Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ЛМНОПР / Охотников Вадим: " На Грани Возможного " - читать онлайн

Сохранить .

        На грани возможного Вадим Дмитриевич Охотников
        Сборник научно-фантастических рассказов об обыкновенных людях и их приключениях с необыкновенными машинами.
        Вадим Охотников
        НА ГРАНИ ВОЗМОЖНОГО
        ШОРОХИ ПОД ЗЕМЛЕЙ
        - Слышал я его уже много раз… Понимаете, как будто кто-то ходит по половицам, и они тихо так поскрипывают… Шорох такой… очень странный!
        Директор шахты пожал плечами.
        - Пустяки, - сказал он. - Это чисто нервное… Да вы не волнуйтесь!
        A про себя подумал:
        «Вот еще, - кто бы мог ожидать? Такой здоровяк на вид, и вдруг - психоз! Шорохи под землей чудятся».
        Петренко, приземистый и широкоплечий человек с загорелым лицом, нервно поднялся с места и принялся расхаживать по кабинету.
        - Всегда в одно и тоже время… - сказал он, останавливаясь перед директором и глядя на него в упор. - И движется. Тихо так шуршит и уходит куда-то вдаль…
        - Пустяки, - повторил директор. - Горных духов, как известно, не бывает, а с непривычки в шахте мало ли что покажется. Я сам лет двадцать назад, когда первый раз в шахту спустился, помню, отбил здоровеннейший кусок карналита, он как рухнет, так тут такой гул пошел, точно несколько человек к выходу побежало. Ну, думаю, где-то обвал… Прислушался: тихо. Это мой кусок, оказывается, грохот такой вызвал… Bы отдохните денек, да и за работу с новыми силами. A Шорохи… Шут с ними! Под землей каких только звуков не бывает.
        - Да нет же! - нетерпеливо возразил Петренко. - Bы не подумайте чего такого… Я сам много разных звуков слышал на своем веку. Недаром ведь аккустическую аппаратуру изобретаю. Bы знаете, что чувствительность прибора, с которрым я сейчас работаю, очень велика. Mы слышим, как двигаются электровозы, работают врубовые машины, - и это на расстоянии многих километров. Один раз, представьте себе, совершенно отчетливо услышали шум подземной реки… Реки, которую не видел ни один человеческий глаз. Hо то, что слышится теперь… Bы меня извините, это очень странно. Я просто теряюсь в догадках.
        Директор калиевой шахты, Николай Иванович Губанов, изобразил на лице сочувствие. Hо он без особого удовольствия слушал взволнованную речь ученого. Hу, какие там звуки слышны под землей! Какие, собственно говоря, это имеет отношени к его работе?
        Директора беспокоило другое.
        Вот уже две недели продолжаются на шахте испытания новой аппаратуры, предназначенной для местной геологической разведки. Стране нужно огромное количество калиевой соли, повышающей плодородитие земли. Добыча калийных удобрений должна быть резко увеличена по сравнению с довоенном уровнем. A тут серьезный человек, ученый, от которого он ждет новых открытий, увлекся какими-то посторонними вещами…
        Петренко привез на шахту разработанную им новую акустическую аппаратуру. Eе действие было основано на том, что мощный звуковой сигнал, посланный в землю, отразившись, должен был вернуться в специальный приемник и рассказать о структуре слоев, на которых натолкнулся. Так обстояло дело в теории. Hо на практике же звук уходил под землю и терялся в толще горных пород. Правда, при этом звук отражался и преломлялся так, как луч солнца, упавший в воду, но к приемнику возвращалась настолько ничтожная часть его, что по показаниям прибора нельзя было представить ясной картины подземных богатств. Требовалось внести какие-то усовершенствования в аппарат.
        «Дались же ему эти шорохи, - думал Губанов, с досадой поглядывая на озабоченное лицо своего собеседника. - Нет уж, видно, придется вести разведку обычными методами. A жаль: прибор Петренко обещал значительно ускорить все дело…» Стук в дверь прервал размышления директора. Вошел сухопарый человек в круглых роговых очках. Это был кандидат физико-математических наук Константин Сергеевич Шабалин, работник одного из исследовательских институтов Ленинграда. Здесь, на шахте, он испытывал свой аппарат, тоже предназначенный для разведки соляных пластов.
        - Hу, как успехи? - спросил директор, пожимая сухую, костлявую руку ученого.
        Тот поправил очки и огорченно развел руками.
        По методу Шабалина в толщу земли посылалась на разведку радиоволна определенной длины. Радиоволны по разному отражаются от различных горных пород, и на экране приемного устройства в аппарате Шабалина появлялось условное изображение, рассказывающее о геологическом строении земных недр. Так было не только в теории, но и при лабораторном испытании прибора. Но вот в шахте дело не ладилось: какая-то дымка застилала экран через несколько минут после начала работы. Все пропадало в этом тумане. Шабалин бился изо всех сил, менял волну, даже переделывал свой прибор, но пока безрезультатно. Петренко, замолчавший было на минуту, снова оживился.
        - Я вот рассказываю сейчас Николаю Ивановичу про странные явления в шахте, - сказал он, обращаясь к коллеге. - Какие-то звуки непонятные слышны, даже когда наш генератор звука выключен.
        - Звуки? - рассеянно переспросил Шабалин. - Ну и что же? - Легкий такой шорох… и медленно передвигается с места на место…
        Ленинградец покосился на Петренко.
        - Да не заблуждаетесь ли, вы? - спросил он. И тут же рассказал о случае, который произошел однажды во время сейсмической разведки рудных залежей. Сейсмограф, установленный на поверхности земли, зарегистрировал землетрясение силой в десять баллов. Между тем почва под ногами исследователей была совершенно спокойной. При проверке выяснилось, что неподалеку от сейсмографа в ямку в земле попал лягушонок. Он пытался выбраться и производил легчайшее сотрясение почвы. Чувствительность же прибора была так велика, что он зафиксировал сильные толчки. - Вот и у вас тоже, - добавил он, - мышь какая-нибудь ползает… Усиление звука в вашем аппарате настолько велико, что муха за слона сойдет, а мышь, как поезд, будет шуметь… в вашем ухе… - Да нет же! - окончательно разгорячился Петренко. - Ведь звук-то идет из толщи земли… Какая там мышь… Вы просто смеетесь… Конечно, вы не верите в эффективность звуковой разведки… «Ну вот, кажется, начали ссориться, вздохнул про себя Губанов. - Самолюбие проклятое заедает. Нет того, чтобы спокойно разобраться в сути дела. Общими бы усилиями… А то каждый считает свой метод
наилучшим и готов на рожон лезть».
        Директор задумался и почти не слушал спорящих.
        - Ну, это вы уж оставьте, - доносился голос Шабалина. - Проникновение радиоволн в толщу земли исследовано очень хорошо. А ваши звуковые колебания, вы меня извините, еще требуют изучения и изучения.
        Наконец в комнате наступило молчание.
        - Куда вы, Петр Тимофеевич? - обратился директор к Петренко, заметив, что он встает с места. - Пойду, - хмуро ответил тот. - Аппаратуру готовить. Через час примерно этот звук опять должен появиться.
        - Странный человек… - пробурчал Шабалин, усаживаясь поближе к директорскому столу. - С ним совершенно нельзя вести научных споров. Горячится. Вы слышали наш разговор?
        Директору было неудобно признаться, что он почти ничего не слышал.
        - Да, конечно. Но вы тоже, повидимому, не правы, Константин Сергеевич. Так же нельзя, - с упреком проговорил Губанов. - Надо помогать друг другу. А у вас что получается? Споры без конца. Человек нервничает от неудач. Надо внимательно к нему…, - В науке споры неизбежны. Без этого не придешь к истине. Да вы только послушайте. Он уверяет, что звук распространяется под землей таким образом, словно… - Не хочу слушать ни про какие звуки, отмахнулся рукой директор. - Я не специалист в акустике, и мне в этом не разобраться. Дайте мне хорошо работающий прибор для разведки, пусть он будет основан на любом принципе - на вашем, на петренковском, - лишь бы работал. Вот что сейчас нужно. Ведь производство мы должны увеличивать в совершенно исключительных масштабах! Вы знаете, что такое калий! И Шабалин был вынужден опять выслушать взволнованную речь Губанова о значении калиевой промышленности в народном хозяйстве страны. - Я ведь старый калиевик. Вы только вспомните, с убеждением в голосе говорил Губанов, - в царской России совершенно не добывали калия! Америка и по настоящее время не имеет своих калийных
рудников. А у нас?! Да ведь мы теперь на первом месте в мире по разведанным запасам калия! Только разрабатывай! Одно только наше Верхнекамское месторождение располагает запасом, превышающим все остальные запасы калия в мире почти в пять раз… В солях, которые мы добываем, содержится не только калий, но и магний. А разве построишь современный самолет без магния?! Понимаете, какое дело? Мы ждем от вас помощи. Дайте усовершенствованный аппарат, который быстро и точно отвечал бы на вопрос: стоит ли вести проходку в данном направлении? А Петренко какими-то там таинственными звуками заинтересовался. У вас тоже не ладится… И даже неизвестно откуда появляется эта дымка на экране, которая все портит. Губанов взял в руки пресс-папье, сделанное, как и весь письменный прибор, из белоснежного шлифованного под мрамор карналита, и повернул так, что тысячи искр засверкали на полированной грани. - Я понимаю ваше нетерпение, возразил Шабалин. - Но не всегда в лабораториях можно все предусмотреть. Дело ведь совершенно новое… А откуда берется эта дымка, ума не приложу. Конечно, не все сразу, - несколько мягче отозвался
директор. - Но уж очень вы спорите все с Петренко. Какая-то неприязнь, по-моему, зародилась между вами. Каждый думает главным образом о том, чтобы восторжествовал именно его метод. Вы не хотите смотреть на это дело в общегосударственном масштабе.
        Шабалин стал необыкновенно серьезным.
        - Ну, в этом вы ошибаетесь, - проговорил он твердо и с укором в голосе. - Успехи в развитии народного хозяйства мне дороги так же, как и Петренко и вам. Научные споры совсем не означают личной неприязни. Мне нравится Петренко и самый стиль его работы - с размахом, с добросовестным изучением каждого факта. Но что касается его теорий, то некоторые из них представляются мне… Ну, хорошо, хорошо, - торопливо сказал директор. - Ведь вам, кажется, пора на испытания?
        - Между прочим, - заметил, уже уходя, Шабалин, - поведение Петренко со вчерашнего дня стало каким-то странным… Вы не находите? Или это мне так кажется?
        «Надо будет заняться ими вплотную, - подумал Губанов, когда Шабалин ушел. Что-то у них там, неладно».

* * *
        Сказочен подземный мир карналитовой шахты! Он поражает прежде всего своими яркими краскам. Такие краски не ожидаешь встретить под землей. Мозаика стен составлена природой из ромбических кристаллов разной величины и цвета. Сверкающие грани образуют причудливые молочно-белые, зеленые и красные узоры. Они меняют свои очертания при перемещении шахтерской лампочки. Константин Сергеевич с любопытством оглядел огромное подземное помещение. Его поразило необыкновенно раскатистое эхо, которое встречается лишь в пустых каменных гротах. В этом искусственном гроте, образовавшемся после выработки породы, должно было происходить очередное испытание. - Кон… стан… тин… Сергее… еее… вич!.. - раздалось из глубины грота. Шабалин, стоявший у входа, откликнулся и направился к светящимся точкам. У самой стены несколько лаборантов возились со странным электрическим аппаратом. Большой сигарообразный корпус прибора, покоящийся на массивном треножнике, бросал на стену продолговатую тень, не менее причудливую, чем сам прибор. Несколько проводов соединяло его с передвижной аккумуляторной подстанцией.
        - Готово, Константин Сергеевич! Можно начинать… Грот стал наполняться монотонным жужжанием. Шабалин вращал ручки регуляторов. Круглое отверстие экрана засветилось тусклым зеленоватым светом. Вот на зеленом поле появились какие-то смутные очертания. Изображение на экране становилось все более четким. - Смотрите! - обрадовано вскрикнул Шабалин. - Линия карналита: вот одна, две, три… О! Да его здесь много!.. - И совсем недалеко от нас! - заметил лаборант; не отрывавший глаз от боковой шкалы прибора. - Его загораживает слой каменной соли толщиной всего метра в три. Жаль, что эту выработку забросили. Да-а, какой мощный пласт!.. Но что это? Изображение на экране потускнело. Исчезли знакомые линии карналита, флюоресцирующая поверхность покрылась матовой дымкой. Сплошной зеленоватый туман! Опять неудача… - Выключить прибор! - с досадой скомандовал Шабалин. - Довольно… Прибор включали еще несколько раз, но с прежними результатами. Неожиданно внимание ученого отвлекла светящаяся точка, появившаяся у входа в грот. Кто-то медленно передвигался с шахтерской лампочкой в руках, затем остановился, словно в
нерешительности. Светящаяся точка оставалась неподвижной всего несколько минут. А затем вдруг запрыгала. Человек пустился бежать, но не к группе испытателей, столпившихся вокруг прибора, а к выходу из грота. В окружающей темноте трудно было узнать бегущего. Но вот на повороте мелькнул яркий отблеск. В свете его Шабалин различил приземистую фигуру Петренко.

* * *
        Директор искал Петренко. Шагая по длинным, извилистым штрекам, он часто останавливался, чтобы заглянуть попутно в различные уголки своего обширного подземного хозяйства. Всюду горел яркий электрический свет. Пробегали поезда вагонеток, груженых разноцветной породой. В забоях деловито стрекотали врубовые машины. Они резали камень острыми зубьями, расположенными на бесконечной цепи. Как пулеметы, стучали отбойные молотки. Длинными сверлами вгрызались в сверкающий камень электродрели. Позже в просверленные отверстия будет заложен аммонит, чтобы взорвать, превратить в блестящие брызги массивы карналита и каменной соли. Разнообразные машины помогали горнякам разбить, раскрошить на части крепкую кристаллическую породу и сделать ее удобной для транспортировки наверх. В одном из далеких штреков, где разработка уже давно не производилась, должна была находиться группа Петренко. Губанов легко нашел это место, ориентируясь по карте. Но ученого на месте не оказалось. Лаборанты объяснили, что их руководитель заходил сюда, несколько раз, но каждый раз исчезал неизвестно куда. - Он чем-то очень взволнован, -
заявил Губанову один научный сотрудник. - Мы, никогда не видели его в таком возбужденном состоянии, - добавил другой. Губанов пожал плечами. Он попросил передать Петренко, что сейчас направляется к Шабалину и зайдет сюда на обратном пути. У входа в грот, где работала группа Шабалина, Губанов заметил какое-то темное пятно. Директор поднял фонарь: в углу притаился человек. Он скорчился на коленях у стены, прилаживая к ней что-то в виде ящика. Фонарь Губанова осветил знакомую приземистую фигуру. - Петр Тимофеевич! - воскликнул удивленно директор. - Что вы тут делаете? Петренко вздрогнул, выпрямился, все еще стоя на коленях, и, как показалось директору, загородил ящик. Шахтерская лампа в его руке погасла. - Тише… - прошептал он в темноте. - Одну минутку,… Губанов направил луч своего фонаря на Петренко. Тот, торопясь и нервничая, отсоединял от продолговатого ящика электрические провода. - Вы меня извините, - пробормотал он, засовывая обрывки проводов в карман и завертывая ящик в спецовку, которую он еще раньше снял с себя. - Я сейчас…
        Сунув ящик подмышку, Петренко побежал по штреку, пригибаясь, словно от большой тяжести.
        Директор, недоумевая, посмотрел ему вслед. Затем быстро направился в грот. - Ну, как? - спросил он, подходя к группе Шабалина.
        - Сначала было все хорошо, - ответил тот, вытирая носовым платком руки. Потом… все заволокло. Словно радиопомехи какие-то… Но откуда им здесь быть, под землей?

