Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ЛМНОПР / Ракитина Ника: " Берегите Лес От Пожара " - читать онлайн

Сохранить .
Берегите лес от пожара Ника Дмитриевна Ракитина
        Древние племена часто отказывались содержать стариков, убивали их или отправляли умирать на горы и в лес. Но что случится, когда это повторится в будущем? Что будет, если всеобщим эквивалентом станут не деньги, а время, и если государство возьмет на себя функцию время это отмерять?
        Кто боится тяжелых текстов - лучше не заглядывать
        Ника Ракитина
        БЕРЕГИТЕ ЛЕС ОТ ПОЖАРА
        Станция «Ронсеваль»
        Хрусталь колонн, уходящий вверх; серебристый поезд, подбегающий к перрону. Привычно поют динамики. «Станция „Ронсеваль“. Поезд дальше не пойдет. Просьба освободить вагоны».
        В самом деле, что еще остается? Съехать на эскалаторе. Протиснуться сквозь турникет, сразиться с подпертой воздухом дверью. Пробежать мимо хронически (или навсегда?) закрытых ларьков…
        И бросить взгляд туда, где за багряной бархатной лентой, закрепленной на несерьезных хромированных столбиках, разложены, как напоказ, цветы… Конечно, конечно! «Осторожно, двери закрываются, следующая станция - Копенгаген». Вечно в монорельсе лезет в голову этот дурацкий, но все равно смешной анекдот. Равно и воспоминание о сменившей грозную надпись «Выхода нет» табличке «Выход там». Невозможно… невероятно… Как заставить в середине октября повториться ту грозу.

«Я либед бир».
        Ну, разумеется, кто не любит пива? Особенно если на халяву: как сладкий уксус. Бокалами. Банками. Темными бутылями, по два литра в каждой. Только успевай попивать, прикуривать и бегать за чахлые кустики к многострадальной стене, где таких, как Сережка, уже выстроило в ряд.
        А каково девушкам? Пиво они тоже любят. И светлое, и темное, и то, которое из несуществующей страны Бавария. Нальешься горчащим, и кажется, что страна такая действительно где-то есть. А в ней моря разливанные янтарного, холодного, с шапкою пены… И совершенно безвозмездно. То есть, даром. И молодежь летела, как августовские осы на квас и сдобу. А на небо никто не смотрел. Ведь синоптики не предупреждали о дожде. Должно быть, тоже хотели бесплатного пива. А Лика была в светлом платье и на каблуках. Как невеста. Собственно, она и была Сережке невестой, только он еще не успел проникнуться радостью от ее согласия, и потому наливался пивом, точно пустыня дождем. Если, разумеется, дожди бывают в пустыне. Черт
        Его
        Знает.
        А потом сорвалась гроза.
        А потом сорвалась гроза.
        И все побежали. И он тоже побежал.

«Я либед бир», - полоскалось над ними полотнище, полусорванное ветром. Куда более откровенное и приятное, чем замылившие взгляд «Время - деньги», «Мои года - мое богатство» и такие прочие.
        Ближе всего было укрыться под хрустальным пандусом станции «Ронсеваль». Это понимали не только Сережка с Ликой. И людей все прибывало и прибывало. Так, что скоро стало тесно дышать.
        Плотный воздух клубился над толпой, нес ядовитое возмущение, матерок, взвизги, приглушенный писк - кого-то двинули локтем под ребра, кому-то уже отдавили ногу. Гроза брызгала под опоры холодным дождем.
        Люди теснились ко входу в станцию, как к огню. А оттуда валила встречная толпа: поезда продолжали прибывать. Никто не додумался закрыть движение.
        Водоворотом Сережку впихнуло в крутящиеся двери, на эскалатор, на перрон.
        Перед ним колыхалось море людских голов и воздетых рук, немо кричали распахнутые рты. Сережка пытался выгребать навстречу толпе, но плавать в таком море его не учили, и прилив отдавливал назад, к гостеприимно распахнутым дверям подошедшего поезда. «Осторожно, двери закрываются…» В голову привычно полезла совсем неуместная сейчас шутка про Копенгаген… А взгляд вбирал осколками витража, цеплял, запоминая намертво, то, что парень после попробует анализировать, понять, и сделать выводы… взгляд отметил дежурную, она вертелась в своем аквариуме, как на иглах или углях, порывалась встать, замирала, говорила неслышно во внутреннюю связь. Должно быть, получила указания… Опала на место, словно проколотый, сдувшийся шарик… «Тень, знай свое место!»
        Ликина мать на похоронах пробовала выцарапать Сережке глаза. А Лика спала в гробу, как невеста - в белом платье, белых туфлях, под белым покрывалом. Визажисты (или как их там звать в погребальных конторах) поработали над ее лицом: синяков не было видно. Шесть одинаковых гробов с невестами, бархатом и кистями. И розы под треснувшей хрустальной опорой. Потом их заменят латунными, и будут скалиться шипы. Сережка жалел, что не сошел с ума.

…Он не ходил в университет. Он бродил по осеннему городу - по тем улицам, где они бродили с Ликой, ели мороженое, пили пиво из горлышка и смеялись над старыми анекдотами. Не переставая. Небо было синее, и в него опрокинулись клены: черные ветки и золотая листва. Было тепло. Как в мае. Почти.
        Сережку бил озноб. Он продрог в своей ветровке и кутался в нее, пожимал плечами, и шарики на концах шнурка, продетого в капюшон, смешно и небольно колотили по небритым щекам.
        Зачем-то он забрел в парк. Шел по аллее мимо урн и обшарпанных скамеек. Глядел, как ветер сдувает листву с деревьев. Как при каждом его порыве падают, раскалываясь, каштаны, звонко дробят покрытие, опасно катаются под ногами. В будний день парк был почти пуст, только впереди, звонко цокая каблучками, спешила какая-то женщина. На ней была издали заметная белая куртка до бедер, чуть короче юбки, с меховым воротником. Женщина спешила, слегка сутулясь, пряча в воротник рыжую голову. Вот так же когда-то спешила, оскальзываясь на каблуках, Лика. И эта спина, и смятение желтых липовых листьев, и раскатывающиеся каштаны слезным комом закупорили горло. Парень прибавил шаг. Вблизи женщина уже не казалась молоденькой - лет за сорок, но ухоженной, породистой и - знакомой. Сережка отбросил подвернувшийся под ногу коричневый шарик. Ему показалось: еще чуть-чуть, и он поймет, узнает, поймает, откуда знает: вот это движение руки, поворот плеча… Он забежал наперед и пошел женщине навстречу. Теперь ветер бил в спину, заметал мир желтизной, каштаны падали и раскалывались чаще, оставляя на плитках желтые колючие
колыбели.
        Женщина скользнула по Сережке взглядом и миновала - как дерево. Он глупо застыл посреди аллеи. А потом кинулся догонять. Незнакомка прибавила шаг. Сережка почти бежал, скользя на каштанах и палых листьях, упираясь в ветер лбом. Крепко взял за тонкое запястье.
        В глазах незнакомки мелькнул страх.
        - Постойте же! Ну, постойте. Не бойтесь. Мне нужно с вами поговорить.
        - О чем?
        - Вы… там были,  - сказал он утверждая.
        - Молодой человек…
        - Вы. Там. Были. На станции. Тогда. Я вспомнил.
        Его лицо озарилось совсем неуместной улыбкой. Женщина выдернула руку. Зашипела, как разозленная кошка. Нет, как двери монорельса, готовые сойтись, схлопнуться намертво, увозя от него Лику. Теперь уже навсегда. Сережка ошибся. Они ничуть не похожи. Она не похожа на Лику, постаревшую на двадцать лет. Лике уже никогда не постареть. Ей и не жить. Никогда.
        - Зачем вы…  - медленно, точно учась говорить, сказал Сергей,  - это сделали?
        - Да что «это»?!
        Он был почти готов ей поверить. Если бы она чуть-чуть, самую малость, не переигрывала, произнося слова слишком громко и подпуская в голос слезы. Заплакать от испуга способна девочка в пятнадцать лет, а она - далеко не девочка. И… такие всегда знают, чего хотят.
        - Молодой человек. Я не знаю, чего вам там померещилось. Оставьте меня в покое.
        Женщина стряхнула Сережкину руку и пошла к повороту аллеи, где кончался парк и где ее призыв на помощь могли услышать. И даже прийти.
        Он больно схватил незнакомку за руку. За локоть. Рукав белой куртки неопрятно сморщился - как и ее лицо.
        - Куда вы меня…
        Женщина не кричала. Она держалась гордо. А может, просто не верила, что в этот ясный октябрьский день что-то может случиться с всесильной нею. Сережке почему-то казалось, что она всесильная. А может, так и было на самом деле. Женщина не кричала и почти не вырывалась. И он волок ее за собой, заставляя спотыкаться на корнях и мусоре, мимо всех дорожек, просто по траве. Боком ощутил вибрацию мобильника в ее кармане. Вырвал, бросил и растоптал. И почувствовал, что теперь уж женщине страшно. По-настоящему.
        Зная, что надо спешить, он подхватил ее на руки. Одна туфля слетела. Жертва колотила его по спине, царапала и пробовала выкручивать уши. Сережка матерился, шипел от боли, мотал головой и бежал со всех ног. Удивляясь, что она не кричит. Могли ведь услышать. Кто-нибудь.

