Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Стать героем Александр Николаевич Романчиков

        Каждый однажды находит свое место в этом мире, каким бы ни было это место. Но из всякого правила бывают исключения, особенно если речь заходит о тех, кто потерялся не только в жизненных целях, но и во времени.

        Стать героем

        Александр Николаевич Романчиков

        

        ISBN 978-5-4485-5293-9
        

        Пролог

        Паша никогда не любил клубы. Этот бесконечный рев музыки, мелькающие лица незнакомцев, крики и глаза. Глаза, наполненные похотью, злобой, а порой и каким-то безумным весельем, что вызвано лишь обильными возлияниями, но никак не жизнерадостностью. Человек, который счастлив и весел, вряд ли пойдет в такое заведение. По крайней мере, так считал Паша. И он пришел в этот клуб.
        Его столик был заставлен пустыми бутылками, беспорядочно разбросанные окурки, казалось, были специально брошены мимо пепельницы. Товарищ, с которым Паша пришел в это заведение, сейчас самозабвенно крутился в танце с какой-то новоиспеченной пассией, та, в свою очередь, старательно натирала ему пах своим выпуклым задом. Паша усмехнулся и залпом выпил остатки виски из бокала. «Что водка, что эта дрянь  — запивать все равно нужно»: скривившись подумал он, но запивать было нечем, пришлось закурить новую сигарету.
        Нет, он не был одним из тех пареньков, что любили шляться по клубам и тратить там деньги на дорогую выпивку и неспокойных девушек. Нет. Таким был его товарищ, с которым Пашу свела судьба еще в школе. С тех пор они часто выпивали вместе, естественно, не за Пашин счет. Сегодня же поводом для очередной пьянки стала… суббота. Да, повод, прямо скажем, неважный, но жаждущее алкоголя тело редко давало сознанию время для протестов.
        Выкурив очередную сигарету, Паша решил освежиться. Встать со стула оказалось не самой простой задачей, будто магнит он притянул его обратно. Пришлось ухватиться за столик, и, опираясь на него, зафиксировать себя в вертикальном положении. Постояв так несколько секунд, чтобы дать телу привыкнуть к новым условиям пребывания в окружающем пространстве, он наконец-то тронулся с места. Какой-то огромный тип с татуировкой в виде дракона на руке, едва не прервал Пашино путешествие, сильно толкнув последнего плечом. Паша отлетел от него, как щепка от удара топора, благо рядом оказалась спасительная стена, которая уберегла его от падения. Татуированный что-то злобно крикнул, но его друзья забрали буяна, махнув на Пашу рукой, чему последний весьма обрадовался, все-таки схватка с подобным индивидом в его планы никак не вписывалась.
        Тихо, опираясь на стену и стараясь следить за прохожими, во избежание повторных столкновений, Паша добрел до выхода. Пьяный мозг сигналил одну фразу: «Домой!». Прощаться с другом времени и сил уже не было, пришлось покинуть клуб по-английски, не прощаясь.
        На улице было свежо, музыка и людские крики остались за дверями клуба, на улице же царила ночная тишина маленького, провинциального городка. Паша вдохнул поглубже, и поплелся в направлении своего дома. Благо идти было не слишком далеко, и его «автопилот» был натренирован преодолевать такие расстояния.
        Голова безвольно опустилась вниз, так, что глаза могли видеть только асфальт под ногами, изредка Паша с усилием поднимал свой тяжелый центр мышления, чтобы убедиться в правильности выбранного курса.
        Внезапно его руки коснулось что-то невероятно холодное, леденящей хваткой на его запястье сомкнулась чья-то рука. Паша чуть не подпрыгнул от неожиданности, ноги подкосились и повели его назад, но его удержали на ногах. Подняв полные удивления глаза, он попытался рассмотреть источник леденящего прикосновения.
        Перед ним, держа его за руку, стояла хрупкая девушка с длинными, наверняка достающими колен, черными, как ночь, волосами. Одета она была в белое платье, странного фасона, скорее, это было не платье, а сарафан. Пораженный такой встречей, Паша никак не мог собраться с мыслями и хотя бы поинтересоваться, с кем имеет честь держаться за руку.
        — Ты.  — Мягко, словно напевом, сказала черноволосая девушка и засмеялась.
        Все это выглядело настолько неестественно, что Паша затряс головой, пытаясь прогнать видение. Как это ни странно, но ему это удалось. Леденящее касание исчезло, исчезла и сама девушка. Паша стоял на тротуаре в абсолютном одиночестве, и лишь легкий холодок на правом запястье напоминал о странной встрече.
        «Домой!»: скомандовал мозг, оставалось лишь подчиниться, и Паша потопал дальше, что-то бурча себе под нос.
        Подъезд. Обшарпанные стены и вонючая лужа в углу пролета. Ступенька за ступенькой. «Стоп, тут!»: действие опередило мысль, в ступеньки ударила тугая струя рвоты. Смрад свежего выброса, пожалуй, лишь дополнил общую картину, царившую в подъезде. В этой малосемейке ежедневно находили приют различные, не совсем благопристойные, лица разных возрастов, всех их объединял асоциальный образ жизни. Впрочем, собой они и формировали отдельную часть социума, так что их действия вполне вписывались в рамки условной нормали. А давно сломанный кодовый замок, на жалостливо скрипящей петлями двери, стыдливо поблескивал кнопками, будто зазывая всех желающих в уютное, укромное местечко множить новое общество.
        «Какая… Какой этаж? Третий?»: мысли обрывались, не успевая сформироваться. Картинка перед глазами была крайне нестабильной, постоянно стремясь перевернуться вверх ногами. Руки нащупали знакомую дверную ручку, ключ никак не желал залазить в замочную скважину. Паша тихо матерился и, тяжело дыша, сплевывал вязкую слюну прямо на пол. Щелчок, еще щелчок и скрип двери, отворяющейся внутрь. Тусклый лучик света осветил протертый коврик у двери и старый, еще советский, комод. Лучик исчез вслед за легким хлопком двери.
        Путь от стены к стене, от порога до кровати пришлось проделать в темноте. Попутно раздевшись, ночной странник рухнул на кровать, мирно засопев уже через минуту.

        Глава 1

        Луч солнца, проникший через дыру в старой шторе, уперся прямо в лоб Паше, но вдруг легким дуновением ветра покачнуло стекло открытой форточки, от которого и отражался луч света, проникающий через штору, и солнечный зайчик заплясал по всему лицу спящего.
        — Ммммм,  — простонал Паша, пытаясь разлепить глаза,  — уррррххммм.
        Он стал тереть глаза, попутно пытаясь поднять себя в вертикальное положение. Как только ему удалось присесть на кровати, он схватился за голову.
        — Уфф, блин…  — тихо покачиваясь, бормотал он,  — хорошо хоть домой дошел.
        Он встал с кровати, и, покачиваясь, побрел в ванную, попутно споткнувшись о ботинок, оставленный вчера посреди комнаты, и чуть не запутавшись ногами в рядом лежащих штанах, уперся руками в стену, избегая падения.
        Кое-как добревши до ванной, он включил холодную воду и подставил голову под струю.
        — О-о-о, зашибись!  — подражая змее, прошипел он, и, быстро раздевшись, включил душ с той же холодной водой и, полностью забравшись в ванну, стал себя поливать,  — а-а-аргх, вот это да!
        Вчера Павел изрядно подвыпил, вернее, напился до состояния, которое именуют «дровами». Впрочем, вчера все сложилось несколько культурнее, чем обыкновенно. Не было никаких причин к подобным пьянкам, однако он их находил. Он находил утешительным напиваться до беспамятства и сидеть, мерно покачиваясь, вперив свой взгляд в стену. Тихо сетовать на свою нелегкую жизнь, на собственную беспомощность. Порой он бил стены, разбивая кулаки в кровь. Порой его буйства доводили его до вытрезвителя, где он встречал тяжелое утро.
        Это продолжалось уже не первый месяц, после того, как его уволили с работы, по простейшей причине  — сокращение штаба. Тогда он себя почувствовал ненужным, ко всему этому добавилось и расставание с девушкой, которая жила с ним целый год.
        Друзей, как таковых у Паши не было, только знакомые. Друзья остались в далеком, солнечном детстве, нынче их сменили собутыльники. С ними он и напивался, а иногда просто один.
        Все это не могло хорошо сказываться на его финансовом положении, из квартиры, которая ему досталась от родителей, уже пропал телевизор и компьютер. Выручить за эти вещи больших денег пьяница не мог, поэтому сейчас, пропив последнее, он остался без гроша в кармане и без воли к добыче денег способами отличными от продажи всего, что еще было можно продать.
        Выбравшись из ванной, где он минуты две, прямо во время мытья, хлебал холодную воду прямо из крана, он побрел на кухню, в надежде найти там хоть что-то съедобное и, возможно, остатки алкоголя.
        Впрочем, это предприятие успеха не имело, на кухне не было ничего съестного, только разбитый стакан на полу, грязная тарелка на столе, с уже пожелтевшими остатками майонеза, и кусок плесневелого хлеба. Холодильник был почему-то выключен из сети, под ним образовалась лужа талой воды, которая впрочем, уже высохла, оставив после себя грязные разводы. Открыв холодильник и заглянув туда, Павел тут же отпрянул оттуда, морща нос:
        — Фу, чем там воняет, пусто же!
        Резко захлопнув дверь холодильника, он сел на табурет, стоявший рядом со столом, выудил из пепельницы самый «большой» окурок и попытался его раскурить. Дрожащие пальцы долго не хотели повиноваться хозяину, и правильно прокрутить колесо зажигалки. Почти отчаявшись, Паша все-таки смог зажечь огонь, и, подставив его к окурку, сильно затянулся. Неаккуратно поднесенный огонь слегка опалил ему волосы в носу, а сильная затяжка крепкого окурка вызвала приступ сильного кашля. Откашлявшись, Паша согнулся пополам, обхватив себя руками на уровне живота, на глазах скапливались слезы, вызванные дымом, кашлем, и, видимо, снова настигшим хозяина отчаянием.
        Просидев так с минуту, он медленно распрямился, еще раз затянулся тлеющим окурком, дым которого снова пополз в глаза. Морщась, Паша затушил окурок. Стараясь не трясти дико трещащей головой, он поднялся и поплелся обратно в спальню.
        Выглядел он довольно плохо, несмотря на то, что природа наградила его достаточно приятной внешностью: темные волосы и карие, широкие глаза, небольшой прямой нос. Чуть выдающиеся вперед губы и округлый подбородок. Широкие плечи, хоть и не были тренированы, но под одеждой их можно было спутать с теми, что могли бы принадлежать спортсмену. Довольно тонкие руки и ноги, которые, впрочем, не были столь уж слабы, как могло бы показаться. Стрижку Павел носил свободную, но короткую, пряча неостриженные над ушами волосы назад, за уши. Чуть намечающийся пивной живот портил картину, но идеальных людей не существует вообще, а Павел к этому званию не стремился вовсе.
        Недавно он отпраздновал свои двадцать четыре года от момента рождения. Несмотря на свою молодость, он уже мог считать себя алкоголиком и неудачником. По крайней мере, так ему казалось.
        Остаток времени до вечера, а проснулся он в два часа дня, Паша провел валяясь в кровати. Безуспешно пытался уснуть, что бы избежать головной боли, но та не отступала, как и неземная жажда, которую он все пытался утолить водой, набранной в ванной.
        Ближе к вечеру ему удалось заснуть, проспав два часа он снова проснулся, ощущая себя собраннее, он уже не так пыхтел, поднимаясь с кровати. Голова уже не болела, просто немного кружилась, а в животе дико урчало.
        — Надо бы поесть, хоть что-то,  — проговорил он, набирая на еще не проданном телефоне номер,  — Алло… Вадик, здарова, ну ты как, добрался?.. Хах, ну, а я тут вообще страдаю, слушай, есть у тебя в долг, а то вообще что-то я… Ну, я верну, я к маме съезжу и верну… Ага, ок, я буду у тебя через часик… Ну, давай, пока.
        Быстро собравшись, он, постанывая, двинулся к выходу. Ключи были в двери, попытавшись их повернуть, он понял, что дверь была не заперта. Махнув рукой, он вынул их из замочной скважины и вышел из квартиры. Заперев дверь, он глянул на лестницу. Проклиная этот пятиэтажный дом, в котором нет лифта, а жить его угораздило именно на пятом, он двинулся тяжело ступая по ступеням вниз.
        Выйдя на улицу, он глубоко вдохнул свежий воздух полной грудью. Слегка кашлянув выдыхая, он двинулся вперед. Деревья уже начинали покрываться листьями, была середина апреля.
        Пение птиц и яркое солнце на безоблачном небе, как и радостные крики играющих во дворе детей, могли бы порадовать Пашу, но не сейчас. Сейчас дети казались бездушными созданиями, что своими воплями старались истерзать всю душу нашему страдальцу, туда же были приписаны и птицы. Солнце, нещадно пекшее прямо макушку Павлу, было подобно глазу дьявола, будто стремившемуся расплавить и без того больную часть тела.
        Денег на общественный транспорт у Паши не было, поэтому получасовая прогулка была неизбежна. С каждым шагом походка становилась увереннее, тело приходило в себя, хоть неприятное чувство в животе и горле никуда отступать не собиралось, а жара казалась чрезмерной, ведь он второпях оделся не по погоде.
        Дойдя до подъезда, в котором находилась квартира вечного собутыльника, а по совместительству бывшего одноклассника Павла, путешественник набрал давно заученные цифры на домофоне, и стал ждать ответа.
        — Да, кто там?  — послышался женский голос из динамика.
        — Здрасте, теть Света, а Вадика можно?
        — Можно, можно…  — недовольно прокряхтел женский голос, и, удаляясь, прозвучал снова,  — иди, там тебя, пьяница малолетний!
        Через несколько секунд домофон снова загудел:
        — Паша, это ты?
        — Да, открывай ворота.
        Писк. Дернув за ручку, Павел открыл дверь, и вошел в прохладный подъезд. Поднявшись пешком на второй этаж, он поприветствовал рукопожатием человека в шортах и майке, ноги которого украшали сланцы. Это и был Вадик, высокий, тощий, с длинными волосами он никак не походил на статус ребенка из богатой семьи. Впрочем, не настолько богатой, чтобы кататься на «бэнтли» и раскидывать в стороны охапки денег, однако денежные расходы Вадика в сравнении с расходами Паши были похожи на реку и ручеек. Собственно, не зря последние пьянки и проходили за счет Вадима.
        — Ну как ты?  — первым делом поинтересовался Вадим.
        — Да так, голова болит, руки трясутся, как обычно,  — рассмеявшись, ответил Павел,  — Нормально в общем, а ты что?
        — То же самое, сколько тебе, я ж не банк, мамка что-то бушует, говорит ни копейки больше не получу,  — усмехнулся Вадик,  — я же вчера как домой пришел, упал в пороге, зацепился за что-то, зеркало побил, потом в зале еще и стол стеклянный побил. Ой, мамка бегала, прыгала, я чуть убежал от нее, сегодня пилит весь день…
        Дело в том, что Вадим хоть и был сыном не бедной семьи, но жил по-прежнему с мамой и папой, который сейчас был в отъезде по работе. Впрочем, это было нормально, учитывая, что он обучался на последнем курсе университета. Как говорил ему отец, по получении диплома ему предстоит уйти на все четыре стороны из родительского дома. Мама же была из разряда вечно сюсюкающих, и всячески сына перед отцом выгораживала, обещала давать ему денег, и найти квартиру. Такая мама, должно быть, могла бы найти Вадику не только квартиру, но и жену, работу и наверно, все, что составит его жизнь.
        Вадим не выказывал несогласия такому положению вещей, и вообще был человеком мягким, и податливым, что было следствием вечной опеки матери.
        — Да ладно, мамка тебе голову поморочит, и снова полные карманы напихает,  — с улыбкой проговорил Паша,  — давай сколько есть, я все верну.
        — Ну, держи,  — отсчитав несколько купюр, Вадик протянул их просящему,  — вернешь потом, а сейчас пойду я, потом созвонимся, там мама кушать приготовила, нужно идти.
        — Ну, давай,  — протягивая руку, кивнул Паша.
        Выйдя из подъезда, Паша выдвинулся прямиком к расположенному рядом ларьку со стоящими рядом зонтами и столиками.
        Купив на одолженные деньги литровую пива и беляши с пирожками, которые по замыслу должны были содержать мясо, рис и капусту, он уселся за свободный столик и принялся «поправлять здоровье».
        Покончив с импровизированным то ли обедом, то ли ужином, он достал из купленной в том же ларьке пачки сигарету и закурил. Насладившись ею, он встал, и побрел в сторону вокзала, с намерением сесть в электричку, идущую мимо той самой деревни, где он вырос, где сейчас жила его семья. От станции до деревни было около километра пути через лес.
        Пиво, выпитое за обедом, взбодрило алкогольные чувства Павла, и, не удержавшись, он забрел в магазин, рядом с вокзалом, купил бутылку водки, несколько сосисок и литровую бутылку крепкого пива.