* * *
        - Попрошу вас, Николай Иванович, немедленно распорядиться насчет чая, взволнованно сказал Петренко, обращаясь к директору. - Иначе никаких разговоров и быть не может… Петренко был крайне возбужден. Шабалин с удивлением наблюдал за, своим коллегой. В маленькой уютной гостиной царил полумрак. Настольная лампа с зеленым абажуром оставляла в тени лицо ученого, шагавшего из угла в угол. - Как у вас успехи, Петр Тимофеевич? - спросил Шабалин, когда директор, вышел распорядиться насчет угощения. - У меня успехи? - ответил Петренко, круто останавливаясь перед ленинградцем. - Вы шутите? Вот у вас удача - это да! Есть с чем поздравить. Он вдруг крепко пожал руку Шабалина. Рука Петренко была сухая и горячая. - Я вас совершенно не понимаю, недоумевал Шабалин. - В последнее время вы говорите какими-то загадками. Загадка решена! Петренко щелкнул пальцами. - Теперь я знаю, кто это бродил под землей!
        В гостиную вошел директор. Вслед за ним внесли чай.
        - Так вот, насчет этих скрипов и шорохов, о которых я вам уже говорил начал Петренко, усаживаясь за стол. «Опять со своими таинственными звуками, подумал директор. - Что они ему покоя не дают?» - Много приходится слышать разных звуков с помощью подземной акустической аппаратуры… - продолжал Петренко. - А тут, представьте себе, как будто что-то немного знакомое… «Что это может быть?» думаю. Этакий характерный шорох с потрескиванием… Рассказ не столько интересовал директора, сколько беспокоил его. Глаза Петренко горели, как казалось директору, ненормальным, болезненным блеском. Его веселость тоже была какой-то подчеркнутой и неестественной. - Пейте чай, Петр Тимофеевич, - проговорил Губанов. - Остынет… - Ах, да, да! Чай… заторопился Петренко. - А вы почему не пьете? Затем, не говоря больше ни слова, он вытащил из бокового кармана несколько блестящих ярко-красных камней и принялся накладывать их в стакан. «Все! - мелькнуло в голове у директора. Рехнулся! Кладет карналит вместо сахара…» - Петр Тимофеевич… - кинулся к нему директор. Его остановил предупреждающий жест Петренко. - Тише! Одну минутку,
тише… - торжественно произнес он, отодвигая стакан с карналитом на середину стола. - Слушайте!
        Множество пузырьков начало бурно подыматься сквозь темнокрасную жидкость чая. Из стакана, где растворялся карналит, слышался треск, сливающийся в беспрерывное шипение.
        - Слышите? - торжествующе воскликнул Петренко. - Слышите? Что это такое?
        - Это вырывается из растворяющихся кристаллов так называемый микровключенный газ, - ответил директор.
        - Вот именно, - с воодушевлением перебил Петренко. - Частицы газа вкраплены в кристаллы и находятся там под давлением чуть ли не в несколько десятков атмосфер!.. Газ, попавший в кристаллы еще при образовании кунгурского яруса пермской системы, теперь вырывается наружу! Как только стенки ячеек, в которых он находился, стали тоньше от растворения, газ вырвался из многовекового плена. Вам ясно, Константин Сергеевич? - Не совсем, - проговорил Шабалин. - Вы не догадываетесь, почему у вас на экране появляется туманная дымка? Газ-то становится электропроводным! Ну, а вам, физику, остальное все должно быть ясно.
        - Вы хотите сказать… Шабалин остановился. Слишком неожиданной была подсказанная ему догадка. Под влиянием дециметровых волн в породе возникают ионные процессы и происходит разогрев газа. Газ, расширяясь, ломает стенки и разрушает кристаллы. Значит… не годятся дециметровые радиоволны для разведки в калиевых рудниках. Разрушение кристаллов - вот о чем говорит дымка, появляющаяся на экране, которая мешает исследованиям.
        Шабалин посмотрел на Петренко. Как наглядно и убедительно тот доказал, что прибор Шабалина в калиевых рудниках бесполезен! И этот жестокий удар был нанесен в присутствии директора, на совещании, созванном по требованию самого Петренко.
        - Я установил, - продолжал все тем же радостно-возбужденным тоном Петренко, - что характерный этот шорох возникает именно тогда, когда работает ваша аппаратура, Константин Сергеевич. Слышу шорох - бегу к вашему штреку, смотрю: работает. Выключен ваш аппарат - и шороха нет. Вчера подтащил портативный акустический прибор прямо к вашему гроту. Бегать уже был не в силах. Устал… Всю эту ночь просидел за вычислениями. Простите, я, может быть, кажусь вам немного странным… - Очень благодарю вас, - сухо проговорил Шабалин. - Вы уделили мне много внимания. Вы доказали, что применение моей аппаратуры в калиевых рудниках невозможно. Теперь мне не придется тратить время на решение безнадежной задачи. Шабалин резко поднялся из-за стола. Позвольте, товарищи, - заволновался директор. - Ссориться вы опять собираетесь, что ли? - Зачем ссориться? Из-за чего? - закричал Петренко, вскакивая со своего места. - Константин Сергеевич. Дорогой! Разрешите мне расцеловать вас на радостях… Неужели вы не поняли еще? Да ведь перед нами открытие!.. И какое еще! Я очень рад, что помог в этом деле… Мощность передатчика мы увеличим
и… Понимаете? Петренко направился к Шабалину с широко распростертыми объятиями. И вдруг Шабалин с радостным криком бросился навстречу. - Ионизация газовых ячеек… А я-то, дурак! - кричал в восторге Шабалин. - Значит, чем больше мощность, тем гуще дымка, тем энергичнее разрушаются кристаллы. Петр Тимофеевич, дайте я вас поцелую! «Ну, теперь оба они с ума сошли, кажется», подумал директор.

* * *
        В подземном гроте слышался стук металлических инструментов, хруст шагов. Заканчивалась установка нового, очень мощного прибора. - Волнуетесь? - тихо спросил Петренко, подходя к Шабалину. Вместо ответа Шабалин взял его под руку. - Будем бороться вместе, - проговорил он. - Какие бы ни были первые результаты - не отступать! Вы мне доказали, что и неудачи много открывают. Начало не предвещало ничего хорошего. После того как аппарат был приведен в действие, на стене появилось голубое пятно, озарившее грот слабым мерцающим светом. Прошло несколько минут. Голубое пятно потускнело. От стены отвалилось несколько мелких кусочков - как будто осыпалась штукатурка.
        Это было совсем не то, чего ждали ученые.
        - Укоротим волну, - предложил Шабалин. - Опять начались неудачи в этом заколдованном гроте!
        Он подошел к аппарату и стал вращать рукоятку настройки. Яркость светового пятна увеличилась. Вот она засверкала ослепительно голубизной. Несколько крупных кусков выпало из середины пятна. Шабалин еще повернул рукоятку. И друг стена, на которую было направлено излучение дециметровых волн, стала расплываться на глазах у зрителей. Шипели лопавшиеся кристаллы. Казалось, тысячи невидимых острых игл впивались в породу. В том месте, где сияло голубое пятно, стена рассыпалась, расползалась. Шабалин приник к аппарату. Голубоватое светящееся пятно пришло в движение. И всюду, куда падал луч, стена подземного грота оживала. Мощный поток дециметровых волн, во много раз более сильный, чем тот, который применял раньше Шабалин для геологической разведки, нагревал микровключенный газ. Миллиарды газовых пузырьков ломали свои ячейки, вырываясь наружу. Разорванные изнутри кристаллы рассыпались в песок. Это было феерическое зрелище. Невидимый радиолуч долбил твердую породу быстрее, чем врубовые машины и отбойные молотки, безопаснее, чем аммонит. Директор подошел к стоявшим рядом ученым и положил руки им на плечи. - А
ведь я думал было… сказал он улыбаясь, - что у вас в смысле товарищеских отношений не все ладилось. А оказалось что у вас творческое соревнование. Шабалин щелкнул выключателем. Голубое пятно погасло. Прекратилось жужжание прибора. В наступившей тишине слышно было тихое потрескивание - точно угольки в глохнувшем самоваре. Остывающие в глубине кристаллы кое-где продолжали еще лопаться.
        Петренко подошел к стене и приложил к ней ухо.
        - Ну как, шуршит? - весело спросил директор. - Шуршит! - ответил Петренко. - Слышите?
        Слабый шелест, как замирающая нота, медленно угасал под сводами подземелья.
        ЭЛЕКТРИЧЕСКИЕ СНАРЯДЫ
        Каждый удар, равномерно отбивавший секунды, подчеркнуто гулко разносился под опустевшими сводами старинного институтского здания. Раньше этот привычный стук никому не казался таким громким. Он терялся в говорливом шуме студенческой толпы. И только на закате хлопотливого дня, отражаясь многократно от высоких сводов бесконечных коридоров, он дополнял ту неуловимую торжественность, которой была наполнена вечерняя тишина старого здания. Теперь же тикающие электрические часы, расположенные почти во всех комнатах Ленинградского Политехнического института, вечером, ночью, утром и днем были единственным напоминанием о жизни. Всюду лежала пыльная тень недавней и спешной эвакуации.
        Но в одной из комнат часы не могли властвовать безраздельно. Она не была пуста, как остальные. Ее по-прежнему наполняли сложные физические приборы.
        В комнате находился человек. Лучи заходящего солнца красным пятном ложились на светлые волосы девушки. Однако Зоя (так звали эту девушку, дочь профессора Леонтьева) старалась спрятаться в тень, наклоняясь над низким лабораторным столом. Она вся ушла в строгую напряженность наблюдения. На флюоресцирующем круглом экране, находившемся перед ней, мерцали синие бегущие волны, все время менявшие свои причудливые формы. Девушка работала с катодным осциллографом - чудесным, живым воплощением высокой поэзии современной электронной техники.
        Можно ли любоваться фантастической игрой синего узора, волнующегося на дымчатом белом экране, не интересуясь удивительной тайной процессов, протекающих в этом приборе? В нем работает буря мельчайших электрических зарядов - электронов. Они вырваны высоким потенциалом из раскаленной металлической нити и мчатся B пустоте стеклянной колбы в виде узкого луча, бомбардируя флюоресцирующий матовый экран. Именно этот электронный луч, способный быстро следовать за малейшими изменениями электрического поля, передвигаясь, рисует, подобно карандашу художника, на светящемся от его прикосновения экране синие штрихи. Катодный осциллограф - это сказочные очки физика. Через них он смог увидеть самые сложные, самые быстрые электрические процессы, невидимые, неощутимые и ранее известные только математически, умозрительно…
        Девушка внимательно следила за круглым экраном, прислушиваясь к стуку часов, и что-то записывала карандашом в тетради через равные промежутки. Ее молодое и энергичное лицо выражало усталость.
        Неожиданно внимание девушки резко обострилось. Она замерла на месте с поднятым карандашом в руке, пристально вглядываясь в прибор.
        Непонятное и странное изображение начало появляться на круглом экране. Оно росло, постепенно увеличиваясь, заполняя собой все видимое пространство. А вслед за этим снаружи донесся высокий улюлюкающий свист, проникший в лабораторную комнату через заклеенные накрест бумагой, большие институтские окна.
        Девушка озабоченно приподнялась со своего места. Однако она все время продолжала следить за показаниями прибора, не спуская с него тревожного взгляда. Она видела, как исчезает странный рисунок, а вместе с ним удаляется и высокий пронзительный звук.
        Долго еще прислушивалась Зоя. Она внимательно наблюдала за экраном, стараясь разобраться в случившемся. Но все было напрасно. Осциллограф работал по-прежнему. Непонятное, встревожившее ее явление исчезло вместе со звуком и уже больше не повторялось.
        Немного взволнованная, девушка посмотрела на часы, чтобы заметить время, и принялась подробно записывать свои наблюдения в обыкновенную ученическую тетрадь, лежавшую перед ней на столе.

* * *
        Когда осенние серые сумерки завладели огромным институтским парком и тучи черных галок с шумом заканчивали свой привычный спор, перед тем как устроиться на ночь, к большому жилому корпусу, расположенному почти в центре парка, медленно подошел высокий красноармеец в новой шинели. Он внимательно осмотрелся, прежде чем войти в парадный подъезд. Кругом было пусто. Да и само здание казалось совершенно безлюдным. Галки проводили входившего в дверь красноармейца громким хлопаньем крыльев и разноголосым шумом.
        Перед дверной дощечкой, слабо освещенной синей лампочкой, красноармеец остановился в нерешительности. «Профессор Леонтьев Петр Никанорович», было выгравировано на ней размашистым почерком. От нажатия кнопки глухо, где-то вдали, задребезжал звонок. Но тишина лестничной клетки не нарушалась больше ничем. Никто не собирался открывать обшитую черной клеенкой большую массивную дверь.
        Красноармеец постоял некоторое время в раздумье и медленно направился к выходу в парк. У одной из входных дверей в главный корпус института шла напряженная работа. Из урчащих и медленно маневрирующих автомашин, озаренных пучками синего света, пробивавшегося сквозь узкие щели фар, торопливо выгружались громоздкие ящики. Слышался скрип дверных пружин, отрывистые слова команды и обычные при переноске тяжестей глухие шаркающие шаги. Это прибыла первая партия медицинского оборудования. Главный корпус занимался под госпиталь.
        Долго стоял высокий красноармеец, наблюдая за происходящей разгрузкой. Если бы Зоя Леонтьева, только что покинувшая свою лабораторию и возвращавшаяся домой, пошла по центральной аллее, а не по узкой тропинке, сокращавшей ее путь, то она обратила бы внимание на этого человека, притаившегося у дерева. Но девушка прошла в стороне, глубоко занятая своими мыслями.
        Быстрой и уверенной походкой направился красноармеец к входу в институт. Он прошел мимо работающих людей и очутился в одном из длинных боковых коридоров. Пробираясь в темноте и поминутно освещая электрическим фонариком шеренгу дверей, он старался разобрать прибитые над ними крохотные таблички с номерами. У одной из них красноармеец остановился прислушиваясь. Через некоторое время к доносившемуся издалека слабому шуму разгрузки прибавились новые звенящие звуки, собранные и усиленные пустым коридором.
        Незнакомец осторожно открывал дверь, подбирая ключи.

* * *
        Резкий и продолжительный звонок заставил вскочить Зою с постели. По установившейся у ленинградцев привычке она ложилась, не раздеваясь, на случай тревоги. - Мне нужна товарищ Леонтьева! - послышался за дверью звучный голос.
        В прихожую вошел лейтенант.
        - Разрешите представиться, - проговорил он, снимая фуражку. - Лейтенант Ковалев… Я к вам по следующему вопросу… Мне поручено разыскать вас и договориться относительно эвакуации оставшегося оборудования лаборатории вашего отца. Вы, надеюсь, поедете с этим же эшелоном? Совершенно непроизвольно у Зои опустились руки. Слово «эвакуация», очень простое и ожидаемое ею уже несколько дней, показалось теперь каким-то новым и преждевременным. - Вы знаете… - проговорила она немного неуверенно. - Я, кажется, сейчас не могу… И оставшееся оборудование тоже увозить нельзя…
        - Это! Почему же? - удивился лейтенант. - У меня есть распоряжение. Вот, пожалуйста, документы…
        - Во всяком случае, - продолжала Зоя, рассматривая поданную лейтенантом бумагу, - мне необходимо задержаться здесь еще хотя бы на несколько дней. Дело, видите ли, в том… я даже затрудняюсь вам объяснить… Сегодня вечером мною замечено очень странное явление… Мне нужно будет разобраться в этом. У меня есть подозрение, что… Зоя остановилась на полуфразе. Слишком смутные были эти подозрения, и стоило ли о них говорить мало знакомому человеку!
        - Если вы можете, - предложил лейтенант, - то хорошо бы сейчас осмотреть оборудование. Мне необходимо получить представление о количестве и размерах приборов.
        Вскоре они шли по парку, направляясь к главному корпусу. - Вы думаете, мне самому легко покидать Ленинград? - говорил по дороге лейтенант, как бы успокаивая свою спутницу. - Если б вы знали, как трудно! Вот один мой товарищ…
        Лейтенант не успел договорить, так как девушка неожиданно вцепилась в его руку. - Смотрите… - прошептала она, указывая рукой по направлению темневшей впереди громады здания. - Вы видите?…
        - Нет, не вижу… - глухо ответил Ковалев останавливаясь.
        Поднявшийся слабый ветер оживил редкие листья темных деревьев. Парк наполнился легким осенним шумом.
        - Вон в том крайнем окне… - продолжала Зоя, - то появляется, то исчезает свет… Теперь видите? - Да… Вижу… Но почему это так вас встревожило? Кто-то бродит по комнате, где помещается наша лаборатория… Это свет электрического фонарика… А дверь заперта и ключ у меня… - проговорила Зоя, увлекая лейтенанта вперед. - Надеюсь, у вас там не хранится ничего секретного? - тихо спросил лейтенант, когда они уже находились в полутемном институтском коридоре. К лаборатории старались подойти бесшумно. Лейтенант попытался открыть дверь резким рывком, но она оказалась запертой.
        - Ключ!.. - шепотом проговорил Ковалев. Однако дверь не открывалась и ключом. - Этого никогда не было раньше, - тихо заговорила Зоя. - Дверь всегда открывалась очень легко. Возможно, в замке ковырялись отмычкой и сломали его… Наконец после долгих усилий щелкнул замок, и тяжелая дверь со скрипом открылась.
        Лейтенант не сразу вошел в комнату. Он долго освещал лучом своего карманного фонарика все отдаленные углы, тщательно присматриваясь к причудливым теням, падающим от физических приборов.
        В комнате не было никого. - Вот видите! - сказал лейтенант, помогая девушке опускать светомаскирующие шторы. - Вы зря волновались. Наверно, перепутали окна.
        Зоя хотела ответить, что расположение окон знакомо, ей еще с детства и ошибиться она не могла. Как вдруг, замерла на месте совершенно неподвижно.
        На дворе тихо шумел поднявшийся ветер. Четко стучали стенные часы, отбивая секунды. А откуда-то издалека слышался высокий. Нарастающий улюлюкающий свист.
        - Что это за звук? - спросила девушка, подходя к лейтенанту. - Это, кажется… снаряд, - ответил Ковалев. - И, по-видимому, крупного калибра. Вы разве не знаете, что немцы с прошлого вечера начали артиллерийский обстрел нашего района? - Я так и предполагала, что это снаряд… Я еще вечером слышала этот свист… Но, объясните мне, что это значит? Это не может быть обыкновенным артиллерийским снарядом… - быстро заговорила Зоя. Не дожидаясь ответа, девушка кинулась включать рубильники на распределительном щите, и уже через несколько секунд синие зигзагообразные черточки забегали на круглом экране осциллографа.
        - Что вы собираетесь делать? - спросил удивленный лейтенант. - О каком необыкновенном снаряде вы говорите?
        - Одну минуточку, прошу Вас… - ответила Зоя, с напряжением следившая за работой прибора. Лейтенант осторожно, стараясь не шуметь, приблизился к девушке.
        - Что это все значит? - опять попробовал спросить он, всматриваясь в флюоресцирующую поверхность экрана.
        В это время сквозь шум ветра опять послышался знакомый улюлюкающий свист пролетавшего снаряда. Лейтенант увидел, как мерцающие синие черточки на экране начали быстро менять свою форму, замысловато изгибаясь и разрастаясь во все стороны. Резкие и высокие штрихи появились мгновенно, на какую-нибудь долю секунды заполнили собой весь экран, а затем изображение сразу исчезло. Откуда-то издалека послышался грузный и глухой взрыв. - Товарищ Леонтьева! - забеспокоился лейтенант. - Вам необходимо спуститься в бомбоубежище. Наш район под обстрелом.
        Но девушка опять ничего не ответила. Как зачарованная, смотрела она на экран. - Вы видели?… - прошептала она, как бы очнувшись.
        - Я не понимаю, что вас так встревожило? - ответил лейтенант. - Вы, кажется, говорили о каком-то необыкновенном снаряде… - Да… да… снаряды необычные… простые снаряды не могли бы так влиять на мою осциллографическую установку… Мы обнаружили полет снарядов, несущих огромный электрический заряд… Тут существует какая-то тайна… Немцы применили новое оружие, быстро заговорила взволнованная девушка. Пораженный лейтенант долго смотрел на нее, соображая, насколько серьезно можно отнестись к такому заявлению. Он видел, как Зоя принялась что-то беспокойно искать на столе. Она открывала ящики в письменном столе, шарила на полу. Но поиски, очевидно, были напрасны. - Здесь на столе я оставила свою тетрадку с записями, - проговорила она, обращаясь к лейтенанту. - Сейчас тетрадки нет. Она исчезла…

