — в Преемники. Будешь зеньки таращить, умные речи толкать и поучать нас, голытьбу безмозглую. А время п-придёт  — шлем светлый наденешь, когда Учитель твой тапки скинет.
        И благостно вокруг, только хлюпает болотина под ногами, свирли курлыкают, да шарики парочками из-под кустов посверкивают, словно глазастый зверёк таращится.
        Только не подумал я, что кровь-то Заикина из-под сбившейся повязки сочится-капает.
        На запах они и приползли. Десятка два. Безглазыми рылами вынюхали, высосали болотную воду с каплями человечьей крови  — и в след вцепились.
        А я уже радовался: вот она, золотая вершина Запретной Горы, сияет! Даже если ковылять на одной ноге  — за час до своей пещеры дойдём.
        Я ещё ночью свой нож к дрыну примотал. Не то доброе копьё, конечно, что я у цветочного дерева выронил, но хоть что-то.
        Черви, как всегда, взяли в полукольцо. Пасти зловонные разинули, шипят, едкой слюной брызжут  — завтрак предвкушают. Шарики тут как тут, стайкой. Вспомнил я, как Учитель, господин Гарнир, говорил: шарики эмоции чувствуют, эмоциями питаются. Вот и появляются, когда что-то весёлое или ужасное готовится, им всё равно.
        Дыхание смог успокоить, лук в руке почти не дрожит. Два раза хлопнула тетива  — на два червя меньше. А толку?
        Заика завопил, костылём шарахнул ближнего, перебил спину гадине. Умирающий червь завизжал, закрутился  — остальные замерли испуганно. Пока своим крохотным мозгом соображали  — я ещё троих проткнул.
        Да всё равно далеко мы не ушли.
        Извивающиеся твари вдруг исчезли, будто в чёрной болотной жиже растворились. И шарики, сияя радужными боками, прыснули в кусты.
        Только я обрадовался, что проскочили  — и услышал.
        Ни с чем его не спутаешь. Низкое гудение. Грозное, как приближающийся ураган.
        Стрез!
        Руки сразу обмякли. Выронил я своё никчемное копьё. Опустился на колени.
        Заика рядом ничком скорчился, чёрный кубик амулета гладя. Бормочет:
        — П-пришёл мой час, последним вздохом взываю к вам, П-Прежние: примите меня в чертоге Друзей своих, какого есть  — грешного и светлого, г-глупого и слабого…
        А я даже молитвы все забыл. И про оберег свой, жёлтый кругляш, не вспомнил.
        В голове пусто. Только краем  — глаза Ветки. Да ещё женский крик, далёкий-далёкий: «Кровинка моя, сыночек! Живи!».
        Вот она, полосатая погибель моя. Появился из-за низких перекрученных деревьев, рухнул на бесчисленные членистые ноги. Сложил перепончатые крылья.
        И побрёл к нам, раскачиваясь, острые сочленения конечностей в небо втыкая. Медленно и неотвратимо, как сама смерть. Жвала с руку длиной, острые, как сабли, изготовил. Рвать живое мясо, разбрызгивая кровь горячую мою…
        Остановился шагах в пяти. Стоит. Мёртво блестит фасетами.
        Не помня себя, завопил я:
        — Не тяни, сволочь! Вот он я! Жри уже.
        А стрез, будто от крика моего, покачнулся.
        Завалился на бок.
        И затих.
        Упал я в болотную грязь, лицом в ладони. Заплакал, конечно. От ужаса пережитого. От неверия, что  — жив.
        А сзади уже набегали наши, размахивая копьями. Красавчик меня тряс, орал что-то  — только не понимал я ничего…

* * *

        Любого я ждал: злой ругани, обидной затрещины, сурового наказания. Стоял перед Учителем, повинную голову склонив.
        А он только:
        — Дурак ты, Умник. Куда вы попёрлись? И когда! Сколько вам, соплякам, объяснять: Сезон кончился, никогда наша жизнь не будет прежней. Всё иным становится в Межсезонье, незнакомым. Я уж сколько их пережил  — и всё равно, удивляюсь всякий раз.
        Стою, слушаю, соплю в две дырки. А Учитель глаза прикрыл, как всякий раз, когда былое вспоминает. Будто не говорит  — древнюю былину поёт:
        — Сколько их, дней раскалённых и ночей муторных, уплыло рекой вечности? Сколько раз Верхнее Светило покидало нас, и растерянный мир замирал от ужаса? Шесть Межсезоний назад, когда был я ещё крепок, но ещё глуп, с холодами пришла серая плесень. Три рода, три пещеры погибли, до сих пор их крики помню… Два цикла тому породило болото жуть наших ночей  — червей поганых, безглазых, всевидящих. Каждый раз трудами и кровью растили мы семя своё  — и вновь гибли: от бед роковых, от хищников, тьмой рождённых, от болезней  — то синей холеры, то болотной лихорадки… Да и болота когда-то не было. Степи были  — светлые, бескрайние, травами ароматными колыхавшие.
        Заслушался я. Будто увидел эту картину: изумрудное травяное море, и звери невиданные  — лёгконогие, грациозные, с маленькими рожками на точёных головках…
        Провёл господин Гарнир по лицу распухшими в суставах пальцами, словно паутину воспоминаний стряхнул. Вздохнул:
        — Прежние говорили: не будет конца нашим страданиям, потому что не наш этот мир, чужаки мы в нём. Но осыпется весь песок в сосуде, и придёт Трижды Рождённый, Знающий Путь. Он откроет золотые врата, и введёт народ наш в благословенные чертоги, и примут нас Друзья в доме своём, и унесут нас далеко-далеко отсюда. Туда, откуда мы вышли и куда вернёмся…
        Журчит голос, течёт.
        — А в прошлый Сезон ты в нашем роду появился. Землю трясло, скалы рушились. Вашу пещеру завалило, щель осталась  — в две ладони. Хрустели кости, лопались лёгкие, кричали люди. Маялись, умирая страшно, в темноте раздавленные, в крови своей и чужой. А я стоял у щели той  — и не мог ничего поделать. Только волосы мои седели от ужаса сопереживания.
        Но увидел вдруг  — шар красный, и волосёнки прилипшие. Это мать твоя дыру разглядела и сунула тебя в неё за секунду до того, как пещерный свод осел, последний луч света им отрезая. А я  — принял тебя. Словно из материнского лона. Вновь рождённого.
        Сказал это Учитель мой и замолчал.
        А я зажал мокрое лицо ладонями и слышал вновь вопли умирающих, и чувствовал страх мамы, и запоминал её последний крик:
        — Кровинка моя! Сыночек! Живи!
        Учитель обнял меня и прошептал:
        — Понимаешь теперь, почему я тебя с младенчества лелею, как ни один отец со своим дитя не нянчится? Дважды рождённые  — это я, все бродяги, Заика твой. Трижды Рождённый  — это ты. Тебе человечий род спасать. Так говорили Прежние.
        Не знаю, чего от меня Учитель ждал. Наверное, слов громких, обнадёживающих. Мол, не вопрос: щас, только высморкаюсь  — и ну подвиги воротить.
        А я зарёванное лицо на него поднял и промямлил:
        — Почему стрез меня не сожрал? Что с ним вообще такое было? Будто губить передумал да уснул.
        Ляпнул  — и ужаснулся. Во я дурак-то я! Сейчас Учитель разочарованно вздохнёт, оттолкнёт меня, дебила, навсегда.
        Он и вправду отшатнулся. Взглянул на меня, будто увидел впервые. Прошептал:
        — Как ты догадался про стреза?! Точно  — избранный.
        Кряхтя, опустился на распухшие колени  — и поклонился мне в ноги.

* * *

        Небо темнело, словно протухшая кровь.
        Всё племя собралось перед входом в пещеру: беззубые ворчливые старухи и юные матери, прижимающие к груди драгоценные сопливые свёртки; полуслепые старики, чепушилы чумазые и матёрые бродяги с неразлучными копьями. Мы, молодые дважды рождённые, ровным строем  — Красавчик с брезгливой ухмылкой, Толстяк с мокрыми губами, Заика с костылём (надо же, не потерял мою поделку!), и ещё три десятка моего поколения  — все серьёзные, животы с поперечными шрамами гордо выпятив.
        И я  — сбитый с панталыку словами Учителя. Растерянный.
        А перед племенем кучкой  — малолетки. Худющие, ободранные, озираются волчатами. Шарики над ними вьются, поживу предвкушают.
        Мы ведь такие же когда-то были. Малолетка  — это на всю жизнь жестокая школа: впроголодь, недосып постоянный, побои от старших. Не все прошли: кто в холодной речке утонул, когда острогой рыбу бить учился, а кто с дерева сверзился и шею свернул, яйца в гнезде свирлей добывая…
        А итогом  — Посвящение, второе рождение. Тут испытание, навсегда судьбу решающее. Выдержишь  — и ты человек: хоть в бродяги, хоть в мастера, да хоть в Преемники. И жениться можно. А не сможешь  — одна дорога: в чепушилы презренные, жадных пиявок в болоте на собственные ноги ловить и хворост таскать, у баб-кухарок на подхвате.
        Только мы-то взрослее были, чем эта мелюзга. Странное что-то происходит, рановато им Посвящение принимать. Дети совсем. Волосёнки ещё не выросли ни на подбородках, ни там.
        Так и есть. Красавчик шёпотом пояснил:
        — Старшие решили Посвящение досрочно провести, из-за того, что Межсезонье пришло. Бойцы нужны, времена страшные настали.
        — Да какие из них б-бойцы,  — ухмыльнулся Заика,  — мальки недоделанные. Их ещё учить и учить. Правда, Умник?
        Промолчал я. Так и не пришёл в себя до сих пор от слов Учителя.
        Загрохотали барабаны. Это знак: женщинам и чепушилам на колени падать, нам и бродягам  — уважительно головы склонить.
        Первым из пещеры главный вышел. Шагает торжественно, колыхая брюхом, на котором шрам мужской давно уже жиром заплыл и волосом густым зарос. По такому особому случаю на голове его цилиндрический шлем с плоским верхом. Шлем этот древнейший, ещё от Прежних, из невиданного светлого металла, с двумя дужками, и надпись яркой краской «фарш». Все видят: сам господин Фарш, вождь племени. Только, когда артефакт на голову надет, надпись вверх ногами получается. Специально, чтобы злых духов запутать.
        А следом  — Учитель мой, главный мудрец. Господин Гарнир. Тоже в шлеме, и буквы соответствующие.
        Говорят, в запретном закоулке пещеры спрятана гигантская каска древнего героя по имени «Картофель». Голова у того героя в два обхвата, а ростом, значит, был он выше самого большого дерева. Только сам я ту каску не видел. Враки наверняка.
        Вождь руку поднял  — стихли барабаны. Положенные слова малолеткам сказал:
        — День Посвящения пришёл. Рождены вы были своими матерями в муках, пришли в мир беспомощные и безмозглые, как головастики в луже. Племя вас растило, племя вас кормило, кусок не доедая, защищая от злобных хищников, от холода укрывая. Теперь пора долги отдавать. Кто не готов родиться вновь  — уйдите сейчас.
        Двое мальков, ссутулившись, мелкими шажками тихо в сторону отошли, к чепушилам. Там теперь их место и их прозябание.
        Остальные ближе тощими плечами сдвинулись, отчаянно глазами сверкая, ужас загоняя вглубь.
        Учитель подошёл к первому. Достал заветный клинок  — острый, узкий. Глядя малолетке в глаза, кожу на животе пальцами схватил, оттянул и ткнул ловко. Лезвие под кожей прошло, высунуло окровавленное жало. Сноровка особая нужна: внутренности не повредить, мышцы не распороть.
        Мальчишка побледнел, губу прикусил  — до крови. Но выдержал.
        Учитель одобрительно кивнул. Не отпуская пропоротой складки, вынул витой шнурок, от Прежних оставшийся  — из тонких нитей, не из лыка грубого, но прочный  — хоть стреза связывай.
        Пропихнул шнурок в отверстие. У всех наших лица перекосило. Помню я эту жуть: кажется, что Учитель не пальцем  — раскалённым прутом в животе ковыряется.
        Повёл малька к столбу. Шнурок, кровью сочащийся, вокруг деревяхи обвил и связал концы крепким узлом. Теперь мальчишка к столбу привязан, чтобы освободиться  — надо собственную плоть разорвать. Учитель изрёк:
        — В первый раз родила тебя женщина, и не было в том ни капли твоей заслуги. Я пуповину этим ножом перерезал, отделив тебя от матери и отправив в мир  — жить. Только жить все умеют: и шарики пустые, и черви гнусные, и чепушилы презренные. А мужчина и воин должен не гнить в грязи, пиявкам подобный, а храбрецом быть, страх свой побеждая и боль. Родись же во второй раз, порви пуповину сам, приди в мир не личинкой, но человеком!
        Мальчишка выдохнул, зажмурился. И дёрнул, откинувшись всем телом, руками в столб упираясь.
        Только  — пожалел себя. Не получилось. Кожа человечья  — штука прочная. Одуревший от боли, упал на колени, задыхаясь.
        Не так надо. Надо с жизнью проститься, чтобы жизнь обрести. Рвануться, собственное тело разрывая. Не думать. Не жалеть себя, не бояться страдания  — мечтать о нём, мукой наслаждаться.
        Мальчонка отдышался. Поднялся  — и теперь уже всё верно сделал. Рухнуть не успел  — Толстяк с Красавчиком подхватили, отнесли в пещеру на приготовленную лежанку. Там уже женщины хлопочут, водой из каменной чашки дважды рождённого отпаивают, кровь вытирают, уважительные слова говорят. Теперь он им не малолетка, мишень для подзатыльников.
        Теперь он Мужчина, Дважды Рождённый. Боец. Защитник.
        А Учитель уже к следующему идёт, клинком посверкивая.

* * *

        Мальчишки молодцами оказались, все прошли Посвящение. Одного водой отливать пришлось  — трижды пробовал, но смог.
        Костёр в небо весёлые искры пригоршнями швыряет, шарики распугивая, ночную тьму разгоняя. Женщины брагу из синего мха разносят и пиявок жареных. Толстяк в одно ухо врёт что-то про охоту на полосатых свиней, что за хребтом будто живут, Красавчик в другое ухо успехами у девок хвалится.
        Я их не слушаю.
        Я смотрю, как Ветка танцует под барабаны и камышовую дудку.
        Она  — лёгкая птица. Тонкими руками-крыльями обнимает небо, поднимаясь всё выше, где маленькие весёлые луны ждут её, любимую свою подружку.
        Она  — бешеный лесной пожар, ломящийся с треском по вершинам обречённых деревьев, пьяным пламенем сжигающий всё.
        Она  — загадочное озеро, заманивающее несчастных путников русалочьими песнями, и у каждой русалки  — зелёные глазищи.
        Она смотрит только на меня.
        И на её изящной шее  — нежно-медовый цветок с алыми прожилками, ароматом пропитывающий Вселенную.

* * *

        Утром загрохотала вдруг запретная Золотая Гора, окуталась малиновыми смерчами, странные свои утёсы до блеска раскалила. Она всегда неожиданностями пугала: то туманом покроется посреди жаркого дня, то ночью разбудит воем нездешним, будто гигантский зверь в муках умирает, прощается с миром. До неё  — рукой подать, пять тысяч шагов от нашей пещеры, а ходить туда нельзя: табу.
        Да и желающих особо нет. Вблизи горы и свирли падают трупиками бездыханными, и червей находят, узлом завязавшихся в предсмертной агонии. На малолетке было: трое наших, придурков любознательных, решили к Горе прогуляться. Выжил один. Принесли его бродяги, в бреду мечущегося. С тех пор заикаться стал, потому и Заика. Не помнит ничего. Трупы других двух крючьями притащили к пещере, боясь руками касаться. И лица у них были  — не забудешь.
        Только стрезы Горы не боятся. Постоянно их силуэты шипастые рядом в небе торчат. Гнездовье там, наверное. Одним словом  — порождения тьмы, стрезы эти чёртовы.
        Сидели мы на корточках, копья между коленями поставив, и с опаской на сияющую Гору поглядывали, когда Учитель пришёл. Сказал:
        — Молодые, пришла пора вам тайну узнать. Сейчас пойдёте по округе, тела стрезов искать. Межсезонье началось. Стрезы лежат беспомощные, заснувшие без света Верхнего.
        — Здорово!  — обрадовался Заика,  — теперь мы их тёпленькими п-перебьём, избавимся навсегда от беды. Поглубже копьём между хитиновыми плашками, и все д-дела.
        — Ты меня слышишь, придурок?  — разозлился Гарнир,  — никаких копий. Принесёте их в пещеру нежно, как девку  — на лежанку. Не помяв, крыльев не повредив.
        Мы остолбенели. Как так? Стрезов, главных врагов, вечный наш ужас  — и нести нежно в свой дом? Мир привычный в лицо расхохотался, глумливо высунув язык.
        Хмурые бродяги подтвердили: да, ребятки. Главная работа наша в Межсезонье  — стрезов беречь. Когда Верхнее Светило вернётся  — стрезы очнутся, светом напитавшись. И снова будут за нами охотиться, не помня добра. Такие дела.
        Разбились на отряды, побрели по округе. Мне достался крестничек, который ещё вчера меня чуть не сожрал. Ворочали мы тело огромное, уродливое, чтобы на слеги положить. Уклонялись от кривых шипов, дабы кожу не распороть  — да всё равно, двое поранились. Крякнули, подняли, поволокли. Тяжесть страшная, восемь здоровых мужиков  — все в поту, с руганью, мелкими шажками.
        Когда заносили в пещеру, стрез вдруг вздохнул. Жалостно, будто больной ребёнок во сне.
        А, может, мне послышалось.