        Он вроде бы понимал, что напиваться до беспамятства снова, да еще и в дороге к родителям  — плохая идея, но, сославшись на горькую жизнь и бессилие с ней бороться, он поплелся за билетом держа в руке пакет с покупками.
        — До Репкино, пожалуйста,  — протягивая деньги в окошко, пробормотал он.
        — Один?  — неодобрительно взглянув на него, вопросил кассир.
        — Да.
        Собственно, выглядел он и впрямь плохо, протертая на правом плече куртка, в результате частых столкновений со стенами при пьяных прогулках, небритое лицо с опухшими глазами, потерянный взгляд и неустойчивое положение ног. Все это не внушало доверия к Павлу.
        Взяв билет, он пошел ждать своей электрички. В ожидании, он открыл бутылку водки, запивая ее пивом, и, чтобы не корчиться от неприятного вкуса этих низкосортных напитков, покусывал сосиску. Выглядело все это более чем плачевно, однако Павлу было плевать.
        Дождавшись своего транспорта, он неровной походкой взобрался в вагон и плюхнулся на первое попавшееся свободное сидение.
        Во время поездки он прикончил остатки своего приятного вечера, хоть это и возбранялось правилами, которые красовались у него перед глазами на стене вагона.
        Окончательно опьянев, он чуть не пропустил свою остановку. Небо потемнело, по всей видимости, собиралась весенняя гроза. Можно было бы переждать тут, на станции, но Павел не был способен ясно мыслить, и поплелся по знакомой дороге в лес, надеясь не сильно промокнуть и успеть дойти до дома, пока ливень не разразится неудержимой стихией.
        Расчеты его были в корне не верны, едва он вступил под покров леса, крупные капли забарабанили по листьям, стекая ему на голову и плечи. Теперь он уже не жалел о надетой куртке, стараясь вжать голову в воротник. Ежась, он плелся почти не разбирая дороги. Вдруг грянул гром, почти сразу блеснула молния, гроза была почти прямо над Пашей. Его пьяное воображение стало рисовать ему непонятные звуки и тени, якобы скрывавшиеся в шуме дождя. Сердце учащенно забилось, он побежал быстро, как мог. Продираясь через кусты, он явно отклонился от тропинки, которая вела в деревню. Он бежал, оглядываясь, и порой вскрикивая, когда молния озаряла все вокруг, сопровождая эти озарения раскатистым ревом грома. И вот, уже почти запыхавшись, во время очередной вспышки он поднял голову. Последнее что он увидел, была толстая, горизонтально расположенная на уровне лба, ветка какого-то дерева. Со всего разгона вмазавшись головой в эту самую ветку, Паша упал вниз, на землю, высоко подбросив ноги. Ощутимо ударившись еще и о землю, он потерял сознание, оставшись лежать в лесу один, под ливнем.

        Глава 2

        — Кар-р-р!  — громогласно раздавалась, почти над ухом Павла, достаточно неприятная воронья речь,  — Кар-р-р!
        — Что за…  — Павел разлепил глаза, и, недоумевая, стал озираться вокруг,  — Это я где?
        Как по заказу, в мозгу пьяницы вереницей пронеслись воспоминания о вчерашнем веселом путешествии в лесу, охваченном стихией:
        — Ох, вот это да…
        Кряхтя, он стал подниматься, голова трещала еще сильнее, чем вчера, видимо не только от похмелья, но и от знатного столкновения с веткой. На той самой злополучной ветке сидела ворона, любопытно осматривая свою потенциальную добычу. Поняв, что никакая это не добыча, и тело стало двигаться, показывая, что оно живое, ворона встрепенулась, и, замахав крыльями, улетела прочь.
        — Вот и лети…  — не найдя должного обидного слова в своей тяжело воспринимающей мир голове, Павел добавил,  — Ворона!
        Та, видимо обидевшись, еще раз громко каркнула, откуда-то из-за веток, и более ни чем о своем присутствии не напоминала.
        Оглядев себя, неудачливый путешественник понял, что штаны измазаны грязью, в таком же состоянии он обнаружил и куртку. По голове пульсирующими волнами расходилась нестерпимая боль. Ее источником была опознана огромная шишка на лбу, Паша долго ощупывал ее, пытаясь понять, не занимает ли она весь лоб.
        — Вот это я выдал…  — пробормотал Паша, и, попытавшись сориентироваться, оглянулся назад.
        Там, откуда он прибежал вчера, тропинки не было, да и следы его были размыты прошедшим ливнем. Судя по сломанным и растрепанным кустам, прибежал он прямо через них, а стоял он прямо среди зарослей, можно сказать, в дремучем лесу.
        — Откуда здесь вообще такая чаща?  — удивленно прошептал Павел,  — лес же молодой, вырубают постоянно.
        Махнув рукой, он поплелся налево, предполагая найти там тропу. Сегодня его движения не быль столь резки в сравнение с вчерашним рывком «домой», и он кряхтел и постанывал, пробираясь сквозь прямо-таки стеной растущий подлесок.
        Где-то около получаса продираясь сквозь все эти дары природы, Паша уже устал обнаруживать все новые и новые болячки  — последствия вчерашней гонки и ее финала. Колено оказалось ушиблено, руки обцарапаны по локоть, несмотря на то, что находились вроде бы под защитой плотной кожаной куртки. Многочисленные гематомы, одна из которых, по всей видимости, украшала его правую ягодицу, очень сильно затрудняли передвижение, да еще и в таких экстремальных условиях. Венчала список ранений прошедшего бой с лесом бойца огромная шишка, украшавшая лоб лесного спринтера.
        Блуждая еще полчаса в лесном массиве, Павел наконец-то понял, что идет куда-то не туда. Ситуацию усложняло то, что местонахождение этого самого «туда», заблудившемуся путнику было абсолютно не известно.
        Решив, что менять направление будет бессмысленно, ибо лес, насколько ему было известно, не был большим, и он попадет либо к речке с одной стороны, либо к станции или самому железному пути с другой, или же выберется прямо к окрестностям искомой деревни в третьем варианте. Четвертый вариант предполагал под собой все ту же железную дорогу, которая так или иначе приведет к населенному пункту.
        Не отчаиваясь, Паша принялся усердно шагать в том, как ему казалось, изначально выбранном направлении. Вскоре он услышал шум ручья. Собственно, ручья он здесь не помнил, только речку, берег которой упирался в этот самый лес, и, решив, что это именно та самая река, которая ему с детства знакома, он прибавил шагу, стараясь как можно быстрее выбраться к ней.
        Если идти вверх по течению этой речки, на которой, когда-то в детстве он рыбачил с его друзьями, можно попасть в деревню, в которой и доживали век его родители, и еще пару десятков таких же семейств.
        Родился Паша именно в этой деревне, когда ему исполнилось двенадцать, его родители получили квартиру в близлежащем городе, отец устроился там работать на завод, а мама в школу поваром. Таким образом, они и перебрались в город. Паша был поздним ребенком, его маме было уже за сорок, когда она его родила, а отцу все пятьдесят. Поэтому в его двадцать четыре они уже оба выбрались на пенсию, и уехали жить в деревню, оставив сыну городское жилище.
        Вскоре, по звуку воды, Паша выбрался и к его источнику. Им оказался весело журчащий ручеек, который неизвестно откуда мог взяться в этом лесу. Впрочем, удивляла и густота леса, наводя на мысли, что лес был совсем не тот, в котором предположительно должен был находиться Павел.
        — Что за дела?  — оглядываясь по сторонам, простонал путешественник,  — так…
        Копаясь в памяти, Паша стоял на берегу оврага, на дне которого протекал лесной ручеек. Лес, к слову, и не думал заканчиваться, вокруг стояли деревья, разве что подлесок немного поредел.
        Придя к выводу, что ошибиться станцией Паша не мог, а другого леса в ее окрестностях быть не может, страдалец спихнул наличие ручья и густого подлеска на свою неосведомленность о последних событиях, происходивших здесь. И правда, мало ли что могло тут вырасти и появиться за те четыре года, что он здесь не бывал? С родителями он виделся, когда те сами приезжали к нему в гости, а вот сам он в деревню не ездил, как-то не было нужды. Закатки и другие продукты сельскохозяйственной деятельности ему заботливо привозил отец, заодно приезжая в город за покупками вещей, которых в деревне не достать.
        Махнув рукой, Павел на авось поплелся вдоль ручья по его течению. Пройдя где-то с километр по извилистому краю оврага, Паша остановился передохнуть и осмотреться. Склон оврага становился все более крутым, он нависал над ручьем, грозя вот-вот обвалиться, сдерживаемый лишь травой и корнями деревьев. Павел не обратил на это должного внимания, и, сделав очередной шаг, вдруг понял, что теряет опору под правой ногой, заваливаясь набок, прямо в сторону ручья. Он успел взмахнуть руками, пытаясь удержать равновесие, однако эта попытка не увенчалась успехом, и он покатился вниз, зажмурив глаза и плотно закрыв рот, чтобы не наглотаться песка.
        Сделав пару замечательных кульбитов, которые, быть может, оценили бы на олимпиаде, он наконец докувыркался до дна оврага, погрузив ноги в воду, а головою ткнувшись во что-то брякнувшее железом. В нос ударил едкий запах разложения, будто где-то совсем рядом подохло и лежит на солнышке какое-то зверье.
        Разлепив глаза, и уткнувшись взглядом в то, что и послужило причиной столкновения его головы с чем-то металлическим, Паша дико завопил.
        — А-а-а!,  — суетливо загребая песок руками и ногами в попытке отползти от увиденного, Паша продолжал неистово вопить,  — а-а-а!
        Моментально растеряв силы, в приступе рвоты он излил прямо в ручей содержание своего и без того многострадального, полупустого желудка.
        — Что за на фиг?  — тихо лепетал он, подрагивая, и понемногу продолжая отползать,  — что это за на фиг?
        Других слов он не находил. Паша просто не мог отвести взгляд от пустых глазниц на лице, украшаемом густой бородой и остатками запекшейся крови смешанной с грязью. Лицо принадлежало мертвецу, облаченному в уже начинающую ржаветь кольчугу, ярко красные штаны с железными наголенниками, сапог на мертвеце не было. Продырявленный шлем лежал чуть сбоку от головы, видимо скатившись с нее при последнем падении человека. Кольчуга была пробита на груди, саму дыру обрамляла кучка опарышей, суетливо копошащихся в гниющем мясе. Опарыши имелись и в пустых глазницах. Все это зрелище вызывало новый приступ рвоты у Паши. К сожалению, кроме желчи изливать организму было нечего, и, оставляя ужасный привкус во рту, она стекала по губам страдальца.
        Он пытался понять, откуда в лесу двадцать первого века мог взяться заколотый воин в средневековом облачении. Он знал, что есть ролевики, но те обычно не убивают друг друга, а если и убивают, то, наверно, стараются закопать тело, чтобы не угодить за решетку. Тут же на лицо обычное убийство, которое, наверно, имело место быть где-нибудь в прошлом, но никак не в нынешних реалиях.
        Паша не переставал отползать, вскоре он уже перестал чувствовать запах гниения, и обессилев, лег на песок рядом с ручейком, пытаясь собраться с мыслями.
        В животе урчало, горло жгло, слюна была вязкой, но выплюнуть ее сил не было, перед глазами стояла только что увиденная картина с мертвецом. Едва оклемавшись, Паша принялся жадно хлебать воду прямо из ручья, благо та была прохладной, и выглядела чистой. Не удержавшись в равновесии на коленях, он ткнулся в песчаное дно ручья лицом, хорошенько зачерпнув его ртом и носом. Тут же отпрянув от дна, Паша принялся плеваться, попутно пытаясь очистить глаза.
        — Проклятье!  — взвыл он, натирая глаза до слез,  — что здесь вообще происходит?!
        Завалившись на спину, он лежа провел еще минуту, пытаясь понять, что нужно делать в такой ситуации.
        Вспомнив о полиции, службах спасения и прелести цивилизации, мобильной связи, он суетливо стал шарить по карманам, в поисках своего телефона. Выудив его из недр джинсового кармана, он глянул на треснувший, но все-таки рабочий дисплей телефона.
        «Нет сети»: гласила надпись, расположенная по центру светящегося экрана. «Не удивительно, я ж в лесу»: подумал Паша и поднялся на ноги.
        «Так, ладно, позвонить я не могу, идти его разглядывать и искать документы я тем более не могу, значит нужно выйти из леса и кому-нибудь рассказать»: мыслил он, попутно вытаскивая гнутую сигарету из потрепанной пачки. Чиркнув пару раз зажигалкой, он закурил.
        Вот так вот блуждая в тягостных раздумьях, он выкурил сигарету, и вроде бы успокоился. Стоит ли говорить, что от похмелья не осталось и следа. После пережитого стресса, мысли, пусть и редкие, стали яснее, чем у шахматиста. Павел четко понимал, что выбраться из леса можно по ручью, который наверняка впадает в доселе искомую реку, значит идти нужно по течению. Для этого придется еще раз пройти мимо трупа, но он уже был морально к этому готов, тем более рвать его уже было нечем.
        Он встал, и медленно, с опаской, поплелся вдоль узкого берега ручья. Подняться наверх по оврагу не представлялось возможным, уж больно было высоко и круто.
        Дойдя до места, где лежал труп, он увидел, что тот никуда не пропал, и продолжал глядеть на Пашу своим безучастным, невидящим взглядом. Быстро прошагав мимо, стараясь не дышать, Павел чуть ли не бегом ринулся прочь от этого места.
        Сумбур в голове снова появился, мысли цеплялись одна за другую, не рисуя общей картины. Путешественник просто двигался вдоль ручья, подобно роботу. Около часа он плелся подобным образом, пока, к своей радости, действительно не вышел на берег реки.
        Река, что текла возле его родной деревни, не отличалась большой широтой, и от берега к берегу проплыть мог и ребенок. Река же которая предстала перед его взором вовсе не походила на речку-вонючку из его воспоминаний. Берега не были заросшими камышом и заиленными, чистый песок с ракушками образовывал довольно широкий пляж.
        Прямо посередине реки плыла деревянная лодка, с единственным пассажиром, старцем в серой рубахе и синих штанах, закатанных по колено. Его сильно загоревшее лицо обрамляла длинная седая борода, из головы растрепанно торчали седые волосы, а жилистые руки втягивали на лодку сеть.
        «Ну, дед, да и дед»: подумал Паша, пытаясь припомнить этого старика среди жителей Репкино.
        Припомнить ему удалось только деда Макара, который рыбной ловлей точно не промышлял, но, был довольно таки похож на встреченного Павлом рыбака.
        — Дед Макар, это ты?  — закричал Паша, размахивая руками.
        Дедуля удивленно, и даже как-то дергано поднял голову, и, видимо, пытаясь разглядеть кричащего, принялся поочередно прикладывать руки ко лбу козырьком. Дело возможно бы дошло и до изображения руками некоего бинокля, который, впрочем, никак бы не помог восстановить утраченное с годами зрения, но дед осознал это раньше, и просто стал грести веслом, ведя лодку ближе к берегу.
        — Ты кто такой, и чего ты из лесу-то выбрался?  — прошамкал дед, подплыв на близкое расстояние,  — вот коли б не день на дворе был, я бы тебя с упырем попутал. Ну, точно упырь же, чур меня,  — плюнув через плечо проговорил дед.
        — Какой я тебе упырь?,  — удивленно уставившись на старика, говорил Паша,  — Из лесу, потому что запутался… Как до Репкино пройти, Макар?.
        Паша все еще был уверен, что это Макар, который слегка похудел и зарос, наверно от того, что бросил пить сивуху и принялся за рыбную ловлю.
        — Что за Репкино? И сам ты Макар, тебе что, голову напекло, Говен я,  — не менее удивленно ответил дед Говен,  — Ты точно не упырь? А не то я тебе веслом-то по башке надаю, так и знай, я хоть и старый, да удалой!
        — Да не упырь я!  — вскричал Павел,  — я человек, сам ты упырь!
        — Ну, не упырь, так не упырь, чего завелся, мало ли вас тут ходить,  — пробормотал дед,  — вон давеча якиесь воины приходили, в лес в этот и ходили, стало быть, разбойников ловить, только не пришли они более, вот и упырей будет много, стало быть…
        — Дед, что ты мелешь, какие воины, какие упыри?  — позабыв о своей лесной находке, Паша решительно не понимал, дед сумасшедший, или смеется над ним,  — позвонить тут откуда можно, где у вас тут люди живут?
        — Позвонить?  — дед недоуменно уставился на пришельца,  — ты чего это удумал, рыбу мне всю распугаешь, найди себе железяку, иди в лес, там и звени себе, авось медведь тебя задерет, и поделом тебе, ишь чего удумал, звенеть собрался!
        — Дед, ты что несешь? Телефон тут где?  — уже крича на деда, негодовал Паша.
        — Пилифон? Какой Пилифун! Ты упырь чего тут непотребства всякие говоришь!  — разволновался дед, яростно помахивая своим веслом,  — Я тебе сейчас упырь покажу.