…Над развалинами дома возвышалась береза. Собственно, и сам дом еще стоял. Только жестяная крыша как-то нелепо съехала на расколотые окна, разбухшая дверь валялась в стороне, а внутренности дома были заполнены мусором, битым кирпичом и стеклянным крошевом. На ободранной печке синело граффити. А люк посреди пола вел в погреб, воняющий гнилой картошкой. По обломку доски, как по лестнице, Сережка с ношей спустился в подвал. Поставил женщину на пол и разрешил ей орать сколько влезет.
        Пленница, хромая, отошла в угол. С сожалением посмотрела на разорвавшийся на ступне тонкий чулок. Спросила - холодно, без малейшей дрожи в голосе:
        - Что ты собираешься со мной делать?
        Сережка взялся за голову.
        Он не представлял, что собирается с ней делать.
        И зачем принес в этот погреб, не представлял.
        Хотя нет. Ему хотелось услышать ответы на свои вопросы, пока она не сбежала. Пока кто-то не освободит ее. Те, кому она подала сигнал тревоги.
        Здесь человека трудно найти.
        Дом стали разрушать еще весной, но ничего на этом месте не построили. Говорили, в почве имелся какой-то плывун, и бизнесмен, влезший в долги и купивший участок под восемнадцатиэтажку, скончался от инфаркта, узнав об этом. Интересно, кому осталось положенное ему время - государству или безутешным родственникам?
        Сад зарос бурьяном и крапивой, сюда наведывались местные жители, обрывая недозрелые груши и яблоки, сломав ради ведра дармовых ягод несколько вишен: не свое - не жалко. Но в развалинах никто не поселился. Не поселился надолго. И не устроил пожар. Может, дом охраняли призраки съехавших жильцов. Или сумасшедший домовой, не согласный на переезд. Печку бы затопить… На улице было тепло и солнечно. Но Сережке хотелось увидеть огонь. Хотелось погреть руки над пламенем и, может быть, понять, что же он наделал такое. И во что влип.
        Женщина сидела у кирпичной стены погреба, кутаясь в свою белую куртку. Та уже перестала казаться элегантной.
        - Меня будут искать,  - сообщила похищенная с угрозой.
        - Хорошо.
        Сережка вылез наверх и убрал доску. Погреб был глубоким. Даже он не смог бы выбраться оттуда без доски.
        - Я должен узнать правду.
        - Какую?
        - Разве их много?  - Сергей хрипло рассмеялся.
        - По-твоему, одна.
        - Только шесть мальчишек-охранников кинулись разбирать завал. Только шесть. Хотя их там было раз в десять больше. Просто вы отдали приказ не вмешиваться, и кто-то оказался достаточно циничен, чтобы его исполнить.
        Женщина молчала. Сережка не знал, как заставить ее говорить.
        Пытать? Загонять иголки под ногти? И, как в прошлом веке, напоследок закатать в бетон? Сережку затошнило. Но дальше этого не пошло, когда он согнулся над ведром с очистками. Очистки высохли и ничем не пахли.
        Среди ночи он вздернулся от кошмара, который тут же забыл. Кинулся в заброшенный дом. Прибежал, задыхаясь, не понимая, чего боится больше: что пленницу обнаружили и вытащили или что она умерла. Сунул в погреб доску и, не надеясь на ее гнилую прочность, упершись рукой в край ямы, сиганул вниз. Зажег спичку. Красный язычок прошелся по темным углам. Женщина скорчилась под блеклой курткой - мешком, брошенным в угол. Сережка стал лихорадочно трясти пленницу, та недовольно замычала сквозь сон. И он испытал самое яркое на свете облегчение - она не умерла, она просто заснула. Хотя как она, изысканная, могла спать в подобных условиях, в запахах гнили и испражнений? «Не приняв душа на ночь»,  - поиздевался над собой Сергей, отступая, дрогнув небритым подбородком, не понимая теперь, отчего он всполошился так. Никуда она не делась. Не могла деться. И умереть не могла. Ей же до смерти лет тридцать осталось. А она не похожа на тех, кто раскидывается временем. Ну, может, только простудилась. Хотя, говорят, женщины выносливее мужчин. Оттого им и срок жизни подлиннее намерили. Семьдесят два, а не шестьдесят, как
мужикам. Вот он, Сережка, точно бы простудился, лежа в погребе на сыром картоне и обломках кирпича… Зато выстроить их в пирамиду, чтобы убежать, никак бы не хватило. И слава Богу. Парень не хотел затыкать люк: боялся, что жертва задохнется.
        Спичка обожгла ладони. Сережка удивился, сколько сумел передумать за время, которое она горела. Увидеть и запомнить. Как тогда, на станции. Дежурная, осевшая в аквариуме, словно проколотый воздушный шарик. Глухой рев, скрежет, падение хрустальных блоков пандуса, мальчики, прыгающие через турникеты… Если бы они с Ликой свернули в другую сторону. Там выход к церкви и там опора не треснула…
        - Что тебе нужно?
        - Ничего.
        Сережка сел на пол, механически подложив под себя кусок картона.
        - Тогда проваливай. Я буду досыпать.
        - Хрен тебе.
        Пленница пожала плечами.
        От нее уже начинало смердеть. А потом она станет черной, как земля. Как Лика в своем невестином гробу, если содрать косметику.
        Рукой с обломанными ногтями жертва отвела со лба спутанные волосы. Сережка видел это в помаргивающем свете принесенной свечи. Слепом и теплом свете. Можно было бы взять фонарь. Но электрический свет не вписался бы в эстетическую парадигму подвала… Господи Боже мой, взмолился Сергей, как и о чем я думаю… Главное: как. Точь-в-точь две дворничихи, обсуждавшие распоряжение убрать с улиц урны, потому что те «не вписываются в городской формат». Хоть падай, хоть стой…
        - Вы хотите, чтобы я нарушила профессиональную тайну.
        - А вы не можете?
        - А вы?
        Собеседница смешно, точно кролик, пожевала губами:
        - Откуда, по-вашему, взялось название «Ронсеваль»? Ну да. И ущелье. И речка, возле которой проходило маленькое древнее, всеми позабытое сражение. Если бы не один очень талантливый писатель, название этой речки никто бы и не помнил. Впрочем, ее давно загнали в трубу, совершенно спокойно. Построили коллектор. А речке вдруг захотелось оказаться живой.
        - Правда, значит, что мертвые мстят, если строить на костях, все валится, портится, и происходят катастрофы…
        - Нельзя строить на костях?..  - она фыркнула.  - Что вы! У нас все построено на костях. Тысячи лет истории. Сплошные войны. И разоренные кладбища. И бойцы последней мировой, кости которых до сих пор гниют в лесах и болотах. И никому не нужны. Разве в круглые даты. «Гамлета» помните? Затычка для бочки из черепа Александра Македонского. Кстати, когда при постройке моста археологи раскопали старинный общественный туалет, они нашли там мумию полицейского. В форме, при сабле-«селедке» и с гербовыми пуговицами. Видно, сильно досадил каким-то революционерам, раз так с ним обошлись, утопили в нужнике. Знаете,  - она зевнула, показав розовое нёбо,  - его просто-напросто закопали обратно. Умолив прессу молчать. Потому что патриархия не бралась хоронить за свой счет в «освященной земле». А у института средств на это не имелось. Думаете, полицейский теперь является им в страшных снах?
        - Поверьте,  - она усмехнулась,  - покойникам в высшей мере наплевать на то, что происходит у них над головой. И у живых никакого злого умысла не было. Всего-навсего халатность, неразумие инженеров. Изменение уровня подпочвенных вод плюс усталость материала - так, по-моему, говорят? Плывун и вибрация от проходящих поездов. А отремонтировать пандус руки не дошли. Виновные наказаны по всей строгости - каждый лишением десяти лет жизни. Ну что, вы довольны?
        - Я вам не верю.
        - Ваше право, молодой человек. Утешайтесь тем, что девочки погибли не напрасно. Триста двенадцать лет, что они не добрали - это очень и очень много. Даже если исключить те тридцать, что пошли на компенсацию семьям, остального хватит, чтобы город превратился в цветущий сад. Это новые рабочие места, самые современные здания, высокие технологии, безотходные…
        Он неловко, без размаха, мазнул женщину по лицу. Из ее носа потекла кровь.
        Сережка яростно тер руку о джинсы. Ему хотелось завыть.
        - Возьмите платок,  - предложила она.
        От платка все еще пахло духами. Хорошие, должно быть.
        - Уходи,  - сказал он.  - Уходи. Через двадцать лет ты начнешь им завидовать. Они навсегда останутся молодыми. Не будут каждое утро вздрагивать, заглядывая в зеркало, из-за новых морщин. Им не нужно выдергивать или закрашивать седину… И зачеркивать в календаре каждый оставшийся до смерти день.
        Бабушка, вспомнил Сережка. Одышливая старуха с клюкой и скверной привычкой оставлять в раковине выдернутые расческой волосы. Она тихо скончалась во сне, двух дней не дожив до семидесятидвухлетия. А потом в ее вещах среди пустых лекарственных пузырьков и скомканных колготок нашли календарики за три последних года с числами, перечеркнутыми дрожащими крестиками.
        Пленница пожала плечами:
        - Напугали ежа голым профилем. Чтобы вас потом совесть не мучила. Я родилась до того, как «упала Звезда».
        - Что?..
        - Мне сто девять лет. И я была одной из тех, кто принимал закон о пределе. Кто раньше всех понял, что на роль всеобщего эквивалента годно только время. И от самого человека зависит длина тире между датами.
        - Лике было девятнадцать.
        - Мне крайне жаль, что ваша девушка попала под расклад. В тридцатых годах прошлого века районный отдел НКВД, а, может, ГПУ, право, не помню…  - женщина улыбнулась,  - получал разнарядку: за неделю обезвредить пятерых врагов народа. Никого не интересовало, действительно ли они враги. Грех не воспользоваться опытом,  - она потянулась, точно большая кошка.  - Существует такое понятие «черный сертификат». Лотерея. Шанс прожить не семьдесят, а, скажем, двадцать лет. Время не резиновое, и нам всегда нужны резервы. «Горячие точки», катастрофы, болезни не могут все перекрыть. Но ведь чаще происходит наоборот: пять дополнительных лет за прекрасную учебу, актуальное открытие, проявленный героизм. Или те же годы в качестве пасхального и новогоднего подарка.
        Сережку словно стукнули обухом по затылку. Больше не хотелось ни драться, ни кричать. Но ненужные мысли сами лезли в голову.
        У них на площадке есть баба Ляля. Религиозная и чистенькая. Весной ее забирала скорая. Умирать. Как раз в канун Пасхи. Через два дня баба Ляля мышкой шмыгнула в квартиру и прекрасно живет до сих пор.
        А однокашник Борька, угодивший в N-скую часть? Он успел приехать раньше похоронки и потом радовался, боялся, что у родителей мог быть инфаркт… А еще получил медаль «За храбрость» и лишние несколько лет к положенным по закону шестидесяти. И решил подарить невесте на свадьбу. Годы, а не медаль. А десять парней из части погибли. Интересно, Борьку совесть мучает?