* * *

        — Четырнадцать локтей. Подрос, было восемь.
        Учитель мерную верёвку отложил, начал цифры царапать на плоском камне.
        Я поразился:
        — Ты что, каждого стреза в лицо знаешь? То есть, в морду, тьфу.
        — У него же бляха на шее,  — улыбнулся Гарнир,  — давным давно Прежние отметили и наказали каждое Межсезонье измерять и записывать.
        Точно! Бляха на цепочке, и цифры выбиты «59».
        — А почему число такое? Мы же притащили всего одиннадцать, и больше стрезов не нашли.
        Учитель вздохнул горько:
        — Да. Каждый раз  — всё меньше их. Сезон долгий, всякое бывает: смерти случайные, хвори у них свои. Плохо это.
        — Почему плохо? Меньше врагов  — людям легче.
        — Не враги они, а спасители. Прежние велели стрезов сберегать, вот как до двадцати локтей вырастут  — и будет нам избавление. Так Прежние говорили.
        — А что случится, когда вырастут?
        Учитель процитировал:
        — «И израстут они, и переродятся, и станут лучше людей, и распахнут чертоги свои».
        — Я ничего не понял. Во что переродятся? Как это  — «лучше людей»?
        Гарнир посмотрел на меня пристально:
        — Это ты должен мне сказать, Трижды Рождённый, Знающий Путь.
        Ответил честно:
        — Никакой я не «знающий», а Умник, простой ученик.
        — Ну, раз простой,  — разозлился Гарнир,  — то иди простым делом заниматься, покорми их.
        Стрезы спят, но жрать им надо, а то отощают и не доживут до следующего Сезона. Я, как ученик, до таинства допущен. Жвала древком копья раздвигаю и куски мяса в горло запихиваю: чудовище рефлекторно глотает. Прожорливые они, каждый  — как двадцать вечно голодных малолеток.
        Припасы из-за них быстро кончаются, завтра идём на большую охоту.

* * *

        Меньше трети нас вернулось. Межсезонье породило новых чудовищ: волосатые стремительные твари, выбрасывающие когтистые щупальца. Сбились мы кучкой, ощетинились копьями  — а они налетали, по одному выдирая. Толстяка там оставили.
        Когда Заике в грудь когти вонзились, я закричал, бросил копьё, обхватил друга, чтобы мразям не отдавать. Да куда там. Только амулет его, чёрный кубик, в моей руке остался.
        Что ныне нас ждёт?
        Бойцов осталась горстка, да и та  — измотанная, когтями рваная. И стрезов кормить нечем, и самим жрать.
        Как теперь Межсезонье пережить?

* * *

        Трещит последний факел. Голая Ветка, желанная моя, горячим телом прижимается. Водит пальчиком по моей груди, трогает жёлтый кругляш.
        — Какой амулет у тебя странный. От Прежних? А что за знаки?
        — Ты что, читать не умеешь?
        Тихо смеётся:
        — Забыла, как. Зато ты  — ученик Гарнира, самый умный в племени. Повезло мне.
        — Там цифры и надпись «проигрыватель». Прежние, наверное, его в кости друг другу проигрывали, как наши мальчишки  — сушёных пиявок.
        А она уже кубик, от Заики оставшийся, рассматривает. Любопытная, словно стайка шариков.
        Щёлкнуло что-то, мой кругляш неожиданно кубик проглотил и выбросил струю света. Ветка вскрикнула, с лежанки вскочила. Я следом. Стою голый, копьё подняв, любимую собой закрывая.
        Облако невесомое поиграло цветными пятнами и стало незнакомцем в невиданной одежде  — гладкой, красивой, нашим шкурам не чета. Качался человек, потрескивал искрами и говорил непонятные слова:
        — …эвакуация дальней планеты. Союзники-стрезы пригнали транспорт за своим инкубатором и предоставили место в корабле для двухсот человек. Совет принял решение спасать детей, то есть нашу колонию для малолетних преступников…
        Я, себя не помня, метнул копьё  — оно проскочило сквозь говорившего, будто тот из тумана сделан, и звякнуло о стену пещеры.
        — …при подлёте к системе двойной звезды атакованы дравинским рейдером. Стрезы погибли все. Бортовой биокомпьютер стрезов, повреждённый при аварийной посадке, выбросил инкубаторские контейнеры наружу, а людей посчитал инородными включениями. Я, начальник пенитенциарного отдела, успел вывести воспитанников из трёх боксов…
        Ветка всхлипнула:
        — Это морок? Что он говорит?
        — Это Прежний. Я сам не понимаю, что он говорит.
        Фигура расплывалась на отдельные пятна, вновь собиралась и продолжала вещать непознаваемое:
        …  — только три сотни яиц. Я не криптозоолог, не знаю точно, сколько у стрезов циклов преобразований. Из яиц должны вылупиться личинки; потом, после стадии куколки, кажется, что-то вроде гигантских перепончатокрылых. Корабль пустит внутрь только взрослых особей, прошедших процесс реанимации генетической памяти. До этого момента…
        Прежний вдруг покрылся дырами, сквозь которые стали видны изрисованные лишайником каменные стены.
        — …планета отлично приспособлена для жизни: мягкий климат, плодоносные деревья, отсутствие опасных видов флоры и фауны. Однако, видимо, компьютер корабля свихнулся без контакта со своими создателями, пытается как-то изменить среду, экспериментирует с климатом и формами жизни. Появились какие-то шарообразные существа, реагирующие на эмоции. Ещё проблема: ожидаются длительные периоды затмений альфа-звезды, а недостаток ультрафиолета не только сбивает компьютер, но и существенно угнетает физиологию стрезов в любой их жизненной форме…
        Прежний вдруг сильно постарел, вместо невиданной одежды облачился в привычные нам шкуры. Лицо пересёк рваный шрам; глаза Прежнего слезились, руки дрожали.
        — … гораздо дольше, чем я думал. Не знаю, сколько всего понадобится времени. Терпения вам, потомки. Когда-нибудь стрезы из безмозглых насекомых превратятся в тех, кого мы знаем. В мудрых старших братьев. Пригласят нас на корабль и вернут на Землю.
        Человек повернулся, показал рукой в сторону: на миг возник силуэт Запретной Горы, окутанной малиновым туманом. Потом изображение резко увеличилось: остались слезящиеся глаза, окружённые сеточкой морщин, словно наполненные дождевой водой метеоритные кратеры  — трещинами.
        Глаза Прежнего, полные тревожной надежды.
        И исчезли. Световой столб поблёк и юркнул обратно в амулет-кругляш.
        Ветка прижалась сзади. Её колотило.
        — Не трясись. Я понял: это послание.
        — Послание тебе?
        — Не знаю. Может, и мне. Надо подумать.
        За каменной стеной юные матери баюкали младенцев. Стонали израненные бродяги, прятались в закоулках чепушилы.
        Шуршали бесчисленными лапками сколопендры, отсчитывали мгновения срывающиеся с низкого потолка капли воды.
        Умирал на пропитанной мочой лежанке мой Учитель.
        Догорал последний факел.
        И плакал во сне, как голодный ребёнок, золотоглазый стрез.


Ноябрь 2016 г.


        Чёрнобровка и бозон

        — Ну и бред укуренного гоблина!  — издатель схватился за голову, звякнув перстнями о серебряный обруч,  — голубчик, что это за фигня? О чём вообще?
        Автору стало очень неуютно. Хотелось спрыгнуть с высокого стула и дать стрекача.
        — Ну, как бы,  — промямлил писатель,  — это новое направление в литературе, смею надеяться. Я и название подобрал: «бозон-панк».
        Издатель потеребил заострённое ухо. Хмыкнул:
        — И?
        Творец нервно почесал мохнатую пятку, не достающую до пола. Пробормотал:
        — Вообразите, что мир замер в своём развитии  — вот как муха залипает в блюдечке с мёдом. Цивилизация застряла на уровне открытия бозона Хиггса. Очень любопытно получилось, по-моему.
        — Да ерунда получилась,  — эльф истекал сарказмом,  — Нейтроны, айфоны, дроны. Жители вашей выдуманной страны постоянно пялятся в коробочки с прозрачной стенкой и ездят в железных ящиках. Темы разговоров какие-то дикие: курсы валют, цена на газ… Я, как объемся гондорского гороху, так произвожу газ совершенно бесплатно. А курс  — это к бестолковым морякам, которые никак не организуют регулярные рейсы на Валинор.
        — Ведь всё так и было,  — нервно хихикнул автор,  — цивилизация века интернета действительно подразумевала использование науки и техники, а не магии, и…
        — Да кому это интересно?! Вы бы ещё выдумали, что люди застряли в эпохе пара, ходят с карманными циферблатами и читают бумажные газеты про расследования этого, как его, Морлока Сфинкса.
        — Шерлока Холмса,  — прошептал автор.
        — Пофиг,  — загремел издатель,  — только пергамент переводите на ерунду. Кто об этом помнит? С тех пор, как мир вернулся в Средиземье, прошло столько лет! Кому интересны натужные умственные извивы? Берите пример с коллег! Вот бестселлер Гимли-младшего: «Чёрнобровка и бригада гномов». Как пишет! Словно киркой рубит породу  — монументально! И никаких бозонов. Какой мощный сюжет: урки против орков! Интрига! А описания оргий? Читатель пищит и плачет, плачет и пищит! Мы заключили с Гимли договор на десять лет, по книге каждые полгода. Вот это успех! А вы? Позорище, голубчик.
        Издатель всё ещё осуждающе качал головой, когда в стрельчатое окно влетела сова и уронила на стол загремевшее медное блюдо. Эльф засуетился, захлопал по карманам:
        — Чёрт, шеф вызывает, а я своё яблоко надкусил по забывчивости. У вас не найдётся, голубчик?
        Хоббит торопливо достал зеленобокий плод. Обтёр от табачных крошек, подал.
        Яблочко закружилось по тарелке, появился тёмный силуэт:
        — У нас форс-мажор! Гимли купил новейшую модель назгула, попал в аварию и рухнул на землю. Повредился умом и хихикает про возвращение какого-то Карлсона.
        — Это катастрофа!  — закричал издатель,  — Всего неделя до сдачи макета продолжения «Чернобровка и шаловливые тролли». Где я автора найду?
        Эльф заметался по кабинету. Взгляд его упал на вжавшегося в стул хоббита.
        Издатель наклонился над полуросликом и вкрадчиво начал:
        — Дорогой друг, вы же профи…
        Автор спрятал в тонких пальцах изломанное болью лицо.
        И заплакал.


Январь 2017 г.


        Осколок синевы

        — Битков! Сергей!
        Визгливый голос воспидрылы носится над участком дурной вороной, бьётся об игрушечные фанерные домики, путается в мокрых кустах.
        — Куда опять этот урод запропастился, а? Найду  — ухи пообдираю. Битко-о-ов!
        Серёжка сидит в любимом углу, скрытый от воспитательницы ободранной сиренью. Обхватив красными от холода ладошками колени, отчаянно шмыгает носом  — веснушки так и подпрыгивают, словно мошки, стремящиеся улететь в низкое осеннее небо.
        — Нет, ну надо же. Ведь два раза группу пересчитала, все были на месте  — девятнадцать голов. А как на обед сажать  — нету Биткова. Вот скотина малолетняя. Битков!
        — Вера, ты в группе-то смотрела? Под кроватями в спальне?
        — Да везде я смотрела. Вон, колготки порвала, пока лазила-то на карачках. Ну, сука, он мне ответит за колготки.
        — А в шкафчиках? В раздевалке? В прошлый раз он там.
        — Точно! Вот, зараза.
        Воспидрыла, пыхтя прокуренно, убегает. Заскрипела дверная пружина, грохнула.
        — Не пойду,  — бормочет Серёжка,  — суп ваш есть, а Петька плеваться опять. И тихий час этот.
        Битков рыжий, поэтому дразнят. И не хотят водиться. Он давно привык молчать с одногруппниками, а разговаривает обычно сам с собой.
        Сыро, неуютно; облака ползут грязно-серыми бегемотами, давят брюхом.
        Серёжка начал смотреть на улицу, сквозь забор из рабицы: там тоже  — скукота. Ни пожарной машины, ни завалящего солдата. Только тополя машут тощими руками  — будто соседки ругаются, швыряют друг в друга умершими листьями. Какая-то старуха прошаркала галошами, бормоча себе под нос. А на носу  — бородавка!
        — Баба яга,  — прошептал Битков и начал пятиться прочь от ставшего вдруг ненадёжным сетчатого забора. Опять сел на корточки, чтобы быть меньше, незаметнее.
        И  — увидел вдруг.
        Вдавленный в грязную землю, между редкой щетиной жухлой травы  — неровный треугольник, размером со спичечный коробок.
        Пыхтя, выковырял с трудом: кто-то будто вдавил каблуком, хотел разбить  — а мягкая земля не дала.
        Осколок синего стекла. Настолько синего, что сразу вспоминалось деревенское лето, оранжевый смеющийся шар в зените, запах полыни и нагретых солнцем помидоров. Сухие ласковые руки бабушки Фени, тарелка шанежек, похожих на подсолнухи. И кружка тёплого молока, которое от щедрой горсти малины становилось синевато-розовым.
        Серёжа осторожно поднял осколок и посмотрел сквозь него в небо. В серое, сонное небо, в котором не угадывалось даже пятна от скрытого грязной ватой светила.
        И ахнул…
        …тополя прекратили вихляться, по команде «смирно» вытянулись ввысь и выбросили тугие белоснежные паруса. Волны едва успевали уворачиваться от стремительного форштевня  — отпрыгивали, плюясь пеной и сердито шипя. И до самого горизонта, так далеко, что заломило глаза  — синее, синее, безбрежное…
        — Вот ты где, подонок!
        Стальные пальцы с облупленным маникюром вгрызлись в веснушчатое ухо, закрутили  — аж слёзы брызнули из глаз. Воспидрыла потащила Серёжку в здание  — в запах мочи, хлорки и пригорелой каши, в крашенные мрачно-зелёным стены.
        А в кармашке штанов притаился синий осколок  — мальчик нащупал его сквозь ткань. Шмыгнул носом и улыбнулся.