        Однако вопреки своим угрозам, веслом он принялся усердно грести, отводя лодку подальше от берега, бормоча себе под нос какие-то проклятия и ругательства, сетуя на неспокойные времена.
        — Да и пошел ты, старый дурак!  — крикнул ему Паша в след и побрел дальше вдоль берега.
        «Сумасшедший какой-то, точно не Макар»: думал он, шагая вперед.
        Вскоре он увидел столбики дыма, по всей видимости, идущие из печных труб деревенских домиков. «Почти лето же на дворе, зачем им печи топить, газ же вроде у всех был?»: недоумевая, подумал Паша.
        Подойдя к деревне настолько, чтобы иметь возможность ее разглядеть, Паша еще больше удивился. Асфальта никакого не было, (а на главной дороге вроде как еще недавно он был), по улицам бегали и куры, и гуси, и даже голопузые детишки, перепачканные дорожной пылью. Если гуси и куры в родной деревне были бы вполне привычны, то такого количества детей, да еще и почти полностью голых, Паша никак не мог объяснить.
        Вместо стариков по улицам расхаживали вполне себе молодые хозяйки в каких-то странных нарядах, похожих на те, в которых плясали и пели на концертах, изображая древних славян. Неподалеку на лугу паслись коровы, которых в Репкино можно было насчитать не больше четырех. Тут же явно было целое стадо, не меньше тридцати голов.
        Паша вышел к деревне не по дороге, которая пересекала всю деревню, появляясь откуда-то издали, чтобы уйти противоположную даль, а со стороны пастбища, на котором росла высокая трава. Извилистая дорога была раскатана явно не машинами, узкие колеи были скорее оставлены какими-то твердыми и узкими колесами. Скорее всего, телегами, одну из которых тянула в деревню худенькая лошадка.
        — Это что за?..- тихо проговорил себе под нос заблудившийся странник.
        Вдруг его взгляд уперся в группу людей, которые двигались к нему, высоко поднимая над головами вилы и какие-то подобия то ли копий, то ли просто длинных палок. Группа состояла из бородатых мужчин, на некоторых даже были кольчуги, позади них, подвывая, шли женщины, периодически что-то громко выкрикивая. Паше удалось разглядеть и недавнего знакомого, который, видимо, уже успел приплыть в свою деревню, и созвать всех этих людей.
        Начиная чувствовать неладное, Паша оставался стоять на месте, отчаянно пытаясь понять, бежать ему, или идти к людям. Выглядели они явно не дружелюбно, видимо, дед наплел им с три короба, и теперь его считают преступником. Воспоминания о найденном в лесу трупе только подкрепили панику в душе Павла, и он, заикаясь, проговорил:
        — Эй, люди, вы чего?!
        — Бей упыря!  — закричал дед Говен, тыкая в него указательным пальцем и размахивая веслом,  — бей окаянного!
        Люди моментально окружили обомлевшего и подрагивающего Пашу, впрочем, тыкать его вилами они пока не торопились, видимо понимая, что он не агрессивен, а дед Говен мог и попутать что-то в своих-то годах.
        — Дед Говен, перестань кричать, где это ты видел говорящего упыря? Те же только мычат,  — заговорил чернобородый мужик, покачивая рогатиной,  — ты же говорил с ним?
        — Ну, говорил, а может это какой умный упырь, видишь, как одет, может вообще колдун какой,  — стоял на своем Говен, выпячивая губу и резко покачивая головой из стороны в сторону.
        — Полно тебе, навыдумываешь,  — выставив руку вперед, чернобородый мужчина прервал заведшегося было дедка, и, повернувшись к диковинному незнакомцу, спросил,  — Ты, человек?
        — Человек!  — негодующе заявил Павел, даже притопнув ногой.  — Не упырь я и не колдун, что за сказки такие?
        — Сказки не сказки, а народ ты пугаешь видом своим, давай живехонько рассказывай, кто такой, и откуда взялся тут?
        — Коробов Павел Валерьевич я, к родителям в Репкино попасть хочу, погостить. Вот, заблудился вчера в грозу, потерялся, деда вашего встретил, а он меня упырем называет и веслом побить грозит.
        — Что за такое Репкино, нет тут никакого Репкино, стало быть, сильно ты заблудился,  — почесывая бороду, заверил пришельца мужик,  — И что, все так в твоем Репкино одеваются?
        — Ну, все не все, да только это у вас одежды странные для нашего времени, а не у меня.
        — Ты на наши одежды не клевещи, все мы одеваемся, как надо,  — было непонятно, раздражается чернобородый, или же просто подшучивает,  — А вот ты нет, и что это у тебя за время такое?
        — Ну, двадцать первый век, какое ж еще…
        — Это от какого момента двадцать первый век?
        — Ну, от рождества Христова,  — недоуменно отвечал Павел.
        — Какого Христова, таких мы тут не знаем, а время сейчас шесть тысяч и шесть лет от Великой победы.
        — Блин, что-то я вообще вас не понимаю,  — Паша не на шутку испугался,  — А телефон у вас тут есть?
        — О, пилифун ему нужен, вон какие слова гнет,  — тут же вскричал дед Говен,  — Звонить он им хочет! Подмогу упыриную призывать собрался!
        — Так, поведем мы тебя к волхву Еремею, он тебя и расспросит, а то ты сейчас наплетешь нам с три короба!  — сказал мужик, и, развернувшись, пошел в деревню.
        Паша почувствовал довольно болезненный тычок в спину, и, чуть не упав, поспешил за чернобородым, не заставляя приглашать себя заново. Процессия во главе с чернобородым и пленником вошла в деревню и двинулась по направлению к дому на отшибе, возле которого стоял какой-то деревянный столб с изображением бородатого старика, вырезанном на нем.
        — Ну, чего пришли, кого привели?  — спросил вышедший из дому старик.
        Выглядел он действительно старым, но держался достойно, не сгорбленный, с мощными руками, одна из которых держала посох. Колыхающаяся длинными прядями седая борода до пояса, и голубые, глубоко посаженные, казалось бы смотрящие в саму твою суть, глаза. Летящие, высоко расположенные брови, и длинные седые волосы, сдерживаемые соломенным плетеным обручем. Все это хоть вроде бы и не выделялось чем-то необычным, в сравнение с иными обитателями здешних мест, но странным образом создавало картину человека, от которого прямо-таки веяло силой и мудростью.
        Паше человек не показался враждебно настроенным, хотя опасения его и не думали покидать, потому что вся ситуация ничего хорошего ему не сулила.
        — Да вот, незнакомец к нам из лесу вышел, людей видом пугает, кто такой объяснить толком не может, дед Говен за упыря его принял,  — ответил все тот же чернобородый, видимо, играющий роль предводителя всего собранного на поимку «упыря» отряда.
        Тогда волхв Еремей, а это был именно он, посмотрел на Пашу, да так пронзительно, что тот даже пошатнулся, инстинктивно пытаясь избежать зрительного контакта.
        — Человек это. Где ты таких упырей видал? Упыри летают ночью, кровь сосут, а этот и на вурдалака не похож…  — поглаживая бороду, говорил старец,  — вот что, вы идите все по делам своим, а с ним я сам разберусь, не буйный он, я вижу.
        — Как скажешь, Еремей,  — сказал чернобородый и поклонился старцу, обернувшись, он напоследок погрозил пальцем Паше, и гаркнул,  — чего стали? Расходимся, или не все Еремея слышали?
        С гомоном толпа двинулась назад, все перешептывались, но утолять свое любопытство не решились, видимо Еремей и чернобородый имели свой авторитет в этой деревне, раз даже Говен не стал вопить про упырей и вилы, чем занимался во время их похода к дому волхва, бегая вокруг Павла и размахивая веслом.
        Когда все ушли, оставив волхва и «упыря» наедине, старик сказал:
        — Ну, чего встал, пойдем в дом, там и поговорим,  — и, не оборачиваясь, зашел в дом.
        Снаружи дом выглядел крепким, и довольно высоким. Окон на стене, где была расположена дверь, не было, однако в прихожей не было темно, так как окна были рядом, на боковых стенах. Сам дом был построен из бревен, сложенных друг на друга, и чуть выходящих за пределы самих стен, образованных ими. Никакой затейливой конструкции Паша не заметил, обычный прямоугольник, фундамент был сложен из валунов на которые и были положены бревна. Щели были законопачены так, чтобы ветер не проникал в дом. Крыша была покрыта колотой деревянной черепицей, а дом украшали различные резные панели с изображение зверей и птиц, какими-то символами и рунами. Хорошо разглядеть их Павел не успел, так как поспешил войти в дом за Еремеем.
        Внутри дом представлял собой прямоугольник, разделенный на секции какими-то перегородками, смастеренными уже после возведения дома. Было темно, через маленькие окна, залепленные то ли какой-то кожей, то ли еще чем-то, что опознать Паша был не в силах, свет пробивался еле-еле. Возле печи были развешены рядами от стены к стене веревки с различными сушеными травами, терпкий аромат которых наполнял дом, вызывая желание чихнуть, что и произошло с Пашей.
        — Аапчхии!  — слегка согнувшись, раскатисто чихнул гость, стараясь прикрыть рот рукой.
        — Здоров будь,  — сказал в ответ на чих старик,  — Ну, рассказывай, кто таков, откуда пришел?
        — Из Каминска приехал, со станции через лес пошел в Репкино, ночь, гроза, заблудился, по лесу блуждал, на речку вышел,  — опуская некоторые подробности, стал отрывисто повествовать Паша,  — там Говен, я его и спросил, где я да как до Репкино дойти.
        — Понятно,  — старик принялся мерно поглаживать бороду, с любопытством разглядывая своего гостя,  — присаживайся.
        Указав на лавку возле стены, старик пошел к печи, и обращаясь к Паше, продолжил:
        — Стало быть, совсем ты заплутал, не слыхал я о таких местах, какие ты называешь,  — доставая из печи ухватом чугунок, из которого шел пар, говорил он,  — одет ты больно странно, грязный весь, как из печи вылез…
        — Да чего странно-то, ну, грязный я, это да, но вот одежда у меня вполне нормальная, обычная,  — возмутившись, перебил волхва Паша.
        — А я тебе говорю, странно, не по-людски, никто таких одежд тут не носит и не шьет, и за морями не шьют,  — чуть помедлив, волхв добавил,  — а с какого ты краю?
        — С краю?..  — пытаясь сообразить, чего от него хотят, пробормотал Паша,  — ну, из России, страна такая, в которой мы живем, и вы тоже.
        — России?  — удивленно подняв брови, спросил волхв,  — нет, ты может там и жил, а мы сейчас подле Князьграда, в Светлом княжестве.*
        * (Все города, княжества, страны и села являются вымышленными, кроме страны Россия, из которой явился главный герой. Любые совпадения с реально существовавшими названиями случайны.)
        — Где?  — чуть не поперхнулся гость.
        Паша стал напряженно размышлять, он полагал, что до такой белочки допиться было бы трудно, тем более что сейчас он трезв, а значит, он напоролся либо на тех самых ролевиков, что непонятным образом отстроили тут себе целую деревню, либо на деревню, в которой живут старообрядцы. Ни то, ни другое не могло терпеть разумной критики, ибо наличие старообрядческой деревни возле одного из административных центров европейской части России не могло оставаться в тайне, места были обжиты и полностью разведаны, и спихнуть на широту Российских просторов было никак. Вариант с ролевиками тоже не мог быть ясен, те играют во что угодно, и понятно, что не обязательно в эльфо-хоббитов, но строить целую деревню, с домашним скотом, детьми и прочими атрибутами реальной жизни, да еще и человека, не принадлежащего к игре, так пугать и тыкать вилами, это уже, пожалуй, был бы перебор. Однако иных объяснений происходящему Паша не находил. Конечно, в его голову закрадывались мысли, предполагающие собственное сумасшествие или перенесение во времени и пространстве, однако они были еще более нелепы.
        — Где мы?  — еще раз повторил Павел,  — В каком княжестве?
        — В Светлом княжестве,  — ставя на стол чугунок, ответил старик.
        — Понятно, отлично, с кем оно граничит?  — Паша решил поддержать разговор, чтобы попытаться уличить старика во лжи.
        — Много с кем. На востоке и юге племена кочевников, государств они не имеют,  — поводя рукой над чугунком, волхв продолжил,  — еще южнее живут ромеи, целая Империя, только нелады у них, поговаривают, будто уже две стало Империи, на севере и западе другие княжества, там народ почти как наш, рядом с ними варяги обитают, суровые северяне. Да и мелких народцев рядом не мало, те же великаны рядом живут…
        — Вы надо мной смеетесь, что за бред, какие Империи, какие великаны?
        — Так, цыц, я еще не обезумел, а вот ты, наверно, да,  — прикрикнул на гостя волхв,  — Значит, не знаешь ты таких мест, и не слыхивал никогда, а я о твоих не слыхивал…
        Дед присел на лавку рядом с Пашей, и уставился в окно. Увидеть улицу он вряд ли мог, но смотрел именно туда.
        — Значит, из лесу ты пришел?
        — Из лесу.
        — И гроза была?
        — Была, и я бежал, и головой об ветку ударился, упал без сознания, утром в лесу очнулся, к вам и вышел…  — решив не опускать подробностей, рассказал Паша.
        — Та-а-ак,  — протянул старик, и, резко поднявшись с лавки, зашел в одну из секций, через минуту выбежав оттуда с какой-то деревянной табличкой, сказал,  — Внемли мне!
        Прокашлявшись, он, вперив взгляд в табличку, собираясь что-то читать с нее, а через секунду заговорил:
        — И… так, так, так, а, вот оно,  — взглянув на Пашу, желая убедиться, что тот внимательно слушает, старик снова опустил глаза на табличку,  — И явиться он с молнией Перуновой из ниоткуда, дабы сразиться со злом, и возвернуть порядок да равновесие!
        — И что? Бред какой-то…
        — Бред? Сам ты бред, отрок малоумный, сам Перун тебя сюда направил!  — как-то торжественно потрясая табличкой, ораторствовал старец,  — Ты  — герой, самими богами избранный для искоренения зла!
        — Понятно, я герой, это очень хорошо, где тут ваше зло?  — уже поняв, что старик явно не такой уж и внушительный, как казалось сразу, а попросту обезумевший, спросил Паша  — Пойду его бороть!
        — Ты не юродствуй, зло оно завсегда прячется да силы копит, не знаю я зла никакого, чтобы герой был нужен, однако найдется тебе и зло и добро…
        — Понятно, герой есть, зла нету, пойду тогда домой?  — прервал его Паша, уже поняв, что нужно просто идти обратно в лес, поискать там железную дорогу и выйти к людям, нормальным людям.
        — И куда ты пойдешь?  — вопросительно глянул на него старик,  — Да тебя первый патруль княжеский заколет, как увидит. Сразу в баньку сходишь, потом поедим, а там и думать будем.
        С этими словами старик вышел из дому, что-то приговаривая про баню.
        Паша понял, что просто так ему отсюда не выбраться, решил пока не убегать, тем более что помыться ему не помешает, да и живот жалобно урчал. «Можно же и поесть, а там и деру дадим»: думал он, сидя на лавке и стараясь понять по запаху, что же там в чугунке.
        Размышляя о том, как именно он будет покидать это место, и куда ему нужно будет идти, он не заметил появившегося в дверях волхва:
        — Давай, пошли, в баньке попаришься,  — сказал дед, махнув ему рукой с призывом идти за собой.
        Паша быстро поднялся и последовал за старцем. Они вышли во двор, и, пройдя вдоль стены дома, попали за него. Там стояла баня  — довольно не большой, но построенный тем же манером, что и основной, домик. Старик остановился перед входом, открывая дверь сказал:
        — Разденешься тут, пройдешь дальше, помоешься и дуй домой, оденешься в то, что я там приготовил, твое одеяние стирать надо, да и не подходит оно к здешним местам.
        — И куда я его, одеяние мое?  — иронично поинтересовался Паша.
        — Постираешь, да в сумку положишь, вот только сапог у меня нет никаких, в своих походишь, в глаза бросаться не будут,  — сказал Еремей и ушел.
        Решив, что местная одежда позволит ему избежать повторных столкновений с местным населением, Паша вошел в предбанник. Помещение было тесным, из интерьера имелись две лавки и голые стены. На одной из них был аккуратно уложен сверток с одеждой, заготовленной волхвом, разглядывать ее Паша пока не стал. Он быстро разделся, сложив одежду кучкой прямо на полу, предварительно вынув все ценное из карманов. Ключи от квартиры, остатки денег, почти полная пачка сигарет, большинство из которых, судя по всему, были ломаными, зажигалка, мобильный телефон, который по-прежнему не ловил сеть, и паспорт гражданина РФ с вложенным в него билетом на электричку от Каминска до Репкино.
        Положив все это на лавку, Паша вошел в главное банное помещение. Видимо баня уже остывала, или была растоплена недавно. Редкие сгустки пара витали вокруг. Паша подошел к бочонку с горячей водой и, найдя неподалеку ковшик, стал черпать им воду, поливая себя.