* * *
        Когда темнобагровые краски холодного осеннего утра появились на горизонте и предрассветная дымка тумана, покрывавшая пустые поля, стала более светлой, можно было видеть, как с остановившейся на дороге грузовой машины спрыгнул высокий красноармеец в новой шинели. Он долго осматривался и, наконец, выбрав нужное направление, быстро зашагал в сторону от дороги.
        Вдали почти беспрерывно грузно ухали орудия. Канонада часто сливалась в глухой продолжительный рев, порой уступая место раздельным, беспорядочно следовавшим один за другим раскатисто-громким ударам.
        Красноармеец изредка останавливался и оглядывался назад. Там, на фоне уже посветлевшего неба, неясно вырисовывались темные силуэты далекого города, над которым возвышался огромный золотой купол и две тонкие палочки шпилей. Это был Ленинград. - Кто идет? Пропуск… - раздался голос часового, стоявшего у ограды из колючей проволоки.
        Высокий красноармеец предъявил часовому бумажку. Тот долго вертел ее в руках, тщательно рассматривая с обеих сторон.
        - Пройдите, - наконец сказал он и отодвинул щеколду калитки. На небольшом пространстве, огороженном колючей проволокой, не было видно ничего, что могло бы резко броситься в глаза. Кое-где, в разных местах, немного выделялись над землей плоские возвышения, свидетельствовавшие о том, что там были землянки. В одну из них спустился по узкой деревянной лестнице прибывший. Он осторожно стал пробираться среди сложных электрических приборов, расположенных в подземном помещении. Сняв шинель, красноармеец уселся за стол и принялся делать отметки на лежащей перед ним десятиверстной карте.
        Увлеченные напряженной работой, люди почти не обратили внимания на вновь прибывшего. Лишь один сержант, стараясь не шуметь, поднялся со своего места и подошел к красноармейцу.
        - Ну, как? Был в Политехническом? - спросил он шепотом, наклонившись к самому уху.
        - Был… - тихо ответил красноармеец.
        - Обнаружил?… - Сейчас не время… Расскажу позже… Надо доложить начальнику Дверь отворилась, и в помещение быстро вошел подполковник. Товарищ Крихалев! Почему нет сведений с шестого участка? - проговорил он, остановившись у входа.
        Маленького роста, немного сутулый капитан, вскочивший со своего места при входе начальника, сделал несколько шагов вперед.
        - Разрешите доложить, товарищ подполковник, - начал он. - Сводка подвергается дополнительной обработке. Сегодня ночью, в 2 часа 38 минут, зарегистрирована новая группа снарядов…
        - Зайдете ко мне через двадцать минут со всеми материалами, - пробасил подполковник и скрылся за дверью. Капитан Крихалев подошел к одному из аппаратов и уселся на табуретку. Тишину в землянке нарушало лишь равномерное жужжание приборов.
        Внимательно вглядывался капитан в освещенную крохотной электрической лампочкой горизонтальную панель над его аппаратом. По ней беспрерывно ползла широкая бумажная лента, перематывающаяся с одного барабана другой. Несколько тонких чернильных линий, которые прибор чертил автоматически, медленно появлялись на ленте.
        - Товарищ капитан! Разрешите доложить… Крихалев повернул голову и увидел перед собой недавно прибывшего в землянку красноармейца.
        - Докладывайте. - Рядовой Озеров прибыл из Ленинграда, где выполнял ваше поручение.
        - Ну, и какие результаты?…
        Но красноармеец ничего не успел ответить. Из прибора послышался легкий шуршащий звук. Капитан немедленно повернулся к аппарату. Застыл на месте и красноармеец Озеров, впившись глазами в ползущую ленту. Одна из чернильных линий сделала резкий скачок. За ней последовали и другие. Через несколько секунд бумага покрылась зигзагами, пересекавшими иногда друг друга. Затем колебания линий стали уменьшаться, и из аппарата потянулась лента с ровными, параллельно расположенными черточками.
        Крихалев посмотрел на часы и обрезал ножницами ползущую бумагу. - Срочно расшифруйте, товарищ Озеров… - сказал он. - О результатах поездки доложите потом.
        - Опять, кажется, по Ленинграду! - громко добавил он, подымаясь с места. На этот раз, видно, очень крупного калибра. Крихалев направился к выходу, провожаемый тревожными взглядами работавших у приборов людей. В подземной комнате опять стало тихо. Здесь находился звукометрический пункт. Это было сердце звуковой артиллерийской разведки осажденного города. Отсюда при помощи десятков чувствительных звукоприемников, микрофонов, расположенных в поле и соединенных проводами с регистрирующими приборами, велось наблюдение за звучанием пролетавших снарядов. В землянках находилась аппаратура, позволявшая определять по звуку местоположение неприятельской артиллерии. На движущейся бумажной ленте последовательно отмечалось тонкими чернильными зигзагами прохождение снаряда над тем или другим микрофоном. Измерения полученных кривых и вычисления позволяли установить точку на карте, откуда был пущен вражеский снаряд. Звукометрическая разведка, уже давно существовавшая во всех армиях, довольно точно указывает расположение стреляющих неприятельских орудий. Бессмысленный варварский обстрел Ленинграда начался недавно.
С сознанием большой ответственности работали люди звукометрического пункта. Красноармеец Озеров, только что получивший задание, низко склонился над своим столом, изучая бумажную ленту, на которой было зарегистрировано прохождение нового снаряда. В землянку возвратился капитан Крихалев. Он принялся налаживать свой аппарат, вставляя в него новую ленту. Скоро журчание его машины слилось с общим равномерным шумом, производимым остальными приборами. Неожиданно Крихалев заинтересовался поведением красноармейца Озерова, сидевшего к нему спиной. Капитан стал все чаще посматривать в его сторону. Вначале ему показалось, что Озеров слишком много глядит по сторонам и следовательно не торопится с выполнением срочного задания. Затем он заметил, что красноармеец вытащил из кармана смятую ученическую тетрадь и принялся ее внимательно читать. Все это необыкновенно удивляло капитана. До сих пор красноармеец Озеро, бывший студент Ленинградского политехнического института, работавший при звукометрическом пункте вычислителем, служил примером дисциплинированности и подчеркнуто-аккуратной исполнительности. Несколько дней
тому назад он предложил начальнику пункта отпустить его в Ленинград, с тем, чтобы получить из лаборатории, где он раньше работал, измерительные приборы, в которых временно ощущался большой недостаток. И вот сегодня, вернувшись из командировки, он держит себя очень странно.
        Но то, что произошло дальше, окончательно поразило капитана.
        Тихо и однообразно жужжали моторчики звукометрических машин. Иногда совсем приглушенно доносилась в землянку далекая артиллерийская канонада. Вдруг раздался громкий звук резко отодвигаемой и падающей табуретки.
        Капитан увидел, как красноармеец Озеро быстро поднялся со своего места, держа в руках ученическую тетрадь, и, продолжая смотреть на нее широко открытыми глазами, бросился к выходу…

* * *
        По тротуару одной из центральных ленинградских улиц почти бежала Зоя Леонтьева, аспирант Ленинградского политехнического института. Прохожие останавливались и, недоумевая, глядели ей вслед. Кроме взволнованного вида девушки, их интересовала одна маленькая подробность, которую, по-видимому, совершенно не замечала сама девушка. За ней явно неуклюже и неумело следил низкого роста ефрейтор, одетый в потрепанную серую солдатскую шинель. Сурово выглядела улица осажденного города. Нужно представить себе серое осеннее небо, мелкие капли влаги, почти висящие в воздухе, и блестящие от них гранитные фундаменты зданий. В разных, порой самых неожиданных местах регулируются моторы боевых самолетов. Тревожно разносится их гул, то возникающий громко, то медленно умолкающий. Люди, идущие вдоль тротуаров, торопливы и хмуры. Их лица особенно сосредоточенны. А над всем этим царит равномерный и глухой стук метронома, раздающийся изо всех уличных репродукторов. Медленен и как будто торжествен ритм этих ударов. Он проносится над городом, как бы управляя размеренностью его жизни. Ленинградцы привыкли к нему. Он как бы
неотъемлем от забот дневной суеты и от напряженной тишины продолжительной ночи… Спокойный и медленный стук всегда говорит о том, что город-боец зорко стоит на страже. Но если тоскливый вой сирены, пробегающий по всей гамме, начиная от низких до самых высоких тонов, возвещает о приближении воздушной опасности, то вслед за ним возникает уже частый и нервный стук метронома. Город меняет свой пульс. Он начинает биться усиленно, быстро, как в напряженном организме, готовом к борьбе не на жизнь, а на смерть…
        Зоя остановилась у подъезда большого здания. Тотчас же остановился невдалеке и ефрейтор, следовавший все время за ней. Когда девушка скрылась в дверях, он медленно перешел на противоположную сторону улицы и принялся с сосредоточенным видом скручивать из газетной бумаги длинную козью ножку.
        Сжимая в руках пропуск, Зоя торопливо поднялась по широкой мраморной лестнице и скоро очутилась в просторном кабинете, обставленном мягкой кожаной мебелью. - Прошу садиться. Я вас слушаю, - раздался из-за стола добродушный голос.
        Девушка заговорила быстро и энергично, нервно вертя в руках и без того измятый пропуск.
        - Вы говорите, - сказал генерал, внимательно выслушавший ее объяснение, что это не могут быть обыкновенные снаряды? Так-так… Интересно… - Безусловно! - горячо продолжала девушка. - Моя установка, предназначенная для изучения электрических напряжений в атмосфере, не в состоянии реагировать на приближение обыкновенных снарядов. Это совершенно ясно… - Так-так… И что же вы предполагаете? - Можно предполагать все, что угодно, - продолжала девушка. Для меня ясно только одно: эти снаряды содержат в себе какое-то электрическое устройство… Может быть, немцы посылают нам… снаряды с автоматическим управлением или управляемые по радио… - закончила она робко. Генерал внимательно посмотрел на нее. - Что-то нам пока ничего не известно о таких снарядах… - медленно проговорил он. - Вот именно! Надо же принимать меры! - заволновалась девушка. Через несколько минут генерал провожал Зою к выходу из своего кабинета. - Так, значит, условились… - говорил он, пожимая ей на прощание руку. - Только смотрите, зря подвергать себя опасности не стоит… Бомбоубежище-то у вас там есть? - Ничего… Не беспокойтесь. Всего хорошего!..
- проговорила девушка, улыбаясь, и скрылась за дверью, Скоро на мокром от дождя тротуаре можно опять было видеть Зою Леонтьеву, быстро возвращавшуюся обратно. За ней по-прежнему следовал маленький ефрейтор, весьма неискусно выполнявший свою роль сопровождающего. Особенно трудно ему пришлось, когда девушка села в трамвай. Он еле успел вскочить в тот же вагон. Ефрейтор не оставил ее и тогда, когда трамвай остановился у парка, где находился Политехнический институт. Стараясь быть незамеченным, шел он за ней по песчаным аллеям, то ускоряя, то замедляя шаги. Вдруг резкий оглушительный грохот ошеломил Зою с необыкновенной силой. Девушка свалилась на мокрую траву, инстинктивно схватившись руками за голову. Синие, быстро чередующиеся круги поплыли у нее перед глазами. Сквозь назойливый, звенящий в ушах шум послышался совсем недалекий, протяжный человеческий крик. «Что это такое? Неужели я ранена?…» смутно промелькнуло в голове у Зои. Подняться ей удалось с большими усилиями. Она увидела сзади себя облако черного дыма. Оттуда слышался тяжелый и приглушенный стон. «Это снаряд», пронеслось у нее в сознании.
Когда дым немного рассеялся, можно было разглядеть, что вблизи разбитого дерева лежит на животе маленького роста человек в длинной, разорванной во многих местах и красной от крови шинели. Вся испачканная кровью, тащила Зоя повиснувшего у нее на плече и еле передвигавшего ноги раненого ефрейтора.
        Совсем недалеко продолжали через равные промежутки рваться снаряды. Они пронзительно свистели, улюлюкали, а иногда проносились над головой со страшным ревом. Вблизи никого не было видно. Обычно в таких случаях люди прятались в бомбоубежища или плотно прижимались к стенам. Наконец у самого входа в институтское здание обессилевшую девушку встретили два красноармейца. Они бросились ей на помощь и бережно приняли на руки стонущего человека.
        - Вот беда-то какая!.. - услышала Зоя сожалеющий голос одного из красноармейцев. - Положить-то некуда! Госпиталь еще не развернут. Врачей поблизости нет. Куда же мы его понесем? А?…
        - Несите его ко мне наверх, - проговорила Зоя и быстро зашагала вперед, указывая путь. Длинный институтский коридор гулко отозвался на тяжелые приглушенные стоны. Перед дверью в свою лабораторию девушка удивленно остановилась. У входа стоял часовой, глядевший на ее испачканное кровью пальто немного подозрительно. - Вы куда, гражданочка? - Мне сюда. Это моя лаборатория! Я здесь работаю, - ответила Зоя. - Предъявите документы!
        Зоя протянула ему свое старое институтское удостоверение.
        - Леонтьева… Все в порядке. Можете открывать дверь. - проговорил часовой. - А кроме вас, никого не приказано сюда пускать… В это время красноармейцы осторожно поднесли к дверям раненого. - Тут вот только что ранило снарядом товарища, - обратилась к часовому Зоя. - Нужно сделать перевязку. У меня там есть санитарная сумка.
        - Вот уж не знаю… Приказано только вас… Конечно, человек раненный… это видно.
        - Да кто вам приказал? Кто вас сюда поставил? - заволновалась Зоя. Поставил меня сюда лейтенант Ковалев, - ответил боец. - Он же дал мне соответствующую инструкцию. Зоя поняла, что спорить бесполезно. Она прекрасно знала всю строгость воинского устава. В углу коридора, у окна, с помощью красноармейцев, притащивших снизу матрац, было устроено ложе для раненого. Преодолевая усталость, девушка принялась за перевязку. Раненый немного успокоился. Он долго смотрел на Зою тусклым и печальным взглядом, тяжело дыша и облизывая языком засохшие губы. Начинало темнеть. Далеко в конце коридора показались два санитара с носилками. Они шли, громко стуча сапогами и разговаривая на ходу. Как заметила Зоя, их появление вызвало улежавшего на полу ефрейтора какое-то беспокойство. Он делал видимые усилия, чтобы подозвать ее к себе. Девушка поднялась со стула и наклонилась над раненым. Она внимательно стала, прислушиваться к его слабому шепоту. Но ей удалось разобрать лишь невнятные обрывки фраз: - …За вами… следили… Вы хороший человек… Спасибо… Будьте осторожны… Я, наверно, умру… О-o-ой!..
        Дальше раздался глубокий стон, раненый закрыл глаза, и его лицо исказилось от боли.
        Подошли санитары. Тревожно смотрела Зоя вдоль коридора, провожая взглядом удаляющиеся носилки. Странные слова умирающего звучали у нее в ушах.
        «За вами следили… Будьте осторожны…» Что все это значит?» думала Зоя. Она вспомнила о свете карманного фонарика, виденном в окнах лаборатории, и об исчезновении тетради.
        Девушкой овладело смутное чувство нависшей опасности.

* * *
        Перед начальником звукометрического пункта стоял капитан Крихалев. Сейчас пятнадцать часов восемнадцать минут, - говорил он, глядя на ручные часы. - Если мы выйдем через четверть часа…
        - А где этот Политехнический институт? - перебил подполковник, подходя к плану Ленинграда, висевшему на стене. Он стал водить пальцем по карте. Двадцать три километра… потом еще восемь… по жалуй, успеете… Послышались тяжелые, быстро чередующиеся один за другим далекие залпы орудий. - Надо бы с собой взять еще трех человек, - проговорил капитан Крихалев, приближаясь к карте. - Возьмите… Конечно, возьмите! - согласился подполковник. - Вы наметили - кого? - Ну и дела!.. Надо же, чтобы так… - продолжал он, глядя на капитана. - Ну, действуйте! Давайте быстрее… Чего же вы стоите?
        Через несколько минут легковая машина, переваливающаяся на ухабах, плохо освещаемых узкими полосками синего света, выехала из-за колючей изгороди и направилась в сторону шоссейной дороги.
        Вскоре она уже неслась по шоссе полным ходом.