* * *

        — Ма-а-ам!
        — Отстань. Семнадцать, восемнадцать. Отстань, собьюсь  — опять перевязывать.
        Мама вяжет, и спицы качаются, словно вёсла резвого ялика. Заглядывает в заграничный журнал со схемой вязки  — подруга дала только на один день.
        У мамы морщинки возле глаз. Щурится близоруко, но очки не носит, чтобы быть красивой. Когда она смеётся  — морщинки превращаются в лучики. Серёжа так солнце рисовал в раннем детстве: кружок и тонкие штрихи.
        А когда плачет, бороздки становятся сетью, ловящей слёзы.
        Плачет чаще.
        — Ну ма-а-ам!
        — … тридцать два. Запомни: тридцать два! Не ребёнок, а наказание. Ну, чего тебе надо?
        — А вот папа. Он же моряком был, да?
        Хмурится. Откладывает вязание, идёт на кухню. Мальчик бежит за ней, как хвостик.
        — Ведь был?
        Мама мнёт сигарету. Пальцы её дрожат, поэтому спички ломаются  — и только третья вспыхивает. Битков втягивает воздух веснушчатым носом  — этот запах ему очень нравится.
        Когда мама злится, она называет Биткова не «сынулькой» и не «Серёженькой». И говорит  — будто отрезает по куску.
        — Сергей. Почему. Ты. Это. Спрашиваешь?
        Мальчик скукоживается, опускает глаза. Шепчет:
        — Я же помню. Чёрное такое пальто, только оно по-другому называется. И якоря. И ещё…
        — Ты ошибаешься,  — резко обрывает мать,  — твой отец  — не моряк.
        — А кто тогда?  — совсем уже тихо.
        — Твой отец  — сволочь! И больше, Сергей, изволь не задавать мне вопросов о нём.
        Мама с силой вдавливает окурок и крутит его в пепельнице, убивая алый огонёк. Выходит из кухни и автоматически выключает свет.
        Серёжка сидит в темноте. Гладит синий осколок.
        И вспоминает  — ярко, будто было час назад: чёрная шинель («шинель», а не «пальто»!), якорь на шапке, ночное небо погон  — золотые звёздочки и длинный метеоритный след жёлтой полоски…
        Авоська с мандаринами, ёлочные иголки на ковре, смеющаяся мама  — ещё без морщинок у глаз.
        И тот непонятный ночной разговор:
        — Куда мы поедем, в Заполярье?! В бараке жить?
        — Родная, будет квартира. Ну, не сразу.
        — Торчать на берегу, психовать за тебя? По полгода! Без работы, без друзей!
        Серёжка зажмуривается ещё крепче.
        Хочет увидеть играющую солнечными зайчиками лазурь, но вместо неё  — тяжёлые свинцовые брызги, оседающие льдом на стальных поручнях, и простуженный крик бакланов…

* * *

        — Свистать всех наверх!
        Чёрные грозовые тучи мчатся, словно вражеское войско, грозно стреляя молниями. Рангоут шхуны стонет, едва выдерживая ураган. Лопаются шкоты и хлёщут палубу, будто гигантские кнуты. Неубранный стаксель рвётся в лохмотья…
        Многотонная волна набрасывается злобным хищником, хватает рулевого  — и утаскивает за борт… Бешенно вращается осиротевший штурвал, растерянно крутится обречённое судно.
        Но кто это? Фигура в промокшем насквозь плаще, в высоких ботфортах, бросается и хватает рукоятки рулевого колеса, разворачивая шхуну носом к волне.
        — Молодец, юнга!  — кричит пятнадцатилетний капитан Дик Сенд,  — ты спас всех нас. Тебе всего восемь лет, но в храбрости и умении дашь сто очков вперёд даже такому морскому волку, как Негоро!
        Юнга отбрасывает капюшон, обнажая благородный профиль, и говорит:
        — Мы идём неверным курсом, шкипер! Кок засунул топор под нактоуз, и перед нами Африка, а не Америка.
        Паршивец Негоро выхватывает огромный двухствольный пистолет и стреляет, но юнга успевает закрыть капитана своим телом.
        Дик Сенд склоняется над храбрецом:
        — Как зовут тебя, герой?
        Юноша смертельно бледнеет и успевает прошептать:
        — Серж. Серж Биток…
        По накренившейся палубе с грохотом катится пушечное ядро.


        — Биток! Ты заснул, что ли? Мячик подай.
        Серёжка хватает мяч, неуклюже пинает  — мимо. Просит:
        — Ну, возьмите хоть на ворота. Пожалуйста.
        — Иди, иди отсюда. Без сопливых скользко.

* * *

        — Рыба!
        Егорыч грохочет по дощатому столу так, что остальные костяшки подпрыгивают и сбиваются.
        — Везёт тебе сегодня,  — качают головой игроки.
        — Нам, флотским, всегда везёт.
        У тщедушного Егорыча  — штопанная тельняшка, руки в наколках: полустёртые якоря, буквы «ТОФ», сисястая русалка.
        — Ещё партию?
        — Не, там же закрытие Олимпиады по телику.
        Партнёры встают, идут по своим подъездам. Сергею тоже хочется смотреть закрытие из Москвы, но он остаётся. Смотрит, как Егорыч тихо матерится, копаясь в сморщенной картонной пачке «Беломора». Наконец, находит невысыпавшуюся папиросину, чиркает самодельной зажигалкой из гильзы, прищуривается от едкого дыма. Фальшиво затягивает:
        — Когда усталая подлодка из глубины… кхе-кхе-кхе.
        Кашляет так, что ходят ходуном тощие плечи. Подмигивает Биткову, обкусывает картонный мундштук, протягивает беломорину:
        — Добьёшь, комсомолец?
        — Не,  — крутит головой Серёга,  — мне нельзя.
        — Ну да, ну да,  — хихикает Егорыч,  — боксёр, понимаю. Какой уже разряд?
        — Второй юношеский.
        — Ништяк.
        Битков деликатно шмыгает. Решается:
        — Дядя Егорыч, а океан  — это ведь красиво?
        — Да нунах. Лучше три года орать «ура», чем пять лет  — «полундра». Хотя сейчас два и три служат. Я ж на железе, в подплаве. Чего я там видел? Мазут, отсек да учебные тревоги. Аварийная,  — начал загибать прокуренные пальцы с жёлтыми ногтями,  — пожарная, химическая… Уже и не помню толком. «Человек за бортом», во! Для подплава очень актуально, хе-хе-хе. Зато пайка на флоте  — это песня. Железная пайка. Сгущёнку давали. И кок не жмотился, добавку  — всегда пожалуйста.
        — Ну как, а небо, волны? Синева.
        Егорыч кивает:
        — Когда всплываем аккумуляторы подзарядить  — да. Разрешают на мостик по двое подняться, покурить. После отсека-то! Воздух  — пить можно, такой вкусный. И небо… Да.
        Егорыч зажмуривается, его сморщенное загорелоё лицо вдруг озаряется щербатой детской улыбкой.
        Видит и аквамариновую воду, и такое же небо. Снежно-чистые комки облаков отражаются белыми барашками на гребнях.
        Без всякого волшебного осколка  — видит.

* * *

        — Товарищ подполковник, ну пожалуйста!
        — Странный ты какой-то, призывник Битков. Какого хрена тебя во флот потянуло? Опять же, три года служить. А так  — два.
        Подполковник отдувается, трёт несвежим платком багровую лысину. На столе  — тарелка с надкусанной домашней котлетой, чай в стакане прикрыт от мух бумажкой. Как такому объяснишь?
        — Я с раннего детства… Мечта у меня.
        — Странная экая мечта,  — военком крутит толстой шеей, отстёгивает галстук  — тот повисает на заколке.
        — Городок наш сибирский, тут до любого океана  — тысячи вёрст. Я тебе так скажу, Битков. Спортсмен, школу закончил отлично. Характеристики хорошие. Кстати, а чего не поступил в институт-то?
        — Я хотел в военно-морское или торгового флота, во Владивосток. А мама категорически… Болеет она у меня.
        — Ну, и чего? Не поехал во Владик, правильно, нахер он нужен. У нас же  — и сельскохозяйственный, и политех. О! Педагогический, опять же. Одни девки учатся, был бы там, как султан в гареме.
        Военком подмигивает и противно хихикает.
        — Я… Я настаиваю, товарищ подполковник.
        — Ну ты, сопляк,  — повышает голос офицер,  — настаивает он. Настаивалка ещё не выросла. Пойдёшь в ВДВ, в Ферганскую учебку. Про атмосферу Земли слышал? Пятый океан, голубой. Будешь прыгать с парашютом  — считай, в синеве купаться, хе-хе.

* * *

        Злой воздух хлещет, давит стеной. Десантники прячутся за рубкой катера, кутаясь в бушлаты. Старлей кричит, перебивая ветер:
        — И чтобы без самодеятельности! Без пижонства этого вашего, никаких бескозырок. Каски не снимать! Высаживаемся, сразу цепью рассыпаемся. Первая группа прикрывает, вторая  — с сапёрами к доту. Закладываем заряды и уходим. Всё понятно, товарищи краснофлотцы?
        Сосед Биткову шепчет на ухо:
        — Ага, уходим. А если ждут, самураи чёртовы? Берлин вон три месяца, как взяли. Обидно так-то. Считай, после войны.
        Серёга молчит. Проверяет сумку с дисками, поближе подтаскивает пулемёт Дегтярёва.
        Катер сбрасывает ход до самого малого, чтобы не реветь дизелем  — сразу начинает качать так, что ноги задирает выше головы.
        — Пошли,  — командует старлей шёпотом.
        Можно подумать, это поможет. Катер  — как на ладони. Светило хлещет очередями весёлых зайчиков, скачущих по лазури.
        Почему всё-таки не ночью, тля?!
        Кто-то украдкой крестится. Переваливается через борт, ухает в воду  — по грудь. Подняв над головой ППШ, идёт к берегу, как танцует  — один локоть вперёд, потом  — другой.
        Битков расстёгивает промокший ремешок, снимает каску, бросает на палубу. Достаёт из-за пазухи беску, натягивает поглубже, ленточки  — в зубы. Зажмурившись, кивает солнцу. Прыгает в зелёную волну.
        Бредёт к мокрым камням  — они сейчас похожи на ленивых тюленей, развалившихся под жарким небом августа.
        Когда остаётся двадцать метров  — оживает японский дот. Бьёт прямо в лицо ослепительными вспышками.
        Серёга, опрокинувшись на спину, тонет  — вода смыкается над головой, плещется, рвётся в продырявленные лёгкие.
        Нечем дышать.
        Битков пытается нащупать в кармане треугольный стеклянный осколок.

* * *

        — Харе орать, Биток.
        Сергей распахивает глаза. Пытается втянуть раскалённый воздух  — и корчится от боли. Розовая пена пузырится на губах.
        Над головой  — не синее курильское небо и не зелёная тихоокеанская волна.
        Над головой  — потолок кабульского госпиталя. В жёлтых потёках и трещинах, напоминающих бронхи на медицинском плакате.
        — Осколок! Осколок мой где?  — хрипит Битков.
        — Во, видали? Хирурга спрашивай. Там из тебя всякого повынимали  — и пуль, и осколков.
        — Нет,  — кашляет Серёга. Сплёвывает в полотенце, добавляя бурых пятен,  — стеклянный такой. Синий.
        — Тьфу, вот чокнутый, а? Его когда в вертолёт тащили  — тоже всё свою стекляшку искал. Кто маму зовёт, а Битков  — кусок бутылки.
        — Где?!
        — В манде. В тумбочке твоей, придурок.
        Рыча, садится на койке. Ощупывает перебинтованную грудь. Скрипит верхним ящиком тумбочки.
        Тощая пачка писем. Картонная коробочка с орденом Красной Звезды. Мыльница. Бурый огрызок яблока. Вот!
        Берёт осколок синевы. Прижимает к повязке, осторожно ложится на спину.
        Улыбается растрескавшимися губами.

* * *

        — Ну, всё! Кабздец тебе, барыга.
        Кожаных  — четверо. Мелькают набитые кулаки, белые полоски «адидасов».
        Мужик держится секунд десять, потом бритые его заваливают, начинают пинать лежащего  — с хеканьем, выдающим удовольствие от процесса.
        — А ну, стоять!
        Битков ставит на скамейку ободранный чемодан с металлическими наугольниками, бросается в драку.
        Первый даже не успевает развернуться  — хрюкнув, падает мордой в асфальт. Второй успевает  — и совершенно зря. Прямой левой приходится точно в челюсть.
        Третий издаёт мяукающие звуки, начинает махать ногами. Балерун, тля. Кто же ноги выше пояса задирает в реальном-то бою?
        Битков ловит каратиста под колено, бьёт лбом в харю. Добавляет уже по упавшему.
        Последний шипит что-то матерное, выбрасывает тонкий луч ножа. Вот это  — зря. За такое не прощают.
        Серёга выбивает нож. Руку ломает вполне осознанно и намеренно.
        Помогает мужику подняться.
        «Барыга» смотрит на свой пиджак в кровавых пятнах. Качает головой:
        — Надо же, суки. Двести баксов платил за шкурку-то.
        Подходит к каратисту, пинает узким туфлем. Нагибается и орёт:
        — Вы, бычары, всем кагалом не стоите, сколько пиджак! Так своему старшему и передай: должен теперь.
        Поворачивается. Протягивает Биткову бумажный прямоугольник:
        — Будем знакомы. Павел Петрович.
        Удивлённый Серёга крутит картонку, чешет лоб:
        — А это чего это?
        — Визитная карточка,  — хмыкает Павел Петрович,  — ты откуда такой взялся? Вписываешься ни с того ни с сего, визитки пугаешься.
        — Я-то местный. Просто четыре года за речкой. Сверхсрочную ещё.
        — А! Афганец, значит? Это хорошо. Пошли. С меня поляна за спасение.
        — Да как-то…
        — Пошли-пошли. За всё платить надо. А про Пашу-Металлурга любой скажет  — я долги отдаю.

* * *

        Четыре огромные трубы, будто наклонённые назад встречным ветром, нещадно дымят, пачкая ослепительную лазурь. Нож форштевня режет бирюзу, как грубый плуг  — английский газон.
        По верхней палубе прогуливаются пассажиры первого класса: сияют цилиндры, топорщатся нафабренные усы. Дамы сверкают драгоценностями: один гарнитур стоит столько же, сколько новейший миноносец.
        Смех, словно звон серебряных колокольчиков. Улыбка  — нить жемчуга в перламутровом обрамлении.
        — Вы так милы, Серж. А китель великолепно облегает вашу фигуру. Ах, моряки  — моя слабость.
        В полутьме  — шуршание сползающего шёлка. Алебастр кожи. Неземной аромат.
        — Это  — Флёр д' Амур, запах любви. Идите ко мне, мон капитэн.
        — Кхм. Пока  — только вахтенный начальник.
        — Ах, смешной! Разве это важно? Вы же приведёте бригантину нашей любви в лагуну истинной страсти, не так ли?
        Звон пружин.
        Жар скользящих тел, влага и дурман.
        Скрип пружин.
        Скрежет измученных пружин.
        Вздох.
        Стон.
        Стон и скрежет рвущегося железа.
        Бешеный стук вестового в дверь каюты:
        — Всех офицеров  — на мостик! Катастрофа, мы столкнулись с айсбергом.
        Крики наполняют тесные пространства палуб.
        — Ах, вы же не бросите меня, Серж?!
        Прижимается горячим телом, умоляя.

* * *

        Битков открыл глаза.
        Кто-то уткнулся в плечо, прижался горячим телом.
        Серёга скосил взгляд, увидел пышную пергидрольную волну. Отодвинулся осторожно. Потрогал:
        — Эй, девушка! Вы кто? Гражданка…
        Блондинка проснулась. Хихикнула:
        — Ты чё, ты ж не мент, вроде. Какая я тебе гражданка?
        Перекатилась на спину, потянулась  — даже не пытаясь прикрыть роскошные формы.
        Битков отвернулся. Начал собирать по полу одежду  — вперемежку свою и женскую.
        Блондинка мяукнула:
        — А ты чего торопишься, милый? Я не против продолжения.
        — Можно и продолжить. Только я ни хрена не помню. Где мы? И ты откуда тут?
        — Ну как же. У Павла Петровича на даче. А ты меня сам выбрал. И можешь не спешить  — ещё два часа оплачено.
        Битков выпучил глаза:
        — Ты что, эта? Э-э-э. Проститутка?
        — Фи. Какая проза. Я  — ночная бабочка, ну кто же виноват?
        В дверь стукнул и сразу вошёл Павел Петрович. Рассмеялся:
        — Что, уже поёте? Так, Серёга, пошли вниз, опохмелю и поговорим. А ты, подруга, давай, собирайся. Премию у водителя получишь.

* * *

        — Для начала  — пятьсот баксов в месяц. Ну, и десять процентов в бизнесе.
        Битков крякнул.
        — Да, я со своими щедрый. А ты  — свой. Ну что, ещё «абсолюта»? Простого или чёрносмородинового?
        Сергей прикрыл стопку ладонью.
        — Погоди, Пал Петрович. Очень заманчиво, конечно. Только я не собирался дома оставаться. Хотел во Владик ехать, поступать в училище Невельского. Переживаю только за экзамены, со школы не помню ни фига.
        — Тю! И на хрена тебе оно надо? Ты ж четыре года лямку тянул, а там первокурсники в казармах. И закончишь  — кем будешь-то?
        — Я на судоводительский. Штурманом буду. Потом  — и капитаном, если повезёт.
        — Вот смотрю я на тебя, Биток, и охреневаю. Точно как блаженный. Пароходов-то не осталось уже, моряки без работы. Это они при совке были крутые, дефицит возили и инвалютные копейки получали. А сейчас  — нищета, кто под флагом не ходит.
        — Я не из-за денег. У меня мечта. Я океан мечтаю с детства увидеть.
        — Дурак ты, ей-Богу! Да заработаешь денег и поедешь на свой океан. В круиз. С мулатками.
        Серёга потрогал неровные края треугольника в кармане. Помотал головой:
        — Нет.
        — Ну, хорошо. Давай так: годик у меня поработаешь. Квартиру купишь, мать подлечишь. И на будущий год поступишь. Я там-сям подмажу, связи подниму  — проскочишь в своё училище, как по маслу.
        Битков сказал, только чтобы не обижать хорошего дядьку:
        — Я подумаю.
        — Это как раз хорошо. Никому не возбраняется. Подумать  — оно полезно.