        Мыла никакого он не нашел, поэтому тер себя просто руками. Правда оглядевшись, он нашел возле одной из стен веники и рядом какие-то тряпицы. Решив, что тряпица должна заменить мочалку, он стал стирать с себя грязь ею.
        Потом, кряхтя, он стал понемногу обхаживать себя веником, чтобы тело разгорячилось и открылись поры. Пройдя все банные процедуры, какие он смог выдумать, Паша вышел обратно в предбанник, там, на лавке, он увидел ранее не замеченное полотенце. Обтершись им, он принялся за одежду. Трусы и носки он одел свои, ибо адекватной замены им он не нашел, а ходить без них было непривычно. Конечно, особой чистотой эти вещи не отличались, но выбора не было. Одевая широкие, чуть зауженные снизу штаны сероватого цвета, Паша отметил, что ткань достаточно прочная и теплая. Поверх тела он надел рубаху, с орнаментом на воротнике и манжетах. Рубаха была свободной, как и штаны, и доставала почти до колен. Подпоясав ее найденным в том же свертке поясом, он принялся напяливать свои кроссовки «адибос». Благо они были просто черными, а символ этого самого «адибос’а» уже стерся. Выглядело это все равно смешно, но было бы смешнее, если бы его обувь была цветастой.
        Нарядившись, он собрал в тот сверток, в котором была новая одежда, свое «одеяние», и, не найдя карманов в своем одеянии нынешнем, отправил в сверток и разложенные на лавке богатства. Крепко связав концы, он взял его, и вышел из бани, идя вдоль стены ко входу в дом.
        Возле входа, на лавочке, его поджидал старик.
        — Ну что, помылся-попарился, на упыря более не похож?  — встретил его вопросом волхв.
        — Угу,  — буркнул Паша, и, не ожидая приглашения, вошел в дом, кинув сверток с вещами возле стены в прихожей.
        — Ишь какой,  — усмехнувшись, вслед ему сказал дед, и, поднявшись с лавки, тоже пошел внутрь.
        Паша уже сидел на лавке возле стола, и любопытно разглядывал горшок. Тот был наполнен горячей гречневой кашей с мясом. Выглядело это аппетитно, и Паша просто изнемогал в ожидании. Голод, что томил его, по сути, уже несколько дней, давал о себе знать, как никогда раньше. Впрочем, начать без прямого приглашения он не решался, стараясь не обидеть старика, нарушив какие-нибудь правила, что наверняка существуют в этих местах.
        — А ложки у тебя своей и нет, так?  — спросил волхв, заметив Пашины страдания возле горшка с кашей,  — Потерял, или не носят с собой у вас там?
        — Не носят,  — коротко ответил Павел, уже представляя, как есть кашу рукой.
        — Ладно, это не беда, есть у меня ложки,  — сказал дед, и вошел в одну из секций, на которые был разделен дом.
        Покопавшись там немного, он вышел с двумя деревянными ложками в руках. Присев напротив Паши за стол, он протянул ему одну из них. Ложка была грубо вырезана, слишком толстая, в отличие от привычных Пашиной руке столовых приборов. Однако она была довольно гладкая, и опасаться заноз явно не стоило. За неимением вариантов, Паша сжал ложку в правой руке, и вслед за дедом черпнул ею из чугунка.
        Вложив содержимое ложки в рот, Паша почти не жуя все проглотил. Такая расторопность стоила обожженного горла и полости рта. Тогда он, чуть не закашлявшись, решил поумерить пыл. Слезы проступили на глазах, стараясь не подать виду, он на момент отвернулся и украдкой вытер их о плечо.
        — Горячо, что ты так глотаешь, дуй сразу!  — ухмыляясь, посоветовал старец, и, показывая пример, дунул на свою ложку с кашей, лишь затем отправив ее в рот.
        — Угу.
        Вторую ложку каши, с кусочком мяса в вершине гречневой горки, Паша тщательно обдул, наверно, даже слишком, потому что дед снова заулыбался.
        «Ничего, целее буду»: подумал Паша, и принялся жевать кашу.
        Не сказать, что бы та была совсем не соленая, скорее заметно недосоленная. Эта пресность, связанная с отсутствием должного количества соли сильно портила вкус. Радовало, что каша была хорошо сдобрена мясом, назвать ее постной было нельзя.
        — А у вас тут не солят?  — спросил Паша.
        — Солят, солят. Год нынче не тот, не доехала сюда соль, прошлогодней пользуемся,  — помолчав, старик добавил,  — Это мне люди несут. Я кому с хворью помогу, кому советом добрым, а у иных и совсем соли нет. А у тебя дома вдосталь соли?
        — Соли?  — задумавшись, ответил Паша,  — Соли у нас хватает, хоть обсолись.
        — Понятно,  — многозначительно протянул дед, видимо не совсем поняв, как именно много соли у Паши,  — богато значит живете.
        Разговор прекратился, так как Паша стал поглощать кашу дальше, а волхв, видимо побоявшись, что этот голодный пришелец сейчас опустошит весь чугунок, старался не отставать.
        Наполовину опустошив чугунок, оба пировавших отложили ложки.
        — Ну, поели, это хорошо,  — вытирая бороду, сказал старик.
        — Спасибо,  — вспомнив о правилах приличия, произнес Паша.
        Дед помолчал, потом сказал:
        — Только на героя-то ты не похож, а предсказания они…  — поглядев куда-то в потолок дед многозначительно помолчал и продолжил,  — Они и умалишенным писаны могут быть.
        — Как неожиданно,  — съязвил гость.
        — А могут и истинными оказаться,  — не обращая внимания на Пашу, продолжал волхв,  — Сам Перун бы тебя сюда не вызвал, без просьбы. Значит, кто-то просил. Лиха нет никакого, чего звать тебя? Значит, Иван тебя призвал, он все хвалился, что новое чародейство придумал, наверно, тебя сюда и приволок.
        Будто сам обдумывая сказанное, волхв замолчал на минуту, а после добавил:
        — Хотя, я Ивану не доверяю, он чародей хороший, но все время впросак попадает последние годы, да волшбу не ту, что задумал, творит.
        — А, вот оно что, понятно, Иван палкой помахал, я тут очутился, пойду к Ивану, просить еще раз помахать?
        — А вот и иди,  — серьезно сказал Еремей,  — Не знаю, чем он там махал, а к нему ты иди. Только…
        Поразмыслив, снова разглаживая бороду, волхв добавил:
        — Только сразу ты у меня побудь, недельки три, я тебя научу всякому, чтобы по дороге не прибили, за упыря не приняли.
        С этими словами Еремей встал из-за стола и ушел куда-то вглубь дома.
        «А вот и оно! Время!»: подумал Паша, и, как мог бесшумно, покинул дом, прихватив свой сверток. Почти выбежав на дорогу, он тут же драпанул в лес, благо от дома было не далеко. Оставшись незамеченным, он шмыгнул в кусты, и вскоре оказался снова в гуще леса.
        «Ну, спасибо за еду сказал, а одежду как-нибудь потом верну»: подумал Паша, и, решив не переодеваться, чтобы снова, при случае, напоровшись на людей из деревни, не казаться им упырем, он двинулся по лесу вперед. Куда вело это вперед, он не сильно понимал.
        В довольно суетливой прогулке по лесу Павел внезапно ощутил, что тяжесть в области живота создана не только недавно потребленной пищей, но и кое-чем иным, что, видимо, являлось последствием потребленной еще ранее еды. Вспомнив, что он вовсе не робот, и порою его одолевают различного рода низменные инстинкты и желания, он, недолго думая, нарвал неподалеку широких листьев с кустика и сел рядом с ним, спустив штаны.
        Как говорится, долго ли коротко ли, но как только он окончил со всем этим делом, и уже натянул штаны, собравшись дальше в путь, подальше от оскверненного уголка природы, он услышал позади себя голос:
        — Ты это куда нагадил без спросу, человече?
        Сердце екнуло в груди, Паша чуть не подпрыгнул от неожиданности. Повернувшись, он увидел чуть сбоку от места бомбардировки низенького, как карлик, дедулю. Редкая бородка с зеленоватым оттенком, и такого же цвета волосы, среди которых были запутаны листья и еловые иголки, сразу же бросились в глаза. Глаза же дедули хитро смотрели на Пашу. Одет он был в звериную шкуру. Хотя, при детальном рассмотрении, Паша засомневался в том, что шкура звериная, а не родная, дедушкина, шерсть.
        Через секунду Паша громко и протяжно выкрикнул первую букву алфавита, и с этим неистовым воплем бросился наутек.
        В общем-то не так уж был с виду и страшен дедуля, но Паша пережил слишком много потрясений за сегодня, чтобы спокойно реагировать на подобное. Почти не разбирая дороги, перепрыгивая корни и продираясь сквозь кусты, Паша убегал не столько от напугавшего его дедули, сколько просто от страшных обстоятельств, которые его настигли, он просто бежал, сердце бешено билось, а голова почти не думала.
        — Эй, куда побежал, а убирать кто будет?  — ехидно сказал внезапно появившийся чуть в стороне дедок, сидя на ветке.
        — Да иди ты!
        Паша выкрикнул это почти не останавливаясь, и, уже не удивляясь, просто продолжил бег, чуть свернув.
        Дед не переставал появляться, постоянно меняя курс Пашиного движения чуть в сторону. То просто ухмыляясь, то отпуская безобидные шутки по поводу трусливого зайца, он появлялся на деревьях, или выглядывал из кустов. В конечном итоге, убегая от него, Паша как-то разом, пройдя через очередной куст, выбежал на дорогу. Обычную пыльную дорогу, без намека на асфальт, с такими же колеями, оставленными повозками, как и около деревни.
        Буквально в пяти метрах от него по дороге двигались четверо всадников с копьями, все они были как на подбор бородатые и суровые на вид. Заметив выбежавшего из леса человека, они остановились, взяв копья наизготовку.
        — Тпррр,  — сказал ехавший впереди всех всадник, останавливая коня, и, обращаясь уже к Павлу,  — Эй, стой, кто таков, от кого бежишь?
        — Там… Дед… Везде… Я убегал, и тут… Вы,  — задыхаясь пытался рассказать беглец, согнувшись и опершись руками о колени.
        Паша пытался отдышаться, и даже не смотрел на всадников, казалось, ему было вообще безразлично происходящее. Внезапно он понял, что сверток с одеждой и вещами он оставил там, у куста, а в руке осталась только зажигалка, так как он курил за этим делом, и не стал прятать ее в сверток по окончании. Взглянув в руку, он убедился, что это именно она, а не выхваченный по дороге обломок ветки. Идти в лес за остальным добром как-то не хотелось, да и вряд ли теперь он смог бы отыскать дорогу к тому месту.
        — А, так это леший наверно тебя так напугал,  — усмехнулся всадник,  — добрый он сегодня, раз из лесу тебя вывел.
        Воины подняли копья вверх, убедившись, что Павел безопасен, и разбойничьей засады не предвидится.
        — А сам ты из деревни?  — оценивая его взглядом, спросил воин,  — Чего в лесу делал?
        — Да, из деревни я,  — соврал Паша, не желая больше ввязываться в неприятности,  — так, гулял по лесу… Грибочки там, ягодки…
        — Понятно, ну, гуляй дальше, а в лес сегодня больше не ходи, леший дважды на дню из лесу не выводит,  — сказал воин, и, махнув своим рукой, дернул стремя.
        Остальные воины двинулись за ним, никто из них не обернулся, а Паша, тяжело размышляя, смотрел им в след.
        «Ну, в лес, значит, не пойду, да и на дороге не потеряюсь, выйду куда подальше от этого всего»: подумал он, выдвигаясь в сторону, с которой прискакал патруль.
        Не больше часа он шагал по дороге, прежде чем его взору предстал город. Самый натуральный город. Паша даже глаза протер, потому что деревню, всадников с оружием, и даже дедулю в лесу он как-то мог оправдать. Но не город. Деревянный город, с деревянными стенами, домами и кучей жителей, благо, что не деревянных.
        Впрочем, сам город не был большим. Вокруг высокой стены в его центре располагались такие же, как и в деревне, дома, они были защищены внешней стеной пониже. Вокруг нее располагались дома поскромнее, и уже не в таком количестве, как за стеной, вероятно потому, что они были защищены разве что заборами и ютились в них, очевидно, люди небогатые. Или смелые. На берегу реки располагалось что-то вроде порта, там сновали люди, что-то тягая из небольших кораблей на берег, либо наоборот, загружая корабли.
        Обилие людей, кишащих в городе, действительно привело Пашу в тупик. Теперь это точно нельзя было спихнуть на ролевиков и старообрядцев.
        «Или я сошел с ума, и лежу в палате, или я попал куда-то… Нет»: Паша помотал головой, никак не желая согласится с последним выводом. Мысли медленно, словно сонные мухи по липкой стене бродили в его голове. Простояв, широко вылупив глаза, в созерцании города еще около десяти минут, он все-таки двинулся в его сторону.
        «Ну, делать-то нечего»: подумал Паша. Запнувшись в минутном желании вернуться в деревню к волхву и узнать у него подробнее обо всем, Паша все-таки продолжил свой путь к городу. Уже увереннее.
        Возле ворот образовалась маленькая очередь, войти в город можно было только с разрешения стражников, охранявших ворота. Работали они быстро, деньги брали только с торговцев, которые и составляли основную массу входящих. Затор образовался из-за одного из владельцев повозок с товаром.
        — Десять?! Да я столько не наторгую, помилуй, как я тебе его заплачу только за вход?  — вскрикивал он, широко разводя руками, обращаясь к главному стражнику.
        — Закон для всех един, не хочешь платить, торгуй где хочешь, можешь в лес идти,  — монотонно отвечал стражник.
        — А кто там купит, лешему продам, что ли?! Давай за пять медяков пройду, пожалей нищего!  — не отступал торговец.
        — Плати или уходи!  — стукнув копьем по земле, уже горячее ответил стражник.
        Из толпы стали раздаваться недовольные возгласы, требующие то ли от торговца, то ли от стражи ускорения процесса. Понурив голову, торгаш сунул в руку стражнику монеты, и, потянув коня с повозкой за собой, поплелся в ворота. Монеты из руки стражника тут же перекочевали в ящичек, тщательно охраняемый двумя другими стражами.
        Толпа двинулась вперед, каждый торговец называл свое имя, вид товаров, и, протягивая монеты стражнику, двигался дальше. Тот, убирая копье, которым преграждал путь, и, кладя монеты в ящичек, ожидал следующего.
        Процедура входа с простыми людьми, которые торговать не собирались, была попроще. Нужно было просто назвать свое имя, взглянув на стражника, что бы он мог поглядеть тебе в лицо и, с его разрешения, топать дальше.
        Когда очередь дошла до Паши, он, глядя в лицо седовласому стражнику, сказал:
        — Павел.
        — Странное имя, ты чужеземец?
        — Нет, мамка так назвала, с нее и спрос,  — тут же нашелся Павел.
        — Ну, иди, давай тогда, раз мамка назвала.
        Радуясь, что все прошло без эксцессов, и ложь удалась, Паша с легкой улыбкой вошел в город.
        Улица кишела различного рода прохожими, от грязных бродяг до облагороженных пузом граждан. Паша как-то сразу затерялся среди них, теперь он ни чем не был отличен среди них, одежда крестьянина, моментально запылившиеся кроссовки не бросались в глаза, а его бешеное верчение головой обитатели города могли спихнуть на то, что он первый раз в «большом» городе. Единственное чем он слегка выделялся, так это ростом. Он был выше средней массы людей, хотя ростом он был чуть больше ста восьмидесяти сантиметров, и на улицах родного города не казался таким уж высоким. Но это, видимо, никого не смущало, все были заняты какими-то своими делами, снуя и тут и там, торопливо пробираясь в разные стороны города. Основная масса людей потоком, в котором шел и Павел, двигалась куда-то в центр. Вскоре поток влился на большую площадь, сплошь уставленную повозками, с которых отпускался порой совсем нехитрый товар. Гомон торговой площади разбудил Пашу, он наконец-то задумался: а что, собственно, делать дальше?
        Немного побродив по рынку, стараясь не обращать внимания на зазывающих к себе торговцев, он вышел с площади с другой стороны, попав в более тихую и менее многолюдную часть города. Пройдя по почти пустым улочкам между домов, он повернул куда-то в сторону, двигаясь в сторону основной деревянной стены. Зачем ему идти к этой стене, он понимал не совсем, а вот зачем ему было поворачивать, прекрасно понимал. Улочка, на которую он повернул, была пустой, только одинокий пес лежал возле одной из стен домов. Быстро войдя в углубление между домов, Паша принялся думать, попутно совершая действия, ради которых и зашел в этот переулок.
        Справившись, он вышел из своего укрытия, и уже собрался было идти, но сзади, видимо, на дороге, с которой он только что сворачивал, послышался треск, ржание лошади, и поток каких-то забавных ругательств, которые Паша бы не счел страшными или обидными, но по интонации понял, что такого мнения о них только он.