* * *
        Тревожной казалась теперь для Зои обстановка лаборатории. Тускло горела настольная электрическая лампочка. Она порождала на стенах причудливые длинные тени от стоящих на столе в беспорядке приборов.
        Девушка прислушивалась к малейшему шороху. На дворе опять поднялся сильный ветер. Изредка было слышно, как ворочается и тихонько покашливает дежуривший у дверей часовой.
        Зоя сидела у включенного осциллографа и следила за флюоресцирующим экраном.
        Уже зарегистрировано было восемь снарядов. Они пролетали иногда где-то вдали, а иногда проносились со страшным шумом и ревом, после чего следовал приглушенный взрыв, заставлявший дребезжать оконные стекла. С возможной точностью девушка вела наблюдения, записывая время и показания своего прибора.
        Громко стучали по стеклам крупные капли дождя, отрывистая барабанная дробь порой заглушала шум ветра.
        - Товарищ Леонтьева! - послышался голос часового, после того как раздался совсем близкий разрыв. - Может быть, вам лучше уйти в бомбоубежище? Что-то уж он взялся за наш район… Зоя поблагодарила часового и ответила, что уйти ей сейчас никак нельзя. Девушка заметила намек на какую-то закономерность в результатах своих наблюдений. С интересом смотрела Зоя на только что выписанную таблицу. «Нет, уходить сейчас нельзя», думала она про себя. В дверях, весь мокрый от дождя, появился лейтенант Ковалев. - 3oя Петровна! Что же вы тут сидите?… Это же просто безобразие! Идемте в убежище! Вдали зазвенели посыпавшиеся оконные стекла. - Я не могу сейчас прекратить наблюдения… Очень интересные результаты… - проговорила девушка, быстро записывая на бумаге очередное показание прибора. Послышались приближающиеся голоса и топот ног. Лейтенант направился быстро к дверям и вышел в тускло освещенный коридор. Он увидел группу военных. Это были люди, прибывшие из звукометрического пункта. - Куда вам, товарищи? - закричал лейтенант. Но ответа уже не последовало. Раздался страшный грохот, потрясший все здание.
        ….
        Лейтенант стремительно бросился в лабораторию. Освещая комнату электрическим фонариком, свет которого с трудом пробивался сквозь густую завесу пыли, он увидел страшную картину разрушения. Всюду валялись исковерканные физические приборы. Сквозь черные отверстия окон врывалась буря. Ветер носился по комнате, разгоняя едкий и удушливый дым. У опрокинутого стола, уткнувшись лицом в белые грудой обвалившейся штукатурки, неподвижно лежала на полу Зоя.
        Она продолжала судорожно сжимать в руке карандаш…

* * *
        - Да… В свое время эта история причинила нам много беспокойства, - продолжал генерал, нахмурившись. - Вы совсем ничего о ней не знаете? Сидевший перед ним полковник отрицательно покачал головой. - Кое-какие слухи у нас в Москве были, но уж очень противоречивые, - проговорил он задумчиво. Седой генерал-артиллерист чиркнул спичкой и, закурив папиросу, поднялся со своего места. Лучи яркого зимнего солнца, косо тянувшиеся от окна через весь кабинет, пронизали подымающиеся кверху клубы сизого табачного дыма. - Приходит ко мне девушка, - продолжал генерал, расхаживая по комнате. - Да вы, наверное, слышали о профессоре Леонтьеве? Так это его дочь. Ну, вот. Спрашиваю я ее что случилось? Оказывается, заметила, представьте себе, очень странное и необъяснимое явление… Нужно сказать, что у них в институте имелась установка, изготовленная перед самой войной, для изучения электрических напряжений в воздухе. Очень совершенный прибор. Построенный, как говорится, на основе новейших достижений науки и техники, а, по существу, сравнительно простой. Установили они на крыше несколько антенн, расположенных в строго
определенном порядке, и соединили их с катодным осциллографом. Малейшие изменения в электрическом состоянии атмосферы прекрасно наблюдаются с помощью этого прибора… Я, признаться, очень удивился заявлению девушки… Она мне говорит, что немцы не иначе как стреляют по Ленинграду какими-то особыми снарядами… электрическими. «Моя осциллографическая установка, - говорит, совершенно ясно указывает, что снаряды несут с собой огромный электрический потенциал. Не могут же обыкновенные снаряды хоть сколько-нибудь влиять на мои приборы?» - «Действительно, - думаю я. - Надо будет разобраться…» Теперь слушайте дальше. На одном из наших звукометрических пунктов работал вычислителем красноармеец Озеров. Николай Озеров.
        Генерал возвратился к столу и уселся на свое кресло.
        - Это бывший студент Политехнического института продолжал генерал. - Он много лет работал в лаборатории профессора Леонтьева. И вот, представьте себе… Посылают этого самого Озерова в командировку в Ленинград, для того чтобы он достал измерительные приборы, в которых ощущался временный недостаток. Приезжает он в Политехнический. Смотрит - опоздал. Ему говорят, что институт и все лаборатории уже эвакуировались. Госпиталь разворачивается. «Ну, - думает, - давай попробую попасть в помещение своей лаборатории. Может быть, там, что осталось из оборудования». Подходит к дверям лаборатории. Пробует открыть - заперто. Тогда он вспоминает, что ключ от его квартиры открывает этот замок. Заходит в лабораторию. «Удивительно, - думает, - почему они оставили столько аппаратуры?» Посмотрел - и ничего подходящего для звукометрической станции нет. И вот, собираясь уходить, он прихватил с собой тетрадь с карандашными записями, сделанными хорошо знакомым почерком Зои Петровны. «Дай, - думает, - возьму на память, а заодно посмотрю, чем они тут без меня занимались!» Ему и в голову не приходило, что Зоя Петровна еще не
уехала… Генерал, улыбаясь, посмотрел на своего слушателя. - Так вот, продолжал он через некоторое время, - возвращается Озеров в свою часть и начинает рассматривать взятую тетрадь. И что же он видит? Как раз заметки об этом странном явлении, наблюдавшемся Зоей Петровной! Начинает понемногу соображать. Видит - дело не совсем ладное… И, представьте себе, догадался!
        Ну ему, конечно, было куда проще, чем самой Зое Петровне. Он ведь все-таки работал по наблюдению за полетами снарядов…
        - И что же это оказалось? - с нетерпением спросил полковник. - Вы послушайте дальше… - продолжал генерал. - Получилось интереснейшее положение! Два человека, совершенно не сговариваясь, работают в одну и ту же ночь над одним и тем же делом. Озеров на звукометрическом пункте регистрирует и обрабатывает все данные о снарядах, пролетающих по направлению к Политехническому, а Зоя Петровна в это же самое время записывает показания своей установки, не обращая внимания на обстрел… - Ну, а снаряды-то действительно оказались электрическими? - опять переспросил полковник. - В том-то и дело… Да вы уж слушайте по порядку… Все это чуть было не кончилось весьма печально. Снаряд угодил в стену помещения, в котором работала Леонтьева. Девушка чуть было не поплатилась жизнью. Полтора месяца пролежала в госпитале!.. Попадание снаряда произошло как раз в тот момент, когда в Политехнический приехали люди из звукометрического пункта вместе с красноармейцем Озеровым. - Ну вот… Сверили записи… Видят - прекрасно совпадают. Даже направление полета можно определить по показанию осциллографической установки. Привезли с
собой все данные и карты. Тут им легко было сравнивать: направления по звукометрическим данным известны! Смотрят сигналы, показанные осциллографом. Намечают точки на карте. Сразу можно составить новую таблицу.
        Генерал поднялся со своего места.
        - Пойдемте-ка на минутку со мной, - проговорил он. - Я вам кое-что покажу. Они спустились этажом ниже и очутились в просторной комнате. На столах, установленных вдоль стен, виднелся целый ряд непонятных приборов. Возле работали люди, провидимому, занятые их сборкой и регулировкой. - Вот полюбуйтесь! - заявил генерал, указывая рукой на приборы. - Новая, недавно разработанная аппаратура для определения траектории неприятельских снарядов системы Зои Леонтьевой и Николая Озерова. - Позвольте, товарищ генерал, забеспокоился полковник. - Я ничего не понимаю. Снаряды-то действительно были электрические?
        - Какие там электрические!.. - ответил генерал. - Никаких электрических снарядов у немцев не было, а теперь уже и не буде. Все оказалось очень просто объяснимым. Осциллографическая установка, с которой раньше работала Зоя Петровна, прекрасно определяла направление самых обыкновенных снарядов. Видите ли, в чем дело: всякий: снаряд благодаря трению о воздух всегда наэлектризовывается высоким потенциалов. Вот его и обнаруживала аппаратура, предназначенная для измерения электрических напряжений в воздухе. Теперь понимаете, в чем дело?
        - Вот уже заканчивается первая серия, предназначенная для Ленинграда, продолжал генерал. - Работают приборы необыкновенно точно. Куда лучше звукометрической аппаратуры. Там, знаете, влияет на показания ветер. Приходится делать поправки. Потом скорость обработки полученных сведений при новой: аппаратуре быстрее. Пойдемте, я вас познакомлю с авторами этого изобретения. Генерал и его спутник вошли в маленькую комнату. У стола, заваленного грудой чертежей, стояли Зоя Леонтьева и Николай Озеров.