* * *

        — Итак, «Кореец» вернулся, атакованный японскими миноносцами. Блокада Чемульпо полная. По старой флотской традиции, господа, первое слово  — самому младшему по званию и годам службы. Сергей Иванович, прошу вас.
        Мичман вскочил, волнуясь. Огладил тужурку. Прочистил горло.
        — Господа, я подумал…
        Командир подождал. Улыбнулся ободряюще:
        — Ну что же вы, голубчик? Продолжайте. Подумать иногда даже штафиркам не возбраняется, а уж вам и сам Бог велел.
        — Всеволод Фёдорович, надобно принимать бой. Я полагаю, необходимо идти на прорыв, пытаться уйти в Порт-Артур.
        Сел, краснея.
        Офицеры поднимались один за другим, говорили о том же.
        Командир помолчал. Перекрестился.
        — Ну что же, так тому и быть. Офицеров по механической части, прошу сделать всё возможное, чтобы обеспечить полный ход хотя бы в девятнадцать узлов. Поговорите с кочегарами, с машинной командой. От всех господ офицеров и экипажа жду, что исполните свой долг до конца. Выход назначаю в одиннадцать часов. С Богом.


        В ушах ещё гремели оркестры английского и французского стационеров, провожавшие крейсер на безнадёжную схватку.
        Море было спокойным и безмятежным; ластилось к крейсеру, поглаживая борта зелёными лапами. Фок-мачта царапала синеву, словно пытаясь оставить последний автограф.
        Мичман приник к визиру. Нащупал хищный силуэт японского флагмана. Прокричал:
        — Дистанция сорок пять кабельтовых!
        Это было в 11 часов 45 минут.
        В 11.48 в верхний мостик угодил восьмидюймовый снаряд с «Асамы».
        После боя моряки обнаружили оторванную руку мичмана, сжимающую стеклянный осколок  — видимо, от оптической трубы.
        Всё, что осталось от дальномерного офицера.

* * *

        Битков вскрикнул. Разжал ладонь  — синий осколок врезался в пальцы. Поднял ко рту, высосал капельку крови.
        — Ты когда-нибудь себе пальцы отрежешь, дарлинг.
        Жена сидит у итальянского авторского зеркала. Правит ноготки пилкой: «вжик-вжик». Будто крохотные мирные раковины превращает в хищников.
        Ручка пилки облеплена стразами.
        — Это вообще-то ненормально, дарлинг. В пятьдесят лет спать со стекляшкой в руке.
        — Не твоё дело.
        — Фи. Хамишь, май хани.
        Битков морщится. Задолбали англицизмы к месту и нет.
        Вжик-вжик.
        — Чего ты их трёшь? Сточишь же до мяса. Позавчера делала маникюр.
        — И сегодня буду, на двенадцать вызвала мастера на дом.
        Сергей Иванович смотрит на бутылку из-под двадцатипятилетнего «чиваса». Наклоняет над стаканом. Остатки едва покрывают дно.
        Вжик-вжик.
        — Прекрати, достала. Будто мясник нож точит.
        — А меня достало, что ты бухаешь с самого утра…
        — Хлебало завали.
        — … и до поздней ночи. Ходишь потом с опухшей рожей.
        — Заткнись, тварь. Своего тренера по фитнесу учи. Если он, конечно, обучаем.
        Жена сладко тянется, изгибая спинку:
        — О-о-х! И ещё как обучаем. Способный мальчик.
        — Он тебе в сыновья годится.
        — Бред.
        — Нет, не бред. Если бы не чистки твои бесконечные… Как раз родила бы в девяностом, и было бы мальчику двадцать пять сейчас.
        — Слушай, лучше пей.
        Маслянистый виски жжёт распухший язык.
        — Ты не забыл, дарлинг? Сегодня пати у Васильчиковых.
        Битков взрывается:
        — Во-первых, у твоих Васильчиковых может быть только пьянка под гармошку по поводу смерти соседской коровы, а никак не «пати». Во-вторых, ты прекрасно помнишь: сегодня мамина годовщина. Я поеду на кладбище.
        Вжик-вжик. Точёная ножка качает туфелькой.
        Жена никогда не ходит в тапочках. «Фи, это моветон».
        Мама ходила в тапочках. Старых, без задников. И с помпоном на левом. А с правого тапка помпон потерялся.
        Звякнул «верту».
        — Сергей Иванович, это Лёня. Я подъехал, стою внизу.
        Чертыхаясь, начал подбирать галстук. Плюнул.
        — Ты бы хоть в душ сходил. Воняешь, как козёл. Не комильфо, дарлинг.
        — А ты не нюхай. На работе помоюсь.
        — Да-да. И ведь найдётся, кому спинку потереть, не так ли? Дай, угадаю. Сегодня у тебя Света? Или эта, чёрненькая. Галя, да?
        — Обе сразу,  — пыхтит Битков, натягивая ботинки. Пузо мешает, а ложка для обуви завалилась куда-то.
        — Это вряд ли. Обе сразу не поместятся в кабинке. Света слишком жопаста.
        — Да уж, тебе до Светочки далеко. Одни мослы. Сточилась об тренера, мать.
        Вжик-вжик.

* * *

        Охранник вытянулся, отдал честь:
        — Здравия желаю, Сергей Иванович!
        Битков мрачно зыркнул:
        — Ты чего, клоун? У нас что, армия тут?
        Охранник побагровел. Содрал бейсболку, начал протирать лысину несвежим платком. На столе  — тарелка с надкушенной котлетой и стакан с чаем, прикрытый бумажкой. Проблеял:
        — Виноват…
        — А чего жрём на рабочем месте?
        Блеяние перешло в визг:
        — Ви-и-иноват. Исправлюсь.
        Битков поднялся на пролёт. Вспомнил что-то, вернулся:
        — Слышь, служивый. Ты подполковником был? В военкомате?
        — Никак нет. Я капитаном третьего ранга. Северный флот.
        — Да-а? Подплав? Надводник?  — живо заинтересовался Битков.
        — Я, это. Извините. Замполитом на базе снабжения. В морях не бывал-с.
        — Тьфу ты.

* * *

        — Серёжа, ну чего ты кислый?
        — Петрович, договаривались же. Я на Тихий океан на две недели. Без отпуска пятый год. А тут в кои веки  — без жены, она с подружками своими малахольными в Париж на неделю высокой моды. Не могу я ехать в Тюмень.
        — Тю! На Тихий океан, ага. В Тайланд, что ли? Смотри, там транссексуалов море. Не перепутай, ха-ха-ха!
        — Да какие… В Находку. Я же теплоход купил. Старенький, но ещё фурычит. Ребята ремонт сделали, фотки прислали. Ты же помнишь, у меня мечта.
        — Биток, кончай тут мне. Тьфу, то есть не мне и не кончай. Говорю  — надо в Тюмень. Они там совсем оборзели, два лярда уже торчат. А ты разрулишь, ты могёшь. Давай, а?
        — Ну как ты не понимаешь, Петрович! Мы до Камчатки своим ходом, а там уже всё заряжено. Вертолёт, инструктор. У меня график по часам расписан. Экипаж со всей Находки собирали. Не могу я!
        Павел Петрович шарахнул волосатым кулаком по столу  — звякнула печатка с бриллиантом о столешницу.
        — Всё, на хрен. Пропил совсем мозги уже? Русским языком говорю: «два лярда». Закроем контракт  — нормальную яхту себе купишь, у меня приятель продаёт на Канарах. По божеской цене отдаст. А то будешь позориться на пердящем корыте, белых медведей до икоты доводить. Не обсуждается.
        — Мне не надо Канары. Мне надо Тихий океан.
        — А мне пох, что тебе надо!!! Будешь делать то, что надо мне. Иди, готовься. Билеты на самолёт у Светочки своей сисястой заберёшь. Свободен.
        — Да. Я свободен.
        Грохнул дверью так, что со стены слетел бесценный картон в разноцветных пятнах какого-то французского концептуалиста.

* * *

        — Может, всё-таки в ресторан, Сергей Иванович? А лучше  — домой.
        Водитель Лёня доставал из пакета бутылки, складывал на сидении. Понюхал пирожки, поморщился:
        — Отравитесь ещё, Сергей Иванович. А у вас поджелудочная. И печень.
        — Простату забыл. И камни в почках. Наливай.
        — Водка, вроде, не палёная. Хотя всё равно, вы же отвыкши. Может, в центр мотанёмся, в «Азбуку»? Виски куплю вам, закусь нормальную…
        — Харе трындеть. Наливай, говорю.
        Ухнуло горячим комком, желудок растерялся и присел.
        — Ы-ы-ть. Забыл уже, чем родной народ живёт. Наливай.
        — Вы бы хоть пирожком-то…
        — Сам их жри. Я кошек не люблю. Ни так, ни в пирожках.
        — Скажете, тоже…
        Отпустило, вроде.
        — Понимаешь, Лёня. У меня мечта. Про океан. Я в детстве стекляшку нашёл, синюю. Вот эту.
        — Да я в курсе. Вы уж в десятый раз рассказываете.
        — Заткнись! Наливай. И слушай. Я ведь через неё посмотрю  — и вижу… Волны! Небо! Альбатрос  — высоко-высоко. И я! То у Колумба  — первым землю замечаю. То с Одиссеем гребу. То Магеллан на моих руках умирает, отравленной стрелой в горло ему… Ярко так вижу  — ни в каком кино… А в последнее время  — хрень. Сломалась штуковина. Всё какие-то яхты, шлюхи крашеные, губернатор белую дорожку строит. Рожи  — свинские! Ни пиратов, ни марсовых. Капитанов нет  — одни холуи. В золотых мундирах, что твой Киркоров, тьфу. Понимешь ты меня?! Всё. Кончилась мечта. Протрахал я мечту. На говно поменял, в купюрах. На стерве этой женился, по расчёту. Детей нет, друзей нет. Думал  — на теплоходе, две недели, восстановится всё  — хрен там! ПэПэ меня в Тюмень загоняет. Всё, не могу я больше. Наливай. Пошевеливайся давай, тормоз. Чего зеньки вылупил?
        — Не надо так, Сергей Иванович. Я не тормоз. И вам не официант.
        — А кто ты? Шестёрка.
        — Да иди ты, алкаш.
        — Что-о?! Что ты сказал? Вернись! Вернись, козлина.
        Битков вылез из «бентли», сел на поребрик. Глотнул из горла. Вытащил осколок, посмотрел сквозь него  — увидел серое небо, неряшливые тополя.
        Завыл, задрав лысеющую голову.
        Зазвонил телефон. Встревоженный голос Светочки:
        — Сергей Иванович, где вы? Из Тюмени звонят  — вас в самолёте не было. Павел Петрович тут, как Везувий. Извергнётся сейчас.
        — В манду.
        — Что? Я не расслышала.
        — Светочка, у тебя есть ручка и бумага?
        — Конечно, я же в офисе.
        — Записывай. Пункт первый. Павел Петрович. Хотя нет, какой он первый? Исправь на «нулевой». Записала?
        — Да-да.
        — Пункты остальные. Света жопастая.
        — Что? Плохо слышно.
        — Конечно. Где же тут расслышишь, когда жопа уши затыкает. Дальше. Галочка-брюнетка. Этот, как его. Глозман, начфин. Ой, как же я забыл! Ольга Сергеевна из мэрии. И все остальные. Записала?
        — Да, только последний пункт не поняла.
        — Чего ты не поняла, дура? Вообще все-все-все. Как в книжке про Винни-Пуха. Ну?
        — Про Винни-Пуха. Записала да.
        — Стой! Вычеркни медведя, он тут точно ни при чём. Вот. А всех остальных обведи кружком. Стрелочку нарисуй. И напиши: В МАНДУ!
        — Куда?
        — Туда, тля. Откуда мы все взялись  — вот туда.
        Нажал отбой. Хотел разбить «верту»  — не успел. Чертыхнулся, принял звонок.
        — Дарлинг, где ты?! Я у Васильчиковых, тут весь бомонд, ждём тебя.
        — Вот, блин, чуть главного-то не забыл! У тебя моей Светочки есть номер? Позвони сейчас ей и попроси, чтобы тебя включили в список. И Васильчиковых, и бомонд.
        — Какой список, хани?
        — Она знает. Конец связи.
        Размахнулся телефоном.
        Спохватился, набрал зама по безопасности.
        — Да, Сергей Иванович?  — испуганно.
        — Там у тебя утром на вахте стояло мурло одно. Косит под моряка, а сам… Короче, уволь его на хрен. Только сначала сорви перед строем морские погоны.
        — Ка… Какие погоны?!
        Вот теперь  — всё.
        С наслаждением грохнул телефон об асфальт. Вытащил из замка ключи, закинул в кусты.
        Шёл вдоль обочины, разбрасывая  — паспорт, визитки, кредитки. Швырял купюры, ключи от кондоминиума, от гаража, от загородного дома.
        Обручальное кольцо долго не поддавалось.
        Достал конверт с документами на теплоход. Подумал. Порвал и разбросал обрывки  — ветер унёс их в ночь, как мотыльков.
        Последним был синий осколок. Сжал, крича прямо в треугольный глаз:
        — Ты! Если бы не ты  — я бы давно сам на океан уехал! Понимаешь? Сам! А ты мне всё картинки показывал, вместо настоящего океана. Скотина ты, врун!
        Бросил, пытался раздавить каблуком  — мягкая земля приняла. Не дала расколоть.
        И пошёл вдоль трассы.
        На восток.
        Навстречу солнцу, которое в тысячах километров отсюда проснулось, сладко потянулось и сбросило сапфировое одеяло Тихого океана.


Октябрь 2015 г.


        Русалка из колхоза Ильича

        — Да чё пустобаить. Ну, сходил. Припёр этого борова. Штурмбаннфюрер, да ещё штабной. Чё рассказывать-то?
        Конопатый шмыгнул носом, как троечник у доски. Улыбнулся беспомощно.
        Коптилка дразнилась жёлтым языком, тени качались на сырых земляных стенах.
        — Тюрин, не скромничай,  — заметил ротный,  — а ты, капитан, не слушай. У него одиннадцать ходок за линию фронта. За эсэсовца к Герою представили. Штабные, конечно, замотают. Да и плевать.
        Тюрин пожал плечами и покосился на мой блокнот. Контакт не получался, а статью сдавать утром.
        — Хорошо,  — я убрал блокнот,  — Расскажите о себе. Откуда родом, чем до войны занимались. Александр?..
        — Не, Алексей я,  — разведчик улыбнулся застенчиво,  — с Урала мы, двадцатого года рождения. Молотовская область, Шумковский район, колхоз Ильича. Так-то работал, конечно, до войны. Молотобойцем.
        Я удивился: совсем не похож на кузнеца. Ни румяных щёк, ни косой сажени в плечах: сутулый, несуразный. И конопатый.
        — Он, сволочь, приспособился фрицев глушить,  — хохотнул ротный,  — врежет кулаком по кумполу  — и готов «язык». Ты про русалку свою расскажи, Тюрин. Товарищу корреспонденту интересно будет.
        — Чё там,  — махнул рукой оживившийся Тюрин,  — жену себе в болоте нашёл. Иду с кордона. Перед тем ночью грохотало опять, огни прыскали. У нас часто. Даже учёные приезжали с самого Свердловска. Всю самогонку выдули у председателя. Сказали, зона у нас. Эта. Амальная.
        — Аномальная,  — поправил я.
        — Ага,  — согласился Тюрин,  — ну вот, иду. Гляжу: лежит девка, баская такая. Сама в крови. И одёжа странная. Городская, что ли. Блестящая. Ну, я её на руки, и пёр семь вёрст до фершала. Боялся, помрёт. А пока нёс  — кровь перестала, и раны затянулись. Глаза зелёные распахнула  — всё, пропал я. Так и зажили.
        Я растерялся. Верить в такую ерунду невозможно, неужто разыгрывает? Ротный кивнул:
        — Так и было. Мы же земляки, весь район про то знал.
        — Она и прижилась  — продолжил Тюрин,  — не говорила только, но я без слов понимал. Со всей окрести к нам: кто с грыжей, кто с лихорадкой. Бабы по своим делам, даже начальника милиции жинка. Фершал-то у нас сильно пьющий, да всех лекарств  — зелёнка. А моя помогала. Руки наложит, помычит, будто песню про себя. Не нашенская песня, я их все знаю, у нас радио круглые сутки балаболит.
        Разведчик преобразился: размахивал руками, подмигивал и скалился во весь щербатый рот.
        — Намедь войны было: просыпаюсь до света, шарю  — нету. Я на крыльцо. У штакетника двое чужих стоят. И жена с ними. Охти мне, как приморозило: шагнуть не могу. Приблазнилось: будто говорят без слов. Эти, чужие, мою зовут куда-то. И моя им сказала «нет». Они разозлились да пошли, потом вспыхнуло, заревело. Так-то. На войну меня провожала, показала  — чижолая она. Сын вот, год уже.
        Нагнулся ко мне:
        — Потому и хожу без опаски. Пока она ждёт  — ничё со мной не будет.
        Во второй раз мы встретились в Праге, в сорок пятом. Старе-Место была засыпана битым кирпичом, рвали небо трассеры самодельного салюта.
        Отрастивший усы Тюрин с тремя орденами Славы говорил, перекрикивая грохот:
        — Сосед написал: приехали полномоченные с области, забрали моих. Ничё, вытащу. И не такое делал. А там  — в лес, заимку поставлю. Схоронимся.
        Знаю: где-то в уральской тайге стоит избушка. Там живут фронтовик с русалкой и их зеленоглазый сын.
        Верю.