«Звезда» действительно упала. Про это сказали, когда невозможно уже было скрывать. А сейчас молчат снова, придавленные равенством дат. Вот они, монотонные таблички колумбария, похожие до запятой. Только имена разные. И мы будем молчать, потому что каждый из нас хочет жить дольше отмеренного срока. И учиться в университете, и пробовать пиво из страны Бавария. И в апреле мы будем честно сдавать по два часа на субботник по городскому благоустройству, и «не думать о секундах свысока», и получать по шесть месяцев в подарок к праздникам. А «черный сертификат» - это как страшилка, в которую все равно никто не поверит.
        - Не считайте меня циничной и бездушной. Вы просили правды, но она вовсе не обязана вам нравиться.
        - Послушайте,  - сказал Сережка хрипло,  - а можно наоборот? Ну, вот у меня еще есть сорок лет. Вот вы возьмите их, а? А Лику верните.
        - Я господь Бог, по-вашему?
        И продолжила сухо и монотонно, привычка у нее такая, что ли?:
        - Можно бы наврать вам с три короба, наобещать воскресение, выйти отсюда и сдать вас городской охране… Ладно. На окраине есть здание с табличкой: «Городское коммунальное предприятие специального назначения». А если попросту - крематорий. У нас очень любят эвфемизмы,  - она негромко посмеялась.  - «Продаем устройства социализации инвалидов». Знаете, что эта реклама обозначает? Костыли, и бандажи для перенесших удаление грыжи. Ну что вы на меня уставились? Девочек сожгли. Они умерли совсем.
        Она почесала нос.
        - И не сверкайте на меня глазами. Мы не сами предел придумали. У чукчей был обычай избавляться от лишних ртов. И славяне своих стариков отвозили в лес. Даже сказка такая есть. Лишь очень богатое общество может позволить себе быть милосердным, содержать стариков и даунов, лечить наркоманов - и все это за счет нормальных здоровых людей. Как ее… Лика попала под расклад. Что ж, приношу соболезнования.
        Сережка выскочил из подвала.
        Не давая себе опомниться, закрыл люк огромным ржавым противнем и стал кидать сверху все, что подворачивалось под руку. Лишь бы потяжелее. Может, погребальный курган не был так высок, как для Батыя. Лишь бы выйти не смогла!
        Лишь бы не вырвалась. Лишь бы не заставила поверить, что все они изначально сволочи. Все люди на этой земле. И веселая Лика, любившая пиво из горлышка и анекдоты про блондинок. Глупые и очень смешные анекдоты. «Ну как может носить очки мужчина, у которого одно ухо?» В самом деле: как?..
        Он почти видел, как Лика, смеясь, накручивает на ухо прядку:
        - Сережка! Глупый! Кому ты вздумал верить? Ей? Ты хороший, ты такой хороший… Смешно. Слышишь, как я смеюсь? Не верь ей! Живи.
        Сергей вернулся в развалины через два дня. Стал сгребать все, что навалил на лаз. Долго не хотел заглядывать вниз, спускаться тем более не хотел. Все казалось, незнакомка посмотрит из темноты.
        Женщина лежала частью на куртке, покрытой бурыми брызгами. И на рыжем колотом кирпиче.
        Она вскрыла себе вены. Было у нее в брелке короткое лезвие. Сережка ведь не обыскивал.
        Должно быть, она не хотела вместе с мертвыми до скончания века лежать в грязной земле, чувствуя, как та давит сверху, и понимая, что ничего не изменить. Как будто болит отсеченная рука.
        Или - как в девятнадцатом веке приставляли к виску револьвер, чтобы очиститься от бесчестья? Нарушения профессиональной тайны.
        Или банально боялась темноты.
        Блеск белой куртки в углу подвала. Потертой белизны.
        Поезд несется по хрустальному виадуку. Мигают лампочки, обозначая близость станции. Привычно поют динамики. «Станция „Ронсеваль“. Будьте осторожны в дверях».
        Раздвижные двери выпускают и впускают пассажиров. Состав медленно трогается, ныряет вниз. «Следующая станция…»
        А в неприметном домике на окраине, будто эти лампочки, мигнули дисплеи, и в сетевой базе данных после имени, даты и жирного прочерка высветились еще восемь цифр: как на станционном табло - время отправления.
        Где баба Яга
        Дашурка обожала детей. В Лоевском наставническом колледже она завершила второй круг, и проходя практику в оздоровительной зоне, не расставалась с простым черным поясом сэнсея.
        Дети отвечали Дашурке взаимностью. Вот и сейчас восьмилетки ее отряда глядели вожатой в рот распахнутыми глазенками, яркими, как луговые цветы. А Ира Колтышева даже водрузила на голову соломенную шляпку-корзинку, украшенную любимыми Дашуркиными маргаритками: розовыми и белыми. На остальных детишках были разноцветные панамки, а также рубашечки и штанишки из натурального льна, сберегающие кожу от солнечной радиации, и легкие кожаные сандалики. И Дашуркина душа радовалась, глядя на этот веселый пестрый круг.
        А вокруг была лепота. Разноцветная пластиковая дорожка, обсаженная сакурами и круглыми сосенками ростом по колено. Среди чисто умытой зелени, фонтанчиков и клумб - лаковые теремки корпусов, а за силовой завесой горизонт загораживал настоящий дремучий лес. Вот туда водить детей категорически запрещалось. Впрочем, программа отдыха была достаточно насыщенной, чтобы отвлекаться на пустяки.
        - Внимание, дети!  - Дашурка похлопала над головой ладонями.  - Сегодня у нас драматический театр-кабуки представляет сэппуку Асато Ории.  - Кто скажет, кто такой господин Ория?
        - Программист!  - басом закричала Ира.  - И анимэ… аниматор, вот!
        - Знаменитый программист,  - улыбаясь, поправила Дашура.  - А какие анимэ он создал?
        - «Кицунэ в шляпе»,  - робко засопела Леночка. У Леночки из-под панамки выглядывал огромный программируемый бант - в зависимости от погоды и настроения хозяйки он делался то зеленым, то полосатым, то пестрым, точно огромная бабочка. «Хорошо молодым…» - по-белому позавидовала Дашурка.
        - Молодец, Леночка. А еще?
        - «Предки света»! «Лисий снег»! «Микадочка и семь самураев»!..  - посыпалось наперебой.
        Вожатая опять похлопала:
        - Молодцы! Во время спектакля артист, играющий Асато Орию, станет раздавать вам пирожные с морской капустой. Все вы получаете сбалансированное питание из экологически чистых продуктов. Так смотрите, не кидайтесь на них, как из голодного края.
        - Ага.
        Валерку Першина Дашура не любила и даже слегка побаивалась. Свое пребывание в оздоровительной зоне он начал с того, что разбил нос скромному Лене Кувыкину, а потом забрался на дерево и не желал слезать. По сути, хулигана стоило подвергнуть психокоррекции, после спектакля Дашурка как раз собиралась посоветоваться об этом со старшими товарищами.
        - Вы должны быть достойны светлой памяти господина Ории, который и перед сэппуку угощал пирожными ваших ровесников,  - произнесла вожатая твердо.  - Кстати, кто мне скажет, что такое сэппуку? Не кричите все сразу. Поднимаем руки!
        Лес рук немедленно вытянулся к ней.
        Дашурка невольно разулыбалась. Нет, все же какое растет поколение: активное, умное, интересующееся всем на свете! И в этом есть ее, Дашурина, заслуга. Сеять разумное, доброе, вечное; зажигать огонь в сосуде - что может быть прекраснее? Сейчас они будут смотреть спектакль, а на ночь Дашура расскажет им о топологии… Или ландшафтном дизайне?..
        - Вот ты, Юра…
        Темноволосый стройный мальчик поправил очки. Зрение у Юры было прекрасным, но он старался во всем походить на известного академика, своего прапрадеда, и Дашурка относилась к ребенку с пониманием. Ей тоже было на кого равняться: Песталоцци, Гаутама, Лев Толстой…
        - Сэппуку - это достойный, освященный веками обычай добровольного прерывания жизни, чтобы освободить пространство для последующих поколений,  - вдумчиво сообщил Юрочка. Валерка фыркнул. Дашура сделала вид, что не заметила.
        - Совершенно верно. И когда придет ваш предел, вы тоже сможете избрать этот способ, как достойный истинного гражданина своей земли.
        Вожатая вытерла уголок глаза.
        - А когда спектакль закончится, уже вы покажете артистам свой талант в составлении хайку, без чего не может обойтись ни один образованный человек. Все готовы?
        Дети запрыгали, крепкие ручки опять потянулись вверх.
        - М-м… Ирочка, пожалуйста.
        Ира захлопала ресничками, поправила шляпку и нараспев прочитала:
        - Мокры рукава кимоно у Тани,
        ивой склонилась к водам:
        мячик плывет…
        Но тут над теремками, клумбами и дорожками прозвучал чистый, ясный звук синтезатора.
        - Все, дети!  - слегка волнуясь, крикнула Дашура.  - Пора! Все за мной.
        И ребята, словно разноцветные рыбки, потянулись к навесу из прозрачного пластика, укрывающему летний театр.

* * *
        - Мурня,  - басом сказал Валерка.  - Я это сэппуку Ории сто раз видел. И «Раба квадратиков» восемьдесят серий.
        Юра поправил очки:
        - Круто!
        - А делать чего?  - дергая бант, задумалась Леночка.
        - О-о…  - Ирка, подмигнув, сдвинула шляпку на затылок.
        В корпусе они поймали и перенастроили электронного уборщика. Он должен был изображать марсианский прыгающий танк. Девочкам досталась роль звездных принцесс (на меньшее они не соглашались), Юрка стал Дартом Крюгером, а Валерка - Терминатором. И понеслось. Сперва дети под дикие вопли уборщика: «Мойте руки перед едой! Грязные руки грозят бедой!!» прыгали по кроватям и швырялись подушками, потом побежали за корпус, а потом… вокальные возможности одуревшей машины вошли в резонанс с силовым забором, и все пятеро с разгону выскочили в дремучий лес.
        О, что это был за лес!.. Неохватные стволы до неба, зеленые кроны, глотающие свет.
        Подстилка из сухой иглицы скрадывала шаги.
        Электронный уборщик, увидев столько мусора разом, завопил: «Чистота - залог здоровья!!» - и отключился. Леночка заплакала.
        - Пустяки, дело житейское,  - дрожащим баском произнес Валерка, а Ирка стала тереть имплант на виске.
        - Место условно обитаемое, условно для жизни пригодное, явной опасности не несет,  - сообщил механический голос.  - Чтобы выйти в жилую зону, следуйте за стрелкой.
        Валерка засопел:
        - Ага, разбежался… Когда еще повезет в приключение угодить!
        - А может…  - подоткнул очки Юрка.
        - Не может! Плаксы, вы с нами?
        Ирка сжала кулаки. Нагнулась, подобрала с земли яйцевидную лохматую коричневую штуковину:
        - Счас как дам!
        Юрка сморщился:
        - Дети, не ссорьтесь.
        Валерка обварил его взглядом и углубился в чащу. За ним крались остальные. Шли они каких-то пятнадцать минут, а показалось, что провели здесь целую вечность, когда среди деревьев открылась полянка. А на ней…
        - Баб Югов не бывает,  - выдохнул Юрка, уронив очки.
        - Ягов,  - Ирка сдернула шляпку с колючей ветки и нахлобучила на голову так, будто хотела в ней спрятаться. Леночка снова приготовилась зареветь, а ее программируемый бант побледнел и растаял в воздухе.
        Валерка расправил спину и шагнул вперед.
        - Здра…здравствуйте, те…тетя!
        На полянке стояла избенка - бревенчатая, с соломенной крышей и дощатым крылечком. Окна у избенки были подслеповатые, дверь болталась на кожаных петлях, а фундамент заменяли воткнутые в мох деревянные столбы.
        На крылечке ерзала тетенька с похожим на печеное яблоко лицом и сморщенными руками. Надето на тетеньку было что-то теплое и бесформенное, а подробности мешал разглядеть зверь с куцым хвостом, копытцами на ножках, бородой и загнутыми рогами. Зверь все время переминался, мекал и норовил опрокинуть пластиковое ведро у себя под животом.
        - А за…чем вы чертика мучите?
        - Ага,  - поддержал Юрка, тоже отважно делая шаг вперед и терзая очки,  - это неэкологично.
        Тетенька захохотала. Лена с Ирой заметили, что зубов у нее совсем нет, и бояться тут же перестали.
        - Это коза,  - объяснила тетенька, все еще хихикая.  - И я ее дою.
        - Что?..
        - Молоко,  - тетенька показала им белое содержимое ведерка,  - козье, парное.
        - Молоко берут в интернете,  - солидно сказала Ирка.  - Заказ делают.
        Тетенька странно покивала головой, протянула руку за спину, нашарила расписную большую кружку, зачерпнула из ведра:
        - Пробуйте.
        Валерка засопел и оглянулся. От него ждали подвигов, и он отважно лизнул содержимое кружки кончиком языка. Было оно жирное, и пахло неприятно: похоже, травой.
        Оживился Валеркин имплант: «Молоко козье натуральное… химический состав… наличие нитратов… пищевых добавок нет… генетических изменений нет… условно съедобно…»
        Мальчик вернул кружку тетеньке:
        - Спасибо. Я больше с бананами люблю.
        Тетенька опять засмеялась:
        - Так в пуще бананы не растут. А вы откуда взялись?
        - Из оздоровительной зоны,  - бантик на голове Леночки покраснел.  - А вы баба Ега?
        - Нет, золотко,  - тетенька приобняла девочку за плечи.  - Просто баба Алена. Вас обыскались, поди. Идем, на тропинку выведу…
        - Тетенька,  - осмелел Юрка,  - а почему у вас домик на ножках?
        - А чтобы мыши не докучали, деточка.
        Юрка уставился под ноги и подпрыгнул.
        - Не бойся, у меня про них кошка есть.
        - Кто?  - Юрка подпрыгнул снова и покраснел.
        - Тетенька, вы врете,  - сверившись с имплантом, заявила Ира.  - Кошки живут только в заповедниках. Баст в Египте, четыре семьи, манул - на территории бывшего Кыргызстана, гепард и росомаха…
        - Какая росомаха, Мурка,  - хозяйка избушки махнула рукой.  - Вот тропинка, пряменько. Не заблудитесь. Вы уж про меня в зоне не говорите.
        Все четверо закивали. И, оглядываясь, долго видели, как беззубая тетенька, стоя под деревом, машет им рукой.

* * *
        Среди детей вести расходятся быстро, и после ужина весь лагерь знал, что в лесу, совсем рядом, живет баба Яга.