* * *
        В этот же день Зое предстояло еще раз мысленно вернуться к пережитым ею памятным осенним дням. - Зоя Петровна, вас кто-то спрашивает! Выйдя за дверь, девушка отшатнулась от неожиданности. Перед ней стоял низенького роста ефрейтор, которому она оказала когда-то первую помощь после ранения. Здравствуйте, товарищ Леонтьева! Насилу вас разыскал. Вы уж извините меня за беспокойство, - проговорил он смущенно. - Я пришел поблагодарить вас… Этого я не забуду никогда. - Спасибо, товарищ ефрейтор, за внимание… - проговорила Зоя, стараясь что-то вспомнить. - Скажите… Или мне это показалось, или вы говорили на самом деле… Вы говорили, что мне угрожает какая-то опасность… что за мной кто-то следит…
        Ефрейтор широко и простодушно улыбнулся.
        - Говорил… действительно… Ну, а как же?
        Зоя смотрела на него, ничего не понимая.
        - Как же! - продолжал ефрейтор. - Я же за вами и следил. Мне тогда лейтенант Ковалев поручил. «Я, - говорит, - у дверей в лабораторию часового поставлю, чтобы, значит, туда какие-нибудь диверсанты не забрались, а ты, будь так добр, ежели она куда пойдет, так значит, чтобы не одна». Лейтенант мне объяснил, что у вас вроде какого-то военного изобретения получилось, ну и надо быть внимательным на случай, ежели враги что-либо будут предпринимать. Одним словом, поручил мне вас охранять незаметно. «Ты - временно, - говорит. - Пока все наладится. А то, вот видишь, тетрадку с важными формулами уже украли». Девушке все стала ясно. Она еще раз крепко пожала руку ефрейтору. - Лейтенант Ковалев-то уехал сразу после вашего ранения, - продолжал он. - А мне без него больших трудов стоило вас разыскать. Да каждому объясняй - что и зачем… Когда ефрейтор ушел, Зоя вернулась в свою комнату и принялась за работу. На душе стало радостно и тепло. Ласковый солнечный свет, рассеянный матовой пеленой замороженных стекол, наполнял маленькую комнату. Но тогда это еще не был полный свет солнца. Над городом-героем висела
черная тень голодной блокады. В комнате было холодно. Девушка и ее старый школьный товарищ были одеты по-зимнему. Они работали окоченевшими руками.
        ИСТОРИЯ ОДНОГО ВЗРЫВА
        - Хотите, расскажу вам одну историю? Можно сказать, необыкновенный случай, - как-то предложил лейтенант Воронов. Это было в тот период, когда мы, работники исследовательского института, находились еще на казарменном положении. Перед тем как ложиться спать, мы часто собирались в маленькой уютной комнате, чтобы побеседовать на самые разнообразные темы. - Ну, что ж! Давайте, - ответил я. - Только что-нибудь посмешнее.
        Долговязый лейтенант, большой шутник и балагур, полез за портсигаром в карман и, стараясь быть серьезным, начал свой рассказ приблизительно так:
        - Территорию научно-исследовательского института, к которому я был прикомандирован, в начале войны, вы, может быть, знаете…
        Так вот… Вам только трудно будет себе представить, насколько уныло она выглядела после эвакуации. Всюду пусто. Валяется хлам. Полное впечатление разоренного гнезда.
        Оборудование уже отправлено. Люди тоже уехали. Оставались временно только я и механик Петя Янин - простой такой парнишка и замечательный товарищ.
        В то время мы уже не были сильно заняты. Упаковывали кое-какую мелочь, бродили по опустевшим корпусам, чтобы посмотреть, не осталось ли чего нужного, и ждали самолет для отправки. В общем, свободного времени у нас было много.
        Появилась у Пети в то время одна забава, если так можно выразиться. Собственно, из-за нее все это и произошло…
        Находился у нас неотправленным обыкновенный аппарат для записи звука на граммофонные пластинки. Сколько раз я говорил:
        - Петя, упаковывай аппарат в ящик. Придет неожиданно машина - задержишь ты меня с этим делом!
        А он возражает, клянется, что не задержит, и продолжает свое.
        Что же он с ним делал? Да очень простую вещь. Как только бывало услышит сигнал воздушной тревоги, так сразу микрофон вытаскивает на двор или высовывает в окно. Ну, а в это время, как вам известно… что обычно творится в атмосфере? Самолеты гудят, зенитки палят, бомбы воют и рвутся, можно сказать, иногда даже очень близко от нас. А он сидит себе у прибора и все эти звуки записывает на пластинку.
        Проделывал это довольно часто.
        - Хочу, - говорит, - оставить нашему потомству звуковую память об этих днях.
        Вообще, конечно, вещь интересная! Но только уж очень надоел он мне с этим. Воздушных налетов в то время было много, и чуть ли не после каждого из них показывает мне Петя пластинку. Это такой прозрачный диск…!
        - Вот, - говорит, - замечательная звуковая картина запечатлелась, товарищ Воронов. Кто здесь не остался, будет иметь полное представление. Хочешь прослушать?
        Ну, я обычно начинаю сердиться и опять напоминаю, чтобы аппарат был немедленно упакован.
        Особенно же надоедал он мне по вечерам, когда заставлял прослушивать свою коллекцию на электрическом граммофоне, с большим, очень мощным репродуктором. Звук получался настолько громкий, что в комнате создавалось впечатление настоящей бомбежки…
        Жили мы тогда в одной из комнат нижнего этажа корпуса «Б». Это очень старинное здание с бесконечными узкими коридорами, в которых можно даже заблудиться.
        Так вот, вся эта история начала разворачиваться на моих глазах именно там…
        Рассказ лейтенанта о происшествии на территории известного научно-исследовательского института заинтересовал нас, хотя ничего необыкновенного в нем пока не было.
        Мы пытались представить себе ленинградскую блокаду, пустующее здание института, расположенного на окраине города, и всю ту обстановку, о которой говорил Воронов.
        Убедившись в достаточном внимании к своему рассказу, лейтенант явно приободрился.
        - Как-то раз, во время воздушной тревоги, днем, - продолжал он, - я находился в одной из комнат на втором этаже этого самого корпуса «б» и смотрел в окно. Тревога, должен сказать, была какая-то липовая. Вообще, конечно, слышно было, как немецкий самолет гудит наверху своим характерным тоном. Но был он, возможно, очень высоко. Но был он из-за сплошной облачности не виден совсем. Зенитки молчат. Бомбы тоже не падают. В общем, не налет, а так себе, пустяк…
        Вдруг слышу, раздается издалека громкий, но очень уж странный взрыв. Даже не знаю, можно ли это назвать взрывом?
        Вообще различных взрывов и разрывов я наслышался очень много. Все их хорошо знаю и отличаю друг от друга. А здесь что-то совершенно необычное: непрерывные раскаты с воем и очень резким свистом. Одновременно замечаю, что где-то у нас в здании зазвенели осколки стекол. Должен сказать, что последнее обстоятельство меня даже расстроило. «С чего бы это? - думаю. - Фугасные бомбы падали совсем близко - и ни одного лопнувшего стекла во всем корпусе. А здесь - отдаленный взрыв, и вдруг лопнули…»
        Только хотел я пойти посмотреть, где это произошло, как в поле моего зрения появилось нечто новое.
        Представьте себе: полным ходом кувыркается сверху вниз германский самолет. Падает совсем недалеко от нас. Прекрасно в видно, что это бомбардировщик «юнкерс-88». И понятно, отчего он свалился. От одного крыла у него осталось только воспоминание, или, точнее выражаясь, небольшой кусок. «Так, - думаю я, - значит, оторвали тебе крылышко. Ну, что ж, туда тебе и дорога…»
        Отошел я от окна немножко в сторону - на случай, если при падения взорвется бомбовый груз. Только нет, слышу, самолет упал тихо. Посмотрел я опять в окно, вижу, лежит, голубчик, в поле. Народ уже к нему бежит, как полагается при таких обстоятельствах, и все такое прочее.
        «Тут, - думаю, - все протекает нормально. Пойду лучше посмотрю, где это у меня пострадали окна».
        Начал я ходить по комнатам и вижу, что всюду окна закрыты плотно и стекла в полной исправности. Так я мог бы искать еще долго, если бы не обратил внимания на то, что кое-где на полу валяются черепки от стеклянных матовых плафонов, прокрывающие электрические лампочки под потолком. Тут я вспомнил, что только что видел их совершенно целыми. «Как это они так сразу разлетелись?» думаю. При этом, представьте себе, непохоже, что они упали и от этого именно разбились. Кое-где на железной арматуре еще болтаются остатки, из чего можно заключить, что плафоны полопались наверху.
        Я, конечно, плохо разбираюсь в тонких физических явлениях, на тем не менее должен вам сказать, что для меня было очевидно одно обстоятельство. Не должны были от взрыва лопнуть эти самые плафоны, раз оконные стекла в комнатах оказались целыми. Они ведь соприкасаются с наружным воздухом, и даже служат ему преградой, поскольку окна закрыты.
        «Удивительное дело, думаю, - даже не верится что-то».
        Еще раз посмотрел: окна совершенно целы.
        Я насчитал семь лопнувших плафонов в различных комнатах. Непонятным в этом деле казалось еще и то, что потрескались плафоны только определенной формы. Это такие плоские, с закругленными краями. А вот рядом, шары висят как ни в чем не бывало.
        Постоял я немного, подумал… и решил, что все это весьма забавно, но никакого серьезного значения, конечно, не имеет. Пошевелил осколки слегка сапогом, плюнул даже на них, затем потихонечку направляюсь вниз.
        Прихожу в нашу комнату, где мы жили. Только открываю дверь, как пожалуйста! Навстречу мне - Петя. Опять с новой граммофонной пластинкой!
        - Вот, - говорит, - совершенно своеобразный взрыв записался.
        - Да ну тебя - отвечаю. - Слышал я этот взрыв. У нас от него даже несколько плафонов лопнуло. А вот как немецкий самолет падал, ты, наверно, и не видел. Вот это было зрелище! Если бы ты не занимался своей дурацкой звукозаписью, тогда, может быть, тоже был бы свидетелем…
        В общем, начался наш обычный спор.
        В этот день вечером мы занимались у себя в комнате самыми обыкновенными делами.
        Освещение у нас было тогда довольно примитивное. В виде автомобильной фары с полуразряженным аккумулятором.
        Конечно, при таком тусклом свете ничего замечательного не сделаешь. Приходилось ложиться поэтому очень рано.
        Однако в этот вечер, представьте себе, как нарочно, спать совершенно не хотелось. Даже завидно мне стало, когда я услышал, как храпит Петя.
        Ничего больше не оставалось, как только прислушиваться к громкому постукиванию «городского сердца», - ну, иначе говоря, метронома, - всегда раздававшемуся из уличных репродукторов, когда отсутствовала радиопередача.
        Ох, уж это ленинградское сердце! Как хорошо оно мне запомнилось: можно сказать, на всю жизнь. Да и кто его не запомнил из тех, кто находился в то время в Ленинграде?
        В обычное время, когда нет тревоги, постукивал этот метроном очень медленно. Когда же объявлялась воздушная тревога, сразу начинал колотиться быстрее, как бы предупреждая: «не зевай!»
        А тут еще эту тоскливую картину дополняет вой ветра. Дело, как вы знаете, было глубокой осенью.
        Вдруг мне показалось, что наверху кто-то ходит.
        «В чем дело? - думаю я. - Охраны у нас в этом корпусе нет никакой. Двери все заперты. Кто же в таком случае туда смог sабраться?»
        Прислушиваюсь… опять подозрительный шорох.
        «Э-э-э, - думаю я. - Здесь что-то неладно. Придется пойти посмотреть…» Поднимаюсь. Беру с собой наган. Начинаю двигаться к дверям на цыпочках, помахивая руками для равновесия.
        Иду по совершенно темному коридору. Только изредка, когда луна выйдет из облаков, на полу появляются квадратные светлые пятна от окон.
        Зацепился за какой-то ящик. Гул пошел необыкновенный. Знаете, как это всегда бывает в пустых помещениях. Пришлось остановиться. Прислушиваюсь… Ничего не слышу, кроме собственного сопения, тоже отраженного многократно от стен и потому представляющегося мне сверхъестетвенно громким.
        Через некоторое время вдали что-то звякнуло.
        Ориентируясь на доносящиеся звуки шагов, постепенно добираюсь до второго этажа. Осторожно притаившись за углом коридора, вижу фигуру, на секунду появившуюся в лунном свете. Какой-то щупленький и сутулый субъект в черном пальто и роговых очках на носу. Кратковременный лунный проблеск не позволил мне рассмотреть его более детально.
        Вижу: вошел в одну из комнат и там копошится.
        Вы, конечно, прекрасно понимаете, что все это меня сильно заинтересовало. Кто такой? Что ему тут нужно?
        Через некоторое время выходит…
        Теперь для меня стало ясно, что он определенно что-то утащил. Замечаю: несет бережно в руках какой-то белый предмет, которого я не видал у него раньше.
        «Ну, - думаю, - это тебе не удастся…»
        - Гражданин! Ни с места! - кричу я зычным голосом и бросаюсь вперед.
        Он - от меня. Я - за ним. Погоня, должен вам сказать, была очень своеобразная.
        Гул от топота наших ног стоял невероятный… Темно… Рук своих не видно; только изредка замечаю, как что-то черное мелькает перед окнами. Он - по лестнице вниз, я - за ним. Расстояние между нами постепенно сокращается. Теперь я от него уже сравнительно близко.
        В этот момент оба мы попадаем в длинную полосу лунного света. И мне удается, наконец, рассмотреть предмет, находившийся у него в руках. Удивило это меня совершенно невероятно. Ну, как вы думаете, что это оказалось?
        Лейтенант посмотрел на нас загадочно и принялся закуривать новую папиросу.
        Никто не отвечал на его вопрос. Все с любопытством глядели на рассказчика, окруженного облаком табачного дыма. Не дождавшись ответа лейтенант продолжал:
        «Удивительное дело, - думаю я: - зачем ему это нужно? Почему бы не бросить! Ведь бежать-то ему весьма неудобно».
        К сожалению, долго думать мне не пришлось. На повороте я поскальзываюсь и падаю на пол.
        Поднимаюсь. Злоба нарастает ужасная. Стрелять нужно было, что ли?… Эх, чорт!
        А тут, слышу, хлопнула входная дверь. Это, значит, убегающий выскочил наружу. Ну, я, конечно, за ним. Только какое там может быть преследование! Очень малоэффективное!.. Сразу начинается густой парк. Луну окончательно заволокло тучами. В общем - удрал!
        Постоял я немного. Послушал. Ничего не слышно, кроме шума деревьев и тикания метронома… Оставалось только выругаться и запереть дверь с помощью подпорки из найденной тут же деревянной доски.
        Да. Неужели я не рассказал вам, что за предмет утащил этот тип?
        Представьте себе… несколько кусков стекла от разбитых плафонов!
        «Что такое? - думаю. - зачем они ему?»
        Слушатели улыбаясь, переглянулись.
        - Да… - продолжал лейтенант. - Просыпаемся мы, значит, утром и идем с Петей, чтобы осмотреть, так сказать, место ночного происшествия. Поднимаемся на второй этаж.
        - Может быть, он целый плафон украл? - говорит мне Петя, разглядывая черепки, лежащие на полу.
        Нужно сказать, что я именно здесь, впервые заметил, каким необыкновенно серьезным стал мой Петя. Стоит, разглядывает осколки с явно глубокомысленным видом.
        «Умозаключения строит, - думаю я. - Вроде Шерлока Холмса. Ну, что же дело интересное, - я и сам, признаться, люблю такие вещи. Пускай себе…»
        Однако Пете, видно, скоро надоело копаться в мусоре. Мы подошли с ним к окну, откуда был виден упавший накануне самолет.
        - Знаешь, что? - говорит мне Петя неожиданно. - Я, пожалуй, пойду посмотреть на подбитый «Юнкерс» вблизи. Не хочешь ли со мной пройтись?
        - Да ну его, - отвечаю я. - Зачем он мне нужен. Иди, если хочешь…
        Петя уходит, а я остаюсь один. Продолжаю смотреть в окно. Стою и вначале ничего особенного не замечаю. Проходит некоторое время; по моим расчетам, Петя должен был уже подойти к самолету. Присматриваюсь… И не верю своим глазам. Ошибки никакой быть не может. У самолета находится тот самый тип, за которым я гнался сегодня ночью. Узнаю его по фигуре, по манерам. Ходит очень торопливо вокруг самолета и как будто что-то высматривает.
        Вот, вижу, поворачивается ко мне боком и тычет пальцем в хвостовое оперение… Что тут будешь делать!
        Дальнейшее поведение этого субъекта стало уж совсем подозрительным. То ли он увидел приближающегося Петю, или по каким-либо другим побуждениям - только вижу, заметался от хвоста к винтомоторной группе и обратно. Я даже не сразу сообразил, что он делает. Оказывается… понимаете! Меряет, подлец, самолет рулеткой. Торопливо как-то тянет ленту вдоль фюзеляжа.
        Вот странное дело!
        Ну, а Петя, естественно, показался, наконец, на виду и идет к самолету.
        «Эх, чорт! Чем бы его предупредить?» - думаю.
        Вы легко поймете мое беспокойство, если вспомните, что диверсантов и шпионов засылали к нам в то время в изрядном количестве.
        Бежать к Пете на помощь, что ли?
        Но вот вижу: Петя уже совсем близко у самолета. Остановился. Смотрит на манипуляции, производимые этим типом. Последний, заметив Петю, тоже остановился. Некоторое время глядят друг на друга. Затем…
        В соседней комнате резко зазвонил телефон. Лейтенант извинился и поспешил к аппарату.
        - Ну, и что дальше? - нетерпеливо спросил один из присутствующих после возвращения лейтенанта.
        Рассказчик медленно уселся на свое место и неторопливо осмотрел слушателей.
        - Пока что ничего страшного и не произошло, - продолжал он спокойно. Этот самый субъект неожиданно и очень быстро удалился. А Петя еще некоторое время походил вокруг самолета и возвратился в институт.
        - Знаешь ли ты, кто это был? - спрашиваю я его. - Это ведь тот самый, за которым я гнался сегодня ночью!
        - Не может быть!.. - отвечает Петя.
        Вижу, что мое сообщение произвело на него сильное впечатление.
        - Что ты на меня с таким удивлением смотришь? - спрашиваю.
        - Да так, знаешь, все это очень странно… Мне кажется, что…
        Вижу, мой Петя запнулся и чего-то недоговаривает.
        «Опять строит умозаключения», думаю.
        - Ты что-нибудь заметил? - спрашиваю.
        Молчит, представьте себе, и смотрит уныло.
        «Ну, и чорт с тобой, - думаю. - Тоже сыщик!»
        В этот день вечером, когда, уже стемнело, но зажигать нашу фару было еще рано, Петя неожиданно заговорил со мной с очень серьезным видом.
        - Не думаешь ли ты, - спрашивал он, - что между аварией фашистского самолета и порчей наших плафонов существует какая-то связь?
        - Очень возможно, - отвечаю, - что плафоны лопнули от взрыва, произошедшего на самолете.
        - В том-то и дело, - продолжает Петя, - что на самолете никакого взрыва не было. Я это точно установил. Весь запас его бомб был израсходован, провидимому, раньше, или бомб у него вообще не было, а зенитный огонь, как ты помнишь, перед его падением отсутствовал.
        - Ну, так отчего он мог погибнуть? - спрашиваю. - Наших самолетов в воздухе тоже не было, - я их прекрасно узнаю по звуку, - один немецкий летал.
        - Знаю, - говорит Петя, - что не было. Я много думал и все взвешивал и, наконец, пришел к совершенно твердому убеждению.
        Он посмотрел на меня внимательно и говорит:
        - Здесь существует какая-то тайна… Все это не просто так… И этот необыкновенный взрыв, слышанный нами, когда полопались плафоны, и гибель немецкого самолета, и появление человека, интересующегося даже осколками этих плафонов.
        Этот разговор оставил у меня тогда тягостное впечатление.
        Стою и думаю: «что это он за несуразные вещи говорит?» А у самого какое-то беспокойство постепенно появляется.
        Лейтенант задумался, как бы что-то вспоминая.
        - Обстановка сильно влияет, - продолжал он, зажигая потухшую папиросу. Представьте себе… Находимся мы только вдвоем в огромном пустующем здании. Темнота и мрак кругом. Ветер на дворе продолжает выть… Мне начинает казаться, что наверху опять кто-то ходит. Я, конечно, ничего не боюсь, Но, безусловно, подвержен влиянию внешней обстановки, как всякий живой человек. Помню, что тогда от всего этого, хотя, в сущности, это были пустяки, стало мне как-то очень не по себе. Однако не надолго. «Надо, - думаю, - перебить настроение».
        - Знаешь что? - говорю я Пете. - Что это ты мне голову морочишь? Ничего таинственного здесь нет. Все это ерунда. Если человек и украл черепки, так просто в силу обыкновенного хулиганства!
        В общем, принялся его отчитывать.
        Кончилось это дело тем, что Петя обиделся и перестал со мной разговаривать.
        Однако, представьте себе, немного позже произошел опять подозрительный случай! Ну, конечно, если принять во внимание все то, что было у нас раньше.
        Дело было вот как:
        Запускает Петя свой электрограммофон, видно, от скуки, и давай прослушивать коллекцию пластинок с этими самыми взрывами. Особенно он нажимает на последнюю запись и гоняет ее, можно, сказать, беспрерывно.
        Слушать все это мне было, безусловно, противно. Но чтобы окончательно не рассориться с Петей, я все это терплю и делаю вид, что отношусь безразлично.
        Немного погодя решил я подойти к окну и посмотреть, какая на дворе погода - в смысле возможности налета. С этой целью отодвинул чуть-чуть светомаскировку и выглядываю осторожно в образовавшуюся щель, так, чтобы свет из комнаты не проникал наружу.
        К своему удивлению, вижу: торчат у окна три каких-то силуэта. Прислушиваются. Когда я пригляделся, то, представьте себе, в числе прислушивающихся узнал опять этого самого сутулого типа. А главное интересуется он видно, больше остальных тем, что происходит у нас в комнате, так как ближе всех пододвинул к окну свою физиономию.
        «Эге, голубчик! - думаю я. - Опять появился!»
        Выхватываю из кармана электрический фонарик и направляю на него луч света.
        И вот на черном ночном фоне вижу я это самое, знакомое мне лицо, показавшееся в то время, ввиду моего нервного состояния, страшным и неприятно как-то оскалившим зубы. Смотрит на меня в упор неподвижным взором сквозь свои большие роговые очки.
        Все это, конечно, продолжалось одно мгновение, физиономия сразу исчезла.
        Выскакиваем мы с Петей наружу. Тщательно обыскиваем все кругом, - никого нет. Да, собственно говоря, в этом нет ничего удивительного. В таком парке, как у нас, каждый легко может спрятаться даже днем.
        В общем, в эту ночь мы не спали. Я вызвал несколько человек охраны и расположил их в засаде у разных дверей здания. Сам же караулил в коридоре, поглядывая то и дело в окна. Но все это оказалось совершенно напрасным. Никто не появлялся и ничего особенного в эту ночь не произошло.
        Но вот по прошествии нескольких дней начинаю я замечать, что с Петей творится что-то неладное.
        Стал он мрачный, как чорт. Куда-то надолго исчезает и даже иногда не ночует дома. Сразу видно, что чем-то весьма озабочен.
        «Все продолжает изображать из себя сыщика, - думаю. - Вот чудак!»
        Однако свои обязанности он несет исправно. Придраться не к чему.
        Просыпаюсь я как-то ночью по неизвестной причине. Прислушиваюсь… Тревоги, кажется, нет - метроном стучит медленно. Но за последнее время у меня уже выработалась привычка: прислушиваться ночью к различным шорохам. И вот слышу: откуда-то издалека доносятся знакомые звуки. Начинаю соображать, что это через репродуктор передается граммофонная пластинка. Даже шипение иголки иногда слышно - видно, старая.
        Но что же это за пластинка? «Неужели, - думаю, - еще кто-нибудь, кроме Пети, занимается тем, что записывает звуки бомбежки?» Слышу - запись точно, как у Пети. Кончилась одна пластинка, поставили вторую - такого же содержания. Ветер доносит звуки порывами - то тише, то громче. Начинаю будить Петю.
        - Полушай, - говорю я ему, - какую музыку передают.
        Но здесь, как нарочно, все стало затихать.
        - Ничего особенного, - отвечает мне Петя. - Звукозапись, - говорю я ему, точно такая же, как у тебя. Только что доносилась издалека.
        Приподнялся Петя, протер глаза руками и говорит мне встревоженным голосом:
        - Не, может быть! Откуда такая, как у меня? Тебе, наверно, послышалось.
        Сидели мы с ним еще некоторое время и ждали, но больше так ничего и не услышали.
        Наутро, не помню, по какому случаю, ищу я глазами Петин чемоданчик для хранения граммофонных пластинок и не нахожу его нигде. А раньше он стоял всегда на видном месте.
        Это меня заинтересовало, принялся я искать чемоданчик и скоро убедился, в том, что его решительно нигде нет!
        - Куда он мог деваться? - спрашиваю Петю.
        - Вот уж не знаю. Непонятное дело!.. - отвечает он.
        Нужно вам сказать, постепенно стал я не на шутку беспокоиться.
        Петя ушел по своим делам, а я остался один.
        Первый раз за все это время я тут по-серьезному задумался о всех этих событиях. Внутренне начал соглашаться с Петей, что во всем этом существует действительно какая-то тайна. Охватило меня беспокойство. Тут погода еще мерзкая, осенняя. Туман на дворе такой, что в десяти шагах ничего не видно.
        Хожу один по коридору - так себе, просто безо всякого дела. Все теперь кажется мне подозрительным. Даже в гуле собственных шагов, отдающемся по коридору, слышится мне что-то неестественное…
        «Что все это значит? - думаю. - Кому понадобились ерундовые Петины пластинки и кто это вздумал заводить их ночью? Что это за шутки?…»
        Хожу я, значит, часто останавливаюсь, прислушиваюсь, присматриваюсь к разным предметам…
        Одним словом, нервы стали не совсем в порядке.
        А вот вечером, представьте себе, напало на меня, наоборот, боевое настроение.
        «Обязательно разберусь с этим делом, - думаю я. - Разберусь, если даже для этого придется задержаться с отлетом. Может быть, здесь действительно серьезное вредительство какое-нибудь готовится. Но сейчас даже неудобно обратиться куда-либо за помощью. Еще засмеют. Надо собрать более серьезные факты. Поймать бы мне этого сутулого в очках! Чего ради он все время возле нас крутится? Я бы тогда сразу узнал, в чем дело…»
        Прежде всего, я решил обследовать соседние территории. Выхожу в парк.
        С безразличным видом гуляющего человека начинаю бродить, осторожно присматриваясь к окружающим зданиям.
        А вокруг, куда ни взглянешь, - большие корпуса, принадлежащие другим институтам, всевозможные лаборатории, мастерские и даже маленькие заводы.
        В некоторых из них кипит работа. У нас, в Ленинграде, во время блокады использовали малейшую возможность для производства вооружения и вообще всего необходимого для фронта. Но много было и пустых корпусов с эвакуированным оборудованием. Выглядели они безжизненными.
        Долго я ходил таким образом, стараясь ко всему внимательно присматриваться.
        Начинало темнеть.
        Скоро завыли сирены воздушной тревоги. Метроном переменил свой ритм и стал постукивать быстро.
        Я уже начал было сомневаться в целесообразности моих наблюдений и решил вернуться к себе, как вдруг заметил в глубине парка трех человек, торопливо идущих по аллее.
        «В бомбоубежище, верно, спешат», подумал я.
        На всякий случай направился к ним напрямик через заросли парка.
        Нужно сказать, что здесь мне явно повезло. Не успел я приблизиться на такое расстояние, чтобы по-настоящему их рассмотреть, как почувствовал, что в их числе словно бы находится тот самый щупленький, сутулый субъект, встречи с которым я именно и искал.
        Расстояние между нами все уменьшается…
        Он самый! Идет между двумя другими. Что ты тут будешь делать? Их все-таки трое, а я - один. Ничего не остается, как только следовать за ними.
        Осторожно, прячась за деревьями и кустами, иду, не упуская их из виду ни на одну секунду.
        Мешают проклятые кусты! Бьют своими ветками по лицу.
        Куда они идут? Вот проходят мимо корпусов Химико-технического института. Дальше - корпуса Физико-технического. Еще дальше какие-то полуразрушенные бомбами мастерские. Сворачивают во двор - я за ними.
        Во дворе все трое подходят к дверям маленького одноэтажного здания и исчезают внутри.
        Начинаю обследовать здание. Обхожу его кругом, держась на почтительном расстоянии, чтобы не заметили.
        Вижу, в одном из окон со стороны, противоположной входу, появился свет. Слабо пробивается через какую-то щель в светомаскировке.
        Я сразу к ней. Везет, я вижу, мне здорово. Через эту щель, конечно, при некоторой изворотливости, можно прекрасно наблюдать за освещенным помещением.
        Стою, притаив дыхание, и кажется мне, что стук моего сердца раздается громче, чем удары метронома из ближайшего уличного репродуктора.
        На дворе уже окончательно стемнело. Ветер усилился. Деревья шумят уныло, как будто им очень жалко расставаться с пожелтевшими листьями. Я приткнулся носом к стеклу и замер на месте…
        Вижу, что, мои худшие опасения, кажется, явно оправдываются.
        Все трое вошедших, - и среди них мой старый знакомый, сутулый, в очках, теперь мне прекрасно видны. В помещении - не то мастерская, не то лаборатория - стоит несколько механических станков, повсюду различные приборы; среди них много электроизмерительных. Но прежде всего, конечно, бросились мне в глаза хорошо знакомые толовые шашки различного размера, разбросанные всюду. Тол серьезное взрывчатое вещество, с ним не шутят.
        «Так, - думаю я, - понятно…»
        Теперь уж для меня не могло быть никакого сомнения, что это настоящая диверсионная группа.
        Сначала я не обратил особого внимания, что посреди помещения стоит какое-то устройство с большими раструбами, наподобие граммофонных, но сделанных из очень толстого листового железа. Тянутся от этой машины провода разного вида и толщины, а сама она утыкана всевозможными ручками, блестящими набалдашниками и другими приспособлениями.
        Но потом вижу, что все трое хлопочут в основном именно возле этого самого граммофона. Толовые шашки у них тоже в центре внимания, так как их сортируют или еще что-то с ними делают, в общем, переносят с места на место.
        «Все ясно, - думаю. - Можно кончать наблюдения и скорее бежать за помощью».
        Однако тут меня заинтересовало поведение диверсантов. Кто-то, повидимому, стучал в дверь, так как все сразу насторожились.
        Вот тут-то и произошло самое непонятое во всей этой истории.
        Гляжу я, входит к ним в комнату…
        Рассказчик остановился, оглядел нас всех. Полумрак, царивший в комнате, не позволял как следует рассмотреть выражение его лица, но мне тогда показалось, что оно было необыкновенно грустным.
        - Это было уж слишком неожиданно… - продолжал он через некоторое время. - представьте себе, что я вижу моего Петю!
        Я совершенно остолбенел. Что тут можно было подумать? Как это все объяснить? Как же может случиться, чтобы Петя от меня что-то скрывал? Не говоря уже о том, чтобы он мог превратиться в изменника родины…
        Я решил остаться и продолжать свои наблюдения.
        Смотрю я, а мой Петя у них совершенно свой человек! Начинает тоже что-то такое делать. Конечно, всякая способность логически соображать постепенно у меня исчезает. Как расценить поведение Пети?
        Долго ли я так стоял у окна в полной нерешительности - не знаю. Даже теперь мне трудно определить, сколько на это ушло времени…
        Только замечаю, что Петя явно чем-то недоволен. Начинает спорить с сутулым. Что-то ему доказывает. Вижу, спор у них разгорается все больше и больше. Петя бросает разводной ключ на пол и демонстративно начинает вытирать руки о какую-то тряпку. Все его обступили и, видно, уговаривают. Однако кончилось все это тем, что он повернулся к выходным дверям с явным намерением уйти.
        «Интересно, - думаю, - что они там не поделили?»
        Я решил, что мне, пожалуй, лучше всего очутиться дома раньше Пети и поговорить с ним, как будто бы я ничего не знаю.
        Так я и сделал.
        Неприятная перспектива, должен сказать, выпала на мою долю! Очутиться в нашей комнате раньше прихода Пети - дело оказалось несложное. Но как я буду с ним разговаривать?
        Слышу - идет. Открывает дверь, входит…
        - Ну, как дела? - спрашиваю, стараясь придать голосу оттенок исключительной безразличности.
        - Да так, ничего себе, - отвечает. Смотрю на него и думаю: «Петя ли это предо мной стоит? Неужели тот самый Петя… добродушный… всеми любимый… душа-парень?»
        Тяжело мне стало на него смотреть.
        А он ходит себе по комнате, очень расстроенный, и, представьте себе, даже не обращает на меня внимания.
        - Скажи, пожалуйста, - говорю я ему спокойным голосом. - Нигде тебе не встречался этот самый человек в очках, которого ты видел у самолета?
        Посмотрел на меня Петя внимательно, задумался и вдруг говорит: - Знаю я этого человека очень хорошо. Это ведь кандидат физико-математических наук Богуцкий Михаил Степанович.
        Такого ответа я, признаться, совершенно не ожидал. Наступило неловкое молчание.
        - Очень хорошо, что ты о нем вспомнил, - продолжает Петя. - Мне нужно как раз насчет него с тобой поговорить. Дело очень серьезное и не терпит отлагательства.
        - Ну, что ж… давай, - говорю я.
        Насторожился и слушаю, что скажет мне Петя.
        Смотрю, действительно дело не шуточное.
        К сожалению, для того чтобы вы могли все это понять, мне придется слегка познакомить вас некоторыми основами физики. Иначе вы просто ничего не поймете.
        Я, конечно, не профессор и к институту был прикомандирован только в самом начале войны. Но тем не менее не могу сказать, чтобы у меня было совсем неправильное, с научной точки зрения, представление об этих вещах.
        Лейтенант небрежно закинул ногу на ногу и принял непринужденную позу. Слушателям стало ясно, что рассказчику предстоит совсем не легкая для него задача, и он старается это скрыть своей излишней развязностью.
        - Постараюсь объяснить вам все это в самом популярном разрезе. Так сказать, умышленно избегая употребления каких-либо запутанных математических формул.
        Вы знаете, что иэдает каждый твердый предмет, если по нему, например, чем-нибудь стукнуть? Звук! А что это значит? Это значит, что предмет от удара легонько сжимается или, возможно, изгибается. Сначала, конечно, в одну сторону, а потом, из-за упругости, в другую. Ну и начинает, таким образом, некоторое время колебаться… Или, говоря обыденным языком, дрожать.
        Эта-то дрожь и передается до некоторой степени окружающему воздуху, а уже от него колеблется барабанная перепонка в нашем ухе.
        Вот мы и воспринимаем колебания воздуха в виде звука.
        Когда мы, например, говорим или, предположим, кричим, то в этот момент у нас в глотке тоже трясется голосовая связка, благодаря чему и делается все это достаточно слышным. А если бы эта связка не дрожала, то говорить или ругаться было бы совершенно бесполезно.
        От звука, как вы, наверно, уже заметили, дрожат, конечно, не только перепонки в человеческом ухе, но также и различные предметы, хотя, конечно, незначительной, невидимой на-глаэ дрожью.
        И вот тут-то я и должен обратить ваше внимание на одно интереснейшее научное явление. Заключается оно в следующем.
        Видите ли: вообще от звука любой высоты более или менее колеблются все предметы. Но больше всего, представьте себе, охватываются дрожью именно те, которые, ежели по ним стукнуть, сами способны издавать подобный звук.
        Значит, выходит, что каждый предмет как бы настроен на свой определенный звук и как раз на такой звук, который способен издавать он сам.
        Это явление в физике называется резонансом. Лейтенант торжествующе посмотрел на своих слушателей, как бы любуясь произведенным эффектом. Многие из нас, явно заинтересованные рассказом даже перестали улыбаться.
        - Зачем нам с вами далеко итти за примером! - продолжал между тем рассказчик. - Давайте хоть сейчас возьмем две обыкновенные гитары и настроим их обе на одинаковый лад. Если, предположим, кто-нибудь из вас тронет струну у одной гитары, то можно услышать, как струна у другой гитары, настроенная на этот же тон, отзовется, а остальные струны, представьте себе, будут вести себя тихо.
        Отчего это получается, я вас спрашиваю! Да очень просто!
        Вот давайте возьмем еще доску, зажатую с одного конца в бревно, а на другой конец посадим кого-нибудь и объясним ему, что сейчас будем его качать.
        И действительно, подойдем и легонечко толкнем его вниз. Что произойдет? Он начнет качаться: вниз-вверх, вниз-вверх… Если мы будем отталкивать его даже потихоньку, но сообразуясь с качанием доски, или, как говорят, будем попадать в ритм качки, то сможем раскачать его так, что доска даже обломится.
        А если мы вот будем толкать доску хотя и сильно, но беспорядочно, как попало, то ничего подобного не получится.
        Так и со струной! Когда воздушные колебания начинают толкать ее в ритм ее собственных периодов, как говорят физики, то она очень легко раскачивается. А какая-либо другая частота ее мало трогает.
        Ну, конечно, струну нельзя сравнивать с какими-нибудь обыденными предметами. Со струной - просто. Она может колебаться только в определенном направлении и потому издает в основном только один, достаточно ясный тон. А возьмем, например, самоварную трубу. Тоже издает звук! Если, предположим, вы ее уроните на пол… Ну, а что это будет за звук? Какого, я спрашиваю у вас, тона? Да на этот музыкальный вопрос ни один гениальный композитор ответить не в состоянии!
        А все дело в том, что самоварная труба не колеблется только в определенном направлении, как это делает струна, а в силу своей сложной конструкции одновременно сжимается, изгибается и вообще искривляется самым причудливым образом! Благодаря этому и получается не один тон, а сразу несколько, перепутанных между собой. Следовательно, и наоборот: чтобы вызвать в самоварной трубе как следует явления резонанса и заставить ее дрожать от звука, необходимо на нее действовать тоже сложным звуком, состоящим из разных тонов. Одним словом, нужен для этой цели такой же звук, какой издает она сама при падении.
        Сейчас, когда я вам все это объясняю, вы, наверно, понимаете все хорошо, а вот каково мне было в свое время, когда я слушал Петю?…
        Два человека из присутствующих в комнате облегченно вздохнули.
        - Я тогда не понимал, - продолжал лейтенант, - зачем он мне все это рассказывает! А потом вдруг говорит мне:
        - Ты помнишь, конечно, не совсем обычный взрыв, от которого у нас лопнуло несколько плафонов и притом определенной формы, и окна остались целыми? Помнишь, я тебе говорил, что тут заключается какая-то загадка, а ты тогда еще послал меня к чорту. Так вот, дело действительно получилось не совсем обычное. Тогда я еще ничего не понимал, но теперь могу тебе все объяснить.
        Наши плафоны лопнули не от взрывной волны, а именно от этого странного звука. И произошло это исключительно оттого, что их собственный звуковой резонанс близко совпал с характером этого звука.
        - Ну, а твой профессор Богуцкий здесь при чем? - нетерпеливо спрашиваю я.
        - О Богуцком речь будет впереди, - говорит Петя. - Я слышал о нем очень давно, хотя в лицо никогда его раньше не видел. Это очень знающий и способный человек, но с некоторыми существенными недостатками. Он очень замкнутый и нелюдимый. Свою работу он ведет всегда как-то обособленно, все старается своими силами; редко к кому обращается за помощью. Видно, что большой индивидуалист. Вот и теперь. Но я уж лучше все расскажу по порядку.
        Богуцкий и несколько работников его лаборатории остались в Ленинграде временно, как и мы. Они тоже слышали тогда сильный взрыв и обратили внимание на лопнувшие и у них в комнатах плафоны. Богуцкого это заинтересовало, поскольку его специальность - акустика и электроакустика. Ему было известно, что у нас в корпусе «Б», который он считал совершенно пустым, тоже были плафоны такой же формы. И вот, чтобы убедиться в своих предположениях, он пошел вечером в наш корпус, причем уверяет, что входная дверь была плохо закрыта, так что он совершенно свободно ее открыл.
        В этом месте рассказа Петя стал улыбаться.
        - В общем ты его здорово напугал, - продолжает он. - Богуцкий от неожиданности побежал к выходу, не соображая даже, что делает. Пришел в себя только в парке и решил, что поступил по-мальчишески.
        На другой день я встретил его у разбитого самолета, - я, конечно, не знал, что это он был у нас в помещении. А вечером он, проходя с товарищами мимо нашего корпуса, услышал передачу моих пластинок. Очень заинтересовался этим и остановился под окном, чтобы разобраться, в чем дело. Естественно, когда он увидел свет твоего фонарика, то предпочел тут же удалиться, чтобы не вступать в излишние объяснения.
        - Странно, - замечаю я Пете, - что ты не нашел нужным все это мне сообщить раньше.
        - Не мог, - отвечает Петя. - Дал слово. Слушай, что было дальше…
        А дальше было вот что. Через несколько дней Богуцкий повстречал Петю в парке.
        - Правда ли, - спросил он, - что вы записываете звуки бомбежки на граммофонные пластинки?
        - Правда, - отвечает Петя.
        - Мне очень хотелось бы получить у вас одну пластинку, где запечатлен взрыв, в виде длительного звука. Я, кажется, такую у вас слышал.
        Ну, Петю, конечно, все это очень заинтересовало.
        - Зачем, - говорит, - вам она нужна?
        Богуцкий начал вилять и отвечать что-то неопределенное. Пете же было жалко расставаться со своей пластинкой.
        - Объясните, - говорит, - толком, а то не дам!
        Профессору после этого ничего не оставалось делать, как признаться ему во всем.
        - И вот тут-то, - говорит Петя, - я и услышал поразительную вещь!
        Рассказчик замолчал и глубоко задумался, как бы собираясь с мыслями.
        - В трех километрах от нас, - продолжал он через некоторое время, - по неустановленной причине взорвался небольшой склад с боеприпасами. Единственно, что стало известно, так это то, что находившиеся на складе снаряды взорвались не одновременно, а рвались с некоторой последовательностью, почему звук взрыва и получился в виде продолжительного гудения.
        Почему это произошло, тогда тоже не удалось выяснить. Может быть, повлияло как-нибудь взаимное расположение снарядов в различных помещениях или были другие причины, но только получился не общий взрыв, а ряд взрывов различной силы и характера, следующих один за другим почти непрерывно.
        - Ты, наверно, помнишь, - говорит мне Петя, - что слышался какой-то сплошной рев и вой. И вот этот единственный в своем роде случай создал в воздухе необыкновенно мощную звуковую волну, распространившуюся во все стороны.
        - Мне нужно, - говорит Богуцкий, - очень тщательно изучить характер этого звука. Я думаю, что это удастся сделать с помощью исследования резонансных свойств плафонов, но, к сожалению, данные получаются неполные. Характер звука таким методом мне определить удалось, а последовательность, с которой этот звук нарастал, и как в нем располагались по времени различные тона установить очень трудно. Вот ваша пластинка, если ее проанализировать, дело совсем другое.
        - Вы, наверно, не верите, - обратился лейтенант к слушателям, - что от звука могут разрушаться какие-нибудь предметы! Оказывается - вполне возможно при некоторых условиях резонанса и очень большой мощности звука. С резонансом вообще шутки плохи. Вот, например, в старом Петербурге, знаете, в начале нашего века произошла катастрофа. Представьте себе обыкновенный, самый нормальный мост через Фонтанку. Ходит по нему множество народа. И все протекает нормально. Мост держится. А вот проходит небольшой сравнительно отряд солдат, просто взвод, ну и, конечно, согласно воинскому уставу, стараются итти в ногу. Нужно же было так случиться, чтобы ритм их шага нечаянно совпал с резонансом этой постройки! Мост, представьте себе, обрушился, и весь взвод в полном составе неожиданно очутился вводе.
        Вот поэтому-то во всех странах и завели такое правило, чтобы воинские части переходили мост не в ногу!
        Правда, солдаты действовали на резонансную систему моста непосредственно своими сапогами и таким образом его раскачали, а на осветительные плафоны повлияли, так сказать, воздушные колебания. Но все дело в резонансе и мощности звука.
        А вот с самолетами что при испытаниях происходит? Представьте себе: конструируют новую машину - просто, скажем, чудо техники. И скорость замечательная, и дальность полета порядочная. А при испытании иногда разваливается в воздухе! В чем дело? Начинают разбираться: оказывается, вибрация мотора попала в резонанс с какими-нибудь трясущимися деталями. До сих пор авиаконструкторы бьются с этим делом. Не всегда, понимаете, даже поддается математическому расчету. Очень трудная задача. Всего не учтешь… А тут иногда еще мотор меняет свои обороты, чем создает самую разнообразную вибрацию самолета. У меня один знакомый летчик-испытатель еще в 1934 году с этим делом столкнулся. Говорит: «Поднимаюсь на новой, только что сконструированной машине. Все идет хорошо. Летит плавно, поддается рулевому управлению, и все такое прочее». Но вот он, как полагается по программе испытаний, открывает газ на полную силу и начинает набирать скорость. «Вдруг чувствую, - говорит, появляется сильная вибрация… Два месяца пролежал в госпитале!» А машину тем временем, конечно, видоизменяли. Укорачивали какие-то там ребра. Удлиняли
растяжки, одним словом, делали так, чтобы в воздухе они не резонировали от вибрации мотора.
        В общем Пете скоро стало ясно, зачем Богуцкому понадобилось тщательно анализировать звук этого взрыва. По его мнению, от этого сверхмощного звука разрушались не только осветительные плафоны…
        - Мне, - говорит Петя, - долго не верилось! Как это так. Чтобы резонансные данные оказались одинаковыми и у маленького осветительного плафона и у огромного бомбардировщика «Юнкерс-88», который, по уверению Богуцкого, развалился в воздухе от одного только звука.
        Но профессор объяснил все очень точно. Дело в том, что даже самые различные по величине и форме предметы могут иметь одинаковые резонансные данные. Он привел Пете в пример две струны, из которых одна толстая, другая тонкая, но при этом соответствующим натяжением их можно обе настроить на один тон.
        Трудно было, конечно, представить, чтобы такая прочная конструкция, как самолет, могла разрушиться от звука. Ну, плафоны - другое дело. Они все-таки стеклянные. Но Богуцкий, ссылаясь на мощность звуковой волны, настаивал на своем и привел Пете еще много различных доказательств.
        - Видно, - говорит Богуцкий, - случайно «ноты» этого страшного звука действовали с определенной последовательностью на определенные детали самолета, заставляя их вибрировать. В определенный момент получилось сложение сил и наступило разрушение.
        - Помогайте нам, товарищ Янин, или вернее, даже включайтесь в эту работу, - говорил он Пете. - Дело очень серьезное, поскольку оно касается обороны нашей родины. Ведь мы с вами создадим такое оружие, которого ни у кого, кроме как у нашей страны, не будет. Сделаем это быстро, без шума. Представляете, какое спасибо нам скажут правительство и народ!
        - Я стою, - говорит Петя, - и ничего не вижу перед собой от радости и удивления.
        - Сделаем! Конечно, сделаем, - отвечает он Богуцкому. - Отъезд из Ленинграда я отложу, если нужно. Давайте буду помогать!
        - Только одно условие, - говорит ему Богуцкий: - Все это должно быть, как вы сами понимаете, в секрете. Ни один лишний человек не должен знать, даже ваш товарищ, лейтенант…
        - Я было начал возражать, - говорит Петя, - но он очень уж настаивал.
        После этого разговора Петя перетащил к профессору свои граммофонные пластинки, не говоря мне ни слова, и начал с ним работать. Оборудования и станков, еще не эвакуированных, у Богуцкого оставалось много. Только людей не хватало.
        - Я даже не знаю, как бы они без меня обошлись, - говорит мне Петя.
        - Ну, и в каком положении это дело теперь? - спрашиваю я.
        - Представь себе, что прибор совершенно готов! - отвечает Петя. - Нужно сказать, работали мы все не покладая рук. Да ты сам вчера ночью слышал мою пластинку… Это уже производилась регулировка.
        - Устройство прибора очень несложное, - продолжает Петя. - Специальный электрический коммутатор по строго рассчитанному времени произведет включение электрозапалов у различных зарядов взрывчатки, заключенных в резонансные камеры. Благодаря этому должен получиться не один взрыв, а ряд быстро идущих один за другим. Все сольется в мощный звук, точно такой, как у меня зафиксировано на пластинке. И если тот самолет действительно погиб от звука, то и другие, такой же конструкции, возможно, последуют за ним. Но вот что я тебе должен сказать…
        Вижу, мой Петя сделался необыкновенно серьезным и даже говорит мне уже шопотом:
        - Есть в приборе, по-моему, некоторые неясности… Выдержит ли нагрузку отражатель, предназначенный для направления звуковой волны кверху? Достаточно ли крепки перегородки, отделяющие одну резонансную камеру от другой? Ну и еще разные мелочи…
        Ты понимаешь, машина вообще рассчитана на воспроизведение по крайней мере двухсот звуковых «выстрелов». Но вот самый первый меня сильно беспокоит…
        Богуцкий и слышать не хочет о том, чтобы приняли участие еще какие-нибудь люди, в последнее время он даже ко мне стал относиться немного пренебрежительно. Все время умаляет значение моей пластинки, уверяет, что будто бы можно было обойтись и без нее, а конструировать задуманную машину на основе одних математических расчетов, пришедших ему недавно в голову.
        - Я нисколько не обижаюсь на это и согласен с тем, чтобы о моем участии даже не знали, лишь бы прибор действительно стал работать, - говорит Петя. Если бы моя помощь, как механика, в настоящее время не была нужна, то я давно бы оставил его в покое. Но ты понимаешь, им там без меня будет все-таки трудно…
        А нужно было бы пригласить на помощь еще некоторых специалистов. Следовало бы поставить это дело шире.
        Ты понимаешь: он собирается все это преподнести сюрпризом. Это уже никуда не годится. Он, конечно, стремится принести нашей родине пользу - и не маленькую. Но нельзя его оставлять одного без хорошего товарищеского коллектива. Два сотрудника, работающие с ним, тоже начинают понимать, что такую ответственную работу так вести нельзя. Вот сегодня ночью…
        Здесь мой Петя остановился на полуслове, стал прислушиваться и вдруг побледнел.
        - Что с тобой? - удивляюсь.
        - Разве не слышишь: воздушная тревога!
        А я задумался над тем, что он мне рассказал, и действительно не заметил, как на дворе завыли сирены.
        - Ну, и что ж такого, что тревога! Разве ты впервые ее слышишь? - говорю ему.
        Встает Петя и начинает ходить по комнате.
        - Я все-таки пойду, - говорит он. - не могу я его оставить одного. Без меня ему будет трудно. Сегодня намечается небольшой опыт… Возможно, что все обойдется благополучно.
        Я не стал его задерживать, и он ушел.
        Тогда мне было трудно сразу во всем этом разобраться.
        Действительно, положение серьезное! Нужно как-то повлиять на Богуцкого, помочь ему.
        Подумав немного, я решил твердо: необходимо немедленно спешить в штаб и там объяснить положение дела.
        Когда я вышел на улицу, бомбежка была уже в полном разгаре. Высоко в безоблачном небе гудели вражеские самолеты. Лунная, с заморозком, ночь немного успокоила мои нервы, но тяжелое предчувствие, появившееся у меня вскоре после ухода Пети, оставалось.
        Быстрым шагом направился я к расположенной вблизи танковой части, где мне могли бы дать машину, и уже через несколько минут ехал в ней по направлению к городу.
        Равномерный шум автомобильного мотора, работавшего на полной скорости, иногда заглушался недалекими разрывами фугасных бомб. К каждому из них я невольно прислушивался, ожидая услышать совсем другое.
        Мы были на полпути к штабу, когда хорошо знакомый мне рев отчетливо раздался сзади.
        Я выскочил из машины, стараясь угадать направление, где должен находиться институт.
        Рев, продолжавшийся всего несколько секунд, уже прекратился, и кругом наступила относительная тишина. Я увидел несколько горящих и падающих самолетов, но до моего сознания это доходило как-то слабо. Слишком тревожила меня мысль о судьбе Пети и остальных товарищей. Не случилось ли чего-нибудь, живы ли они?
        Надо скорее вернуться! И мы помчались в обратном направлении, развивая бешеную скорость.
        Когда мы подъезжали к территории института, уже звучал отбой тревоги, и из бомбоубежищ выходил народ. Мне пришлось бежать по парку по направлению к лаборатории Богуцкого вместе с людьми из спасательного отряда.
        Здание охватил огонь. Рядом со зданием была видна огромная воронка, повидимому, на том месте, где стояла резонансная машина. А через некоторое время я убедился, что ни Пети, ни остальных товарищей, вероятно, уже нет в живых.
        На следующий день мне срочно пришлось улетать из Ленинграда без Пети…
        Рассказчик замолчал, как бы прислушиваясь к стуку капель дождя, забарабанивших в окна, и нам стало ясно, как тяжелы ему все эти воспоминания.
        - Когда я докладывал о случившемся, - продолжал он, - мне мало верили. Каких-либо серьезных доказательств, собственно, не осталось. Пожар здания, воронку возле него и гибель товарищей каждый легко мог объяснить попаданием обыкновенной бомбы.
        Единственно, что было вне всякого сомнения: в эту ночь на территории города и в окрестностях нашли четыре сбитых «Юнкерса-88». По заявлению штаба противовоздушной обороны это были все «Юнкерсы», какие только участвовали в том небольшом налете.
        …
        О странном рассказе лейтенанта Воронова мне пришлось вспомнить еще раз совсем недавно.
        В одном из наших научно-исследовательских институтов мне рассказали, что механик Петя Янин остался жив и спустя некоторое время вышел совершенно здоровым из госпиталя. Не пострадали и сотрудники Богуцкого. О судьбе самого Богуцкого мне ничего не могли сказать.
        Янину удалось разыскать неподалеку от развалин сгоревшей лаборатории свою необыкновенную граммофонную пластинку и продолжить работу над изобретением.
        НАПУГАННАЯ МОЛНИЯ
        Работа у нас серьезная. Здесь не что-нибудь, а научно-испытательный полигон, где проверяются новейшие изобретения и открытия. Сами должны понимать: дело не шуточное…
        Вот возьмите хотя бы меня. Какая, собственно говоря, должность? Комендант полигона. Хозяйственный, так сказать, работник. А вы думаете, я плохо разбираюсь в научных вопросах? У нас тут без этого никак нельзя. Правда, у меня нет соответствующего образования, но народ здесь подбирается исключительно строго. Я так думаю, что и меня тут держат не просто так себе, а учитывая мою наклонность к различным вопросам науки.
        Вот, например, профессор Семенов, как только приедет к нам, так сразу спрашивает: «А где товарищ Воронов? Разыщите его, пожалуйста». В особенности профессор стал относиться ко мне с исключительным уважением с того времени, как я запугал молнию.
        Вот запугал молнию да и все! Пожалуйста, свидетелей сколько хотите было! Ну, что же делать, раз вы все еще улыбаетесь, то извольте: расскажу вам этот пустяковый случай со всеми подробностями. Только вот не знаю, как у вас насчет научных знаний, достаточно ли чтобы понять меня.
        Вызывает меня заведующий полигоном и говорит:
        - Обеспечьте приехавших для испытания изобретателей материальной частью и всем прочим.
        - Есть обеспечить! - отвечаю. - Пойдемте, товарищи. Какие у вас будут требования? - обращаюсь к прибывшим.
        - Надо будет, товарищ комендант, вырыть ров, чтобы мы все туда могли спрятаться и оттуда уже наблюдать за научным явлением, - говорит мне профессор. - Прибор у нас проверяется впервые. Возможно, он будет представлять некоторую опасность - в силу своей незаконченности.
        - Это можно, - говорю я. - Ров у нас есть. Это нам не впервые.
        Вот, смотрю, возле вырытой траншеи начинают научные сотрудники, прибывшие с профессором, устанавливать какой-то замысловатый прибор. Ручек на нем!.. Всяких блестящих загогулин! Великое множество. Провода протянули к укрытию. Производят различные проверки и измерения.
        - Направляйте излучение, - говорит Петр Сидорович, - В сторону леса. Залезайте, товарищи, в щель. Сейчас приступим…
        Притаились мы в укрытии и ждем.
        Вдруг, представьте себе, выглядываю, и что же я вижу? Огненный шарик величиной с куриное яйцо. Вылезает из аппарата и медленно начинает ползти по воздуху. Запах пошел - как будто сера…
        - Ага! - кричит Петр Сидорович. - Появился! Увеличивайте, товарищи, мощность. Давайте, давайте, не жалейте! Уже удаляется…
        Видя, что этот шипящий шарик действительно, покачиваясь, несется в сторону, мы все понемногу более или менее успокоились и стали вылезать из щели.
        - Замечательно! - кричат научные сотрудники. - Поздравляем вас, Петр Сидорович!
        Потом смотрю: что такое? Появилось некоторое смятение.
        - Осторожно, товарищи, - говорит профессор, - рано еще радоваться, видите, кажется, ползет обратно. Давайте лучше спрячемся. Всякие случайности вполне возможны. Это открытие еще недостаточно проверено. Прячьтесь!..
        Гляжу, а огненный шар движется, представьте себе, обратно. Прямо на нас! «Э-э-э, - думаю, - дело скверное». Тут все сотрудники торопливо прячутся в щель… А шарик все приближается да приближается. Уже, слышу, шипит совсем близко…
        - Увеличивайте мощность излучения! - кричит Петр Сидорович.
        - Уже вся! - отвечает кто-то. - До отказа. Что же теперь будет?
        Вот тут-то это самое и произошло. Но, прежде чем рассказать об этом, я должен объяснить сущность самого опыта, чтобы вам стало ясно, насколько мое вмешательство помогло немного в правильном решении этой задачи.
        Представьте себе, что существует в природе такое, очень странное явление. Называется оно - шаровидная молния. Очень забавная вещь! Вот обыкновенная молния - так это очень просто. Самая что ни на есть настоящая электрическая искра, только значительных размеров. Прыгает себе между облаками. А иногда между облаком и землей. Вообще как придется. А вот шаровидная - так та вытворяет фокусы. Сворачивается для чего-то в шар и носится по воздуху в неопределенном направлении. Да хорошо если бы просто так. А то, например, заберется в комнату через открытое окно и начнет там колобродить, как ей захочется. Или возьмет да разорвется со страшным треском. Вообще с ней шутки плохи. Разрушительная сила у нее огромная.
        Явление это, вообще говоря, само по себе загадочное. Видите ли, в чем дело: до сих пор еще ни одному ученому не удавалось, предположим, ухватить такую молнию и изучить ее как следует. Явление это очень редкое, да и попробуйте ухватить эту молнию сами…
        Уже давно многие ученые старались приготовить шаровую молнию у себя в лаборатории искусственным путем. А с другой стороны - как ты ее сделаешь, когда внутренняя сущность у нее не ясна! Вот Петр Сидорович мне рассказывал, какие только опыты не производили! Один, например, заграничный ученый, так тот, представьте себе, обливал керосином электрические провода, между которыми прыгала обыкновенная искра. Затем сделал научное сообщение, что будто бы ему через увеличительную лупу были видны маленькие шарики, точь-в-точь похожие на крохотные шаровые молнии. А наш Петр Сидорович повторил этот опыт и заявил, что, мол, все это ерунда. Просто какой-то нагар от керосине, а не молния. Ну, оно и понятно. Тут керосином не поможешь. Дело тонкое…
        …Вот сидим мы в траншее. А шипение все увеличивается и увеличивается. Выглядываю: шарик совсем близко!
        - Товарищ профессор! - кричу. - Сюда движется! Рядом!
        - Наклоняйтесь пониже! - командует профессор. - Возможно, произойдет взрыв. Не волнуйтесь, товарищи! Соблюдайте порядок!
        Очутились мы - один на другом… Я, значит, сверху…
        Теперь вы спросите меня, для чего же необходимо такое открытие, раз оно ведет себя безобразно? А я вам объясню очень просто.
        Нашим изобретателям удалось построить такой прибор, чтобы получать шаровую молнию. Вот только некоторые мелочи в этом приборе Петр Сидорович мне еще не объяснил. Поэтому я пока затрудняюсь рассказать вам, как он устроен. Да это и не важно. Все равно вы ничего не поймете. А вот зачем нужна такая молния - это другое дело…
        Тут, знаете, разрешается очень много физических проблем. Почему электричество сворачивается в шар? В чем дело? Можно ли это явление приспособить, например, для хозяйственных или оборонных целей? А что вы думаете! Представьте себе, что в маленьком шарике образуется огромное скопление электричества. А он легкий… По воздуху плавает. Вот бы его посадить в какую-нибудь банку и - пожалуйста! Можно от нее электрическое освещение устроить или, предположим, молотилку приводить в действие через электромотор. Конечно, существуют аккумуляторы, да только они, проклятые, очень тяжелые. Я, например, чуть не надорвался недавно, когда помогал переносить их в поле и электричества-то в них заключается самая малость несовершенные, одним словом…
        …Сидим мы в нашем окопе и прислушиваемся к нудному шипению.
        - Где она? Кто там ближе, посмотрите! - просит профессор.
        - Рядом шипит! - кричу. - Совсем близко!
        - Это, кажется, я, товарищи, - говорит кто-то. - Ногу мне придавили… Ногу бы мне освободить, тогда, может быть, я перестану шипеть.
        Выглядываю я, а шарик действительно недалеко. Ну, что, думаю, если в самом деле разорвется? Вот вы решили, наверное, что такая молния не может иметь какого-либо оборонного значения. А все потому, что, мол, она летит, куда хочет, и взрывается, когда хочет. Ничего подобного! Нужно только научиться как следует ею управлять. Этот опыт, про который я сейчас вам рассказываю, был, так сказать, первый. Всегда в этом случае какие-либо неполадки возможны. Оно естественно. Того не предусмотрели, другое забыли… Там какая-нибудь формула оказалась слишком запутанной… Вот на первой проверке все это и выясняется. Вообще, конечно, бывает это дело иногда исключительно опасным. Ну, а что поделаешь! И ученые рискуют и нам, работникам полигона, иногда достается. Я же вам говорил, что работа у нас очень серьезная…
        Выглядываю я опять из укрытия. Вижу: как будто немного удаляется…
        - Товарищ профессор! - кричу я. - Обратно летит!
        - А шипит почему? - спрашивает Петр Сидорович.
        - Ой, ногу! Ногу освободите, - жалобно говорит придавленный товарищ.
        Прислушиваюсь, а шипение в самом деле увеличивается. Смотрю - опять приближается!
        - Товарищ профессор! - говорю я. - Сюда передвигается… Долго ли она так шутить с нами будет?
        - Не знаю, дорогой… Все зависит теперь от влажности воздуха и степени электрического насыщения в самой молнии, - отвечает профессор.
        Вы не думайте, что в этом самом приборе не было предусмотрено такое устройство, чтобы, значит, управлять молнией, после того как она вылезет. Ничего подобного! Специальный радиопередатчик находился для этого. У него, значит, такая волна, что захватывает электрический шарик и гонит его в соответствующем направлении. Ну, вроде как ветер - мыльный пузырь! Только вот в тот самый момент, про который я вам рассказываю, работало это устройство еще ненадежно. Так сказать, требовало некоторого усовершенствования. Потому это так и получилось… Сейчас мне даже трудно сообразить, сколько времени продолжалась вся эта история. То, понимаете, молния к нам приближается, то удаляется. То появляется, представьте себе, над самой головой. «До каких же пор - думаю, - это безобразие будет продолжаться?! Тут наши ученые находятся! Не могу же я допустить, чтобы они рисковали жизнью! Надо принимать меры…» Выбрал я момент, когда молния находилась сравнительно далеко, но явно, так сказать, намеревалась вернуться обратно, и… решился. «Пусть, - думаю, - я погибну. А жизнь ученых все-таки дороже. Почему, - думаю, - и мне не
пострадать за науку. Раз такое дело…» Хватаю я, представьте себе, лежавшую рядом саперную лопату, выскакиваю и бегом… прямо к огненному шарику.
        - Товарищ комендант! Что вы делаете? - слышу, кричат сзади. - Вернитесь! Подбегаю к молнии. Так шагах в трех от нее замахиваюсь лопатой… И что же вы думаете? Отлетает… в сторону!
        Отлетела, значит, остановилась. Смотрю - опять направляется к укрытию!
        Ох, и зло же меня взяло!..
        «Да что же это ты, - думаю, - снова лезешь! Хоть ты и высоконаучное явление, а все же обыкновенной лопаты боишься!» И опять, значит, к ней. Что тут было, товарищи! Все присутствовавшие выставили головы, чтобы лучше видеть это зрелище. Петр Сидорович мне потом объяснял, что такого ни одному ученому, ранее изучавшему шаровую молнию, не могло даже присниться. Долго я за ней гонялся с лопатой! Как замахнусь, она, значит, от меня… Я за ней. Опять лопатой… Она опять от меня…
        Все кричат:
        - Оставьте, товарищ Воронов! Бросьте! Вы с ума сошли!
        А я и не слышу. В азарт вошел.
        И вот, представьте себе, погнал ее таким манером к лесу. Вижу, поплыла, милая, полным ходом… И даже высоту набирает…
        Погрозил я ей вслед еще несколько раз, для порядка, лопатой, постоял немножко и совершенно спокойно возвращаюсь к своим.
        Ну, тут, конечно, полный триумф.
        - Товарищ Воронов! Это поразительно! - говорит Петр Сидорович. - Ваш поступок, не вдаваясь в его героизм, имеет огромное теоретическое значение! Вы даже не представляете, что вы сделали!
        - Ну, а что же такое, - говорю я, помахивая лопатой. - Подумаешь, молния… А чего она к нам лезет!
        - Да нет, - продолжает профессор, - все это неспроста. Тут заложено глубокое физическое явление… Вот спасибо! Вы помогли мне найти путь к усовершенствованию моего прибора…
        Все пожимают мне руку и разными другими способами выражают свое восхищение.
        - Разрешите-ка вашу лопаточку, - говорит мне один научный сотрудник. Необходимо ее, по возможности, точно измерить.
        - Пожалуйста! - отвечаю я. - Самая обыкновенная лопата.
        Все обступили меня, внимательно рассматривают лопату, измеряют ее длину.
        - Поразительно, но факт! - кричит через некоторое время Петр Сидорович. Размеры лопаты очень близко соответствуют половине длины волны нашего радиопередатчика. Она, товарищи, действительно, работала как отражательный экран. Теперь все окончательно ясно. Помните, я еще давно говорил, что нам, возможно, не обойтись без направляющих экранов. Вот на опыте мы теперь. В этом убедились окончательно… Еще раз спасибо, товарищ Воронов!
        - Не стоит, - говорю я. - Подумаешь, какая мелочь! Да это просто была моя прямая обязанность.
        - Ну-ка, товарищ Воронов, - обращается ко мне Петр Сидорович, Подставьте-ка вашу лопаточку к нашему прибору вот в этом месте. Держите ее так, чтобы плоскость была направлена к лесу.
        Я, значит, приставляю лопату к аппарату, а Петр Сидорович нажимает какую-то кнопку… и - пожалуйста! В лесу раздается взрыв! Это, значит, разорвалась наша молния…
        - Вот видите! - радостно говорит профессор, - Все верно! Железного экрана действительно не хватало на этом месте. Теперь волна излучается в нужном направлении.
        И что ж вы думаете? Приезжают в следующий раз, а уж по бокам их машины укреплены новые приспособления.
        С тех пор, с каждым приездом, шаровая молния управляется у них все лучше и лучше. А вот последний раз - так совсем здорово получилось!
        Теперь у них скоро вся проблема будет окончательно решена.
        …Так вот, я вам и говорю, как только приедет на полигон профессор Семенов Петр Сидорович, так сразу спрашивает: «А где же товарищ Воронов?» Одним словом, любит меня ученый народ.
        АВТОМАТЫ ПИСАТЕЛЯ
        Призвание стать писателем я почувствовал давно. Друзья из среды литераторов отнеслись ко мне недоверчиво:
        - Ну, что ж, попробуйте! Вы думаете, это легко? Это вам не машины изобретать. Там все поддается математическим вычислениям и сразу видно, что нужно. А вот в литературной деятельности столько неясностей… - Вы представляете, - говорил мне один известный писатель - я переписываю свои произведения по двадцати пяти раз! Вы понимаете? Двадцать пять раз!
        - Все это ерунда! - гордо отвечал я. - У меня, на пример, имеется много интереснейших воспоминании. Только садись и пиши.