Октябрь 2016 г.


        Прокладка

        — Вот так, дружбан. Берегут меня. Там.
        Собеседник задрал палец-сардельку и ткнул в потолок. Сверкнула «гайка» с брюликом, съехал по волосатой руке браслет «ролекса».
        — Что, прямо в Москве?  — удивился я.
        — Выше бери,  — хмыкнул толстяк,  — в этих, как его. В небесных сферах!
        Новый павильон провинциального аэропорта заполняли помятые командировочные да работяги-вахтовики. Блондинки с накачанными губами брезгливо оглядывали зал. Эти наверняка в Хургаду. Метель била в стёкла мокрыми ошмётками.
        — Ты не стремайся, пей коньяк. Мне не жалко. Все знают: Вован щедрый.
        — Спасибо,  — пробормотал я и пригубил.
        — Я ведь к чему,  — Вован доверительно оскалил золотой частокол,  — будто ангел какой за мной присматривает. Все тендеры мои. На трассе год назад по мобиле заболтался, вылетел на встречку, под автобус. Пассажиры в кашу, а я жив. В девяностые всю «стрелку» собровцы перемочили  — на мне ни царапины. Даже косились некоторые. Мол, стучит Вован. Ну, я пасти быстро заткнул. О, кошак! Люблю. Иди сюда, кыс-кыс.
        Симпатичный дымчатый котёнок вылез из-под буфетной стойки, доверчиво ткнулся в мясистую ручищу. Я улыбнулся провинциальным нравам: в Москве вся санинспекция уже бы набежала.
        Толстяк довольно обвёл рукой павильон:
        — И это  — моя работа. Колонны видишь? Мне сначала город заплатил за демонтаж старого моста, я конструкции разобрал. Другой бы в лом сдал, а я умный. Подкрасил  — да сюда. Город снова заплатил  — за материал и работу. А ты чем занимаешься?
        — Хранитель.
        Вован хмыкнул:
        — Типа, кладовщик? Ну, тоже дело нужное. Я что сказать хотел: не просто так меня берегут. Чуйка есть. Я ведь как бы между этими всеми (Вован презрительно кивнул на вахтовиков) и самым верхним начальством. Типа, промежуток. Или нет, вставка?
        — Прокладка?  — предположил я.
        — Ты это, за метлой следи. Прокладка  — она с крылышками, понял? Сказать, куда засовывают? Так вот. Особая моя судьба. Знаю. Может, президентом буду. Или батей римским.
        — Папой,  — машинально поправил я. Глянул на часы и заторопился,  — спасибо за угощение, Владимир. Я пойду. Работа.
        — Давай, охранник.
        Я подмигнул задремавшему под столиком котёнку и вышел в мокрый снег. Посмотрел на прохудившееся небо, пробормотал:
        — Не «охранник», а «Хранитель».
        Хранителям нельзя радикально вмешиваться в ход событий. Запрещено останавливать цунами. Но можно бросить один спасательный круг. Выбрать прокладку и беречь её до нужного момента.
        Отошёл подальше, спрятался за углом. Нажал тангенту.
        — Мурр.
        Хранитель на задании имеет право прямой связи с Королевой. Я увидел, как, сияя рыжей ухоженной шёрсткой, она зевает, обнажая ослепительные клыки.
        — Всё по плану, Ваше Величество. Десять секунд.
        — Мяулодец.
        Грохот  — как взрыв. Завыли от ужаса сигнализации автомобилей. Огромная крыша нового павильона, перегруженная мокрым снегом, подломила ржавые конструкции и рухнула, хороня под собой надутых блондинок, небритых командировочных и разливающих дешёвую водку вахтовиков.
        И Вована.
        Это я вытащил тебя, шестилетнего, из воняющего тиной пруда, Вован. Я закрывал от пуль твою тушу на стрелках. Я вывернул руль летящего тебе навстречу автобуса.
        Чтобы в назначенный час ты исполнил Истинное Предназначение.
        Там, в кромешной тьме, в сдавленных стонах умирающих, ты сейчас лежишь кровящей прокладкой между покорёженным железом и смятой столешницей. А под тобой  — плачущий от ужаса дымчатый котёнок. Целёхонький.
        Спасатели разберут завалы и достанут его вместе с выжившими двуногими.
        Его  — будущего Принца-консорта Галактической Империи Барсика Второго.
        Точнее  — И-мяу-перии.
        Слава Королеве!


Апрель 2015 г.


        Путаница

        Природа попутала. Снег испуганно коснулся почвы  — как нежная девушка точёной ножкой холодной воды  — и, ужаснувшись, растаял.
        Конец декабря: у французов расцветают розы, у нас  — подснежники. Третий урожай лисичек собирают дачники, и делают жарёху из зимних грибов.
        Тем не менее, я достал тёплую куртку и фетровые сапоги. Сейчас такие продают в обычном военторге, а тогда…
        — Может, передумаешь?
        Любимые серые глаза, спрятанные слезинки в уголках. Двадцать лет.
        Двадцать лет подряд, в конце декабря, она задаёт один и тот же вопрос. И слышит один и тот же ответ.
        — Родная, ты же понимаешь. Я обязан. Я должен.
        Встревает дочка. Она знает всё: предки  — динозавры; жизнь  — проста; обязательства исчезают вместе с желанием их исполнить.
        — Па, ну бред же. Мне восемнадцать лет, и я ни разу не встречала Новый год вместе с папой. Ладно бы, ты нас бросил…
        — Таня!  — кричит жена. Она суеверна.
        — … или там, к молодой соске ушёл. Мамуля, успокойся. Так ведь всё же хорошо, вы у меня  — вообще родаки зачётные. Вы там погрязли в бетоне древнего дерьма, и ладно. Но Новый год я готова встречать в семье. И даже… Барабанная дробь! К нам придёт Антон. Я пригласила, и он согласился.
        Жена охает и прикрывает рот ладонью. Это  — очень серьёзно. Значит, там не только хиханьки. Неужели моя свободная, пирсингованная, курящая с четырнадцати дочка становится разумной молодой женщиной?

* * *

        Тогда, двадцать лет назад, нас предупредили строго-настрого: никаких имён, адресов и реальных биографий. И намекнули: каждый второй из нас  — стукач.
        То есть, не «стукач», конечно. «Сознательный гражданин».
        Моего препода по огневой держали в эритрейской тюрьме два года. Потому что министерство обороны сначала от него отказалось: типа, был в отпуске.
        Это, несомненно, очень круто: провести отпуск в эритрейской тюрьме. Всё включено: яма на уровне минус шесть метров, фекалии и моча под себя, трупы умерших, которые не забирали неделями.
        Плюс сорок наверху и плюс пятьдесят внизу.
        На шестьдесят человек  — кожаное двадцатилитровое ведро воды раз в сутки.
        Драки у этого ведра. Насмерть. Собственная моча вместо воды. Кровь вместо воды.
        Не своя кровь.
        Препод выжил. Его обменяли на какого-то царька-людоеда, задержанного в Италии, во время Миланской «Недели моды», куда «монарх» повёз свою новенькую семнадцатую жену  — «Мисс Ханты-Манси». Вовремя подложенную ФСБ.
        У моего препода был выбор: продолжать упираться, что он  — гражданин Чехии в соответсвии с поддельным паспортом. Или что он  — полковник Вооружённых Сил России.
        Он выбрал жизнь. Перепутал с карьерой. Генералом, естественно, не стал.
        Бывает.

* * *

        — Питер, не грусти.
        Моё погоняло  — «Питер». Мы, идиоты, пытаемся сохранить инкогнито. Мы сидим в зиндане. Наверху  — люди, которые с удовольствием нам отрежут башку в любую секунду.
        Мы все трое  — русскоязычные. Более того, мы  — служащие разных силовых ведомств очень разных стран.
        Мы не имеем права в этом признаваться. Это  — западло.
        Это больше, чем «западло». Просто  — предательство.
        Бульбаш говорит Мамаю:
        — Слышь, татарва? У тебя лезвия остались?
        — Тебе зачем? Зарезаться?
        — Побриться, тля. Это у тебя, чурки, борода не растёт. А у меня  — так вовсю.
        Мамай хмыкает. Он  — самый спокойный из нас. Как и положено механику-водителю. Когда вокруг дерьмо, пламя и зыбучие пески  — только механик может вытащить машину. Хотя теперь, в яме, это вообще не имеет значения.
        — На хрена тебе лезвия? Чтобы выбритым расстреляли?  — издевается Мамай.
        Бульбаш дёргается. Он вообще  — длинный, рыжий и нервный. Наводчик должен даже краем глаза увидеть цель и направить на неё башню, рывком дёрнув пульт и визжа гидромоторами.
        — Питер, ну скажи ему.
        Я  — командир. Теоретически, я всегда прав. Мудр. Знаю, как выкрутиться.
        Теоретически.
        На самом деле ни хера я не знаю. Запутался.

* * *

        Нас собрали в октябре. Меня вызвал командир бригады и приказал. Я и вправду не знал, что это  — неофициальная операция.
        Когда принимали «семьдесятдвойку», я про себя радовался косоглазому Мамаю  — он въедливо ощупал корявыми пальцами каждое сочленение огромного двигателя и потом выложил список. И про забитый масляный фильтр, и про сдохшие аккумуляторы. Точно, киргиз. Из них  — лучшие механики-водители.
        Они знают тайное слово. И для верблюдов, и для круглопузых коней. И для сорокатонного бронтозавра.
        А Бульбаш даже муху собьёт за километр. Умеет, гад.
        Только это нам не помогло.

* * *

        В первом бою мы завалили три танка «южных». Даже не пришлось автомат заряжания добивать загрузкой  — хватило обычного боекомплекта. Не знаю, как это объяснить. Просто надо стать частью железной дуры, её мозгом.
        Просто надо ещё до красных цифр лазерного дальномера почувствовать, сколько до врага метров.
        Просто не надо мешать Бульбашу, если он поймал кураж. И не материть Мамая, что он выбрал «дорожку» не вовремя.
        Хороший командир танка  — тот, кого не видно, когда всё в порядке. И который проявляется, когда без него не обойтись.
        Я ору:
        — Двадцать пять  — ноль, танк противника, тысяча шестьсот. Осколочным! Уничтожить бронеобъект!
        Бульбаш прижимает ларингофоны и хрипит:
        — Ты ёхнулся, командир? Может, подкалиберным?
        Тьфу ты. Это моя беда с детства: путаю левое и правое, водород с гелием, бронебойный с фугасным.
        Слава Богу, Бульбаш всё понимает и жмёт правильные кнопки. Автомат крутит плиссированной юбкой боеукладки и подаёт то, что нужно.
        И третий их танк горит. А нам щёлкают дополнительные доллары за поражённые цели.
        — Класс,  — мечтает Бульбаш,  — хутор выкуплю. Тракторов два. Или три.
        Мамай хмыкает и молчит, киргизская харя. Он вообще мало говорит. Но я-то знаю, что он хочет жениться, и ему надо накопить на дом.
        А мне нужна квартира в Питере. Иначе  — чего я тут делаю?
        После боя приходит бек от «северных». Формально он наш начальник. У него огромные погоны с золотым шитьём, на фуражке  — изречение из Корана. Он опять начинает нести хрень про то, что северные  — истинные мусульмане, а южные  — гнусные кяфиры. Я вежливо киваю, хотя мне пофиг.
        Я вообще не понимаю, как можно убивать людей за то, что они верят в Бога немножко по-другому. Это уже даже не путаница, это  — свинство.
        Но это  — не моё дело. Моим начальникам виднее, за кого мне стрелять. Наверное, северные заплатили им больше.
        Он говорит про новую задачу, которую нам предстоит выполнить через три часа. А пока что нас дозаправят и подвезут пополнение боекомплекта. Я киваю, не вслушиваясь. Бек прилично говорит по-русски: он учился в Баку.
        Мы располагаемся в тенёчке и с наслаждением вытягиваем ноги, пока «бачи», гортанно ругаясь, заправляют баки и таскают в башню снаряды.
        Бульбаш трещит про еврейского писателя, который случайно попал в армию Будённого и испытал все чудеса, который в состоянии испытать интеллигент, угодивший в кагал гопников.
        — Бебель,  — киваю я,  — «Конармия».
        Мамай поправляет:
        — Путаешь. Бабель, а не Бебель.
        Блин, точно. Чего же мне делать со своей дурацкой привычкой всё путать?
        Приходит бек, тыкает пальцем в карту:
        — Вот это здание надо разрушить. Там  — опорный пункт.
        Я киваю и командую:
        — Экипаж, по местам.
        Залезаю, закрываю люк, подключаю чёрный шнур к ТПУ. Бульбаш опять трещит:
        — Во, Питер, сейчас ещё баксов заработаем. Запуляем в цель пару-тройку осколочно-фугасных, и кирдык.
        Мамай резко трогается  — нас швыряет назад, шлемофон стукается о броню.
        — Полегче, нерусь,  — ворчит Бульбаш.
        — Сам такой,  — немедленно отвечает механик.
        Мне не до их споров: я двумя руками обхватил рукоятки смотрового прибора. Кручу, выискивая цель в соответствии с помеченной на карте.
        — Вижу цель, семнадцать  — ноль. Механик, влево,  — командую я. И вдруг вижу…
        Над зданием  — флаг с красным полумесяцем. Это госпиталь.
        Бульбаш орёт:
        — Ну чего, командир? Стрелять?
        Я молчу. В окне стоит мальчишка  — чернявый, глазастый. У меня хорошая оптика. У мальчишки в руках рукописный плакат с надписью по-русски: «Не убей руска брат».
        По рации вопит бек:
        — Почему не стреляй? Стреляй, инан кутэ!
        Бульбаш хрипит:
        — Командир, вижу цель. Там гражданские.
        — Стреляй, урус! Денга надо? Стреляй!  — это орёт бек.
        Мальчишка  — тонкий, испуганный. Я чётко вижу, как он бледнеет, сжимая плакат. Но не уходит из оконного проёма.
        — Нах, отбой,  — говорю я,  — мы детей убивать не подписывались. Мамай, заднюю. Бульбаш, выключай шарманку.
        Танк возвращается на исходную. Дёргаю стопор, открываю люк. Спрыгиваю в пыль.
        Бек не один  — с ним десяток мрачных небритых брюнетов.
        — Почему не стрелял, русский?
        — Идите вы… далеко. Мы воевать приехали, а не детей убивать.
        Бек что-то кричит. Явно не хвалит. Один из брюнетов подходит и бьёт меня в челюсть прикладом  — я не успеваю ничего понять, и вижу только выгоревшее небо над собой. Как сквозь вату, слышу ругань Бульбаша, и выстрелы из пистолета  — это Мамай, наверное, успел подсуетиться.
        Потом я теряю сознание.