* * *
        Один из техников приставил к виску старухи светящийся изнутри сканер, второй склонился над ноутбуком. Оперативники сидели на крыльце, поглаживая лежащую между ними кошку.
        - Ну?
        - Как мы и предполагали. Назарина Алена Станиславовна, пол женский, 2…17 года рождения, дата определенного биологического предела - 2…89, дата реального предела - прочерк, незаконное повреждение импланта 97,7654…
        - Что же вы, Назарина Алена Станиславовна, вроде взрослый человек…  - вздохнула инспектор, ковыряя золотой шеврон на рукаве,  - известный ученый… в свое время… А живете, как дикарь: без воды, без отопления, без компьютера…
        Бабуся молчала.
        - Коз разводите. А между прочим, коза - экологически вредное животное, уничтожает травяной покров на сто процентов. А молоко без соответствующей обработки предлагать детям вообще преступно!
        Бабуся молчала.
        - И этот ваш вид! При достижениях пластической хирургии! Довели детей до культурного шока. Не стыдно? А ведь вынужденная психокоррекция отнюдь не благо. Вам их не жаль?
        Назарина поджала губы.
        - И эту девочку, как ее…  - инспектор задумчиво щелкнула пальцами.
        - Веретенникову Дарью Александровну,  - подсказал техник за ноутом.
        - Именно. Перспективный педагог, черный пояс, блестящее будущее - все это вы перечеркнули. Кроме того, психологи предсказывают 94,56-процентную вероятность развития у нее суицидального комплекса. А ведь Дашеньке всего девятнадцать лет.
        Алена Станиславовна разжала узкие губы:
        - А вы этому только порадуетесь! Станете и ее сэппуку в новостях показывать! Еще национальной героиней сделаете. Тьфу!!
        Инспектор устало вздохнула:
        - Перестаньте, Алена Станиславовна! Поберегите для внуков пыл и пламенные речи. Вам-то что… А вот им за ваши преступления отвечать придется. По нескольким статьям. Позволите вопросик не для протокола?
        Старуха засопела.
        - Зачем же вы так близко от оздоровительной зоны устроились? По людям тосковали?
        - На вашу глупость надеялась,  - буркнула бабка.  - Как там говорят китайцы… «У лампы всегда темнее».
        Инспектор пожевала губами.
        - Саша, официальную формулу.
        - Назарина А.С.,  - забарабанил техник с ноутом, летая пальцами по клавиатуре,  - вы задержаны. С этого момента все ваши слова могут быть обращены против вас. Вы имеете право не говорить, на адвоката и одно обращение через Сеть. Вам все понятно?
        - Что будет с моим хозяйством?
        Инспектор вздохнула с плохо скрытой досадой:
        - Дом будет перемещен в ближайший музей деревянного зодчества, животные переданы в экологический заповедник. Через Сеть обращаться будете?
        Бабка протянула руки вперед - будто ждала, когда на них защелкнут наручники.
        Берегите лес от пожара
        Если любовь переплавить в ненависть…
        И при жизни бомж благоухал не розами, а уж после… Но полицейский доктор безо всякой брезгливости оттянул на кадыкастой шее драное кашне и пальцем свободной руки, желтым от никотина и с обкусанным ногтем, ткнул в дыру на серой коже.
        - Патологоанатом, конечно, даст свое заключение, но уже сейчас я могу утверждать, что преставился он не от цирроза печени.

«Патологоанатом, я, он… кто, на хрен, преставился?..» За сорок лет работы в райотделе Роман Андреевич привык к полицейскому косноязычию, и к разным типам ранений, «не совместимых с жизнью», тоже привык. Но вид пробитой стрелою шеи почему-то не давал спокойно дышать. Капитан отошел в сторону и плюхнулся на кособокую скамейку с неровно шелушащейся краской. Похоже, в пожарный цвет их красили одновременно - эту скамейку и древние буквы, на ржавой проволоке наискось повисшие над проселком: «Берегите лес от пожара». Берегите, стало быть, лес… Роман Андреевич ослабил шарф на шее и вздохнул. Воздух пах папиросным дымом и ноябрем. В тумане вязли голоса оперативников.
        - Мистика, Андреич, верно?  - лейтенант Олег Чуднов по кличке Чудо грохнулся на конец скамьи всеми девяноста килограммами, заставив подскочить второй конец с тоже не легоньким капитаном. Роману Андреевичу показалось, он слышит скрип выходящих из досок ржавых гвоздей. Капитан схватился за край скамьи ладонями.
        - Третьего бомжару срезнем упокоили.
        - Второго,  - поправил начальник ядовито.  - А мистика была бы, если бы отделению дали новый электромобиль. Или, хотя бы, аккумулятор. Чем, ты сказал, его?
        - Срезнем,  - не поддался на подначку Олег.  - Плоским наконечником без зазубрин. Зазубренный так просто не выдернешь, тут либо насквозь прокалывай, либо с мясом рви. А от бронебойного ранка круглая. Говорю: срезень. С такими хорошо на уток ходить.
        - Ага,  - капитан с ненавистью покосился на простирающийся за спиною лес. Лесом эту хилую рощу можно было назвать лишь спьяну. Так, скопище деревьев, за пять минут пройдешь из конца в конец. С севера, где город, и с востока - железная дорога. С запада - давно не ремонтированное шоссе. На юге в просветы между соснами скалится кирпичная кладка психушки для виртуалов. Убогий лесок до сих пор не оправился от соседства с автозаправкой и нефтепроводом и вряд ли когда оправится. Любимое место отдыха горожан - тире - свалка. Бурелом, кострища, груды битых стекол, пластика и фольги, которые никогда никто не уберет. Наоборот, с каждым выходным и праздником прибавляются новые. И драки тут периодически случаются. Спилить бы его к свинячьей матери или вывести по бумагам за городскую черту, чтобы голова не болела.
        А началось все почти с анекдота. Бабка с дедкой отправились по грибы.
        Роман Андреевич скривил одутловатое лицо. Щас! Как говорит внук Артемка, «не смешите мои копыта». Может, маразм у них. А может, наливались с утра. Только заблудились и орали под сосной. Пока не вышел на их крики длинный парень в сером плаще и с рюкзаком. Древним таким рюкзаком, без прибабахов: две широкие лямки да пара кармашков. «Сидор» называется. Да еще лук у него на плече висел. И спрашивает дедку с бабкой: «Чего голосите, добрые люди?» А они ему: «Да вот, сынок. Станцию ищем». Паренек взял да к железке их вывел. А оглянулись старички: и нет никого.
        Посмеяться да забыть - если б не бомжи, убитые стрелами.
        Лес дохнул в затылок стынью - точно прицеливался. Капитан сердито поерзал, будто отгонял наваждение. Скамья протяжно застонала под весом. Равалится, так-перетак. Роман Андреевич встал.
        Подошел, заслоняя огонек спички ладонью и прикуривая, эксперт:
        - Висяк.
        Группа сворачивалась и грузилась в служебную машину. Роман Андреевич с переднего сиденья - места для покойника - бездумно пялился, как «дворники» развозят муть на стекле.

…Дальше - больше.
        Было утро - сырое и стылое, вот как сейчас - когда хрупнув массивной дверью, выбив из стены изрядный кусок штукатурки, вломился в участок и упал брюхом на стойку перед дежурным здоровяк в куртке из натуральной кожи и клепаных джинсах - на такие пришлось бы месяца два сбрасываться всем отделением. Если не есть, не пить и бросить курить заодно.
        Аж трясло мужика. Но ни спиртным, ни дурью от него не воняло. Зато штаны были в беспорядке, а на рукаве имелся характерный разрез. Из разреза этого сеялся пух. Выглядело все так, точно насильника снесло с жертвы выстрелом, и он побежал жаловаться в полицию. Вот тогда капитан впервые услышал от Чуднова это слово «срезень». Бизнесмен, закончив матюкаться, но продолжая трястись, выразился проще: «стрела». И ни с какой бабы его стрелой не сбивали. Ни с добровольной, ни с принудительной. Он просто из машины вышел под кустик отлить.
        А все вечное наше бескультурье гребаное и жадность! Заплати пять рублей - и сиди себе в тепле и покое, с цветочками китайскими на кафеле и мягкой бумажкой в руке. Так нет. Ну и получил срезнем в рукав. Хорошо, что не в голову. Похоже, профессионал стрелял, пугал только. Или тренировался. Мужик выскочил из рощи, как ошпаренный, в машину - со своими розовыми кроликами на трусах, не застегивая ширинки - и оттуда в отделение. И бабу ему после этого случая не скоро захочется.
        Роман Андреевич протокол прочитал, бизнесмена заверил, что разберется. Направил патрульных в лес. Они нашли там полузадохшийся костер, остатки чьей-то неопрятной трапезы и банку от пива с натоптанными бычками. От банки воняло дерьмовым куревом. Патруль прочесал территорию от психушки до железной дороги. Лес был прозрачен насквозь, и никого там не было. Капитан подумал бы, что мужику примерещилось, но пух гагачий из простреленной куртки еще два дня витал по отделению, забивался в нос и заразил насморком всех. На гагар у нас аллергия…
        Роман Андреевич сломал несколько спичек, пока шофер, сжалившись, не поднес ему зажигалку. Капитан высунулся в окно машины и жадно затянувшись, сплюнул на истоптанную траву. Голова начинала болеть - верно, к перемене погоды.

…Баба в материалах дела появилась тоже. То ли девушка, а то ли виденье. Каким чудом Чуднову удалось разыскать этого велосипедиста, история умалчивает. Как и о том, какой леший велосипедиста ближе к ночи в лесок занес. Может, засиделся мужик у поехавшего на DOOMе родственника. Или так воздухом дышал… Но солнце уже заходило, когда он, мерно крутя педали, увидел на тропе перед собой девушку в сером плащике и с распущенными по плечам, длинными, как у русалки, волосами. Мужик поднажал… запнулся за корягу… у него слетела цепь…
        - Девушка!  - велосипедист замахал руками. Должно быть, надеялся, что пока он займется ремонтом, неземная красавица поддержит велосипед.
        Красавица продолжала мирно удаляться.
        - Девушка!!.. Темно! Опасно! Волки! Хулиганы!
        Насчет волков, мужик, конечно, загнул. Но желание познакомиться с хорошенькой «телкой» вполне понятно. Они бы и познакомились, если бы из кустов не вылезли двое в кольчугах и шлемах с личинами и в таких же, как у виденья, серых плащах. И не объяснили бы мужику популярно, куда и с какой скоростью тому желательно катить.
        Тут велосипедист в показаниях здорово запутался. Постеснялся огласить все, что ему высказали. Кстати, оказался мужик покладистым. Поглядел на качков в средневековых прикидах, на огрузившие их пояса мечи, оценил длину луков и стрел… и ушел, волоча за собой велосипед. Не оглядываясь. Потому и выжил…
        Машина стронулась, шурша шинами, спотыкаясь на камушках и выстреливая их из-под колес. Роман Андреевич «прислушался» к кислому вкусу на языке и, чтобы перебить его, закурил снова. Велосипедист - это цветочки. А ягодки созрели под приезд в город очередного высокого начальства.
        Телефонный звонок выдернул капитана из постели. Был сумрак перед рассветом. Ледяной туман кашлем продирал горло. Лучи ручных фонарей метались и дергались. И вместе с ними дергались таинственные тени. А вдоль опушки проклятой рощицы бастионами высились мусорные груды, и каждую из них венчал человеческий череп с торчащей из глазницы стрелой. Совершенно одинаковые, жуткие в своем безмолвии расстрелянные черепа.
        Была у великого русского художника Верещагина картина: «Апофеоз войны». Основательная такая горка, сложенная из черепов. Вроде, на заднем плане поле и вороны. А это - апофеоз свалки?
        Первым порывом Андреевича было тогда вызвать саперов. Мерещилась проволока, уходящая из черепов в пирамиды хлама: задень стрелу - и все взлетит на воздух. Рецепт взрывчатки в Сети отыскать - не проблема. Тут Олежка стрелу и дернул. Капитан по-заячьи завизжал «Ложись!» и сам первым грохнулся в грязь. А после целые сутки чувствовал себя дураком. Чуднов же снял с древка распечатку. Компьютерную подделку под округлый детский почерк: «Чисто там, где не сорят». Черепа, как видно, служили предупреждением.
        - Это они кладбище раскопали,  - Чуднов, точно Гамлет «бедного Йорика», покатал в руках заплесневелую «адамову голову».  - Тут близко старое кладбище.
        - Старое?  - переспросил капитан ядовито.
        - Так на новом один колумбарий,  - наивно улыбнулся подчиненный.
        Кладбище они проверили. Могилы действительно вскрывали, но потом заделали аккуратно, почти без следов. На сатанистов не похоже. Скорее, новая церковь святого Дракулы. Эти захоронения чтят.
        Виновных тогда так и не нашли. Черепа скоренько убрали, мусор вывезли.
        Кстати, лесок «кладбищенские дизайнеры» вылизали идеально. Патрульные не смогли отыскать там даже «бычка». Это нервировало. Опрос местных показал, что и у этих нервы на пределе. О стрелках они были наслышаны и рощицу старались по возможности обходить.
        Чуднов все горевал потом: «Эх, для чужих не повесили знак. Хотя бы „Острожно! Радиация!“» Роман Андреевич знал, что за самоуправную расстановку подобных знаков по голове начальство не погладит. А, с другой стороны, тогда бы и трупов не было…

…Капитан закурил снова, пуская дым в приоткрытое окно. Электромобиль, оставив мистику за задним бампером, выезжал на улицу Ильича…