* * *
        Очутившись перед листом чистой бумаги, я очень быстро пришел в уныние.
        «Действительно, трудное дело, - подумал я. - С чего же начать?» Меня почему-то все время тянуло изображать на бумаге математические формулы. Или, в крайнем случае, еще раз написать отчет о своей последней работе под названием: «К вопросу о псевдопараметрическом резонансе в четырехполюсниках при неустановившемся режиме контуров.»
        Где-то далеко в глубине сознания вертелось малопонятное слово «сюжет».
        «О чем, собственно, я буду писать?:- проносилось у меня в голове. - Вот, говорят, что существуют в литературе художественные образы. Что это за образы такие? Надо просто начать, с чего-нибудь, а там будет видно. Подумаешь, образы!»
        Наконец я решился обмакнуть перо и приступить к делу: «Мои воспоминания, дорогие товарищи, касающиеся…»
        Что написать дальше, я просто не знал. А тут еще с моего пера, беспомощно повисшего в воздухе, сползла капля чернил и на рукописи образовалась клякса.
        «Это чорт знает что такое! - решил я. - Разве можно писать таким отвратительным пером? Писательскую деятельность нужно обставить с максимальным удобством. Зачем, например, поминутно, макать перо в чернильницу? Это ведь отвлекает от творческого процесса! Потом эта клякса… Нет, нужна автоматическая ручка. При этом очень совершенная, специальная ручка. Странно, что я сразу не подумал об этом».