* * *

        — Родной, но ведь двадцать лет прошло. Ты их никогда не встретишь.
        Жена едва сдерживается, чтобы не заплакать. Дочка кивает, и колечко в её ноздре трясётся.
        Я молчу. Жена права. Двадцать лет я езжу в Москву в Новый год. Двадцать раз я возвращаюсь ни с чем  — замёрзший и задавленный чувством вины.
        Может, и вправду  — глупость? Остаться дома, встретить по-человечески с родными. Я с женой. Дочка с женихом.
        Всё это было давно, и пора уже забыть.

* * *

        Глаз заплыл  — я ничего толком не вижу. Будто в тумане. Голова кружится. На пересохшие губы льётся тонкой струйкой вода.
        — Давай, москаль, глотай,  — бормочет Бульбаш,  — помирать он собрался, ишь.
        Они меня выходили. Отказывая себе в скудной доле воды и пищи.
        Бульбаш сначала каждый день царапал на земляной стене ногтем чёрточку  — отмечал дни в плену. Когда перевалило за сотню, бросил.
        — Сейчас в Минске весна,  — говорил он,  — девчонки короткие юбки надели. Эх, командир. И чего тебе приспичило? Подумаешь, одним чуркой больше, одним меньше.
        — Заткнись,  — бурчал Мамай,  — там дети были. Представь, что это  — твой брат.
        — Нет у меня братьев, один я у бацьки.
        — А у меня есть. Азимбек, двенадцать ему. В Бишкеке тепло сейчас. Скучает, наверное. Его без меня на канал купаться не пускают.
        — А давайте встретимся, когда отсюда вылезем!  — вдруг предложил Бульбаш  — в Москве! На Новый год. На Красной площади.
        — А чего это в Москве?  — ревниво спросил я,  — Питер всяко лучше.
        — А потому, что и из Минска, и из Бишкека самолёт в Москву есть, а в Питер  — не факт! И вообще, нечестно: нам ехать, а тебе  — нет!
        — Согласен,  — кивнул Мамай. И рационально заметил:  — Только не на Красной площади, там народу  — туча на Новый год. Не найдёмся.
        — Тогда  — на Бухарестской, там кафе неплохое.
        — Мало ли,  — пробурчал я,  — может, там давно кафе закрыли.
        — Тогда на выходе. Из метро «Бухарестская». Не перепутай только, Питер.
        — А чего путать-то? Столица Болгарии.
        — Венгрии!  — поправил Бульбаш.
        — Какая разница? Ладно,  — сказал я.
        А Мамай прищурил узкие глаза в знак согласия.

* * *

        — Нет, я обязан. Должен. Поеду.
        Она вздохнула.
        — Я знала. Собрала твой портфель. Не перепутай  — телефон в левом отделении, паспорт  — в правом.
        Я не нашёл слов. Просто чмокнул её в щёку.
        Парни попали в переплёт из-за меня. Ребят выводили из зиндана по одному, а потом слышалась короткая очередь…
        Я остался в яме последним. Я выл от бессилия и чувства вины.
        Потом за мной приехали из посольства и забрали. Я искал ребят и через ветеранские организации, и через МИД. Но я не знал настоящих фамилий и имён…
        Двадцать лет  — это очень много.
        И каждый раз я приезжал на новый год в эту сраную Москву, и ждал на выходе из долбанной станции метро «Бухарестская».
        До утра первого января. И в шесть часов утра ехал на Ленинградский вокзал.
        Измотанный. Злой.
        Непрощённый.

* * *

        Привычно подстелил пенку. Сел на гранитный парапет. Подошли полицейские, проверили документы. Увидев ветеранское удостоверение, козырнули:
        — А, мы про вас знаем! Легенды ходят, что вы  — каждый год. Боевых товарищей ждёте…
        Небо грохотало фейерверками. Припасённые женой бутерброды я разделил с бродячей собакой. Погладил по жёсткой шерсти:
        — Вот так, брат. Погубил я своих пацанов. Был экипаж  — и нет теперь.
        Пёс всё понимал и вздыхал в унисон моему настроению.
        Но и он ушёл часам к пяти утра  — заскучал.
        Накинул капюшон, чтобы никто не видел слёз. Не дождались ни в Минске, ни в Бишкеке своих сыновей. И виноват только я.
        Зачем я живу?
        — Я же говорил,  — послышалось вдруг за спиной,  — что этот балбес всё перепутает, как обычно. Сразу надо было догадаться.
        Они стояли  — лысый Бульбаш и растолстевший Мамай.
        Когда уже выпили по первой, я выдохнул и спросил:
        — Где же вы были, гаврики? Двадцать лет, как нанятой, каждый новый год…
        Бульбаш усмехнулся:
        — Ты, командир, путаник. Мы где договаривались встретиться?
        — Ну как же. Тут, на Бухарестской.
        Мамай вздохнул и сказал:
        — На Будапештской, ёшкин кот. На Будапештской.
        И разлил по второй.


Декабрь 2015 г.


        К своим

        — Серая пошлость будней губит меня,  — страдал он,  — одно и то же. Три вперёд, одна вбок, одна вбок, три вперёд. Слишком низок порог, а хотелось  — в полёт!
        Надменная Королева поджала полные алого сока губы:
        — Мальчик, мир чёрно-белый. Либо ты с нами, либо  — против нас. Что за глупости в твоей голове?
        — Молодой ишо,  — икнул бывалый Офицер,  — необстрелянный. Вот прилетит пара ядер в башку, как мне  — так дурь-то и выбьет. Главное  — ввязаться в этот, как его. В бой! А после уже и.
        Офицер хлебнул из поясной фляги и рванулся было вперёд, но качнулся, и его понесло куда-то по диагонали.
        — Животное, а туда же. Рассуждает,  — буркнула прямолинейная Ладья,  — и что это за прыжки? Препятствия надо не обходить, тем более  — перепрыгивать. Прошибать их надо.
        — Судьба жестока к трубадурам. Они  — лишь лёгкие фигуры,  — пробормотал Конь.
        — Ах, какой он!  — прошептала юная Пешка,  — романтик, настоящий поэт.
        И зарделась.
        — Отставить краснеть! Соблюдать форму одежды,  — проревел Офицер,  — Ориентир два  — куча дерьма! Примкнуть штыки! Марш, марш!
        Покачнулся и упал с доски.
        — Доигрался. Чёрно-белая горячка,  — неодобрительно заметил старый Король,  — господи, с кем приходится работать: один алкаш, другой свихнулся на почве литературы.
        Но у Коня было своё мнение; он приставил копыто к груди и воскликнул:
        — Погиб достойный муж в бою! Осанну храбрости пою!
        — Как это прекрасно!  — восхитилась Пешка,  — можно мне экземпляр? С автографом.
        Королева нагнулась к Королю и зло сказала:
        — Слышь, твоё величество, отправь-ка его куда подальше. На Кавказ хотя бы или в Бессарабию. Он нам всю пехоту растлит.
        — Ась?  — глуховатый Король приставил ладонь к волосатому уху,  — откуда же, матушка, у меня может быть мастит? Холецистит у меня!
        — Тьфу ты,  — сплюнула Королева,  — принимаю командование на себя. Слушай приказ: кавалерии осуществить рейд и уничтожить противника. Всех до одного.
        — Огневая поддержка?  — обрадовалась Ладья и почесала кулаки.
        — Обойдётся,  — обрезала Королева,  — пусть сам. Стишки-то сам кропает, в одиночку.
        — Ах, он обречён,  — заплакала Пешка,  — прощай, поэт!
        — Доигрался, лох в пальто,  — захохотала Ладья,  — это тебе не воздух сотрясать. Давай, покажи нам атаку лёгкой бригады. Пальто не забудь, аха-ха!
        Конь переступил тонкими ногами, тряхнул гривой:
        — Сомненья гложат грудь мою: все ржут, один лишь я пою. Одним стакан, другим потир  — покину этот плоский мир!
        Три вперёд, одна вправо. Три вперёд, одна влево.
        Снаряды рвались всё ближе, прощально пела шрапнель. Грозная шеренга вражеских пешек брызнула в глаза сиянием штыков.
        Он зажмурился и прыгнул в последний раз.
        Посечённое осколками пальто затрепетало, разорвалось пополам и превратилось в крылья. Белая фигура взмыла над доской  — и исчезла.
        — Куда это он?  — удивилась Королева.
        Король смахнул мутную слезинку и пробормотал:
        — Спина ноет, к дождю. Не замочил бы крылья. На Парнас, стало быть, полетел.
        К своим.


Октябрь 2016 г.


        Дело десятой

        Мир протух и завонял безнадёжностью.
        Поэт второй час подбирал рифму к слову «бездарь». Заплакал и написал «я».
        Композитор допил бутылку, разбил ей клавиши рояля и пожаловался, что порядочного яду не достать, а всех Сальери извели.
        Историк, наглотавшийся пыли веков, бился в кашле так, что очки слетели и в страхе забились под батарею.
        Злобный зверёк Неписец оскалил мелкие гнилые зубки и противно ухмыльнулся.
        Мир потерял цвет, звук и размер. И смысл.
        Бледное солнце поглядело на всё это безобразие. Поморщилось и задёрнуло грязно-серую штору.

* * *

        Десятая задержалась перед входом, стряхивая капли дождя с зонта. Из-за двери доносились злобные визги и истерический плач.
        — Вот ведь засранки, ни на минуту оставить нельзя!  — рассердилась Десятая и распахнула створки ударом обутой в сапожок точёной ножки.
        Зачинщицей, как всегда, была Мельпомена  — вцепившись в волосы Эрато, она одновременно ухитрялась пинать Каллиопу и ловко уклоняться от пытающейся стукнуть её лирой Эвтерпы.
        Полигимния корчила рожи, Терпсихора крутилась вокруг шеста, а Урания глядела на кавардак сквозь телескоп и неодобрительно качала головой.
        Мельпомена выпустила причёску рыдающей Эрато и прицелилась к следующей жертве, одновременно декламируя:


        Вам, недостойно зовущимся музами, будет уроком:
        Только трагедия может назваться занятьем почётным!
        Чтоб человечество ни сотворяло, на грабли
        вечно наступит  — и станет трагедия фарсом!

        Талия, схватившись за толстые бока, зловеще хохотала. Клио поправила треснувшее пенсне и нудно затянула:
        — А вот ещё была история…
        — Хватит!  — голос Десятой прозвенел подобно натянутой тетиве: грозно и многообещающе,  — а ну, по рабочим местам. И делом займитесь немедленно! Там, на Земле, из-за вашего отсутствия творческие люди вымирают от отчаяния и алкоголизма. Живо за работу.
        Музы на цыпочках разбегались по комнатам, боясь прогневать Десятую, метавшую из глазищ зеленые молнии.

* * *

        Композитор, трясясь от нетерпения, собирал с пола разбитые клавиши. Вставил на место. Поднял тонкие, трепещущие пальцы и замер, вслушиваясь в вечность.
        Историк схватил с пыльного подоконника чахлый кактус, внезапно раскрывшийся цветком удивительной красоты, и подарил библиотекарю. Девушка смущённо покраснела.
        Поэт яростно молотил по клавиатуре и приговаривал:
        — Ай да Десятая! Ай да… молодец, словом.
        Десятая муза улыбалась миру счастливой, нежной и всепрощающей улыбкой.
        И даже Солнце не ревновало.
        Разве можно ревновать саму Любовь?


Июнь 2015 г.


        Кубок

        Денис сцепил руки на груди. Сказал:
        — Резо, нам не нужна война. Мой сектор ещё от чумы не очухался, да и твой тоже. Ресурсов едва хватает на выживание.
        Резо усмехнулся, поскрёб чёрную щетину:
        — Что, испугался, ботаник? Это тебе не овощи на дерьме выращивать, для войны яйца нужны.
        Денис вспыхнул, схватился за пояс  — нащупал пустоту. Оружие, естественно, оставил перед входом. Резо заржал:
        — Гы, яйца ищешь? Скоро мы придём, поотрываем вам бубенчики. А девок ваших…
        И начал в красках расписывать, что они сделают с женщинами сектора. Денис понимал, что соперник провоцирует, но перед глазами всё равно вставала страшная картина: кричащая от ужаса полуголая жена, прикрывающая собой дочку.
        Сдержался. Заговорил с нажимом:
        — Резо, послушай, выгоднее торговать. Мы восстановили гидропонику, на овощи можем менять то, что есть у вас. Нам нужна энергия. Под тобой лаборатории, там много интересного. Например, запасы солнечных панелей.
        — А мяска тебе не надо?  — спросил брюнет и захохотал,  — мы вчера третий сектор взяли, погуляли от души. Мяса теперь  — завались. А, ботаник? Чего кривишься? Ты же учёный. С твоей точки зрения все животные белки одинаково полезны, и человечина тоже, ха-ха-ха!
        Денис сглотнул кислую слюну. С тоской подумал: «Не было смысла в переговорах. И уйти не даст».
        Когда-то Станцию соорудили для спасения человечества, бегущего с погибающей Земли. Их были сотни  — стальных ковчегов на орбите, оснащённых гидропоникой, конвертерами и солнечными батареями, оранжереями и лабораториями… Неизвестно, как дела обстояли у остальных  — на этой Станции мятеж вспыхнул практически сразу. Десятки тысяч погибли в первые дни  — от пуль, пока ещё были запасы огнестрела, потом от самодельных ножей и топоров. Затем были голод, эпидемии, стычки между секторами  — и новые смерти, деградация, средневековье в космосе.
        Резо приблизился, обдал вонью:
        — Вы отдадите всё. Вашу дерьмовую картошку, и девок, и энергию  — столько, сколько я захочу. Никакой торговли. Мир вы не купите  — только получите, как мою прихоть.
        — Ты же человек,  — попытался Денис,  — должно же быть какое-то благородство. Справедливость.
        — Благородство?
        Брюнет смеялся до слёз, искренне.
        — Знаешь, ботаник, я на Земле в юности рукопашкой занимался. Всерьёз. Об Олимпиаде мечтал. Однажды бился на кубок области, с таким дрыщом, как ты. Бровь ему порвал, юшка хлещет. И руку сломал. Добить было плёвым делом. А я глянул на него: еле стоит, весь в кровище. Ну, и пожалел. Расслабился. А он меня подсёк  — и на болевой. Кубок, красивый такой, с орлом на крышке, этому засранцу достался. С тех пор  — никаких соплей. Добиваю, чтобы не подсекли. Понял, чмо?
        Денис посмотрел на Резо. Произнёс:
        — Отпусти меня. Я откуплюсь. Дам достойную цену за мир.
        — И чем заплатишь?
        — Увидишь.

* * *

        Денис поцеловал встревоженную жену. Из коробки со старым хламом вытащил кубок с полустёртой надписью. Спросил:
        — А где крышка?
        — С птичкой?  — дочка улыбнулась,  — я играла, сейчас принесу.
        Денис облегчённо вздохнул и потрогал еле заметный шрам на брови.


Апрель 2015 г.