        Заинтересовавшись, он пошел назад, на дорогу, уже отдаляясь от центральной стены.
        Выйдя из переулка, он посмотрел налево, там он заметил повозку с впряженной лошадкой и бегающего вокруг повозки мужичка. Пустая повозка накренилась на бок, а правое ее заднее колесо лежало рядом.
        Заметив Павла, мужичок тут же обратился к нему:
        — О, мил человек, подсоби, а?  — подходя чуть ближе к Павлу, затараторил он,  — опять колесо отвалилось, будь оно не ладно, я так починял и этак. Эх, все-таки придется к кузнецу идти…
        — Так а чем помочь?
        — А ты приподними повозку, она пустая, а ты вон какой большой, справишься, а я колесо поставлю быстренько,  — чуть помолчав, мужичок добавил,  — а за мной дело не постоит, пивом угощу, тут рядом корчма стоит, я там завсегда отдыхаю, опосля работы.
        «Пиво! Вот и ближайший план действий. Так, попробуем ее поднять»: в Паше сразу же заговорил алкоголик, и он ринулся на подмогу мужичку.
        Поднять повозку было гораздо легче, чем могло показаться, ведь остальные три колеса были целы, и вес повозки фактически лег на них, когда Паша установил повозку в горизонтальное положение. Мужичок резво вставил колесо на ось, забил какой-то поддерживающий колышек, и махнув рукой, дал Паше понять, что можно и отпустить повозку.
        — Спасибо тебе, выручил! Ну, что, в корчму?
        — Пойдем!
        Они уселись на повозку. Лошадь, получив указание в виде раскатистого «Ну!», легко поскакала вперед.
        — А как тебя звать?  — спросил мужичок между делом.
        — Павел я.
        — А я Блуд,  — сказал мужичок,  — а откуда к нам приехал, видно, что не городской.
        — Да с деревни я, что тут рядом,  — снова применил свою ложь Паша.
        — Ааа, понятно,  — останавливая лошадь, протянул Блуд,  — вот мы и добрались, тут повозку оставим, пройдем пешими немного, за тем углом корчма стоит.
        С этими словами Блуд спрыгнул с повозки, Паша повторил за ним. Выбежавший из дому мальчик тут же взялся за поводья и куда-то повел лошадь с повозкой. Блуд крикнул ему какие-то наставления, по всей видимости, мальчик приходился ему сыном, и, махнув рукой Паше, двинулся вперед.
        Когда они зашли за угол, Паша увидел некоторую оживленность возле одного из домов, что был чуть побольше остальных, это и была корчма. Пожалуй, различие с рядом стоящими домами заключалось только в размере, так как даже вывески на этом заведении не имелось. Как его различали люди, Паша не совсем понимал. Зато совсем не трезвые мужики, что-то выкрикивая, а то и молча, сновали возле него, вероятно, точно зная, куда они пришли и как сюда добираться. Некоторые уже уходили, кто-то еще только собирался войти, а кто-то просто решил выйти подышать воздухом.
        Паша и Блуд вслед за парой пьяных мужиков, вошли внутрь. В нос им ударил спертый воздух, запах которого был сдобрен пивом, жареным мясом и чесноком. Потные мужики тоже прибавляли ароматов довольно просторной, но темноватой комнате корчмы.
        Паша украдкой пытался разглядеть людей в помещении, Блуд же, здороваясь налево и направо, продвигался прямо к столику возле дальней стены, что был еще не занят.
        Вскоре они добрались до столика и сели на хлипкие стулья возле него. Стол был не большим, в отличие от тех, что стояли в центре корчмы. Их стол как раз был предназначен для компании не больше четырех человек.
        — Эй, Любава, принеси-ка нам пива кувшин, а лучше два, и пирога грибного!  — обращаясь к очень милой девушке, крикнул Блуд.
        — Эх, хороша дочка у Дарины,  — с хитрым прищуром, уже обращаясь к Паше, сказал Блуд.
        — Ага, и впрямь хороша,  — разглядывая удаляющуюся Любаву, как-то растерянно ответил Паша.
        Вскоре им поднесли пиво и тарелку с нарезанным, горячим пирогом. Две глиняные кружки, что тоже были принесены Любавой, быстро были наполнены пенным пивом.
        Пиво показалось Паше странноватым, явно отличающимся от привычного ему. Однако, оно было вкусным, холодным потоком оно лилось по горлу, и, достигнув живота, расплывалось по телу волной расслабления. Выпив немного пива, под бесконечный поток слов Блуда, который рассказывал о жизни в городе, нелегких временах и лютующих в последнее время разбойниках из леса, Паша вдруг понял, что уже давно не курил и организм требует порцию никотина.
        Свои сигареты Паша оставил в лесу, а среди присутствующих в корчме курящих он не наблюдал. Решив не интересоваться сигаретами у Блуда, чтобы не быть снова принятым за чудака, или того хуже упыря, Паша просто попытался выкинуть из головы мысли о табаке. Сделать это было очень нелегко, да еще и пиво оказывало свое действие, ведь, как известно, выпившие курильщики курят больше, нежели в трезвом состоянии.
        Чтобы как-то прогнать настигнувшую его нужду, Паша принялся за пирог. Тесто в пироге явно было каким-то низкопробным, казалось, что оно скрипело песком на зубах, но начинка из грибов была вполне съедобной, что сглаживало общие ощущения от пирога.
        «Бабушка лучше делала, но пойдет»: подумалось Паше, когда он жевал первый кусок.
        — Слушай, Блуд, а эта Любава, она свободна?  — вытирая рот спросил Павел.
        — Что?  — не понял Блуд.
        — Ну, мужик у нее есть?
        — А-а-а, нет, нету. Тут всяк к ней клеится, но никто ей не мил,  — усмехнувшись, ответил Блуд,  — да тут только пьяницы и бродят, а она девка хорошая, покладистая. Ей и мужик хороший нужен.
        — Понятно…
        — А что, понравилась? Ты гляди, тут ухажеров пруд пруди, могут и затолкать, коли заметят, что к ней пристаешь.
        — Да я и сам потолкаться могу,  — расхорохорившийся Паша, под влиянием пива, откинулся на спинку стула и принялся оглядывать зал, оценивая потенциальных соперников.
        Дело в том, что было выпито уже два кувшина, а Пашу развозило быстро. На столе появился третий кувшин пива, Блуд заверил Пашу, что оплатит все сам, что ему не жалко, и что ему понравилась компания Павла.
        Так они прикончили третий сосуд с пивом, и Блуд предложил сходить на улицу, до ветру. Разделяя эту идею, Паша встал, немного покачнулся, и не совсем твердой походкой потопал вслед за товарищем, желая поскорее облегчиться.
        На улице его встретили сумерки и легкий порыв ветерка, обдавший лицо. Сознание чуть прояснилось, видимо, нехватка свежего, не спертого и не отягощенного запахами корчмы, воздуха, быстрее пьянила Пашу.
        Не обращая внимания на орущих, упавших, или просто толпящихся на улице посетителей корчмы, Блуд пошел за угол. Догнав его, Паша присоединился к нехитрому занятию, и вскоре они уже шли обратно.
        На подходе Блуд придержал Пашу:
        — Погоди, вон, видишь,  — указывая кивком головы на трех человек возле входа, заговорил он,  — надо тут постоять, пусть войдут, потом и мы пойдем.
        — Чего?
        — Того. Не спорь,  — деловито сказал Блуд,  — потом объясню.
        Трое мужчин возле входа оббивали свои сапоги от грязи. Каждый из них носил на поясе меч и щит за спиной, На одном даже была кольчуга, остальные обходились кожаными доспехами с наклепками. Выглядели они грозно, по крайней мере издалека, насколько мог разглядеть Паша при свете почти ушедшего за горизонт солнца. Самый большой, видимо по совместительству и главный, брякнув кольчугой, махнул своим рукой, и они вошли внутрь.
        Паша приметил, что не только они стояли и ждали, пока воины войдут, но и остальные отдыхающие как-то приутихли, и с опаской поглядывали вслед скрывшимся в корчме пришельцам.
        — Это лихие люди, как они в город ходят, не знает никто. Да и обвинить их не в чем, все знают, что это разбойники, а опознать никто не может. Да и князю доносить, себе дороже, потом тебя найдут, и тебя, и семью вырежут,  — рассказал Блуд,  — так что сейчас в корчму пойдем, тихо еще посидим, да и потопаем по домам.
        — Да фиг с ними, раз они разбойники и в городе им быть не положено, не станут же они всех резать.
        — Станут не станут, а мне проверять не охота, и тебе не советую,  — отрезал Блуд.
        С этими словами он двинулся ко входу в корчму. Войдя, они мирно двинулись к столу, теперь Паша разглядел воинов вблизи, потому что они сели за ближайший к выходу стол. Двое из них, те что в кожаных доспехах, имели длинные волосы на голове и бороды, мало чем отличаясь от местных обитателей. Третий же был лысым, Паша мельком разглядел у него на голове красный огромный шрам, видимо, оставленный ожогом.
        Блуд одернул его, прошептав:
        — Не разглядывай ты их так!
        Решив не перечить Блуду, расхрабренный алкоголем Павел, пожал плечами и отвернулся.
        Они уселись за свой стол и принялись за остатки пирога и пива.
        — Много о них говорят,  — прожевав пирог, заговорил Блуд,  — вон тот лысый, поговаривают их вожак, в лесу их около сотни, а он ими руководит, грабит торговцев да простых путников, что без охраны через лес ходят. Да так они ловко спрятались там, что никак их дружинники не найдут.
        — И как они там целой сотней выживают?
        — А кто их знает, как,  — повертев в руках кусочек пирога и закинув его в рот, Блуд продолжил,  — добра чужого наберут, тем и живут. Может это слухи, что их там сотня, может и меньше. Однако грабят они, и это правда. И в город вон ходят, девок наших портить.
        — И как же их никто не ловит?
        — Так, а кто ловить будет, простому люду страшно, а от дружины прячутся они,  — хлебнув пива, Блуд перешел на шепот,  — а вон тот лысый, сюда почти каждую неделю ходит, за Любавой приударяет.
        — Тискает ее?  — гневно вопросил Паша.
        — Нет, не тискает, она бы такого не потерпела, своенравная девка,  — допив из кружки сказал Блуд,  — да и он видать не одичал совсем, как его разбойники, то цветы подарит, то мило байки рассказывает, однако, не люб он ей, больно большой да страшный.
        Они немного посидели молча, и, поднимаясь со стула, Блуд сказал:
        — Так, Павел, пойду я заплачу, ты тут допивай, да пойдем уже? Ты где ночевать будешь?
        — Да я и не знаю…
        — Ну, ночью в деревню тебе идти никак, у меня заночуешь, хороший ты парень, можно и пригласить,  — улыбнувшись, он похлопал Пашу по левому плечу.
        Охмелевший Павел уперся взглядом в кружку. Нельзя было сказать, что он был пьян, первый хмель уже сошел, и он ощущал себя трезвее. Мысли о Любаве его не покидали, это было странно, вот так вот заинтересоваться этой девушкой. Странно потому что, во-первых, Паша так и не выяснил где он, и как отсюда выбираться, а это должно было его волновать. А во-вторых, обычно он не был столь любвеобилен, чтобы вот так вот не выпускать из головы первую встречную, которая на него даже не посмотрела. Но, видимо, алкоголь возымел свой эффект, и Паша даже пару раз поймал на себе взгляд Любавы, что только придавало ему уверенности и решимости. Он уже почти собрался подойти к ней для более близкого знакомства, размышляя о том, что будет ей говорить, но был остановлен вернувшимся Блудом.
        — Попили, поели, теперь и пойдем.
        — Да… Сейчас.
        Вспомнив, что говорил Блуд, Паша решил пока не рисковать, какая-то отрезвляющая волна нахлынула на него, тем более он заметил, что тот лысый тоже поднялся из-за стола, и выдвинулся к Любаве.
        Но человеческая любознательность не позволила ему оторвать взгляд от лысого и Любавы, и лысый, к несчастью, это заметил:
        — Эй, ты!  — обращаясь к Павлу, злобно сощурив глаза, произнес лысый,  — Ты чего пялишься?
        — А что, посмотреть нельзя?
        Побагровевший от такой дерзости, лысый, резко приблизившись, схватив дерзкого парня за рукав, и, почти шепотом, сказал:
        — Пошли, побеседуем!
        Лысый, держа Пашу за рукав, поволок того в сторону улицы, прямо на глазах у Блуда, но тот был не намерен выручать вновь обретенного друга. Он просто стоял, и, как можно безучастнее, наблюдал за ситуацией, делая вид, что вообще в первый раз видит жертву разбойника.
        Паша понимал, что все это грозит ему неприятностями, но сопротивляться свирепому силачу он, увы, не мог. Он просто старался следовать за ним не спотыкаясь. Оказавшись на улице, лысый, не отпуская пленника, двинулся за угол, где недавно проводили время Паша и Блуд. Шлепнув сапогом по одной из лужиц, лысый еще больше разозлился и рывком шмякнул Пашу о стену. От столкновения со стеной из Паши вышибло воздух, он попытался восполнить потерю, но безуспешно. Разбойник тут же вцепился своими сильными руками в его шею, стараясь задушить.
        «А как же беседа?»: подумалось Паше. Он чувствовал стальную хватку на своей шее, пальцы лысого, казалось, входили под кожу, не оставляя ни малейшего прохода для воздуха. Черная, с красными точками, пелена стала обволакивать его глаза, тысячи мыслей мелькали в его мозге. В основном это были воспоминания о его жизни, в последнее время ставшей никчемной. Но даже такая жизнь, пожалуй, было самым ценным его достоянием, и терять ее совсем не хотелось.
        «Не может так все кончиться!»: мелькнуло в его отмирающем мозге, и, из последних сил, но с великой волей к жизни, он стал царапать глаза лысому. Поначалу выходило плоховато, но сам маневр удался, хватка была ослаблена, что позволило выкроить время для еле заметного короткого вдоха. Большие пальцы Пашиных ладоней стали уже целенаправленно вдавливать вглубь черепа глазные яблоки убийцы. Он сильно нажал на глаза лысого, и тот, громко взревев, отпрыгнул от Паши, оставив тому минутную свободу. Инстинктивно Паша стал пятиться назад, восстанавливая дыхание. Споткнувшись обо что-то, он машинально опустил взгляд вниз. Там он увидел увесистый булыжник крупного размера, Паша мигом нагнулся и схватил его. В этот момент лысый бешено тер глаза, пытаясь обрести утерянную возможность видеть мир. Слегка подкинув удобно легший в ладонь камень, Павел со всего маху метнул его в лысого, метя в голову, блестевшую в свете луны
        Глупо было бы не попасть с такого ничтожного для подобного броска расстояния. Однако Паше это удалось. Нельзя сказать, что он не попал совсем, он попал не туда, куда метил, но, вероятно, в этом ему и повезло.
        На момент броска лысый уже поднимал голову, чтобы увидеть своего соперника, и наброситься на него. Прямо в этот момент в его обнаженную шею стукнулся быстролетящий увесистый камень.
        Паша сам не понял, как так получилось, но лысый сразу же обмяк и упал. Увидев это, Паша, не раздумывая, просто позволив подсознанию руководить им, бросился бежать, куда и зачем ему было все равно. Он просто убегал от тела, оставшегося лежать в неестественной позе. От тела, которое недавно двигалось, и даже стремилось отнять у Паши жизнь. Паша вновь бежал, безрассудно, не выбирая дороги, не глядя в стороны, просто бежал.
        «Да я же убил его!»: стучала в виски мысль, она полностью заполняла его сознание, не оставляя места другим мыслям.
        Спотыкаясь, Паша продолжал бежать. Изначальный всплеск адреналина уже прошел, появилась одышка курильщика. Он споткнулся, на этот раз на ногах он не удержался и упал на землю, плотно припечатавшись к ней грудью. Воздух рывком покинул легкие, и беглец, неловко перевернувшись на спину, попытался сделать вдох. Страх, сумбур в голове и физическая немощность поглотили его рассудок. Обессилев, он затерялся в своих мыслях. Ему удалось вздохнуть, спасительной, такой нужной, волной воздух прошелся по его телу, проясняя сознание.
        «Что делать?»: отбойным молотком в голове стучал вопрос. Кое-как поднявшись, он попытался отряхнуть испачканную рубаху. В темноте было сложно понять, насколько результативными были его старания, и он снова двинулся в путь, но уже просто быстрым шагом.
        В закоулках ему мерещились тени, тени разбойников, что спешат отомстить за друга, или еще кого-то, явно угрожающего Павлу. Изрядно измотавшись, Паша забрел в укрытый мраком переулок, и забился в проем между домов. Там было сыро, тяжелый воздух ударил Паше в нос, однако именно здесь он решил остановиться.