* * *
        Лаки - означает: счастливчик. Только с чего полагать счастливчиком сироту при алкоголике отце, которому однажды еще приспичило во второй раз жениться. И кого бы нашел еще - жирную азиатку-беженку с базара. «Подайте, кто сколько может. Сами мы не местные…» Войн не было, зато всплывали время от времени то контейнер с радиоактивными отходами, то выплевывал в сточные воды какую-то гадость очередной химкомбинат, и тогда люди снимались с мест и бежали, только вот, как готы, не писали на копьях «Вперед» и «Назад».
        Неизвестно, на что бы Лаки решился, если бы не два друга - Феликс и Генка, затащившие его в бард-группу «Бэньши». Звали они Лаки давно, но он все отговаривался, придумывал несуществующие дела. А тут припекло: дома не посидишь, и по городу неприятно шляться в лютый мороз. Он пришел в полуподвал и остался.
        Музыканты сперва показались Лаки немного сумасшедшими, отвязными, а еще веселыми, отважными - он так не мог.
        Катерина сидела на стуле и в черной куртке, накинутой на плечи, со свесившимися рукавами, походила на нахохленного вороненка. А никак не на руководителя и довольно известного в городе барда. Вот гитара у нее была роскошная. Концертный «Хонер» с чуть потертым лаком корпуса, закругленным грифом и позолоченными колками. И голоса были похожи: и Катёнка, и ее гитары. Лаки признаться себе не мог, что заслушался, что остался именно из-за того, как она пела. Что пела - сперва не имело значения.
        Белобрысый, незаметный, худой, Лаки сидел в углу и молчал. Самое странное, что его не прогоняли. Катишка объяснила потом, что когда на тебя смотрят такими глазами, стоит творить и жить.
        Отец женился и съехался с новой супругой, а Лаки достался от нее дом - деревянный, без удобств, зато свой собственный. Отец не спорил, и Лаки поселился там с Тамагочи - собакой, которую сделал из железок и электронного хлама. Собака оказалась чокнутая, вредная, норовила цапнуть вставными челюстями за штаны и воем пугала соседей. Это и к лучшему - непрошеные гости Лаки не навещали.
        Но в клуб парень все равно ходить продолжал. Даже научился на гитаре бренькать кое-как. И однажды, настраивая инструмент, услышал звонкое:
        - Люди, хватит. Вылезаем из подвала. Весна!
        Оказалось, город вовсе не похож на тот, к которому они привыкли. Волшебный, он насквозь был пронизан голубоватым весенним ветром, солнцем и цветением. Катерина таскала молодых музыкантов по почти деревенским уличкам. Многие даже не подозревали, что в городе такие есть. Затем провела узкой тропой среди свежего бурьяна, заполонившего недостроенные гаражи - в треугольный тупичок, обозначенный по центру синей колонкой водозабора. Над тупичком возвышались ограды и деревянные домики, выше - изысканно переплетенные ветви, а совсем высоко, прокалывая недосягаемую глубину весеннего неба с серебряными искрами голубей, внаклон стояла телевышка. Словно плыла в теплом воздухе.
        - Это место зовется Кирит-Унгол.
        - Почему?  - черноглазая пухленькая Маринка перебросила через плечо длинную косу, похожую на драконий хвост.
        Катерина указала рукой на высокий дом.
        С улицы - совершенно обыкновенный, прячущий за кирпичным забором свою истинную стать, отсюда, снизу, дом был похож на крепость, зубцы которой заросли поганками спутниковых антенн. Дом нависал над тупиком и казался выхваченным из чужого мира.
        Какое-то время все стояли то ли подавленные, то ли зачарованные тяжелой мощью. А потом, после прогулки, долго не могли разойтись. Застряли на углу, на потрескавшихся плитках, смотрели на дома, на небо, на деревья, смеялись и говорили ни о чем.
        - Почему мы стоим?  - не выдержал Генка, прикрывая длинными светлыми кудрями лопушастые уши. Словно от ветра.
        - Потому что тут Мертвая Точка.
        - Но мы же позавчера вон там стояли…
        - Так она ползает,  - лукавая улыбка пробежала по Катёнкиному лицу.  - Или это дао: быть здесь и сейчас.
        У нее за спиной легким звоном отозвалась гитара в матерчатом чехле.
        Хриплый родной голос под гитару. Голос остался, а Катёнка нет.
        Как Катерина злилась на этого «Катёнка»! Говорила, что, во-первых котенок пишется через «о», а во-вторых она давным давно драная, все повидавшая кошка. А Лаки было плевать. Имели значение только лезущая сквозь щели в неровно покрашенных горбылях сирень, и гитара, и голос.
        А в конце мая вышла очередная поправка к Конституции: «О дополнениях и изменениях в законе о гарантированном сроке жизни граждан в связи с их общественной полезностью».
        - Сань, тебя не затруднит всех обзвонить, что репетиций больше не будет?
        - Почему?
        Они сидели на щелястом крыльце его дома, небо наверху было синее, и маленькая вертикальная радуга повисла среди перистых облаков.
        Катерина сунула ему повестку, а после, когда прочитал, вынула из Лакиных ослабевших пальцев, сложила корабликом и запустила в лужу под крыльцом.
        - Но… может, можно убежать?
        Женщина потерла ладонь - то место, куда сразу после рождения вшивался электронный паспорт.
        И оказалось, что мир этот насквозь прозрачный и совершенно маленький, и бежать в нем некуда.
        Утром ее забрали в хоспис - на законное месячное пребывание. Лаки кинулся к друзьям.
        - Ну, убежите вы…  - рассудительно, как он один это мог, вещал Феля, почесывая удлиненную голову. Дергал худыми пальцами, то переплетая их, то пряча в острые колени.  - Ее мгновенно отыщут через имплант, и тогда насильственное прерывание жизни на месте в связи с преступным бегством. Отключить?! Ты такой крутой электронщик? Да он с рождением вживляется, считай, что встраивается в геном. Чуть что не так - та же смерть, или сделаешь ее растением. Можно поискать спеца на черном рынке…
        Спец заломил столько, что всех их лет законного проживания и всего имущества, сложенного вместе, на операцию не хватило бы.
        - А так целый месяц…  - утешал Феля.  - Можно счет открыть, к людям обратиться, вообще действовать цивильно и законно… Свои годы ей отдать! Нам не жалко, скинемся, кто сколько может, кто старше 18 лет…
        Только вот Катерина и слушать об этом не захотела.

…Лаки ходить в хоспис не препятствовали, и он бегал к Катишке, как на работу, каждый день. И по два раза. А ночами висел в Сети, советовался, что еще можно сделать в подобных случаях, стучался на все официальные форумы и на «мыло» лазил по сто раз на дню - все ожидал, что приговор будет отменен. Электронные письма доходят почти мгновенно, разослали их, еще когда Катерину забирали, день в день… Ну что ж они тянут кота за хвост?
        Лаки побывал везде: у мэра, губернатора области, даже в региональной службе предела. Везде его встречали очень вежливо, обещали разобраться и принять меры - и не делали ничего.
        Потом корректные секретари с каменными лицами стали просто вычеркивать его из списков на прием. И в кассах не продали билет до столицы - существует распоряжение минобраза, что когда идет учебный год, все поездки от места учебы для студентов и школьников запрещены.
        За неделю до эвтаназии Лаки зашел к Катёнку и в третий раз - вечером. Дома стеречь и ругаться некому, дома один чокнутый Тамагочи - отличная защита от назойливых соседей. Чтобы в чужой огород не лазали и под окнами не подслушивали.
        - Ну, что?  - спросил Лаки с порога. Катька помотала головой. В русых волосах прибавилось несколько серебряных - почти незаметных. Женщина махнула молчаливой соседке и за руку потянула Лаки из палаты в вылизанный, длинный, ярко освещенный и почти пустой коридор. Завела за поворот, прислонилась к скользкой бежевой стене.
        - Давай тут постоим.
        - Может, в парке прогуляемся?
        Вечер был теплый, нежный. Опаловый закат уплывал за черепичные крыши. Зажигались фигурные фонари. По гладким дорожкам под ними чинно гуляли пациенты и посетители, отдыхали на скамейках с литыми чугунными ножками.
        Катишка замотала растрепанной головой:
        - Не хочется… Там камеры на каждом дереве, и деревья ненастоящие.
        Он показал на белую кожаную банкетку у стены:
        - Тогда садись.
        - Сидеть больно. Мне колют дигиталис,  - объяснила она.  - Говорят, от сердца. Можно подумать, не все равно. От чего умереть…
        - А ты… ко мне на колени садись.
        Глаза Катишки от удивления стали огромными, и Лаки наконец отважился. Наклонился. Слизнул горький вкус с ее губ. Катёнок потянулась к Лаки, тепло выдохнула в ухо:
        - Вокзал, третья ячейка, год рождения Саньки Македонского.
        Только Катёнок смела звать «Санькой» и великого полководца, и Лаки.
        Он кивнул. Женщина глубоко вздохнула. И продолжала, доверчиво сжимая в руках его ладонь:
        - Ты… не дергайся так… мне приговор показали. Там кроме стандартного «творчество имярек интереса для общества не представляет» еще меленько было курсивом «чуждая нам эскапистская идеология». Так что апелляцию просто вытерли, а адреса поставили в «черный список».
        Сжала ладони, чтобы Лаки действительно не дергался, подняла глаза к потолку:
        - Сань, пусть слушают, все равно уже. Ты… меня им не оставляй, когда сожгут,  - и пальцы - холодные, как у лягушки? Нет, теплые, горячие - медленно скользнули от его запястья вверх под рукавом.  - И пепел не закапывай. Ты в Лесу развей, ладно? Где мы в эльфов играли. Это кому-то кажется, что так нехорошо, что только врагов развеивали. А я наоборот…
        Лаки кивнул. Слова не шли на язык, да и мысли в голове стали вязкими, никчемушными совсем.
        - Кать, ты им не сдавайся,  - шептал Лаки в ее волосы.  - Я на самый верх пойду, к самому их главному хрену, мы все пойдем. Я уже пробовал. Я Сеть на уши поставил. Мы сможем!
        Ее щека дернулась:
        - «Никогда и ничего не проси», слышишь?

«Но не дадут же сами, и не предложат!» - хотелось заорать. Может, на руки ее подхватить, пронести мимо охраны, мимо видеокамер и прочей ерунды; что-то кому-то доказывать, протестовать, не стоять с идиотским видом, выслушивая ее завещание! А она распахнула карие свои глазищи с золотыми искорками:
        - А я рада! Мне всегда было жалко наших бабушек, которые идут согнутые и всего боятся, и не знают, когда служба предела к ним придет. И как. А мне-то известно!  - она словно бросала вызов. Смотрела в игольчатую морду нацеленной на них следящей камеры, точно язык показывала.
        И Лаки оставался в хосписе до девяти вечера - пока его не стали выгонять, почти силой.
        Дома Лаки сунулся в справочник.

«Наперстянка пурпуровая - Digitalis purpurea: многолетнее травянистое растение… превышение дозы может вызвать токсикоз вплоть до остановки сердца»…
        Он стукнул по столу так, что заболели кулаки. Лаки стиснул зубы. Надо… надо будет Катёнку завтра сказать, чтобы отказалась. Ее право.
        Парень резко поднялся. Накинул куртку. Вышел из дому.
        Прошел насквозь их с Катишкой аллею с худосочными кленами, зализанную ветром, сметающим бумажки, пакетики от чипсов и презервативы; гоняющим пластиковые бутылки по растресканному асфальту. Уходил в тень от патрулей. Обошел старинное здание вокзала со статуями рабочего и крестьянки в нишах, заглянул в платный туалет, потом сделал круг по путям между тоннелем и пешеходным мостом. Убедился, что не следят. И спустился в камеру хранения.
        В ячейке были диски в пластиковом пакете, ровно три. Лаки слушал их по дороге домой, качество записи было никакое, он с трудом разбирал слова. Вернувшись, Лаки засел за комп, мучил аудиопрограммы, микшировал, чистил звук, лепил так и сяк дорожки для гитары и голоса, глотал слезы, глаза покраснели и болели, но он досидел до рассвета. Два раза приходил Тамагочи, требовал зарядить аккумуляторы. Лаки гонял его от розетки и работал, работал, склеивал звук, картинки, кадры старых фотографий. А когда закончил, щелкнул мышкой и плюхнулся на диван, привычно задрав на поручень ноги и сунув в уши холодные ракушки наушников.