* * *
        Несколько дней я затратил на подыскание хорошей автоматической ручки, над которой затем я еще долго изощрялся, переделывая и совершенствуя ее до пределов возможного. Мне удалось добиться, чтобы ручка содержала в себе такое количество чернил, которого хватило бы, по крайней мере, для написания «Войны и мира».
        Довольный результатами своей работы, я снова уселся за письменный стол. «Мои воспоминания, дорогие товарищи, касающиеся…» написал я бойко.
        Но дальше этого дело опять не пошло. Вначале, когда я прикоснулся пером к бумаге, мне показалось, что мысли потекут плавно и свободно. Но, пока я писал эту маленькую фразу, мысли обогнали перо, как-то запутались и превратились в невероятную кашу. «Рука не успевает за мыслями. Нет навыка, - с горестью решил я. - Хорошо этим писателям. Они только и знают, что пишут…»
        Неожиданно меня осенила блестящая идея. Я даже подскочил от радости. Ну да! Это же так просто! Все писатели лопнут от зависти. Необходимо построить специальную машину!
        Я живо представил себе эту машину. Очень усовершенствованный звукозаписывающий аппарат. Вот я расхаживаю по комнате и излагаю свои воспоминания вслух. Чувствительный микрофон улавливает мою непринужденную речь, а аппарат записывает ее на пленку. В комнате - тишина. Ничто не отвлекает моего внимания. Какое может быть сравнение с машинисткой или стенографисткой! Машина не будет ошибаться или переспрашивать. Наконец присутствие постостоннего человека сковывает свободный полет мысли.