        Сев подле стены, он обхватил колени руками, и уткнулся в них головой, отчаянно пытаясь найти выход из этой ситуации. Он что-то неразборчиво шептал, спрашивал, видимо, у самого себя, зачем и как он здесь оказался. С каждым мигом шептание становилось все менее различимым, и вскоре и вовсе стихло. Паша уснул.

        Глава 3

        — Ага, вот он!
        Сквозь сон услышал Паша, тщетно пытаясь собрать осколки сознания, и понять, что происходит, он принялся тереть глаза. Подняв голову, он чуть не вскрикнул от боли, шея и спина ужасно затекли, пульсирующая боль в голове лишь усугубляла ситуацию.
        — Ишь, куда забежал!
        Голос принадлежал рослому воину, чью голову украшала какая-то железяка, видимо заменяющая шлем, а в руке он держал копье. Взмахнув рукой, он кого-то подозвал к себе:
        — Под рученьки его берите, сопротивляться он не будет, а коли будет, вы ему кости-то пересчитайте,  — глянув на Пашу, чтобы убедиться в неспособности того к сопротивлению, он продолжил,  — к терему его ведите, да глядите, чтоб не убежал.
        С этими словами, он еще раз глянул на пойманного беглеца, и, бряцая кольчугой, скрылся из вида.
        Паша даже не был удивлен, не было и страха, он просто безучастно смотрел в проем, где тут же появились два солдата. Подойдя к нему, они не очень аккуратно схватили его и подняли с земли. Паша не сопротивлялся, намокшие от сырой земли штаны, измазанные ею же, спали с него, но солдат это только развеселило. Благо, рубаха была длинной, и прикрывала Пашины трусы, ярко-красной расцветки с желтой надписью «СССР» на филейной части. Солдаты тащили его под руки, не давая возможности нагнуться и вернуть штаны обратно.
        В таком виде его вытащили на людную улицу. Не останавливаясь, они тащили его дальше. Опустив голову, чтобы никто не мог как следует разглядеть его лица, Паша старался перебирать ногами почаще, чтобы поспевать за солдатами, а не волочиться за ними, как труп. Этому сильно мешали спавшие штаны, да и обретенная в последние дни усталость. В гомоне людей вокруг Паша различал учащавшиеся смешки, порой переходившие в откровенный смех. Ситуация и впрямь выглядела нелепо и смешно.
        Полчаса этого позора, и безумной гонки за солдатами, отчего-то, не показались Паше вечностью, скорее наоборот. Внезапно все резко прекратилось, они прошли какие-то ворота, гомон людей остался позади. Видимо, они зашли за внутреннюю стену, где располагался княжеский терем, но Паша смотрел только под ноги, и не видел происходящего вокруг.
        — Стойте, кого и куда тащите?
        Паша не решился поднять голову, чтобы узнать, кому принадлежит голос. Солдаты же остановились, дав Павлу возможность немного передохнуть. Успокаивая свое дыхание, Паша просто подумал о том, что неплохо бы поесть. Паники и страха больше не было, он напереживался в достаточной мере за прошедшие дни и больше не собирался принимать близко к сердцу происходящие вокруг странности.
        — Да вот, убийцу тащим,  — заговорил тот самый воин, что и обнаружил Пашу, оказывается он все это время шел впереди них,  — в темницу велено посадить, а там на дыбу может, или отпустят…
        «Отпустят? Ну, хоть что-то радостное да может произойти»: подумал новоиспеченный убийца.
        — Где же это убийц отпускают,  — усмехнулся стражник, что остановил их.
        — Значит сразу на дыбу!  — загоготал первый.
        Этот смех, который разделили все стражи порядка, едва ли заглушил лязг открывающейся двери. Пашу резко дернули вперед, да так, что он споткнулся и упал бы, но солдаты ему этого не позволили. Затем они протащили его вниз по ступеням, так чтобы с каждой ступенькой он ударял свои ноги. Снова скрежет двери, и Пашу с силой метнули в какое-то темное, сырое помещение, с затхлым воздухом.
        — О, вот и компания мне будет,  — послышалось, когда дверь захлопнулась, а солдаты ушли.
        «Отлично, теперь я зэк, которому грозит дыба. Что за дыба?»: мелькали мысли в Пашиной голове, он как-то даже не обратил внимания на голос своего вынужденного товарища по камере.
        — Эй, тебя как звать?  — снова, откуда-то справа раздался голос.
        — Паша…
        — А меня Завид,  — что-то справа зашуршало, и таинственный собеседник продолжил разговор,  — А за что сюда попал?
        — Убил разбойника.
        — Так это ж благое дело!  — возмущенным голосом воскликнул Завид,  — Неужто совсем времена лихие настали, да всякого героя в темницу кидают!
        — Ну, я его не сильно по-геройски убил,  — прокряхтел Паша, вставая с пола.
        — А чегой-то ты без штанов? Вот упыри, и штанов лишили!  — возмутился Завид, потрясая кулачками.
        — Да не лишили, упали они просто,  — Паша натянул штаны на себя, почувствовав холод, от их прикосновения, ведь они все еще были влажными.
        Но выбирать не приходилось. Пытаясь привыкнуть к царившей вокруг темноте, Паша принялся созерцать помещение, в которое попал. Маленькое круглое отверстие на уровне около двух метров от пола служило единственным источником, как света, так и свежего воздуха. В нем посвистывал ветер, а дверь, которая запирала камеру, неплотно прилегала к стене, оставляя малые щели, что вызывало сквозняк. К прочим радостям заключения добавлялся и отвратительный запах, вызванный процессами человеческой жизнедеятельности. Никаких уборных в камерах придумано не было.
        «Туалет у нас в левом углу, понятно»: подумал Паша, догадавшись, отчего Завид находился у правой стены. Как только его глаза немного привыкли к темноте, он наконец-то разглядел и своего товарища по несчастью. Завид оказался довольно мелким мужичком, с козлиной бородкой и блестящими во тьме, бегающими, глазками. Постоянно придурковато улыбаясь, он как царь восседал на жухлом сене, которого, к слову, вряд ли бы хватило и на один относительно удобный лежак. Одет он был в какое-то подобие рубахи и штанов, все его одеяние было усеяно дырами и заплатками. Сапог на черных от грязи ногах не было. Других подробностей в данном освещении Паша не углядел.
        — А ты здесь за что?  — поспешил спросить Паша, усевшись на сено рядом с Завидом, не спросив разрешения.
        — А я…  — Завид как-то умолк на полуслове, как будто вспоминая что-то,  — а я колодец осквернял.
        — Как осквернял?
        — Ну, так и осквернял. Нужду в него справлял, что бы этим…  — хоть Завид и промолчал, однако было понятно, что «эти» очень ему не приятны,  — чтобы… Чтобы им отомстить!
        — Кому?
        — Да всем! Всем живущим в Холупино!
        — А за что?
        — Вот было за что, ты мне поверь,  — почесав затылок, Завид принялся рассказывать,  — когда я родился, мама после родов-то и умерла, один я с отцом остался. Тот выходил меня, выкормил, то соседкам отдавал, то коровьим молоком поил. Вырос я, жили мы с отцом, репу сеяли, коровку держали, хлеб жали. И тут, на деревню беда свалилась, волколак появился. Ну, сельчане-то сразу к князю послали, что бы воинов прислал, али ведунов каких. Но не было тогда князя в городе, воевал он с врагами лютыми, дружину почти всю увел, а этот…
        Завид снова промолчал, видимо все ругательства, достойные тех людей, которых он называл «этот», уже закончились, осталось только угрюмое молчание.
        — А этот наместник его, Здислав окаянный, что тебя сейчас за решетку и запер, потому что князь снова на войне, вот этот его и заменяет, вертит тут как хочет, отказал нам, сказал, мол, сами его убивайте.
        Завид многозначительно помахал пальцем, стараясь подчеркнуть всю иррациональность предложения наместника Здислава. Паша чуть закачал головой, стараясь показать, что согласен с негодованием собеседника, и вообще крайне раздосадован поведением Здислава.
        — Ну, а что делать? Волколак-то лютый был, скотину бил не ради еды, а ради убийства. Ночью на улицу выйти и без того страшно, а с этой бедой и в подвалах люди запирались…  — замолчав, задумчиво перебирая пальцами свою козлиную бородку, Завид направил взгляд на стену и затем продолжил,  — ну, и решили его сами поймать да заколоть.
        — И что? Закололи?  — Павлу действительно стало интересно.
        — Да, закололи,  — снова задумался Завид,  — заколоть-то закололи, эххх…
        — Что-то пошло не так?
        — Приманка нужна была. Люди вилы побрали, кто рогатины, кто сети, да как же ты его словишь, волколака-то?  — вопросительно уставился на Пашу рассказчик,  — Вот. А приманкой-то выбрали старейшины отца моего. Говорили, что ничего ему не будет, что попрячутся рядом, как волколак выйдет, так его сразу и заколют. Пятигузы проклятущие!
        Паша застыл в ожидании развязки, стараясь не перебивать Завида, который, казалось, переживал события, о которых рассказывал, прямо сейчас.
        — Задрал моего отца волколак. А эти, трусы, стояли и смотрели, как его волколак раздирает. Потом наутек кинулись все, а волколака потом дружинники закололи, благо, князь вернулся в город, да узнал обо всем,  — закрыв лицо руками, Завид принялся его усиленно тереть, чтобы сбить горечь воспоминаний,  — а мне ведь сразу другую историю рассказали, погоревал я, да что делать? Дальше жил. А потом, покойный ныне, дед Бажен, рассказал мне все, и ярость лютая обуяла мое сердце…
        — И?
        — Однако убивать я не стал, так, скотину мучил, в колодец гадил…  — Завид мечтательно закатил глаза, вспоминая свои пакостные злодеяния,  — А как прознали люди, что я это, в лес убежал, прятался там месяц. Да без еды ничего не поделаешь, долго не проживешь, в разбойники не пошел, вот и нашли меня, да вот в темницу упекли…
        — И сколько ты уже тут сидишь?  — поинтересовался Паша, попутно переваривая услышанное.
        — Месяц, месяц всего, и сидеть еще года три, помиловал меня князь, как всю историю выслушал, не стали плетьми бить, в темницу посадили, для выправления ума, да для раздумий…
        — Понятно, а меня, как думаешь, помилует?
        — А вот не знаю, сейчас его в городе нет, стражники говорили. А вот наместник его, Здислав, лютый человек,  — глянув на Пашу с серьезным выражением лица, Завид добавил,  — повесят, наверно.
        Громко сглотнув, Паша подумал: «Ага, это же наверно хуже дыбы, попал так попал».
        — А мне тут на дыбу посадить обещались…
        — Ну, может сразу для потехи и на дыбу, а потом все одно повесят, коли на дыбе не помрешь.
        — Да уж…  — выдавил Паша и принялся теребить штанину, нервно обдумывая свое положение.
        Со стоном он откинулся назад, опершись спиной о холодную каменную стену.
        — А ты откуда сам?  — поинтересовался Завид.
        — Я…  — понимая, что лгать смысла нету, Паша ответил,  — Не знаю я, как тебе объяснить.
        — Издалека, не из княжества?
        — Издалека, не из княжества,  — помолчав, добавил,  — вообще не с вашего мира.
        — Из Нави?  — как-то отстраняясь от Паши, вопросил Завид.
        — Из России, что на планете Земля.
        — Это что это такое? Где это? Никогда не слышал.
        — Вот и говорю я тебе, не знаю, как объяснить,  — вздохнув, Паша попытался немного прояснить ситуацию,  — вообще не из тех мест, что тебе известны. Вчера сюда попал, как, сам не знаю. Волхв в деревне говорит, что меня Перун к вам прислал, я не поверил, сбежал, а тут корчма, разбойник…
        Теперь уже Паша принялся тереть лицо руками, пытаясь собраться.
        — Вот это компания мне досталась. Незнамо кто, незнамо откуда.
        — А ты в колодцы гадишь, что бы за отца отомстить, это, знаешь, тоже не самая приятная компания.
        Они замолчали, то ли задумавшись, то ли поняв, что ссориться причин нет.
        Совсем не веселые мысли блуждали в голове у Павла. Ситуация была действительно печальной. Во-первых, он так и не определился, куда же он попал, в какой мир и время. Во-вторых, в этом странном месте он умудрился попасть в тюрьму с угрозой виселицы.
        Внезапно воспоминания о совершенном убийстве вспыхнули в голове, к горлу подкатила рвота, но Паша смог сдержаться с неимоверным усилием. Сердце учащенно забилось, перед глазами мелькали люди, что как-то соболезнующее смотрели на него, когда тот разбойник тащил его на улицу, промелькнуло лицо, с выражением переполненным яростью, самого разбойника, когда тот его душил. Промелькнул в картинках момент броска и бесславное падение обидчика. А потом страх. Страх, всеобъемлющий и всесокрушающий страх. Вскоре страх сменился отчаянием, Паша уткнулся головой в колени, чтобы скрыть от Завида проступившие на глазах слезы, и просто глубоко дышал, стараясь прийти в себя.
        Молчали они долго, думая о своем. По Завиду было видно, что он сильно соскучился по общению с людьми, хотя его осведомленность о некоторых событиях явно говорила, что кое-какие контакты со стражниками он имел. Но все его неистовое желание общаться перекрывалось неким страхом перед Пашей. Все-таки Паша был крупнее, выглядел не слишком дружелюбно, и в темнице пребывал за убийство, да и прибыл из неведомой России.
        «Не понятно, вообще-то. Если это прошлое, то почему страны тут называются вообще не так, как я в школе учил? А главное, почему я с ними так свободно общаюсь на русском языке? Он же древний там был, понять ничего нельзя…»: мелькали мысли в голове у Паши, который решил выяснить, куда же он попал.
        — Слушай, Завид, а ты писать умеешь?
        — Э-э-э, ну это…  — запнулся Завид, почесывая затылок,  — ну, отец учил буквам всяким, да словам, однако грамоту я плохо понимаю.
        — Ну, хоть пару слов, хоть слово написать можешь?  — не унимался Паша.
        — Ну, пару могу, только чем я тут писать тебе буду, коли не видно ничего?  — развел руками Завид.
        Паша быстро нащупал в подобии внутреннего кармана своей рубахи единственный оставшийся у него дар цивилизации  — зажигалку, которую он туда забросил, когда входил в город.
        Чиркнув пару раз колесиком он зажег огонь, и, подобрав палочку, найденную в сене, принялся опаливать ей конец. За всем этим с открытым ртом наблюдал Завид, выпучив глаза. Потом он вдруг принялся судорожно отползать от Паши шаркая ногами, разбрасывая и без того скудные запасы сена.
        — Колдун, колдун,  — шептал он, сглатывая слюну и не отрывая взгляд от огонька зажигалки.
        — Так, сядь,  — властным голосом приказал Паша, он сразу не подумал, какой будет реакция на зажигалку,  — я не колдун, это зажигалка, она не магическая, и вреда тебе не причинит. Я же говорил, что я из другого мира.
        Вероятно, не сильно поняв слова Паши, но вняв им, и решив послушаться, Завид остановился.
        — Точно не колдун?  — тихо спросил он.
        — Да точно, я тебе железно говорю. Это просто приспособление для добычи огня,  — повернувшись к Завиду, убеждал его Паша,  — вот вы чем огонь добываете?
        — Ну, кресалом…
        — Вот такое у нас там кресало, понимаешь?
        — Понимаю,  — задумчиво ответил Завид, потрясённый Пашиным «кресалом».
        — Так, вот бери свое «перо», пиши на полу слово какое-нибудь, я тебе своим кресалом посвечу,  — глянув на все еще перепуганного Завида, Паша сказал уже мягче,  — не бойся ты так, ничего страшного не будет.
        Завид неуверенно взял в руки обожженный прутик и что-то быстро начиркал на полу обожженным концом.
        «Малако»: усмехнувшись, прочитал Паша вполне знакомые буквы, что никак не походили на древние, которые он видел на рукописях в музее.
        — С грамотой у тебя и впрямь не очень,  — все еще усмехаясь, похлопал он Завида по плечу, пряча зажигалку обратно в карман,  — молоко ты написал?
        — Ага, молоко,  — потупив взгляд, ответил грамотей.
        «Так, язык тут не только устный, но и письменный одинаков с современным, а значит, это не прошлое. Так эпично меня разводить вряд ли кто-нибудь бы стал, да и проколоться на таком моменте не мог»: размышлял Паша. Оставалась только идея с каким-то параллельным миром, другого объяснения Паша найти не мог. Все это казалось абсурдным, не имеющим право на существование, но Паша не мог бороться с этой реальностью, она была вокруг него.
        Завид долго не решался прервать установившуюся тишину. Теперь, когда он полностью поверил в Пашино иномировое происхождение, ему не терпелось расспросить Пашу о его мире. Не выдержал он уже через полчаса:
        — А как у вас там едят?
        — Где там?  — приподняв брови, не понимая, ответил Паша.
        — Ну, там, в твоем мире?
        — А…  — Паша усмехнулся, отгоняя беспокоившие его мысли и ответил,  — ртом едят.