        Неформат

        — Как это «неформат»?
        Слёзы разъедают горло. Мир тупых людишек опять отторгает меня.
        — Девушка, вы рехнулись? Конечно, неформат! У нас детский журнал! Наши читатели  — милые, розовые, невинные малыши. А у вас Колобок убивает бабушку и насилует лису.
        Хлопаю себя по лбу:
        — Поняла! Надо наоборот?
        — Идиотка! Не звоните и не пишите больше.
        — Но мне нужны деньги, понимаете? Я на мели. Если не берёте текст, может, купите мои пирожки? Я отлично пеку…
        Отключился.
        Захлопываю ноут, как крышку гроба. Слёзы только этого и ждали.
        Цырик скулит.
        — Ты один меня понимаешь, дружок.
        Машинально тереблю косу. Беру румяный пирожок, откусываю. У меня постоянный стресс из-за лишнего веса. Чтобы снять стресс, я кушаю. Поем  — вроде и легче. То есть, тяжелее в смысле веса.
        Замкнутый круг.
        Мама бы не одобрила.
        У Цырика течёт слюна. Капает на линолеум, шипит.
        — Фу! Плохая собака! И так весь пол в дырах, как сеть ловцов человеков.
        В дверь звонят.
        Небось, соседка. Будет скандалить: Цырик опять выл всю ночь. Луну он принимает за кусок сыра, но допрыгнуть не может и расстраивается.
        В дверь звонят.
        — Да иду я!
        Бросаю огрызок пирожка  — грохают челюсти. Выиграл опять Левик. Остальные смотрят на него и скулят.
        Ищу тапочки. Один скрючился под батареей, трепеща от ужаса. Второй превратился в обслюнявленный комок и потихоньку растворяется.
        — Цырик, опять! Получишь у меня.
        Шлёпаю босиком. Пятки прилипают и отрываются с треском Надо всё-таки взять себя в руки, помыть полы.
        — Ага,  — бормочу я,  — стоит только начать. Потом взбредёт сделать макияж, педикюр и побрить ноги. И туфли купить. А деньги-то откуда?
        Открываю.
        На пороге  — двое. Постные лица, выражающие мировую скорбь.
        — Здравствуйте. Вы верите в Бога?
        — А вам-то какое дело?
        — Мы  — волонтёры Христианской ассоциации обличителей Сатаны, ХАОСа. Вам надо извергнуть дъявола из души своей.
        — И как вы себе это представляете технически?
        — Мы войдём?
        Испуганно обходят липкие пятна, бормоча что-то про косу смерти.
        Вздрагиваю. Как они догадались?
        Цырик, почуяв чужаков, хором гавкает. Как всегда, ходуном ходит сервант, пласт штукатурки отваливается от потолка и падает на голову первому. Теперь он похож на моего бывшего. Блондина.
        — У вас собачки?  — севшим голосом спрашивает второй.
        — Ага, Цырик. Левик, Правик и Проглот.
        — Четыре?
        — Один.
        Изумлённо переглядываются.
        — Пирожков не купите? С мясом. Вкусные!
        Мотают головами (с первого при этом летит штукатурка):
        — Мы не потребляем плоти несчастных зверушек.
        — Почему «зверушек»? Проходите на кухню.
        Первый видит Цербера и начинает визжать. Зря. Пёсик пугается громких звуков и перестаёт себя контролировать.
        Отработанным движением набрасываю второму на шею свою косу. Трепыхается он недолго.
        Цырик довольно чавкает.
        Собираю остатки в ведро, несу в морозилку. Там ещё есть место на верхней полке, рядом с моим бывшим. Нижнюю целиком занимает мама. А ещё ругала меня за лишний вес.
        Начинка для пирожков есть, а что толку? Всё равно не покупают.
        Лучше бы редактор взял мою сказку.


Сентябрь 2016 г.


        Следующий!

        Семь.
        Ободранными пальцами дёрнуть клапан разгрузки.
        Шесть.
        Нащупать продолговатое яйцо гранаты. Omne vivum ex ovo. Смерть тоже из него. Конец отсчёта.
        Для меня. И для ЭТИХ, ниже по каменистому склону  — вопящих, предвкушающих. Они уже поняли, что я пустой; что последний магазин, выплюнув последнюю очередь, превратился из надёжды в ничто, в смятую банку из-под пива, в использованный презерватив.
        Они ухмыляются, дают отдых раскалённым стволам и сладострастно поглаживают рукоятки опытных ножей. Вечно голодных ножей. Ножи нахлебаются моей, ещё живой, крови. Ножи будут минусовать: минус ухо, минус сморщенный от ужаса пенис. Плюс девять метров вытянутых на свет божий (божий?!) кишок. Итог под чертой: мои потроха и тягучая слюна на изуродованных счастьем харях мучителей.
        Хрен им.
        Пять.
        Обломанным ногтем подхватить заусениц чеки. Супермены в кино рвут кольцо зубами. Брехня. Нет таких зубов. Сначала  — пальцами согнуть усики, сблизить, слепить. Как два тела перед последним танго.
        Четыре.
        Палец  — в кольцо. Венчаюсь с тобой, милая. Моя гладкая, моя прохладная, моя осколочная. Будь со мной ласковой, девочка. Не подведи.
        Три.
        Она летит. Освобождённая. Свободная.
        Морды тех, на склоне, начинают вытягиваться. Они ещё вопят. Но уже от другого предвкушения.
        Человек  — мерзкое существо. Всё время орёт. Рождается  — орёт. Радуется  — кричит. Рыдает от горя, верещит при оргазме.
        Видит трёхсекундную смерть  — визжит.
        Заткнитесь уже.
        Послушайте лучше, как шелестит песком вечность.
        Два.
        Смерть танцует, белые одежды её развеваются и открывают на миг прекрасное тело.
        Иди ко мне, желанная.
        Пульс  — сто шестьдесят. Я приготовил ложе для нас с тобой, видишь? Оно засыпано, как лепестками роз, горячими благоухающими гильзами. Оно украшено обрывками бинтов в бурых пятнах. Резиновый жгут, сорванный впопыхах с приклада, свернулся змеем-искусителем.
        Иди же, познай меня!
        Один.
        Господи, неужели всё? Зачем было всё? Запах мамы, сентябрьский букет, слепые руки во влажной темноте. Снег слёзы вспышка прихода в мир вспышка ухода ещё секунду одну секундочку господи.

* * *

        — Вариант нормы. Реакции стандартные. Годен.
        Медсестра холодной ладонью по щеке:
        — Поднимайтесь, голубчик. Вы прошли. Зачислены в штурмовую роту.
        Бреду к двери, пошатываясь. Пацаны в коридоре: все глаза на меня.
        — Ну, как там? Что было?
        — Фигня. Мультик посмотрел.
        Следующий!


Ноябрь 2016 г.


        Истёк

        — Ваши носки устарели. Срок эксплуатации истёк.
        — Тебе дело, железяка? Только вчера куплены. Открой дверь.
        — Цикл ускорился, теперь ваши носки устарели.
        — Я на работу опаздываю! Выпусти.
        — Ваши носки…
        Матерясь, сдираю туфли. Швыряю в горло приёмника снятые носки и купюру. Он довольно сглатывает деньги и урчит.
        Надеваю новые. Дверь распахивается, динамик мяукает вслед:
        — Доброго шопинга!
        — Иди ты.
        Таксисту едва лицо не разрывает от улыбки, так он мне рад:
        — Доброго шопинга! Погромче? Свежий альбом, утром вышел.
        — Нет. Прошлый вышел позавчера, и меня до сих пор тошнит.
        Он будто не слышит и врубает звук.
        Улица закрыта: рабочие скатывают дорожное полотно и разбрызгивают новое. Едем в объезд. Тормозит фараон:
        — Доброго шопинга! Ваши права.
        Водила протягивает карточку. Коп вдруг распахивает дверь и выдёргивает таксиста на улицу. Валит на асфальт, пиная и размахивая наганом:
        — Просрочка! Оплата во вторник, а сегодня среда!
        Я ошеломлён. Прошу:
        — Я опаздываю.
        — Секунду, обновление.
        На место шофёра забирается робот: кастрюля на ножках.
        — Назовите адрес.
        — На работу. Завод Берда.
        — Адрес неверный. Завод устарел и снесён. Назовите адрес.
        — Ты с ума сошёл, металлолом?! Вези на завод!
        — Адрес неверный. Смените носки: ваши изношены.
        — Охренел?! Час назад менял!
        — Носки устарели и изношены.
        Мозги кипят, не справляясь. Рву дверь, вываливаюсь наружу.
        Коп машет стволом, превратившимся в «вальтер», и орёт:
        — Вернитесь на место и получите услугу! Вы нарушаете Закон о цикличном потреблении!
        — К чёрту.
        Полицейский-человек превращается в робокопа. Скрипит механически:
        — Немедленно смените носки! Теперь это нужно делать каждые десять минут. Поправка: пять. Поправка: две.
        Он расплывается в моргающее красными и синими огнями облако. Из тумана доносится:
        — Поменяйте носки.
        — Только на водку!  — кричу я.
        Поднимаю с земли «глок». Бегу, стреляя по мигалкам, прыгая через провалы.
        Боевой вертолёт отращивает крылья с поворотными турбинами, потом вообще перерождается в нечто бионическое-драконообразное. Зависает над головой и верещит:
        — Смените носки!
        Я готов сдаться, но пистолет вдруг становится плазмоганом. Вспышка накрывает всё: дракона, улицу, город.
        Солнца нет. Звёзды гаснут, мир стягивается в точку.
        Шелестит голос:
        — Время и пространство истекли. Цикл завершён. До нового Большого Взрыва три секунды.
        Может, надо было всё-таки сменить носки?


Январь 2017


        Тебе

        Звёзды превращались из точек в запятые. Хихикая, мчались наперегонки золотыми росчерками.
        Новоиспечённый лейтенант Космофлота Дорим краснел и заикался.
        Она улыбнулась. Погладила кометы на погонах нежными пальцами. Тронула ажурные крылья.
        — Хочешь, я достану звезду? Тебе. Только тебе.
        Кивнула, пряча счастливую улыбку.
        Он сверкнул жёлтыми глазами. Накинул крылья, затянул новенькие ремни. Подпрыгнул и исчез в чернильной тьме.
        — Не обожгись,  — прошептала,  — звёзды такие горячие.

* * *

        Третья флотилия превратилась в ошмётки, но командующий оставался невозмутимым, только жёлтый огонь глаз выдавал ярость. Флагман пылал до самой рубки, корабельная трансляция разносила крики горящих заживо.
        — А вот теперь  — пора. Два линкора и все фрегаты на правый фланг.
        Противник уже торжествовал победу. Поспешил.
        Звёздные корабли Королевства возникли из пылевого облака внезапно и обрушились на врага.
        Неотвратимые, как судьба.
        Адъютант, стряхивая искры с дымящегося мундира, пробрался в рубку и замер. Дорим, улыбаясь, читал затёртый листок.
        «…очень скучаю. Сын сказал первые слова и сделал первые шаги. Это счастье, но какой в нём смысл, если я не могу разделить его с тобой? Если и звёздное небо, и постель  — пусты и бессмысленны без тебя…»
        — Господин адмирал, там делегация от звергов. В знак покорности они привезли символ султаната  — Алмазную Звезду.
        — И?
        — Ну. Надо принять дары побеждённых. Этикет.
        — Отправь моей жене. Это  — её.

* * *

        Врач отвёл взгляд.
        Она лишь сжала губы, не выдавая страха. Спросила:
        — Сколько у меня времени?
        — Ну, ваше величество, вопрос так не стоит…
        — Сколько?!
        Врач вздохнул.
        — Времени нет вообще. Может, через месяц. Может, завтра.
        Зажмурившись от боли, села на роскошной кровати. Хлопнула в ладоши: служанки бесшумно возникли из-за перегородки.
        — Моё парадное облачение. Через полчаса придёт Император. И позовите внуков.
        Врач замахал руками:
        — Вы сошли с ума, ваше величество! Это невозможно.
        — Подите прочь.
        Времени нет вообще.
        Но оно было. То, что было  — не отнять. Никому. Тем более  — этому испуганному эскулапу.
        Мажордом, шурша тяжёлым золотым шитьём, провозгласил:
        — Его величество, Император Галактики Дорим Первый!
        Влетел, как вихрь, сверкая жёлтым пламенем глаз. Поцеловал в морщинистую, тщательно запудренную щёку.
        — Что сказал врач?
        — Всё хорошо, любимый.
        Посмотрел в глаза. Всё понял. Судорога перекосила лицо.
        Сжал руку. Проглотив комок, прошептал:
        — Хочешь, я достану тебе звезду?
        Снял со стены ободранные, запылённые крылья. Кряхтя, подагрическими пальцами распутывал узлы подвески. Прошёл на балкон.
        Тяжело, кругами, поднимался в ночное небо.
        — Зачем?  — недоумевающе прошептала четвёртая служанка,  — она же  — Императрица. Миллионы звёзд. Ещё одна  — как рыбе зонтик.
        Старый адъютант скрипнул протезом. Наклонил изуродованное шрамами лицо к болтунье:
        — Ты либо дура. Либо  — не женщина.
        Огромное небо Галактики сияло мириадами огней.
        Один из них вздрогнул и соскользнул вниз.
        Время остановилось.


2015 г.


        Точка «G»

        Даже и не знаю, с чего начать.
        Про нашу ССС мало кто знает. Некоторые даже и не догадываются, как эта аббревиатура расшифровывается правильно. Вон, один дебил из «Таймс» предположил, что «Спасение Сумеречных Сосок». Это после того, как мы накрыли притон недобитых вампиров на киностудии имени Горького.
        На самом деле называется наша контора «Совсем Секретная Служба», а я в ней подвизаюсь гвардии капитаном. Честно говоря, нам все завидуют  — и ЦРУ, и пацаны из «Моссада», и МИ-5/МИ-6 (это в Англии такая шарашка, вертолётами занимается, шедевры товарища Миля копирует). Ну, и доморощенные тоже. Уж как товарищ Ежов за мной увивался, всё уговаривал: раскрой, мол, секрет  — на кого вы всё-таки работаете? Я ему и говорю:
        — А ты у Самого спроси.
        Он и спросил. Ну, что с ним потом стало  — знаете. Иосифу Виссарионовичу лучше было такие вопросы не задавать.
        Очень Хозяин не любил, когда ему вопросы задают, на которые он сам ответов не знает.
        А началась эта история в конце сороковых. Я, значит, просыпаюсь, башка трещит, рядом  — две балеринки из Большого Театра. Всё, как обычно. И в дверь, понимаешь, ломятся, прямо неиствост… весту… Короче, очень злится кто-то.
        Я, как был в костюме Адама, пошёл дверь открывать. Влетает колобок такой, ростом мне по хм… Низковатый, словом. Шляпа серая, пальто серое, очки запотели. А сзади на лестничной площадке полдюжины гэбистов мается. Они-то обученные уже, знают, как ко мне без приглашения заходить.
        Я с карлика шляпу щелчком сбил  — аж зажмурился, такая у него лысина блестящая. Говорю:
        — Ты чьих будешь, мелкий? Невоспитанный такой, а? Вламываешься ни свет ни заря, в помещении головной убор не снимаешь.
        Он побагровел весь, морду круглую плаксиво скорчил, лепечет:
        — Я… Я…
        — Головка ты,  — говорю.
        Ну, и срифмовал. Не удержался, конечно.
        Ребята-гэбешники аж порозовели, уши заткнули револьверами. А колобок возражает:
        — Не. Я  — Берия.
        — А я  — нет,  — говорю,  — и чего теперь?
        Ну, Лаврентий Палыч своих чичисбеев прогнал, дверь прикрыл и говорит:
        — У тебя совесть есть, капитан? Лучших балеринок увёз, да ещё и двух. А мне чего теперь делать?
        — Во-первых, жадничать нехорошо. У тебя весь остальной Большой Театр остался, да МХАТ, да Ансамбль Красной Армии. А, во-вторых, я  — майор, а не капитан. Мне вчера звание сам товарищ Сталин присвоил. За то, что когда Гитлера поджигали, у меня одного спички нашлись.
        Берия, пыхтя, фигу сложил и мне показывает:
        — А вот! Сняли с тебя звание, за неуважение к заместителю Председателя Правительства, то есть ко мне. Девочки! Одевайтесь, и поехали, внизу машина ждёт. Я вас примами сделаю!
        А лапушки мои с кровати отвечают:
        — Да лучше самокрутками в кордебалете всю жизнь, чем примами с таким, как ты, гунявым.
        Палыч от растерянности очки запотевшие снял, платочком протёр, обратно на нос водрузил. Взглядом упёрся в… кхм… Невысоко, словом. Ещё больше расстроился.
        Ну, я человек добрый. Говорю:
        — Забирай девчонок. Я себе ещё нарою, делов-то. Только ты мне звание верни, лады? А то я уж и звёздочки обмыл.
        Берия в платочек, колючей проволокой вышитый, высморкался. И говорит:
        — Нет уж, друг ситный. Прощение заслужить надо. Вот поезжай в Америку, пошпионь там. Принесёшь пользу Родине  — тогда и посмотрим.
        Ну, нищему собраться  — только подпоясаться.
        Только сначала, конечно, брюки надо надеть.

* * *

        Я, если честно, в эти Штаты не очень спешил, ну их в баню. В Париже погулял. Потом в Лондоне оторвался. Паренька там одного встретил  — не поверите, нормальный с виду, а водку с мартини мешает, долболоб. Говорю:
        — Ты если хочешь, чтобы башку разорвало, лучше с пивом мешай.
        Бритиш попробовал  — унесло его сразу.
        Потом в этом же пабе одного очкарика научил в шашки играть. Азартный оказался, зараза! Уж и всю получку просадил  — толстую пачку фунтов, а всё неймётся.
        — Извольте, сэр,  — говорит,  — дать мне возможность отыграться.
        — Ну ты, за базаром-то следи, за «сэра» могу и лоб проломить. Я  — простой советский разведчик. Чего ставишь?
        Он из портфеля достаёт груду исписанных бумаг:
        — Вот, главный секрет англосаксонской нации  — ядерное оружие.
        — Харе врать, ядрёное оружие есть одно  — Катюша. Как сиськи вывалит, как подмигнёт  — никакая крепость не устоит!
        Ботаник нахмурился, подтянулся и заявляет:
        — Я  — знаменитый физик Фукс. Это хорошая ставка, я вас уверяю.
        В общем, профукал этот Фукс и последнюю партию. Портфель с бумагами мне таскать было влом, больно тяжёлый. Зашёл я в наше посольство, отдал резиденту.
        — Отправьте в Москву, может, и сгодиться на что.
        А сам  — на пароход до Нью-Йорка.