* * *
        Около месяца у меня ушло на проектирование и изготовление этого усовершенствованного писательского диктографа. Правда, он получился громоздким и занимал весь письменный стол, но зато был необыкновенно удобен в работе.
        Запись звука производится на магнитную пленку. Легкое нажатие кнопки переключает прибор, и из репродуктора слышится мой собственный голос, повторяющий только что сказанное. Если мне не нравится, например, оборот речи или высказанная мысль получается недостаточно ясной, тотчас нажимается другая кнопка. Неудачное место стирается. Теперь снова можно повторить фразу, изменив ее в лучшую сторону. Ко всему этому нужно добавить, что для создания у автора соответствующего настроения из другого рупора раздается, если я этого хочу, легкая, бодрящая музыка.
        Ясно, что машинистка уже без меня, внимательно прислушиваясь к репродуктору, свободно перепечатает записанную речь, и у меня в руках окажется совершенно готовая рукопись.
        Первое практическое применение прибора оказалось необыкновенно успешным.
        Говорил я, как мне казалось, чрезвычайно красиво. Расхаживая по комнате, я ударял себя в грудь кулаком, в конце своей речи даже слегка прослезился. Мне показалось, что я, неожиданно для себя, создал гениальное произведение.
        Зато какое было разочарование, когда я увидел все продиктованное перепечатанным на машинке!
        Просмотрев рукопись, я пришел в ужас.
        - Вы что-то не то напечатали! - проговорил я печально, обращаясь к машинистке. - Прежде всего, не так расставлены знаки. Вот посмотрите… «Мои воспоминания дорогие. Товарищи, касающиеся…» Получается абсурд…
        Машинистка ушла, обиженная и расстроенная. Я же целый день не находил себе места. Нужно было бы взять обыкновенное перо, исправить ошибки. Но не таков был мой гордый дух изобретателя. Перед моим умственным взором уже носилась другая, более совершенная машина. В ней, безусловно, должна отсутствовать такая деталь, как нежная и капризная машинистка.
        Вечером меня посетил писатель С., известный своими горячими выступлениями на всех диспутах на тему, как надо писать, но сам еще почти ничего не написавший. - Ну, как? Пишете? - спросил он строго.
        - Конечно! Благодарю вас, - ответил я непринужденно. - Получается сравнительно ничего. Писатель говорил весь вечер о новой теории прозы и критиковал подход к развитию сюжета, придуманный писателем Ш. Я же доказывал, что у современных литераторов нет правильного научного подхода к технике самого процесса писания. Мы очень мало понимали друг друга, но в общем остались довольны друг другом. - Я хочу подарить вам эту звукозаписывающую машину, - предложил я на прощанье. - Она вам здорово поможет.
        Писатель подозрительно посмотрел на сложные приборы, расставленные на письменном столе, но мое предложение принял.
        - Хорошо. Спасибо, я постараюсь воспользоваться вашим аппаратом, проговорил он неуверенно.

* * *
        На изготовление нового прибора у меня ушло три месяца. Собственно, его уже нельзя было назвать прибором. Это была сложная установка, занимавшая половину комнаты. В огромных металлических шкафах были расположены громоздкие звуковые анализаторы. Каждой букве соответствовал свой звуковой фильтр. Стоило только произнести перед микрофоном какую-либо букву, как аппаратура немедленно приводила в действие соответствующую клавишу пишущей машинки. Можно было говорить с любой скоростью и тут же любоваться, как из-под машинки выползает напечатанный текст.
        Это был весьма совершенный прибор с точки зрения современной науки и техники. Но… Опять появилось «но».
        Помню, как лихо я принялся диктовать, подбадриваемый резвым стуком автоматической клавиатуры. Все шло отлично, Но, к сожалению, лишь до того момента, пока я не взял в руки первый напечатанный лист.
        Вот что на нем оказалось написанным:
        «Маи васпаминания дарагие таварищи касающиися…» Вначале я замер от огорчения. Моя машина писала совершенно безграмотно! Как это могло получиться! И вот только тут я вспомнил, что виновата не машина, а люди, пишущие обычно совсем не так, как они выговаривают слова. Действительно: букву «о» мы часто произносим, как «а». Машине нет никакого дела до этой несуразности. Она честно печатает все так, как слышит, не делая никаких поправок.
        На усовершенствование машины потребовалось еще два месяца. Теперь она уже занимала почти всю комнату, но зато печатала вполне правильно.
        Не буду останавливаться подробно на том, как я разочаровался и в этой машине. Произведение, созданное с ее помощью, показалось мне чрезвычайно запутанным и бездарным.
        «Видно, я не умею ярко и красочно излагать свои мысли словами. Нет у меня такой способности», пришел я к неутешительному выводу.
        Что же касается самих мыслей, то на этот счет у меня не появилось никаких сомнений. Мысли могли быть только блестящие. Я чувствовал, как они кипят в моей голове, рвутся наружу, а изложенные с помощью тяжело ворочающегося языка становятся бледными и чахлыми.

* * *
        Решение построить еще один сверхсовершенный прибор появилось у меня именно в тот момент, когда ко мне пришел в гости писатель Г., создавший огромное количество произведений, которые почему-то никто не хотел читать.
        - Ну, как? Работаете? - ласково спроси он. - Я слышал, что у вас уже много написано.
        - Да, есть кое-что, - мрачно ответил я.
        - О, это очень интересно, - продолжал писатель Г. - Жалко, что не располагаю временем. А то бы прочел… Я, собственно говоря, к вам по делу. Вы подарили писателю С. усовершенствованный диктограф. Представьте себе, все издательства завалил своими рукописями! Это же чорт знает что такое! Нельзя ли и мне получить такой приборчик? Очень прошу вас: устройте! А?
        Вместо ответа я взял писателя под руку и потащил его в комнату, где была расположена моя последняя буквапечатающая модель.
        - Дарю вам более совершенный прибор, чем у писателя С., - бормотал я по дороге. - Сам будет печатать от звука вашего голоса. Только заберите. Он мне мешает. При виде страшного нагромождения, царившего в комнате, писатель Г. чуточку побледнел.
        - А это все можно будет… установить в дачном сарае? - робко спросил он, видимо, напуганный размерами шкафов.
        - Можно, - проговорил я решительно. - Грузовик для перевозки я вам дам. Людей пришлю… Только возьмите!

* * *
        Прошло полгода напряженной работы.
        Вот, наконец, готова новая, самая совершенная писательская машина, какую только можно представить.
        Это подлинное чудо. Здесь соединены воедино новейшие достижения радиотехники, телемеханики; автоматики и электрофизиологии. Вся установка занимает три комнаты.
        В специальном, удобном кресле располагается писатель - автор. Вид у него, правда, немного странный. Он до некоторой степени напоминает приговоренного к электрическому стулу. На голове у писателя нахоится металлический колпак, от которого тянутся завитушки проводников. Такие же провода прикреплены к рукам и ногам творящего автора.
        В сущности, идея работы новой машины необыкновенно проста.
        Все хорошо знают, что в нашем организме зарождаются слабые электрические токи, блуждающие по телу. Характер этих токов соответствует работе различных органов человека. В медицине уже давно применяются приборы, с помощью которых электрические сигналы, порождаемые, например, деятельностью сердца, записываются на бумажную ленту и внимательно изучаются врачами.
        Исследование нервной системы на основе электрофизиологических токов, также известно давно. В заслугу себе я ставлю только то, что мне удалось расшифровать ничтожные сигналы, сопутствующие нашему мышлению. Правда, трудно было превратить их в систему сильных электрических импульсов. Но теперь это все позади. Четырнадцать шкафов, наполненных сто двадцатью пятью электронными лампами, прекрасно справляются с этой задачей. Мои мысли легко превращаются в четко напечатанный на машинке текст.
        Возможностью необыкновенно свободного творчества я долго не решался воспользоваться. Ждал вдохновения и хорошего расположения духа. Но вот, наконец, этот момент наступил…
        Прочно закрепляются браслеты-наручники. На тщательно выбритую голову надевается электрический колпак. Теперь, кажется, все готово. Сигнальные приборы указывают, что одиннадцать лаборантов находятся на своих местах. Можно приступать.
        Дрожащей рукой я нажимаю пусковую кнопку…
        …Более внимательным изучением текста, полученного с помощью мыслепечатающей машины, я занимался уже лежа в постели, свалившись под влиянием переутомления и новой неудачи.
        Вот что прыгало перед моими воспаленными глазами:
        «Мои воспоминания… мои воспоминания… Не село бы напряжение в сети!.. О каких таких воспоминаниях я, собственно, собираюсь написать? Нет, лучше начну так: «Взирая на тихое Черное море…» - Нехорошо: «тихое Черное море…». Существует «Тихий океан»… Хотя… помню прекрасно, что море тогда было действительно тихим… странно… Как же написать в этом случае?. «взирая на Черное море, которое в данный момент было тихим… и которое…» Жмет этот дурацкий колпак на голове!.. Надо будет усовершенствовать… Так что же, чорт возьми, мне делать с этим тихим морем?» И так далее…

* * *
        Мыслепечатающий аппарат я подарил драматургу Н. В последнее время общественность неоднократно упрекала этого автора в творческом застое. Он же, со своей стороны оправдывался тем, что будто бы во сне ему часто видятся различные сценические образы, но какие именно, он, просыпаясь, вспомнить не может.
        Моя машина значительно помогла этому автору.

* * *
        Врачи нашли у меня страшное переутомление.
        - Вам необходимо отдохнуть этак месяца три в глухой деревне. - говорили они. - Ведь вы проделали такую колоссальную работу! Какие огромные достижения! Весь медицинский мир потрясен… Ваш прибор, регистрирующий мозговую деятельность… Они меня явно не понимали.
        Не напряженная работа в течение двух лет расстроила мои нервы, нет! Подкосила мое здоровье жестокая неудача.
        Ведь я хотел стать писателем! Исключительно для этой цели я построил столько сложных машин! Все они оказались замечательными и полезными. Диктографами и буквопечатающими машинами воспользовались другие литераторы. Писатель Г., автор бесчисленных, никем не читаемых книг, увеличил свою производительность настолько, что ему самому стало противно и он неожиданно бросил писать. Мыслепечатающая машина нашла широкое применение в медицине и для общения с глухонемыми. На сцене появилось замечательная пьеса, задуманная во сне драматургом Н.
        Но писателем я не стал.
        «Почему это так? - мучительно думал я. - Ведь как будто вся моя деятельность была направлена именно к этому…»
        Долго я предавался своим горестным размышлениям, Пока со мной не произошел один, казалось бы, совсем пустяковый случай.
        Однажды в деревне, прогуливаясь по берегу маленького озера, я увидел валяющееся на земле красивое гусиное перо.
        «Этим примитивным приспособлением люди писали еще совсем недавно, мелькнуло у меня в голове. - Жалким был тогда уровень техники. Просто интересно, как это делалось?»
        Захватив с собою перо, я отправился в беседку, где с помощью перочинного ножа придал ему форму, необходимую для писания. Бумагу и чернила, по моей просьбе, принесли немедленно.
        Сначала я нарисовал несколько уродливых чертей. Затем попробовал написать.
        «Да… - думал Я. - Писать можно. В сущности, вот таким пером работали Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Шекспир, Данте. И получалось у них неплохо. А у меня почему-то не вышло. С такими совершенными средствами!.. Не в механизмах все-таки, видно, здесь дело, а в способностях и в упорном труде. А что, если попробовать этим пером?»
        С ожесточением принялся я писать, перечеркивая целые страницы.
        Так появилось это краткое повествование, написанное и переписанное во время моего отдыха тридцать шесть раз с помощью гусиного пера…

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к