        — Понятно…  — будто услышав нечто абсолютно неожиданное, медленно закивал головой Завид.
        Следующие несколько часов Паша был вынужден отвечать на подобные вопросы. Он уже объяснил, что людей с собачьими головами у них нет, что детей у них рожают только женщины. Разозлившись еще на пятом вопросе Паша нервно отвечал Завиду, пытаясь заставить того понять, что он такой же человек. Завид умолкал, но не надолго, и снова принимался терзать Пашу глупыми вопросами. Впрочем, иногда он задавал и дельные вопросы, на которые Паша отвечал с интересом. Интерес был в том, что пытаться объяснить какие-то вещи человеку из «древности» может быть не просто сложно, но и не возможно.
        Вскоре их беседу прервал лязг открывающегося окошка в железной двери. В образовавшемся проеме сразу блеснули глаза, что осматривали комнату на предмет обнаружения там находившихся, а после послышалось:
        — Еду принес, забирайте!
        И тут же в проем просунулась рука с миской, которую подхватил быстро подскочивший с пола Завид, следом он забрал кусок хлеба. Паша решил не медлить, и тоже подошел к окошку, стражник чуть помедлил, и Паша подумал, что кто первый, тот и ест, уже продумывая, как именно он будет сейчас отбирать еду у Завида, когда в окошко просунулась рука с еще одной миской, следом Паша забрал и хлеб.
        — Воду заберите!  — прогремел хрипловатый голос из окна, тут же закашлявшись,  — простудился тут с вами, в темнице этой!
        Паша поставив миску на пол под ногами принял из окошка кувшин, в котором плескалась вода. Окошко закрылось, жалобно взвизгнув, и Паша снова остался с Завидом наедине.
        — Сегодня Змитруша, он добрее, еду не бросает, а вот Мороз, тот лютый,  — многозначительно покачав головой, заявил Завид,  — тот хлеб на пол может швырнуть и миску прямо в лицо…
        — Получается, и не поешь?
        — А что поделать? Получается так, правда воду всегда дает, не разливает, рогочет при этом, что конь твой, да потешается.
        — Ясно,  — пробуя похлебку из миски, сказал Паша.
        Похлебка не была невкусной, скорее абсолютно безвкусной. Редкие ингредиенты, что плавали в ней, были сильно переварены, и не было понятно, что это вообще. Ясно было одно, мяса там нет, и особо сыт этим не будешь. Зато кусок хлеба был большим, и, что главное, не плесневелым и не черствым, как ожидал Паша, вспоминая про виденные фильмы и прочитанные книги. «Хоть не травят»: подумал Паша, быстро расправившись с похлебкой. Жуя остатки хлеба всухомятку, он, как и Завид потянулся к кувшину с водой. Завид отдернул руку на полпути к кувшину, позволяя Паше первым взять его. Паша уже давно приметил, что Завид побаивается его, и всенепременно решил этим пользоваться при любом удобном случае.
        Вода была прохладной, и, размягчая хлеб, хлынула в горло приятной волной. Хоть в камере и было сыро, темно, и порой даже прохладно, но жажда мучила узников с не меньшей силой, чем если бы они были на солнцепеке.
        Нельзя сказать, что Паша насытился, однако давно урчавший живот немного успокоился, а неприятное чувство легкой тошноты исчезло.
        — Это обед был, в следующий раз под ночь покормят,  — уведомил Пашу Завид.
        — Понятно, сытым тут не станешь.
        — Так, а чего ты хотел, в темнице сидим, а не на пиру у Князя,  — сказал Завид, и снова принялся за свои вопросы.
        В какой-то момент разговор зашел о богах:
        — А богам вы каким поклоняетесь?  — спросил Завид.
        — Как бы тебе это объяснить,  — почесывая затылок начал Паша,  — вообще религий у нас достаточно много, но есть такие люди, которые совсем богам не поклоняются и в них не верят, я вот из таких…
        — Как это?  — удивленно воскликнул Завид,  — Так, а кого ты просишь о помощи, как вообще живешь, да и как можно в богов не верить, когда они людям являются постоянно?
        — И где они являются? У нас только сказки про их явления есть…
        — А ты сюда как попал?  — прервал верующий Пашу,  — По своей воле?
        Тут Паша осекся, он уже смирился с ситуацией и тем, что разумных объяснений ей не найдет.
        «Просто переместился»: думал он, все больше и больше разубеждаясь в слове «просто».
        — Ты хочешь сказать, что меня сюда боги перенесли?
        — Ну, так, а кто еще?  — почесав свою козлиную бородку, глянул на Пашу Завид,  — они и перенесли.
        — Еремей говорил про это что-то, да слушал я невнимательно…
        — Вот, а ты бы волхва, тем более Еремея, послушал, он на всю округу славится, самый ученый да сильный из всех волхвов и колдунов, что тут живут.
        — Самый, говоришь?
        — Конечно,  — слегка подумав, Завид добавил,  — ну, может не самый, но один из самых, это уж точно.
        Воцарилось молчание, впрочем, недолгое:
        — Так, а те кто верят? В кого они верят?  — все-таки решив до конца услышать ответ, снова спросил Завид.
        — В Иисуса, в Аллаха, в Будду,  — взглянув на Завида, Паша слегка нервно сказал,  — Да их я всех и не помню…
        — Погодь, Иисус…  — Завид как-то дергано почесался, отвернувшись к стене,  — Во, вспомнил!
        Он обернулся к Паше с этой фразой, вскинув указательный палец вверх.
        — Был я, значит, в корчме у себя в деревне, как-то. И там купцы проезжие сидели, да разговаривали. И услыхал я мельком, будто некий Иисус, или как-то так, ходил по землям от Иерусалима до Рима, да людей лечил и чудеса творил разные,  — Завид задумался на миг, и продолжил,  — Так вот, ходил он уже давно, и сейчас ромеи и латиняне богов своих забывают, что помогли им Империю образовать, да многие Иисусу этому поклоняются. Но некоторые не хотят, и, в общем, ссоры у них там жуткие по этому поводу, резня даже. Но я мельком слышал, всей правды не знаю, может это тот Иисус?
        — Хм…
        И тут Паша задумался, напряженно пытаясь вспомнить школьный курс истории, который бы ему помог правильно понять Завида, и ответить на вопрос. С одной стороны, если он в параллельном мире, на что указывали многие факты, то Иисус никак не мог быть тем самым, с другой стороны название городов чрезмерно сильно напоминали реальные, что наводило Пашу на мысли, что если это и не они, то их аналог в этом мире. Но все эти мысли ломались под одной, бьющейся в голове: «Я ничего не понимаю!».
        — Может и тот, не знаю я. Тот тоже чудеса творил…  — сказал Паша, и отвернулся к стенке, давая понять, что не намерен продолжать этот разговор, и нуждается в возможности все обдумать.
        Решив, что тема богов может быть затронута и попозже, чтобы не гневить Пашу, Завид стал задавать иные вопросы. Так и пролетел день, вечером, как и обещал Завид, окошко на двери снова открылось. Получив на ужин какое-то подобие рагу и кусок хлеба с неизменным кувшином воды, узники поели и легли спать, пока сохранялось хоть какое-то ощущение сытости.
        Утро для Паши оказалось нелегким. Во всех этих передрягах, в которые он имел неосторожность попадать в последние дни, он все-таки простудился. Заложенный нос мешал дышать. Паша неустанно чихал и кашлял. Заметив это, Завид несколько отстранился от Паши, пояснив это действие нежеланием заразиться. До обеда Паша пытался лечь на сене так, чтобы было как можно теплее, в желании наискорейшего излечения простуды. Он уже привык, что простуда проходит сама по себе, и самое неприятное в ней насморк, потому что приходится носить кучу платков за собой. Завид же, судя по всему, не был настроен столь оптимистично.
        — Это плохо, что хворь на тебя напала тут в темнице. На печи бы отлежался, а тут загнешься, да и меня с собой утянешь,  — сказал Завид.
        Вскоре он принялся сморкаться, встревожено причитая, что не дождется своего освобождения, и что Павел сам висельник, и других в могилу тянет.
        — Ну, вот. И я захворал, что ж за напасть?  — сокрушенно покачивая головой, обратился в никуда заболевший узник.
        — Да чего ты распереживался, простудились малость, подумаешь?  — удивился Завидовой озабоченности Паша.
        — Ага, малость,  — воскликнул в ответ Завид,  — Мы тут и загнемся от этой малости, знаешь сколько так мрут в темницах?
        — Да ладно, я не видел, чтобы кто-то от простуды умирал.
        — Не видел он,  — покачивая головой, не переставал сокрушаться Завид,  — Мало ли чего ты не видел, я зато видел!
        Паша просто промолчал, отворачиваясь от своего товарища по камере.
        В этом молчании они провели около часа. Впрочем, молчанием это назвать было нельзя, ведь чихания сопровождались пожеланиями здоровья, а тишину то и дело нарушали их носы, пытающиеся вобрать в себя вытекающую жидкость.
        Внезапный лязг двери заставил узников позабыть о настигнувшей их болезни и устремить свой взор на открывающуюся дверь. Оба переглянулись, ведь дверь открывают только что бы кого-то забрать или наоборот закинуть. Пашино сердце забилось, во рту пересохло, он тут же вспомнил, что ему грозит виселица.
        — Так, ты, убийца, на выход,  — стукнув дверью о стену, крикнул появившийся в дверном проеме стражник,  — Живо!
        Паша очень медленно, бешено водя глазами по сторонам, будто в поисках убежища, стал подниматься с лежанки. То ли накатившее чувство отчаяния, то ли засвербевший нос вызвали слезы на глазах у Паши. Он не всхлипывал, и не рыдал, но покрасневшие глаза выдавали его состояние.
        — Удачи,  — буркнул он Завиду, проходя мимо него, вытерев рукавом лицо.
        — Ага, и тебе  — шмыгнув носом, ответил Завид, провожая Пашу взглядом.
        «Так я и не успел ему рассказать, как ездят машины»: подумалось Паше, внезапно ощутившему некую привязанность к Завиду, его пугливому собеседнику, с которым он коротал время в темнице.
        Говорят, что жизнь пролетает перед глазами перед смертью, наверно, Паша был особенным, но ему вдруг вспомнилось все, как он рос, жил, любил, надеялся, страдал, одним словом, ему вспомнилась вся история его жизни. И все это за короткий миг, в который он совершал очередной, последний шаг, преодолевая расстояние, отделявшее его от стражника.
        — Так, иди смирно, будешь пытаться убежать, по голове получишь,  — показывая облаченный в кольчужную рукавицу кулак, сказал стражник.
        Паша вышел из камеры и стал рядом со стеной, ожидая, пока стражник запрет двери. Желания бежать не появлялось, вообще ничего не появлялось, вся тяга к жизни куда-то пропала, он просто безучастно стоял рядом со стражником. Когда тот приказал идти к лестнице, Паша молча двинулся, слезы все еще изредка скатывались по щекам, падая на холодный пол темницы.
        «А за что?»: билась единственная мысль в Пашиной голове. Ведь он просто оборонялся, и какими бы не были нравы у местной власти, такая вопиющая несправедливость казалось недопустимой.
        Незаметно для самого себя он преодолел лестницу, не обращая внимания на звенящего доспехами стража. В глаза ударил яркий свет, заставляя щуриться, вызывая еще больше слез из глаз.
        — Ну, ты и дурак, Паша!  — послышался до жути знакомый голос.
        Паша поднял голову, чуть слеповато щурясь, и увидел перед собой седобородого человека в белом одеянии, с посохом в руке. Глаза старца смотрели на разбитого Пашу, с легким прищуром, а губы, хоть и скрываемые усами, явно давали понять, что человек улыбается.
        «Еремей!»: тут же заулыбавшись во все щеки, понял Паша.
        — Хоть и дурак, но везучий ты,  — поглаживая бороду, сказал Еремей,  — князь вернулся…
        Стражник, запер дверь темницы, так как на Паше не было ни оков, ни прочих стесняющих движения приспособлений, стражник просто сказал:
        — Все, иди, свободен ты.
        — Да, Паша, пошли,  — беря бывшего заключенного под руку, молвил старец.
        — Ты хоть и вляпался в историю, да наделал глупостей, а все ж таки смог помочь городу,  — усмехаясь, заговорил Еремей, когда они уже немного отошли от темницы,  — убил ты главу разбойников, что естественно, разозлило остальных разбойников, и захотели они тебя убить.
        — А стража?
        — Вот я тебе про то и толкую, ты подожди до конца, а там спросишь,  — уже отпустив руку Паши, продолжил Еремей.  — Так вот, раньше они зайти могли потому, что Здислав в сговоре был с разбойниками, вот он и устроил им брешь, чтобы заходить могли.
        Паша не стал ничего говорить, хоть старец и умолк.
        — А тут ты, стало быть, убийство совершил свое геройское,  — усмехнувшись, продолжил рассказ Еремей,  — А Здислав тебя не разбойникам отдал, а в тюрьму посадил, что подозрения вызывало у начальника стражи, потому что без суда в тюрьму не садят, тем более ты же разбойника убил. Вот он и поменял стражников на сменах, да засаду устроил, так, чтобы не знал Здислав. И изловил разбойников, которые в город полезли буянить в корчмах, а те на допросе Здислава-то и выдали. Так что на виселице не ты болтаться будешь, а сам Здислав, изменник окаянный. А тебя князь видеть хочет.
        — А зачем?  — как-то боязливо спросил Паша.
        — Как зачем? Из-за тебя же Здислава изловили, кабы не ты, так бы он дальше и воротил тут дела. Да и я с князем виделся, рассказал ему твою историю, интересно стало князю поглядеть на тебя. Так что сегодня вечером на пир пойдем к князю.
        — На пир? А…
        — А одежу ты запачкал, вижу, ну, ничего, сразу-то мы к Ивану пойдем, к чародею, про которого я тебе говорил, у него спросим, не по его ли вине ты тут оказался, а там и одежу тебе справим,  — не обращая внимания на Пашин, так и не заданный, вопрос, говорил волхв.
        За этим разговором они вышли из крепости в центр города и завернули направо, двигаясь по пыльной улице мимо красивых деревянных домов в два, а то и три этажа. Целью их был домик на краю улицы. Домик этот, на фоне рядом стоящих, выглядел совсем маленьким, и каким-то невзрачным. Он, казалось, жалостливо мостился к большой стене крепости, стараясь вжаться в нее, и быть еще менее заметным. Его, на первый взгляд хлипкие, стены были выложены из уже сильно постаревших бревен, потемневших с годами от пыли и дождей. Крыша немного покосилась, угрожая еще больше сместиться и вовсе рухнуть. Никакой красивой резьбы на нем не было, не было вообще никаких украшений. Когда путники подошли к дому, дверь открылась, и на пороге появился человек, который вызвал у Паши невольную улыбку.
        Щупленький, маленький старичок, с бегающими голубыми глазами. Куцая бородка, с прожилками седины, взгляд то ли испуганный, то ли удивленный, плотно сжатые тонкой полоской губы были почти не различимы на лице. Выглядел дед совсем не как грозный маг, каким его себе представлял Паша, и даже не степенным чародеем, на худой конец, а чем-то средним между испуганным хорьком и взъерошенным воробьем.
        — Привет тебе, Иван!  — опираясь на посох, крикнул Еремей.
        Подслеповато щурясь, Иван принялся разглядывать приветствующего, через некоторое время его все-таки посетило прозрение, и он воскликнул:
        — А, это ты, Еремей, сколько лет, сколько зим!  — Иван кинулся к Еремею с объятьями. Ввиду своего низкого роста, прижался головой к его груди, а после он, отпрянув, затараторил,  — Я там волшбу делал, молнии с посоха пускать хотел, а оно как шарахнуло, я вот уже второй час не слышу и не вижу ничего. А вчера новый чаромед сделал и настойку против него, вот память до сих пор едва работает. А ты с какими вестями пришел?
        — А это у тебя от молний из дома дым валит?  — спросил Еремей, глядя на пока что тонкую струйку дыма, вылетающую из дверного проема.
        — Ой, ой, мой посох!  — обернувшись, закричал Иван, и со всех ног, спотыкаясь и покрикивая, побежал в дом.
        — Пойдем, поможем, чудаку этому,  — улыбаясь, позвал Пашу с собой волхв.
        Войдя в дом, они обнаружили Ивана, который поливал какую-то обгоревшую палку водой из ушата.
        — Мой посох, мой огненный посох!  — причитал Иван, сокрушенно покачивая головой.
        Когда посох перестал дымиться, Иван устало сел на табурет, откинув голову назад, стал что-то бормотать. Потом он встал, и подошел к гостям:
        — Прости, Еремей, совсем я забыл про посох свой, сам знаешь, дырявая у меня голова совсем стала после того…  — он многозначительно замолчал, впрочем, и Еремей как-то вздрогнул при упоминании «того». Иван же взглянул на Пашу, только сейчас его заметив, и спросил,  — А это что за молодец с тобой?
        — А вот по поводу этого молодца, Иван, я и пришел.