        «Я на звезды смотрю,
        паутины сплетаю кружево…
        Каковы они -
        Сны мальчишки в семнадцать лет?
        Сны - цветные фонарики,
        Листья в осенних лужах.
        Запрокинулся в небо Лес.
        А города нет».
        Снов Лаки не видел - ни черно-белых, ни цветных. Но сквозь беспамятство думал, что все люди, все одинаково теряют, это повторяется, это кажется похожим снаружи, но на деле выходит, что для каждого его боль - самая самая. Одна единственная, не сравнимая ни с чем.
        А утром ему сказали, что Катёнка нет.
        - Прах выдаем только родственникам.
        Движение «мышки» - и тот год, который Катерина никак не хотела взять для себя, переписан в досье девицы с выдачи. А жестяная банка с наклейкой у Лаки в руках. И ни малейшей уверенности, что прах действительно Катькин.
        Пепел Лаки развеял - как она просила, а банку похоронил возле Леса, на заброшенном кладбище, прикопал под чьим-то камнем со стертым именем. Немного бесформенным, но приметным. Там даже ржавая скамейка была, да несколько свечных огарков, прилепленных к надгробию расплавленным воском. И очень выразительная черта между непонятными датами. Та, которой ничто не вместить. Которой…

        «Я все реже смеюсь во сне
        и все чаще плачу
        я забываю
        что же
        приснилось мне
        а это смеется и дергает ухом
        зайчик
        солнечный зайчик
        на белой больничной стене

        годы мои на твои
        ничуть не похожи
        как не похожа сирень
        на весенний гром
        грозы ушли
        мы однажды уходим тоже
        но - пока я жива -
        я не верю,
        что мы уйдем»

* * *
        Кулачки выбивали дробь по стеклу - совсем не похожую на дробь дождя. Лаки сполз с дивана и пошел открывать. За дверью переминалась на пороге совершенно мокрая Юлька в желтом плаще. Внучка мэра. Юлька была похожа на героиню анимэ или на русалку: длинные распущенные волосы, лицо сердечком, худое гибкое тело. Она была похожа на русалку из золотой соломы. Вот только круги под глазами, как ни крути, не подходят русалке, даже соломенной. А еще Юлька громко, со всхлипом, дышала. «Она же сердечница… Хотя, кажется, среди нас совсем здоровых нет. Те самые обещанные чернобыльские мутанты».
        - Лаки! Я подслушала! Лаки, дед сказал, они сожгут Лес!
        Парень повернул голову. Надо было отвечать - или Юлька повиснет на нем и станет трясти.
        - Заходи. Я поставлю чай.
        - Ты что, меня не слышал?!
        Без разговоров он за тонкое запястье втащил русалку в дом и хлопнул дверью. Все так же не расставаясь с плеером, прошлепал на кухню, включил плитку, поставил чайник. Юля села на табурет у стола, подперла щеку пальчиками.
        - Лаки, что нам делать?
        Он вынул ракушку наушника из левого уха.
        - Плащ сними. Тапки возьми под вешалкой. Наследила…
        - Лаки!
        - Восемнадцать лет Лаки. Скажи хоть что новое для разнообразия.
        Юлька постучала согнутым пальцем по лбу. На щеки возвращался румянец. Согретый им аромат духов разбежался по дому, как лисий хвост.
        - Ты что, и вправду веришь, что в твоего Тамагочи вселился дух срубленного тополя? Что в Лесу живут эльфы, а когда наклоняется телевышка, открывается портал в параллельные миры?!..
        - Не кричи.
        - Я не кричу.
        - Нет, ты кричишь. Ты орешь.
        - Я тебя ненавижу.

«…им позволят
        явиться два раза на год,
        и не больше…

…и, когда уходили, то им
        и не обещали…»
        Лаки приглушил в плеере звук, стащил с Юльки плащик, отжал в раковине и отнес на вешалку. Вернулся в зал. Тамагочи, стуча когтями по линолеуму, с тапками в зубах трусил следом. Юля тапки отобрала и сердито шваркнула ими о край стола.
        - Да им наплевать на то, что не потрогаешь, что можно сдуть дыханием! Им насрать! Им насрать,  - с наслаждением повторила Юлька.
        Лаки вздернулся, словно пружина.
        - Это тебе твой дед сказал? И тебе - тоже?..
        - Мне нет.
        Поцелуи были сродни укусам. Из пухлых губ брызгала кровь. Юлька вцепилась ногтями Лаки в спину. Сперва любовники катались по дивану, потом сползли на плюшевую медвежью шкуру, заставив Тамагочи, что пытался сунуть хвост в розетку, метнуться вон. И распались, лишь когда чьи-то подошвы заскребли о железку на крыльце.
        Их было немного, кто остался в «Бэньши». Но они пришли.
        Маринка, отдернув гардину, уселась с ногами на подоконник, смотрела на дождь, грызла кончик тощей косы…
        Закопался в диски возле компа долговязый Артем…
        Тимка и Димка, вредные конопатые близнецы, отбирали друг у друга гитару…
        Хозяйственный Феликс полировал наждачкой березовый меч…
        Ушастый белобрысый Генка отобрал у Лаки один из наушников и тут же уронил, бледнея…

«…ни парадных знамен, ни венков,
        ни слез, ни улыбок…
        Я стою, затерявшись на площади Трех вокзалов,
        Жду,
        Когда выйдут навстречу мне те, кто ушел,
        Когда…»
        Лаки нажал кнопку «выкл».
        А завтра - точно так же - кто-то отдаст приказ, и уже не будет Леса. Где Катёнкин пепел развеян между соснами. Где живут эльфы. Где стучат деревянные мечи. И хотя бы в игре можно быть самим собой. Не стыдясь ни героизма, ни слез.
        Мы любим. И мы уходим в сказку - воздушный замок, построенный на песке.
        - Разве мы люди тогда, если даже такой маленький лес не можем защитить?
        - Понимаешь ли,  - Феля длинными пальцами потер переносицу.  - Сказка сказкой, но существует закон…
        - А закон существует для тех, кто пьянствует? Гадит? Уничтожает лес, мир вокруг до пепла?.. Почему на них смотрят сквозь пальцы? Почему они имеют право на жизнь, а мы - нет?!
        Грустно захихикала русалка Юлька.
        Генка прижал к ушам блонидинистые кудри - хотя никакого ветра в доме, конечно, не было.
        И тогда Лаки нарушил всехний договор: слушать Катёнкины песни в одиночку, украдкой, стыдясь себя и совести,  - и включил проигрыватель на полную громкость.

* * *
        Роману Андреевичу не хотелось идти на закрытое заседание мэрии. До судорог, до почечной колики и дрожи в коленях. А с другой стороны, не денешься никуда. Вытирая о коврик перед парадной дверью тяжелые от налипшей грязи ботинки, капитан почему-то вспомнил себя маленького. Как едет у отца на шее, срывая листья над головой, а отец - несмотря на немалый свой вес и упитанное брюшко - ретиво подпрыгивает и кричит на всю улицу: «Давай, дери, сынок, давай!» К чему бы это?..
        Старинный танцевальный зал приспособили под комнату заседаний. Поставили овальный стол под орех с дырой посередине, вдоль него ряд изогнутых стульев, монументальных, как в Кремле: пластик, похожий на дерево, в цвет стола, гобеленовая обивка мягких сидений и спинок.
        Высокие потолки с лепниной, окна, забранные маркизами, хрусталь люстр и жирандолей под старину. В простенках портреты, разделенные багетовыми границами: деятели науки, искусства, партийные чины за последние двести лет. Стены просторные - всем места хватило. И галунному шитью, и звездочкам трудового героизма. Дубовый реализм изображения, похоронные тона, деловой стиль в костюмах и квадратность в лицах.
        Мэр с таким же квадратным лицом восседал спиной к двери, квадратными плечами заслонял изящные часы восемнадцатого века с фарфоровыми пастушками. Красивая вещица, жалко, подумал Роман Андреевич, жене бы показать. Или так в квартиру поставить для красоты. Хотя они каминные, а у него, полицейского капитана, камина нет и никогда не будет. Может, внуку повезет.
        Мэр был тучен, мрачен, красен. Даже болезненно багров. Оттого на щеках выделялась недобритая щетина. Великий человек - и на тебе, толком не побрился. Даже это одно свидетельствовало о серьезности ситуации. По левую руку мэра восседал начальник городского полицейского управления Игошин И. Е. Он был хорошо знаком Роману Андреевичу - за столько-то лет совместной службы, и, раскрывая перед собой черную пластиковую папку, дружелюбно капитану подмигнул. Рядом с Игошиным, оттянув стул, уселась суховатая бабенка в темных очках и синей форме: СП, служба предела, надзирающая за тем, чтобы граждане не пережили установленный им государством срок. А ведь аббревиатура, как у союза писателей. Роман Андреевич икнул от нервного смеха. Порадовался, что никто на него не смотрит.
        По правую руку Серафима Серафимовича, Сим Симыча, как называли мэра свои, умостился с такой же, как у Игошина, папкой начальник государственной конторы спокойствия и умиротворения; вот интересно, государств нет, а контора осталась… Сразу за ним сидел полковник внутренних войск Лагутенко в серой шинели с красными знаками различия. Дальше рассаживались чины помельче, их Роман Андреевич и вовсе не знал.
        - Ну!  - лязгнул начальственным басом Сим Симыч.  - Как вы это объясните, господа?  - в длани мэр брезгливо и, казалось, с опаской, держал кусок исцарапанной бересты.
        - Непонятное что-то,  - Игошин поправил очки в тонкой оправе.
        - Руны,  - сказал начальник ГКСУ, по должности ему было положено все знать. К руническому тексту был вежливо приложен перевод.
        - Господа, все читали?  - поинтересовался секретарь.  - Можно, я не стану повторяться, Серафим Серафимович?
        Сборище зашумело. Кто-то объявлял, что читал, кто-то просил повторить.
        - А это, господа, нам ультиматум,  - мэр поджал отвислые губы.  - От молодых каких-то засранцев, севших в нашем лесу. На вашей,  - ткнул он пальцем в Романа Андреевича,  - территории.
        Капитан выругался про себя, подготовили же референты служебную записку с упоминанием его скромной персоны. Не пережить.
        - Эти субчики, если коротенько так, объявляют лес независимой эльфийской республикой и обещают уничтожить всякого нарушителя границы. Вы поняли?  - наливаясь начальственным гневом, заревел он.  - А я не понял! А знаете, откуда это идет? Жил в позапрошлом веке некий Рональд Руэл, так его растак. Профессор, филоложеством занимался, на нашу задницу. А веком позже еще кино сняли, аж три серии. Для тех, кто читать не умеет. И игрушку выпустили, да не одну. «Властелин колец» называется, я верно говорю? Руки б тем создателям пообрывать! Да чтоб ихнего профессора, как вентилятор, в гробу крутило!
        Референт испуганно кивнул прилизанной головой. Даже если и не был согласен - все равно бы кивнул, подумал Роман Андреевич.
        - Так может, там компьютерные торчки озоруют?
        - Проверяли,  - зарычал Иван Елисеевич,  - сколько раз проверяли! Невозможно. У них там охрана, как в службе Предела.
        Дама приподняла змеиную голову, но промолчала, глаз за очками не было видно.
        Мэр ткнул острым «паркером» в сторону зама по идеологии:
        - А вы? На кой х… я вам… народ вам зарплату платит? Все эти «Бэньши», «Кружева», культ Вампиров… Бля…, куда смотрят церковь и школа, на х… Распустили мудачье! Мы им разумное, доброе, вечное… самое лучшее этим говнюкам, понимаете, а они нам ультиматумы всучивают! Прочесать лес и выловить всех к хренячьей матери!! В Сибирь, дрова рубить, которые еще остались! Живо дурь повыветрится. Эльфы…
        - Я своих людей на убой не поведу,  - сказал Игошин хмуро.  - У этих «эльфов» костюмы-хамелеоны. А луки стреляют бесшумно.
        Сим Симыч, багровея и задыхаясь, уставился на начальника городского отдела, но тот привык к начальственному гневу и выдержал взгляд.
        - Я, Серафим Серафимович, в мистику не верю. В той рощице муравей не спрячется - без специального снаряжения. А у Николая Ростиславыча,  - кивок в сторону полковника ВВ,  - такое снаряжение было… убыло.
        Полковник Лагутенко тоже побагровел, но постарался держать себя в руках.
        - Это как?  - удивился Сим Симыч.
        - Хищение произошло,  - прошелестела дама из СП.  - 8 мая прапорщик Ванин вынес за пределы N-ской части десять плащей модификации «Хамелеон». Прапорщик был взят, но снаряжения при нем уже не было, кроме того, его накачали героином, и ничего путного он сказать не мог. Наказан по нашей линии конфискацией, десять лет жизни плюс принудительное лечение от наркозависимости.
        Полковник скрипнул зубами.
        - Спасибо,  - с дамой из СП мэр держался предельно вежливо.  - Лагутенко, так как это понимать?! Костюмы воруют, понимаешь ли… Что это за костюмы?
        - Мы проводим служебное расследование. А «хамелеоны» защищают от всех типов сканирования, даже от пеленга по электронному паспорту, делают обладателя практически невидимым.
        - Ого!!  - не выдержал кто-то.  - И сколько плащей пропало?
        - Десять, говорили уже. К делу!
        - Ладно, о вас мы после поговорим,  - мэр растоптал взглядом полковника.  - «Бессмертников» выжгли, цветочки, мать их, чтоб за продление жизни не протестовали - и с этими управимся! Надеюсь,  - спросил мэр полковника,  - в оцеплении вы постоять сумеете? План следующий…