* * *

        В Америке той, конечно, клёво. Ни бараков, ни развалин  — войны-то и не видели. Я в гостиницу шмотки закинул, сам решил прошвырнуться. Ну, и в тёмном переулке на каких-то чернявых нарвался  — вылитые армяне, но по нашему ни бельмеса и в шляпах здоровенных  — что колесо от студебекера. Говорю им:
        — Вы кончайте трещать «сеньоро, сеньоро, пабло эскобаро». И ножики попрячьте, а то огорчу.
        Не послушались, полезли толпой. Ну, я их раскидал. Там ещё мешок валялся  — забрал, как боевой трофей.
        В номер зашёл, мешок открыл: порошок какой-то. Разозлился, конечно. Решил хоть как-то приспособить  — зубы там почистить порошком, носки постирать.
        Очнулся  — на дворе шестьдесят первый год, а я сам в кожаном кресле сижу. В шёлковой рубахе, золотая цепура на шее, весь в наколках. И негры какие-то меня «боссом» называют.
        — Я вам, расово угнетённые, не «босс», а старший друг, товарищ и брат. Если хотите мне угодить  — лучше «Капитал» Маркса почитайте. А куклуксклановцев не бойтесь, они сами боятся  — вот в саваны заранее и заворачиваются.
        Угольки озадачились, а я пошёл горло промочить. В бар захожу  — мне там почёт и уважение, сам хозяин на цырлах подбежал, козырное место освободил, прогнал какого-то пацанчика с зачёсом и в блестящем пиджаке. Говорит ему:
        — Иди, Элвис, лучше на сцену, спой что-нибудь нашему гостю из-за железного занавеса.
        Тут какая-то фифа белобрысая подскакивает, прыг мне на коленки:
        — О, я так соскучилась, май дарлинг!
        Я, честно скажу, растерялся. Хотя девка клёвая, конечно, ладненькая. Спрашиваю:
        — А ты кто, детка?
        — Ну как же?  — губки надула,  — я твоя крошка Мэрилин. А ты  — мой Аполлон Бельведерский.
        Ну, я не дурак  — выяснять, что за крошка, почему Аполлон и куда его ведро делось  — давай эту Марусю тискать. Чего момент-то упускать?
        Тут заваливает толпа хмырей в тёмных очках, начали корками размахивать:
        — Мы агенты ФБР! Освобождайте помещение. И очистите коленки от казённого имущества, сейчас сюда президент Соединённых Штатов явится.
        Я терпеть ненавижу, когда со мной невежливо. Да и чего там бить-то? В баре свет притушен, эти марамои в чёрных очках и не видят ничего толком.
        Уложил их рядком. Только управился  — залетает президент иховый. На свою охрану успокоенную посмотрел, хмыкнул. Представился, руку протянул.
        Я ему говорю:
        — Ты, брателло, определись: Джон ты или Фицджеральд. А то смешно звучит.
        Хотел и ему причёску поправить  — Маруся не дала. Очень она верноподданная оказалась, хоть и поддатая.
        Потрепались с ним за жизнь, поллитра раздавили. А тут свет зажгли, Элвис что-то торжественное запел, хозяин бара притащил торт с бенгальскими огнями и в микрофон заорал:
        — Леди и джентльмены, минуту внимания! Всем шампанского за счёт заведения! Мы поздравляем нашего любимого клиента с тем, что его Родина запустила человека в космос!
        Ну, крики, торжественные спичи, пробки в потолок. Гуляем, словом.
        Смотрю  — Джон иховый загрустил. Сидит в уголочке, смотрит задумчиво. Я бутылку подхватил, стаканы, подсел к нему:
        — Чего мрачный? Не ссы, в следующий раз ваших тоже возьмём на космическом корабле покататься, вместо Белки или Стрелки. Будка тесновата, конечно, но уж потерпите.
        — Да понимаешь, друг,  — говорит этот Фицджеральд,  — у нас ведь и ракета по программе «Остолоп» уже построена, на мысе Канаверал стоит. Готова лететь на Луну, да профсоюз космонавтов такие условия по страховке заломил  — никакой бюджет США не потянет. Вот и получился локаут, а вы нас опередили. Стыдоба. И Мэрилин в тебя влюбилась, я же вижу  — глазками сверкает. А я сам к ней неровно дышу. А тут ещё цыганка нелепицу нагадала: не езди, говорит, в Даллас. Но ехать надо, политика. Словом, лузер я, по-вашему  — конкретный лох.
        — Тю, братишка, кончай хандрить. Плюнь ты на этот Даллас, не езди. А Маруся мне самому нравится, врать не буду. Давай так: если я эту ракету у вас уведу  — так и девчонка моя. А коли не выйдет  — так и быть, забирай и Марусю, и «Остолопа». Кстати, а чего название такое стрёмное?
        — Действительно,  — мурлычет Мерилин, а сама мне в ширинку лезет,  — идиотское название. «Аполлон» лучше.
        Президент иховый повеселел. Ударили по рукам, вискаря засадили.
        А ночью, когда все угомонились, я тихонько из того бара ушёл.

* * *

        Угнал я сухогруз из порта, негритята мои помогли. К мысу Канаверал подошли на самом малом ходу, без огней. Охрану я вырубил, а дальше уже  — дело техники.
        Погрузили эту бандуру, на палубе закрепили. Говорю капитану:
        — Давай, кореш, гони до Мурманска, двойной счётчик плачу.
        — Никак нет, сэр. Горючки только до Кубы и хватит.
        Вот ведь раздолбай! Заправиться забыл.
        Ну, делать нечего. Подогнали к Острову Свободы, ракету сгрузили. Я с негритятами тепло попрощался:
        — Держитесь, братишки. Помните: хип-хоп, первертоц, чёрный круче всех. Хип-хоп, первертоц, чёрных ждёт успех! Не кисните, спортом занимайтесь  — и добьётесь равных прав с белыми. Есть у меня такая мечта.
        Ракету на попа поставил, к пальме привязал, чтобы не упала. И пошёл Джону звонить.
        А он обиделся, что ли. Трубку не берёт. Я репу почесал и набрал секретный прямой номер в Кремль. Ответил какой-то гнус:
        — Хто там?
        — Сто грамм, дебил. Сталина позови.
        Слышу  — трубка упала, а на том конце провода кто-то шепчет «свят, свят, свят».
        — Эй,  — кричу,  — ты потом молиться будешь. Где Хозяин?
        — Нет его. И уже не будет, кузькина мать.
        Ладно. Объяснил я в двух словах ситуацию. Ну, и напомнил, что Берия мне обещал майора обратно присвоить.
        А этот, в Москве, аж завизжал:
        — Товарищ, вы с ума сошли! У нас тут цельный Карибский кризис, ядерная война из-за вас намечается, убирайте ракету немедленно с Кубы. Бррр, кххх…
        И отключился, чтоб ему кукурузой подавиться.
        Я подумал и решил: ракета  — имущество ценное, надо её к нашим перегнать. Залез внутрь  — аж крякнул: ручки, огонёчки, тумблеров туева хуча. Эх, где наша не пропадала! Паровоз я водить умею, лошадь тоже, а эта фиговина американская сложнее, что ли? Подумаешь, выехал из точки А и прибыл в точку Б. Чай, не кубик Рубика, разберёмся.
        Нашёл бортовой запас спирта, дёрнул неразбавленного.
        Зажмурил глаза, на какую-то кнопку нажал.
        Как загудело! Как рвануло!
        Я о термос со спиртягой башкой стукнулся и отрубился.

* * *

        Очухался  — чуть не вывернуло меня. Ноги выше головы задирает, болтаюсь в воздухе, что коровья роза в проруби. Подгрёб к окошку  — а там Земля. Красотка такая, голубая и в белых мехах облаков.
        Причём, что характерно, удаляется.
        Начал я все кнопки подряд нажимать, тумблерами щёлкать  — ноль реакции. Выматерился, конечно, шарахнул кулаком  — тут лампочки загорелись и механический голос говорит:
        — Поздравляем с успешным началом программы «Остолоп», то есть «Аполлон». Автопилот включён, прибытие на Луну через трое суток.
        Ну, делать нечего. По заначкам пошарил, нашёл тюбики с хавкой, скафандр примерил. Спиртяги дерябнул  — так и долетели.
        Только саму посадку я проспал.
        Очнулся  — тишина, двигатели не гудят. Опять этот робот заскрежетал:
        — Поздравляем с прибытием на спутник Земли! Пожалуйста, заучите эти слова, произнесёте при выходе из посадочного модуля: «Это один маленький шаг для человека…».
        — Заткнись, железяка, без тебя тошно.
        Надел я скафандр, перекрестился. Дверь открыл, зажмурился, шагнул.
        И ахнул!
        Вокруг  — безбрежное поле, всё в одуванчиках! Вот почему с Земли Луна жёлтой видится, а как одуванчики созреют  — серая кажется.
        Содрал шлем, вдохнул  — ну, нормально, жить можно. И идти так прикольно, шагнёшь  — подлетаешь.
        Набежали тут местные: худющие, будто из куриных косточек собраны, зеньки вылупили, лепечут что-то.
        — Здравствуйте, товарищи лунатики! Я  — полномочный представитель Советского Союза. Предлагаю вам создать Лунную социалистическую республику и влиться в нашу дружную семью.
        Они между собой перетёрли и говорят:
        — Мы бы с радостью, да у нас монархия. Вот что Королева скажет  — то и будем делать.
        Только я хотел им лекцию про вред самодержавия прочитать  — смотрю, идёт.
        Вернее, плывёт. Будто из паутинок сотканная, лёгкая вся, гибкая, как юная веточка. А глазищи! Глянул я в них  — всё.
        Пропал.
        Так и зажили с ней, лапушкой моей, Селеной Восемнадцатой. По полям одуванчиковым гуляли, вино одуванчиковое пили, на Землю любовались. У них, оказывается, защитная система была специальная, искажающая световые лучи. Поэтому земные астрономы видят не бескрайние поля и холодные речки, а пыль, кратеры и запустение.
        Только недолго счастье моё длилось. Припёрлись всё-таки америкосы на Луну, плюхнулись на своей дурацкой тарантайке. Вылезли наружу, в скафандрах громоздких, с котулями и флажками  — и охренели. Стоят, как пыльным мешком шарахнутые, на Селенушку мою пялятся. Старший чисто автоматически речь произносит:
        — That's one small step for man, one giant leap for mankind.
        Я их пинками обратно в посадочный модуль загнал. Говорю:
        — Валите отсюда, не мешайте людям жить. А то вы меня знаете: яйца оторву и скажу, что так и было.
        — Да мы бы рады, господин гвардии капитан. Только надо же съёмку произвести, флаг установить…
        — Флаг себе засуньте… кое-куда. А съёмку вам в Голливуде сделают, там полно умельцев. Лукаса попросите.
        Вобщем, выпихал я их обратно на Землю.
        Только девочка моя загрустила.
        — Не будет нам теперь покоя. За этими  — другие прилетят. Или луноход какой пришлют, все одуванчики нам помнут. Вы, земляшки, уж больно твари беспокойные. Пока всё тут не загадите  — не угомонитесь.
        У меня аж сердце стальное, картечью пробитое, сжалось от тоски. Говорю:
        — Эх, был бы я на Земле  — я бы им устроил лунную программу. Враз бы забыли сюда дорогу.
        Она ресницами взмахнула, голубой водой зрачков окатила:
        — Милый, это было бы хорошо. Нам время надо: собраться, корабли построить. Мы пока внутрь Луны переберёмся, поверхность такую сделаем, как на ваших снимках, чтобы подозрений не было. А как будем готовы  — тебя заберём и улетим. В Галактике уютных планет  — навалом.
        — Так-то план хороший, но как мне на Землю попасть?
        — Это просто. Из точки «эс», что значит «селена», в точку «джи»…
        — Погоди,  — перебиваю,  — ты хочешь сказать, что я до сих пор до точки «джи» не добрался? И все эти годы ты имитировала?
        Расстроился жутко.
        Она рассмеялась  — будто бабочек в животе разбудила.
        — Дурачок ты. Мне с тобой очень хорошо. А точка «джи»  — это Гея. Земля, то есть.
        Поцеловала на прощание  — горькую пыльцу оставила на губах.

* * *

        Пенсия у меня маленькая. Майора так и не дали.
        В полнолуние сажусь на балконе, смотрю туда, где был счастлив. Жду сигнала о готовности.
        Жёлтый свет сочится горьким, как молоко одуванчиков.
        Водка  — горькая.
        И горькая пыльца воспоминаний.


Октябрь 2015 г.


        Сиреневая звезда

        Это  — будильник. Нет ничего противней во всей Вселенной, чем прерывистый визг, заставляющий из обители грёз вернуться в гнусную реальность. Сейчас мама поцелует в щёку и скажет: «вставай, пора в школу».
        — Внимание! Опасность! Запас кислорода  — на десять минут. Немедленно вернитесь в капсулу.
        Нет, не будильник. Ян чертыхнулся и открыл глаза. Ледяные клыки грызли чёрное небо.
        Это они распороли брюхо шлюпке. И разбили блистер кабины. Теперь Ян вспомнил всё: рёв сирены, сумасшедший забег на спасательную палубу, вспышку взрыва. Короткий, как кошмар, полёт к планете и внезапно бросившиеся в лицо глыбы замёрзшего метана.
        — Внимание! Опасность!
        Главное  — не паниковать. Запустить реактор и подключиться к бортовой системе жизнеобеспечения. Потом шлюпка сама зарастит пробоины и вызовет спасателей.
        Снять крышку смотрового окна  — две минуты. Крутя ручку механического привода, поднять приёмник  — две минуты.
        Ян выдохнул. Теперь  — ерунда. Манипулятором опустить топливный элемент в гнездо  — и жизнь вернётся в шлюпку…
        Механическая рука разогнулась, повисла на оборванном проводе и рухнула на дно камеры.
        Ян завыл. Замолотил кулаком по толстому стеклу.
        Сел на грунт. Всего полметра  — протяни пальцы, возьми тяжёлый шарик и затолкай в отверстие. И будешь жить.
        Но это  — полметра корабельной брони.
        Смерть от удушья начинается с галлюцинаций. Поэтому, когда рядом опустился комок синего тумана, невозможного на этой безатмосферной планете, Ян усмехнулся и сказал:
        — Присаживайся, приятель. Теперь мне спешить некуда.

* * *

        Море шипело, впитываясь в песок. На соседнем шезлонге синий краб аплодировал солнцу.
        — Странная конструкция  — заметил краб, разглядывая клешни.
        — Спасибо за это,  — Ян кивнул на море,  — для последнего впечатления то, что надо.
        Краб вырастил плечи, чтобы пожать ими.
        — Это из твоих воспоминаний, у нас нет ничего подобного. Мы вообще стараемся держаться подальше от планет.
        — Тогда что ты делал там, у шлюпки?
        — У меня экзамен. Строил пирамиду красоты из ледяных обломков. Если сдам  — получу право на создание новой звезды. Знаешь, хочу сделать сиреневую. Есть у нас одна, ну… Девчонка, по-вашему. Такого же необычного цвета.
        У краба появились щёки и порозовели от смущения.
        — Только не сдам. Там надо тетраэдр наверх водрузить. А я прогулял занятия, когда тетраэдры. Эх. Вам-то хорошо, у вас конечности есть, и не воображаемые, как эти клешни. А мы  — только силой мысли.
        — А шары,  — Ян сглотнул слюну,  — шары ты умеешь перемещать?
        — Ну да. За шары у меня «отлично»  — похвастался краб и от удовольствия вернулся в состояние тумана.
        — Давай, ты мне  — шар, а я тебе  — тетраэдр.

* * *

        — Нет, это поразительно,  — командир спасательной бригады покачал головой,  — как ты ухитрился перезапустить реактор?
        — Напарник помог.
        — Что?! Тут есть кто-то второй?
        — Шучу. Я был один, конечно.
        — Ладно. Пора сматываться отсюда, астрослужба предупредила о взрыве сверхновой.
        — Знаю,  — улыбнулся Ян,  — и она  — удивительного сиреневого цвета.


2015 г.


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к