* * *
        Роман Андреевич нелепо крутил шеей в тесном вороте формы, озираясь. Опять было холодно. Капли мороси падали на шинель, застревали в ворсе. Небо тяжело повисло на верхушках деревьев. Еще миг - и, проколотое ими, сдуется и рухнет, придавив собой землю. Но, кроме капитана, этого, казалось, было некому замечать. Группа ответственных товарищей (тех самых, что и на закрытом заседании мэрии) стояла у насыпи. Переминаясь в раскисшей грязи, кто с любопытством, кто со скукой поглядывая в сторону леса. Дирижабль из столицы не явился - якобы, по случаю нелетной погоды, хотя все отлично понимали, что Сим Симычу просто не хотелось доводить здешние неприятности до слуха большого начальства. А победителей не судят. Точка.
        Кольчатый червь бронепоезда растянулся на рельсах, выдувая гудки и время от времени заволакиваясь белым паром. На платформах расчехляли орудия. Суетились расчеты, масляно блестели стволы. Двери теплушек отодвинули. Выгружалось оцепление. Закамуфлированные парни в кевларовых бронежилетах, затемненных шлемах, с прямоугольными пластиковыми щитами - небрежно, даже изящно спрыгивали, съезжали по насыпи, увлекая щебенку шнуроваными кожаными ботинками на толстой подошве. Твердо становились на земле, плотно смыкая строй. По громкой связи звучали команды, и спугнутые ими вороны метались над людьми, оглушая карканьем. Голивуду раздолье - кино снимать. Кстати, и корреспонденты явились…
        - Алена Хиросима, «Интерфакс». Пару слов для нашего издания. Как вы оцениваете…
        Была журналистка едва ли не плотнее мэра, рыжие волосы, серые глаза; в треугольном вырезе меховой куртки лоскуток черного платья, за который Сим Симыч тут же полез взглядом, и было на что посмотреть… Ах, налетели падальщики! Местных, своих, прижать можно, а эту не пошлешь, как и двух матерых мужиков с «CNN», расчехлявших камеры.
        - Подойдите к моему пресс-секретарю,  - Сим Симыч обаятельно улыбнулся,  - он вам передаст флеш-чип. Там все. А подробнее обсудим завтра, о времени с ним же… Все, все, без комментариев!
        Он заслонился рукой в кожаной перчатке от лилового глаза объектива.
        На какое-то время случилось затишье - как перед грозой. Все, что нужно, сделано, места заняты согласно боевому расписанию. И в наступившей тишине только вороны орут да шипит, вырываясь из паровозных клапанов, пар.
        Ответственные товарищи переглянулись. Сим Симыч потянул ко рту усилитель:
        - Мы в последний раз предлагаем вам выйти и сдаться властям! Вас будут судить по закону!..
        Лес молчал.
        Мэр махнул рукой полковнику Лагутенко. Тот буднично произнес в мобильник: «Огонь».
        С противным свистом - как у фейерверка - зажигательный снаряд пронесся над головами и разбился о стволы. Лениво облизало мшистые серые подножия пламя. Занялись почти одновременно - сосновые лапы… скамейка… Лопнула ржавая проволока. Горящие буквы «Берегите лес от пожара» посыпались на песок.
        Бессмертники
        Лика шла, раздвигая траву, и ноги путались в осоте и бурьяне. Иногда Лика спотыкалась в их цепких объятиях, но на этом заброшенном кладбище не было тропинок, лишь торчали среди одуревшей зелени гнилые кресты и обелиски да высилась поросшая мхом капелла с разбитой крышей. Купол с крестом валялись в повое вместе с кусками алого на сколах кирпича. Обитые проржавевшими полосами двери тонули среди жесткой изгороди дрока и боярышника, выпячивали из глупой львиной морды кольцо.
        Над кладбищем непролазной чащей цвели жасмин и шиповник, боярышник и запоздалая сирень. Сладкими ароматами пьянили голову, звенели пчелиным звоном. Старые тополя разрослись, и кладбище больше походило на лес. Лика шла, ничего не помня и все узнавая вокруг, и удивлялась только, почему над зелеными шапками деревьев не качается багряный серп с влажной звездой внутри. Пусть и при солнце…
        Среди зарослей было влажно, и женщина неуверенно поводила плечами, чувствуя, как боль зарождается в костях и расплывается по телу. Наконец ноги подломились, и Лика упала в жесткую траву лицом. Молилась и плакала, не замечая, что следом за нею пришли и остановились у ствола ясеня двое в пятнистой форме с шевроном-серпом на рукавах. Оружие болталось в кобурах, а на сытых лицах застыла насмешка.
        - Не ушла далеко, бл…
        - Ага. Как, могла она силой мысли положить сервак?
        - Идиот,  - первый постучал пальцем по лбу.  - Еще скажи, что установки на смерть в мозгах стерла.
        - А разве нет? Все аналитики неделю на ушах стояли. Достали их «безутешные» родственники целого района: у кого на жилплощадь старичков очередь, у кого что. Просто дедушка вставную челюсть на диване забывает, а они на нее садятся. Кого угодно допечет. А одна бабка вся иззвонилась: когда меня, грит, смертушка приберет? Я б ее прибрал, стерву приставучую. Как и эту - весь порядок из-за нее на х…р.
        - Ладно, хакер с секретуткой переспит и пароль узнает - в это я еще верю…  - лениво протянул первый, длинно сплюнув в траву.  - Но чтоб какая-то левая баба…
        - Этот, Станиславский, блин… Верю-не верю. Мужа у нее задавило. Тут любая озвереет.
        - Любовь-морковь. Мою б Таньку задавили… Ну, будем брать?
        Второй не успел ответить. Толстый бесшумный бельт пригвоздил его к стволу. Напарник откатился, потянув оружие, но второй бельт достал и этого.
        - Серег, мы зачем вмешались?
        Мужчина с шатенистым ежиком волос на голове пожал плечами, стянув маску и отерев ею потный лоб.
        - Затем. Я этих сволочей-предельщиков душил и душить буду. Скинь их в пруд, Витек. И коней приведи.
        Сам же, закинув за плечо самострел, осторожно ступая, подошел к женщине. Лика сидела, обнимая ладонями колено.
        - Вы ранены?
        Женщина подняла голову. Дернула щекой и промолчала. Сергей - он снова был в маске - протянул руку.
        - Вставайте. Куда вас отвезти?
        Лика беспомощно покачала головой.
        Мужчина выбранился и перекинул ее через плечо, безо всякого усилия понес к двум гнедым, на одном уже возвышался Витек с гордо заткнутыми за пояс пистолетами.
        - Выкинь!  - рявкнул Сергей.
        - Ты что…
        - А то. В каждом личный код и маяк. Не знал?!
        - Нет,  - сказала Лика.  - Уже нет.
        - Что?  - в хриплом голосе Сергея просквозило удивление.
        - Рядом со мной электроника ломается.
        Витек захихикал, но все же запустил ТТ-шники в лопухи. Спутник бросил на него яростный взгляд.
        - Ладно, потом разберемся. Как вас звать?
        - Лика.
        От сильного толчка она упала - по счастью, бурьян спружинил, и тут же получила по скуле. Взвизгнул Витек.
        - Как ты… от-куда…  - заорал Сергей.  - Дрянь!!

* * *
        Под яблоней-дичкой был родник, взятый в дубовый сруб; вода легонько бурлила на гладкой поверхности, подымая со дна песчинки и качая, точно лодочку, берестяной ковшик. Тонкие струйки цедились через щели в бревнах, убегая в траву. Туча перечеркнула майское солнце, и сразу же стало холодно и резкий ветер погнал сорванные с яблони бело-розовые лепестки.
        Все повторялось. Лика опять слепла от солнца, и мужчина шел к ней, широко шагая и на ходу приминая траву с запавшими в нее лепестками.
        На этот раз он был без маски. Лицо оказалось рубленым, строгим, с высокими скулами и золотящимся щетиной подбородком. Лика отвернулась.
        - Меня зовут Сергей. Сергей Свержин. Я… прошу простить меня за вчерашнее. Или вы не хотите со мной говорить?
        - Почему…  - отозвалась Лика медленно.
        - Вот,  - Сергей протянул женщине глянцевую принтерную распечатку с ее портретом и подписью «разыскивается»,  - Витек содрал на вокзале. Да по всему городу, и в Сети, и по «зомбоящику»,  - он усмехнулся и присел рядом,  - теперь мы везде соседи. Простите, что я не поверил. Мою девушку звали Лика. Предельщики ее убили…
        Женщина коснулась его поросшего тонкими волосками запястья без привычной полоски от часов:
        - Простите.
        - Не за что. Это я должен убиваться… теперь. Но можно, не буду?  - Сергей усмехнулся.  - Интересно, за что они вас ловят?
        - А вы не знаете?
        Он пожал широкими плечами:
        - Я попросил людей покопаться в базах. Было бы странно, если бы я этого не сделал. Но мне интересно услышать от вас.
        Лика отвернулась.
        Было видно, что здесь расположились надолго. Раскопали и углубили старые землянки в зарослях лещины и ежевики, слепили грубку из глины, на случай пролета разведочных дирижаблей растянули между деревьями маскировочную сеть. Прокопали окоп к древней овощебазе - бетонному бункеру под дерновой крышей, отрытому посреди поляны. В этом бункере Лике определили клетушку с нарами, застеленными поверх лапника серым казенным одеялом. Ложе оказалось косым, женщина все время скатывалась к цементной стене и даже сквозь сон чувствовала стылый холод. А утром просто не смогла подняться.
        Она увидела, что Сергей присел рядом, и плотно-плотно стиснула веки.
        - Ау, вы все еще сердитесь?
        - Нет,  - сказала Лика в подушку, стараясь не всхлипывать.  - Уйдите.
        - Так вставать пора. Утро уже.
        - Уйдите!
        Свержин легко, как ребенка, перевернул ее и стал умело разминать спину, заставляя боль убраться куда-то внутрь, уползти и свернуться напуганным клубком.
        - Вы давно болеете?
        - Какая вам разница.
        - Считайте, что интересно. И что с вами делать?
        - Расстреляйте.
        Он хрустунл зубами:
        - Не смейте так шутить!
        - Я не гожусь для партизанской жизни. Верните мою одежду - и отвезите куда-нибудь. Можете глаза завязать.
        - Да уж можем,  - Сергей расслабился, усмехнулся,  - а одежды больше нет. Слишком много «жучков» в нее было напихано… Придется вам в домотканом походить.
        - Как дикие люди живете: арбалеты, мешки вместо одежды.
        - Зато безопасно. Ругаетесь - значит, полегчало,  - протянул широкую ладонь.  - Вставайте, поищем для вас другое убежище.
        В старинном «фольксвагене», переделанном под электромобиль, для управления были руль и две педали, но он бодро чапал по разболтанной грунтовой дороге, шелестел лысеющими шинами, глотал весеннее солнце полосами фотоэлементов. Часа полтора ехали они, сворачивая на незнакомые проселки, обменявшись лишь парой ничего не значащих фраз. Наконец Свержин обернулся к Лике:
        - Смотрите!
        Дорога ныряла в низину, лес круто обрывался, и перед путешественниками распахнулись бледно-зеленые пологие холмы с легким налетом краснотала, и на самом высоком и крутом - уже густые ясени и грабы, осенившие старинного облика дом, а над ними деревянная геодезическая вышка в бесконечном голубом небе.
        - «Дача художника»,  - улыбнулся Сергей.  - Мне разрешили ею пользоваться. Поживете здесь, пока мы вас будем легализовывать.
        - А хозяин?
        - А сбежал,  - Сергей подмигнул серым веселым глазом,  - нарисовал «Портрет жены художника в лиловом» - и сам перепугался. А уж что ему наговорила теща…
        Лика невольно хмыкнула. «Фольксваген» взобрался на горку и лихо затормозил между поросшей сорняками клумбой и усадьбой с колоннами, похожей на Останкинский дворец.
        - Ключ, как всегда, под ковриком. Прошу!
        С виду нежилой, изнутри особняк казался оставленным на полчаса и лишь сегодня. Лика с Сергеем поднялись по скрипучей, с точеными балясинами, лестнице на второй этаж и очутились в будуаре. Трудно было как-то иначе определить это помещение, обитое красно-коричневым штофом, с тонконогой золоченой мебелью, пейзажами без рам на витых шнурах и стойким запахом благовоний.
        - Как видите, и тут никакой электроники,  - заявил Свержин и спустился вниз растопить в полуподвале печь калорифера. Затем принес из машины продукты. Лика стояла у окна, кутая плечи в подобранную в кресле шаль, и казалась особенно хрупкой и беспомощной.
        - Вот,  - Сергей опустил пакет с едой на мозаичную столешницу,  - хватит на пару дней, потом еще подвезу. А в погребе варенье и прочие разносолы.
        Лика слабо улыбнулась:
        - А в холодильнике?
        - Нет тут холодильника, я же уже говорил. Только не доказывайте мне снова, что можете уничтожить всю электронику силой взгляда. Я уже поверил.
        - Вовсе не взгляда.
        Сергей отступил к двери:
        - Ну, я пошел? Вам не будет одной страшно?
        - Если скажу, что будет, это что-то изменит?
        Свержин почесал затылок. Солнце било в окно, и лицо Лики оставалось в тени, но короткие волосы отсвечивали бронзой. Сергей едва удержался, чтобы их не потрогать. Кивнул на прощание - и остался.

«Набегают волны синие… зеленые… нет, синие… Набегают слезы горькие - никак их не утру. Ласково цветет глициния, она нежнее инея. А где-то - есть страна Дельфиния и город Кенгуру[1 -  Стихи Новеллы Матвеевой.]…» Лика не знала, говорит вслух или грезит, а очнувшись, поняла, что Сергей сидит рядом, и голова лежит у него на плече. Она порывисто отодвинулась. Свержин, казалось, не заметил этого, перебирая струны гитары, глаза следили за трепещущим малиновым огоньком свечи. Пламя дрожало от ночного сквозняка. Сергей, наконец, потянулся и вздохнул. Сунул Лике в руки толстый хозяйский свитер:
        - Надевайте-ка.
        Она благодарно ткнулась щекой в пушистый рукав.
        - И гетры вот. Натягивайте, не стесняйтесь.
        Он сбегал вниз, чтобы подкинуть дров, потом подоткнул Лике, уже улегшейся, одеяло, и снова взял гитару. В свете свечи он казался своим, домашним, и Лика запищала от жалости к себе.
        - Ну, привет. Ты реветь собралась - или как?
        - Или как. Юра. Мужа звали Юра. Ему было пятьдесят шесть, когда мы поженились. Казалось, что до шестидесяти - предела - еще целая вечность. Девчонки мне говорили: «дура, ну что ты идешь за старого?» А мне было все равно. А может я из этих, разряда вдов, что выбирают мужика постарше, чтобы непременно его похоронить?
        Сергей взъерошил волосы на ее макушке:
        - Кто такую глупость выдумал? Спи.
        - И не подумаю. Вы - такой же, как я. Ниспровергатель устоев. Мы не вписываемся в их картину мира, и они предпочитают нас убить или запереть в психушку, чем отменить их дурацкий «предел». Ну почему человек должен умирать, когда ему прикажут, даже если он еще полон замыслов и сил, а?!..
        - Не знаю.
        - Бессмертники.
        - Что? При чем тут цветы?
        - Они нас так называют: «бессмертники». Те, что воюют с пределом. Те, кто считает, что каждый сам волен выбирать свой срок. Я знаю, Юрий был из ваших, хотя ничего мне не говорил. Он что-то пытался делать, протестовать. Его дважды серьезно предупредили. А потом я просто не знаю. «Меньше знаешь - крепче спишь».
        - Ага,  - хрипло сказал Сергей,  - глупость живуча. Хата с краю… И еще море всего насчет тихой честной жизни. Тухлой, как все их базарные истины.
        - Он просто меня жалел. Разве вам не доступна жалость?!  - Лика приподнялась в постели и кричала на него. А он молчал. Возразить, что он тоже любил, но его девушка - тезка этой чужой стервы - вытащила «черный сертификат»? По которому вместо семидесяти двух лет, положенных женщине по закону, прожила всего девятнадцать? И умерла страшной смертью под обломками упавшего моста на станции Ронсеваль?
        Мужчина молча отвернулся.
        - Последний год был самый тяжелый. Понимаете, он лежит, и я лежу, и оба мы не спим, но притворяемся, что спим. А по дыханию слышно. И оба мы знаем, что не спим, и делаем вид все равно. А потом начинают бить часы. У нас коллекция была, совершенно удивительная, старинных механических часов. Самые большие были ростом с вас, в высоком ореховом шкафу. Тяжеленном,  - Лика улыбнулась,  - четыре мужика не сдвинут. И за узорным стеклом циферблат и маятник с тарелку. А уж когда все начинали бить - не в лад… Юре очень не нравилось, когда в лад. Это как я бродила по старому кладбищу, где на памятниках от жизни до смерти все сроки разные. Без этой омерзительной уравниловки, которую принято справедливостью считать. Так вот, одни часы поют, другие играют менуэт, у третьих такое сочное, задушевное «Бом, бом»… Соседи прибегали, злились… А ведь красиво. А вот электронные часы Юра не любил.
        И вот мы лежим в темноте, и минуты тянутся, и я представляю, что вот эти, с серпом на рукаве, все ближе, и так мне страшно… И так я желала, чтобы ничего не было. И день, и два, и месяц, и год почти. И ведь непонятно, когда смерть наступит. Ведь не обязательно в день рождения.
        - Н-не расказывайте… может, вам неприятно…
        - Нет,  - глаза Лики горели в полумраке,  - вы меня дослушайте, я это никому не говорила, ведь не на допросе же говорить. Вот вы думаете, сумасшедшая баба?
        Сергей кашлянул.
        - Нет, ну вы можете так думать, я не обижаюсь. Но я так все лежала в полутьме и думала, а у нас фонарь за окном, и береза, и ветки так качаются, от них узор на стене. И вот я желаю, чтобы никакой смерти для Юры, никогда. И вдруг фонарь погас. Ну а дальше…
        - А дальше соседи забегали, как испуганные тараканы. И все в квартале вдруг резко перестали умирать, и двери электронные не срабатывали, и кассовые аппараты в магазинах, верно?
        Лика удивленно кивнула.
        - Я не телепат,  - усмехнулся узкими губами Сергей,  - просто у меня есть друзья в городе. Поди, весело им было, предельщикам.
        Женщина помотала головой.
        - Я сперва не поняла, почему так, просто обрадовалась, что для Юрия отдалился срок. А может, он только сильнее мучился от этого?
        - Дура,  - сказал Сергей,  - он был бы дурак, если бы так думал. Как там, у древних: «Ведь если кто не хочет жить - он болен. Бремя жизни, все муки ЛУЧШЕ славы мертвеца». Не думай, мы все наступаем на те же грабли, торопим срок, и не сразу понимаем, что каждой минуте надо радоваться. Даже если жизнь эта проклятая - чересполосица.
        Свержин вдруг подумал, что не пытается эту Лику утешать, что на самом деле так думает, и боль, что грызла его неполных десять лет, отступила, и удивился этому.
        - А потом он попал под машину,  - просто сказала Лика.  - Вышел за хлебом - у нас в связи с ЧП бесплатную раздачу организовали. Вышел - и не вернулся. А мне домком пришел выразить соболезнования - и взяли, тихо, незаметно.
        Сергей стукнул кулаком по подлокотнику кресла:
        - Это они умеют - незаметно. Всегда все спецслужбы умели, и эти - неплохо учатся. Извините меня, Лика?
        - За что?
        Он пожал плечами. Протянул руку к гитаре.

        «Я на звезды смотрю,
        паутины сплетаю кружево…
        Каковы они -
        Сны мальчишки в семнадцать лет?
        Сны - цветные фонарики,
        Листья в осенних лужах.
        Запрокинулся в небо Лес.
        А города нет».
        Проснулась Лика от солнца. И первое, что увидела, была мокрая лежащая в ногах охапка сирени. И глаза Сергея над собой.
        - П-почему вы… не уехали?  - она недоуменно потерла пальцами лоб.
        - Разве это важно?  - бросил он через плечо, отойдя к окну и упираясь ладонями в подоконник.  - Не мог.
        Или не захотел.
        - Они поймут,  - ответил он на незаданный вопрос.  - Поймут. Раньше я ненавидел и убивал. И не хотел думать, что можно - иначе.
        Сказал удивительным, пьяным от нежности голосом:
        - Я готов любить весь мир. Потому что есть вы.
        Лика отодвинулась к стене. Это было глупо - ради мертвого предавать живого. Но она ничего не могла с собой поделать.
        Свержин все понял по ее лицу. Поцеловал руку и молча вышел.

* * *
        Сергей лежал один в темноте овощного бункера, чувствуя, как в висках пульсирует кровь, и бинты на ране делаются липкими и тяжелыми. В отдушине под крышей он не мог разглядеть, но знал, что багряно-золотистая лодка месяца баюкает в ночном небе над лесом влажную звезду, и что звезда эта и все остальные майские звезды похожи на яблоневые цветы. В бункере пахло плесенью и этими цветами.
        Дверь скрипнула. Сергей знал, кто пришел.
        - Это я,  - сквозь темноту Лика добралась до нар и присела на краешек. Здесь было чуть светлее, в отдушине стены плавало голубое.
        Сергей нашел руку Лики:
        - Теплая… Я… знал… что придешь…
        Они помолчали. И голос Сергея дрогнул, когда он спросил:
        - А если… бы… меня не ранили? Ты… бы пришла?..
        Лика кивнула. Испугалась, что в темноте он этого не заметит, и почти крикнула: «Да!»
        - Мне кажется иногда, что все решили за нас, и я ничего не могу с этим поделать. Всю жизнь я буду помнить Юрия и всю жизнь бояться, что он меня осудит… но…
        Сергей удержал ее руку, чувствуя, как дрожит эта рука, и тело Лики сотрясается от рыданий.
        - Н-не надо… любовь моя…
        Он сбился, замолчал, пробуя втянуть воздух, и пальцы Лики успокаивались в его ладони.
        - Подвиньтесь,  - произнесла она беспомощно,  - я лягу. У меня очень болит спина.
        notes
        Примечания

1

 Стихи Новеллы Матвеевой.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к