        — Так, ну вижу, хворь у него слабенькая есть, неужто сам ему отвара дать не можешь?  — не дожидаясь дальнейших пояснений от волхва, заговорил чародей.
        — Хворь…  — взглянув на чихнувшего в этот момент Пашу, сказал Еремей,  — Это дело поправимое. Вот, скажи мне Иван, недавно ты волшбу задумывал, будто сможешь ты из другого мира сюда вызвать героя, как в пророчестве сказано, с помощью молнии Перуна.
        — А-а-а, ну так, три дня назад я пробовал снова, так не получилось ничего, не очутился герой в круге чародейном.
        — В круге, может, и не очутилось, а в лес вот парня забросило.
        — Да?  — вперив взгляд в Пашу, он принялся его щупать, предварительно тыкнув пальцем в руку, сказал,  — Скажи «а»
        — А-а-а,  — широко раскрыв рот, как в больнице, сам не зная зачем, послушался старика Паша.
        Нахмурив брови, явно над чем-то размышляя, Иван спросил у Еремея:
        — Так, а как ты понял, что это тот, которого я вызвал, и почему его в лес забросило?
        — Ну, то, что он не здешний я сразу понял, а вот почему в лес, это уже у тебя спрашивать нужно,  — ответил волхв.
        — Верно, у меня,  — подняв указательный палец вверх, пробормотал Иван, и скрылся в другой комнатке своего дома.
        Оттуда послышались звуки поиска чего-то среди бумажного и деревянного хлама, вскоре Иван вернулся, держа в руках какой-то свиток желтоватого света.
        — Вот, папирусы с юга привозили, я себе купил несколько,  — хвалясь Еремею сказал Иван, разворачивая свиток,  — вот, значит, Еремей, тут моя волшба вся описана, я тебе свиток отдаю, ты и разбирайся, что я не так сделал, ничем помочь я больше не могу.
        — Этого я и ожидал, спасибо и на этом, однако, скажи, Иван, зачем ты вообще это затеял?
        — Герой… Волшба…  — пробормотал маг в ответ, надеясь, что его поймут.
        — Ладно, Иван, не трудись с объяснениями, лучше давай-ка ему настойку от хвори, да поесть. Заодно и одежду ему сыщи, все ж таки ты его сюда перенес, вот и наслаждайся результатом своей волшбы.
        Вдруг лицо Ивана озарила улыбка до ушей, он внезапно что-то понял, и несказанно этому обрадовался:
        — Так ведь это выходит, что получилась моя волшба!  — он благоговейно посмотрел на Пашу, результат своих трудов, и, как мог, нежно сказал,  — Ты тут вот садись, а я сейчас и стряпня у меня готова, и одежду найду!
        С этими словами он усадил Пашу на лавку, и снова убежал во вторую комнату его небольшого дома. Вскоре он вернулся оттуда с маленьким бутыльком в руках:
        — Вот, выпей, это от хвори твоей,  — сказал он, протягивая Паше бутылек.
        Больной смело принялся пить свое лекарство. Он ожидал ужасного вкуса, рвотного рефлекса, или дикого жжения в горле, на худой конец. Приятный вкус настойки, похожий на сироп, Пашу даже разочаровал, он-то уже приготовился к спазмам и катанию по полу в диком кашле. Опустошив бутылек, он хотел протянуть его Ивану, но тот уже убежал, и, видимо, орудовал хватом возле печи, выуживая оттуда чугунок.
        Вскоре, все трое, они чинно восседали за столом. Паша любовался на подаренную ему Иваном ложку, причудливые изгибы ее формы были просто созданы для удобного питания. Как сказал волшебник, на ложке особое заклятие, и она приспосабливает свою форму под владельца. Паша никаких изменений в ней пока не замечал, поэтому подумал, что заклятие не действует, что не сильно его удивило.
        На обед у них была вареная репа, хлеб и вяленое мясо. Паша не привык есть репу, однако голод заставил его жевать и глотать все, до чего могли дотянуться его руки, и вскоре, насытившись, он, поглаживая живот, откинулся к стенке, рядом с которой стояла лавка.
        После обеда Иван принес Паше одежду на замену. Собственно, никаких отличий, кроме того, что она была чистая, от собственной Паша не нашел. Быстро облачившись в новое одеяние, под бормотания Ивана, который твердил, что быть того не может, и какая же удача  — сотворенная волшба, Паша попросился в туалет.
        — Вот из дома выйди, направо иди, там возле стены увидишь сарайчик такой, вот там и делай свое дело,  — пояснил Иван страдальцу, как добраться до столь нужного ему сооружения.
        Паша выбрался из дома, вдохнув свежего воздуха полной грудью, оглянувшись по сторонам, он двинулся направо, как велел Иван. По привычке пытаясь высморкаться, он вдруг понял, что нос не заложен, и нет даже намека на насморк.
        «О, классно, хорошая настойка!»: подумал он, шагая уже по запаху в прежнем направлении. Вскоре пред ним предстал сарай, который описывал Иван. Задержав дыхание, Паша вошел туда. В темной комнате сарая было полно мух, у дальней стены были расположены кабинки, в каждой из которых имелась «дыра» прорезанная в деревянном полу.
        «Как в деревне»: с этой мыслью Паша пристроился в самой темной угловой кабинке.
        Теребя рукав своей новой рубахи, размышляя о сложившейся ситуации, он вдруг услышал топот сапог по деревянному полу сарая, кто-то заговорил:
        — Как из города выйти теперь, уже третий день тут сидим!
        — Как-нибудь, наших-то изловили, в лес дружину теперь направят, а послать уже некого к ним с вестью.
        — Это да, но и про нас никто не знает, вот только из города я никуда не уйду, пока этого… не найду!
        Какого именно этого Паша не расслышал, сидеть он старался как можно тише, и неимоверным усилием сдерживал то, зачем сюда пришел.
        — Он брата моего убил, …, и я убью его, во что бы то ни стало!  — торжественно закончил гость туалета.
        Весь этот разговор Паша слушал все еще не вдохнув, только сейчас он об этом вспомнил. Чуть не падая в обморок, он как можно тише стал вдыхать воздух. К счастью, бандиты слишком громко обсуждали своего врага и планы по уходу из города, и Паша не привлек их внимания. Он не ожидал, что этот смрад вызовет в нем желание закашляться. Так и не закашляв, Паша почувствовал себя героем терпения, потому что он так и не выдал своего присутствия. Убедившись, что нежданные посетители ушли из туалета, он высвободил свои желания. Быстро очистившись, он осторожно глянул в щель в стене, чтобы убедиться, что на улице его не поджидают бандиты.
        Из разговора он понял, что эти двое сопровождали в тот вечер главаря разбойников, который пал от Пашиной руки, и теперь они ищут его в городе, видимо, зная, что его уже выпустили из темницы. Так же он имел теперь ценную информацию для стражников. Разбойники собирались пролезть в подкоп под стеной, где именно этот подкоп, Паша не знал, так как не знал города. Но знал название корчмы «Бородатый Сом», которая стоит рядом со стеной. Справа от корчмы и был подкоп вод стеной. Правда, уходить из города бандиты не собирались, пока не изловят Пашу.
        Все это нужно было как можно быстрее рассказать Еремею, единственному человеку, на которого Паша мог тут рассчитывать, к которому в нем теплилось доверие.
        Продвигаясь трусцой, Паша старался вжаться в стену, стать менее заметным. Удавалось ему это плоховато, и хоть улица и была безлюдной, ему везде мерещились разбойники с длинными кинжалами, готовыми напиться Пашиной крови. Постоянно озираясь, он все-таки добрался до дома Ивана, и ввалился внутрь.
        — Еремей, есть дело!  — хоть Паша и не бежал, но дышал он с одышкой, сердце билось в бешеном ритме, Паша был сильно напуган.
        Еремей в этот момент уже собрал свою заплечную сумку из темной кожи и прощался с Иваном. Иван что-то говорил волхву, но Паша не расслышал, что именно.
        — Что такое?  — спросил волхв у прибежавшего пришельца из иных миров.
        — Там… Разбойники, в общем, на улице были.
        — Что, прямо за дверью?  — спросил волхв, поворачиваясь к двери лицом и крепче сжимая свой посох.
        — Нет, они в туалет приходили, а потом ушли, я их не видел больше, но я знаю, что они где-то недалеко и хотят меня зарезать, а потом из города убежать,  — на одном дыхании выпалил Паша.
        — Ты успокойся, сейчас тебя никто не режет? Вот и славно,  — поглаживая бороду вымолвил Еремей, после глянув на Ивана, спросил у того,  — что думаешь Иван?
        Не отвечая тот скрылся во второй комнате, вскоре он появился оттуда, держа перед собой руку сжатую в кулак, скрывая в нем какую-то вещь.
        — Вот, возьми, тебе оно пригодится,  — сказал волшебник Паше, протягивая ему руку.
        На ладони у старого чародея лежал какой-то амулет, в виде чьего-то клыка, через отверстие на его верхнем окончании была продета обычная тонкая веревочка. Сам клык был размеров не огромных, где-то три сантиметра в длину. Паша взял амулет в свою руку, на ощупь клык был гладким, край, через который была продета веревочка, был явно отломан, и не являлся корнем самого клыка. Вероятно, это был кусочек зуба.
        — А для чего это?  — спросил Паша, разглядывая амулет.
        — Просто возьми,  — улыбаясь, ответил Иван.
        — А теперь пойдем,  — шагая к выходу, проговорил Еремей,  — спасибо тебе, Иван, за хлеб да соль, свидимся еще!
        Сказав это, он вышел за дверь, не дожидаясь ответа. Иван ничуть не был обижен подобным, и быстро заговорил, обращаясь к Паше:
        — Ты клык-то надень этот и не снимай, сам поймешь, зачем он, с Еремеем мы все обсудили, домой тебя только через месяц отправить можно будет, как время нужное для волшбы будет, удачи тебе, Паша!  — завершил Иван, и крепко обнял Пашу, будто своего сына на прощание.
        — Спасибо…  — как-то растерянно сказал Паша, глядя в старые, чуть подслеповатые глаза, что заходились мелкой дрожью век, будто собираясь плакать.
        Так и не найдя в себе других слов, Паша медленно развернулся, и, не оглядываясь, вышел из дома. Он даже не понимал, спасибо ли нужно было сказать, ведь только сейчас он понял, что именно из-за этого человека он вообще сюда попал и успел претерпеть столько неприятностей. Впрочем, сейчас было не до ругни, и даже не до глубоких раздумий и трезвого взгляда на ситуацию.
        — Нет тут никого,  — встретил фразой Пашу Еремей.
        — Так, ушли, наверно, меня они не видели…
        — Вот и хорошо, значит сразу к Князю и пойдем, там-то тебя точно никто убивать не станет, там и разберемся,  — сказал волхв и бодро зашагал вперед.
        — Так это, я знаю, где они подкоп устроили под стеной!  — догоняя старца, воскликнул Паша.
        — А ты не кричи, страже все и расскажешь, они же не будут уходить, пока тебя не найдут?
        — Не будут…,  — Павел немного замялся,  — а как ты узнал?
        — Подкоп за день не делается, значит, он у них давно тут, а значит, сбежали бы уже, если бы чего-то тут не ждали. Здорово Здислав оплошал, в темницу тебя упрятав!  — усмехаясь завершил волхв.
        — Ага, здорово… Ничего не скажешь.
        Далее они двигались молча, пока не подошли к воротам внутренней каменной городской стены.
        — Здравствуй, Еремей!  — широко улыбаясь, приветствовал волхва рыжебородый стражник.
        — И тебе не хворать, Малун,  — в ответ сказал волхв, и, не задерживаясь, вошел внутрь крепостного двора через открытые ворота.
        Недолго думая, за ним последовал и Паша, стараясь не обращать внимания на стражника, который странно на него смотрел.
        Волхв не обращал внимания на суету во дворе и шагал по направлению к большим деревянным воротам княжеского терема. Вокруг же сновали люди, лязгая доспехами, шагали стражники, где-то отдаленно слышалось ржание лошадей. Двор жил какой-то суетливой жизнью, лишь разодетые, длиннобородые мужчины степенно шли в одном направлении с волхвом и Пашей. Было понятно, что это не обычные люди, и, наверно, они идут на пир, что созывал князь по случаю своего возвращения.
        — Так, сейчас ты просто молчи, пока не спросят,  — сказал Еремей Паше, подходя к воротам,  — А спросят, как звать, и зачем пришел, так ты имя свое назови, да скажи, что князь на пир позвал.
        — Так, а мне поверят?
        — А как же! Не поверят, так я в разговор вступлю.
        Стражи, стоящие возле ворот замка не были столь приветливы, и скрестили свои пики, преграждая путь волхву и его спутнику.
        — Тебя, Еремей, мы знаем, а ты кто?  — спросил стражник, который стоял справа, обращаясь к Паше.
        — Я Паша, иду на пир к князю по его приглашению.
        Копья стражей оставались скрещенными, и, не дожидаясь следующего вопроса стража, Еремей заговори:
        — Это гость князя, он убил разбойника, чем и помог разоблачить Здислава, посему князь хотел бы видеть его на пире. Неужто тебе не говорили?
        — Стало быть, вот он какой,  — убирая свое копье, проговорил страж,  — Что ж, добро пожаловать!
        Второй страж незамедлительно убрал свое копье, ворота были открыты, и волхв с Пашей вошли в широкое помещение, окутанное легким сумраком.
        Волхв, недолго думая, подозвал пробегающего мимо юнца в простом одеянии:
        — Эй, постой,  — окрикнул он его,  — Где бы нам найти свободные покои?
        — А…  — юноша запнулся, что-то обдумывая,  — Пройдемте за мной.
        Паша был слегка удивлен подобному, ведь никто их не встречал с фанфарами, и на какой-то миг Паша подумал, что их тут вообще не ждут, а уж тем более не станут предоставлять покои. Но, видимо, все, кто попали в терем, имеют право получить комнату для проживания, именно к такому умозаключению пришел Паша.
        Слуга вел за собой гостей, сразу они свернули направо, пройдя из широкого зала по узкому проходу в коридор, который заканчивался узкой винтовой лестницей, идя по которой Паша прижимался к стене, боясь упасть, так как перил не было. С винтовой лестницы они прошли в первый появившийся проход, который, по всей видимости, вел на второй этаж.
        Войдя через него в коридор, по стенам которого были расположены обитые сталью толстые деревянные двери, они прошли ровно до середины коридора и остановились возле одной из этих массивных дверей.
        Юнец выудил откуда-то из-за пазухи связку ключей, и принялся подбирать нужный, по очереди вставляя их в широкую замочную скважину. Постояльцы терпеливо ждали и вскоре попытки слуги увенчались успехом, дверь протяжно загудела несмазанными петлями и приоткрылась.
        — Прошу, эта комната для вас. Гостей много, так что одна на двоих,  — заговорил он, услужливо отступая от двери.
        Слуга не торопился уходить, видимо, ожидая каких-то возражений.
        — Нам так и надо, благодарю тебя,  — вынув из сумки кожаный мешочек, а из него монетку, волхв положил ее в протянутую руку слуге, после чего тот довольный утопал прочь.
        — Ну, что, пошли, посмотрим на князевы хоромы,  — широко улыбаясь, молвил Еремей, и вошел в комнату.
        Паша, войдя за ним, чуть не чихнул. Пыль, очень много пыли, и будто бы вся разом она решила ударить Паше в нос. Было видно, что комната приличная, две кровати, стол и лавки, добротный деревянный пол, и достаточно большое по местным меркам окно. Но кто-то явно экономил на уборке ввиду долгого отсутствия постояльцев.
        Волхв что-то забормотал, Паша не расслышал ни слов, не разглядел движения рукой, но пыль, под порывами невесть откуда взявшегося ветра, завихрилась, и в этих вихрях устремилась к выходу, чуть не обдав собой вовремя отскочившего Павла.
        — Знал, маленький проказник, куда меня селить. Убираться самому ему лень,  — стирая пот со лба, проговорил волхв, и, покряхтывая, прошел к одной из кроватей.
        — Это что такое было?!  — ошарашено воскликнул Паша, широко выпучив глаза.
        — Это  — уборка,  — не оборачиваясь, спокойно ответил волхв.
        Он прилаживал свою сумку на тумбу, что стояла рядом с кроватью. Тумба была сложена из четырех досок, и больше похожа на табурет с подпоркой, впрочем, возможно это он и был.
        — Ага, мне бы такую уборку дома делать…  — почти шепотом, сокрушенно пробормотал Паша и медленно пошел к своей, второй кровати.
        В отличие от старца, на тумбу положить Паше было нечего, разве что все еще сохраняемую им зажигалку, однако ее он старался никуда не выкладывать, догадываясь, как она может быть ему полезна. Паша просто сел на кровать, и принялся разглядывать комнату. Ничего интересного на стенах он обнаружить не смог, голые сероватые стены, деревянный пол. Впрочем, кое-что интересное Паша приметил взглянув на волхва, на лбу того проступали крупные капли пота, и выглядел он изрядно уставшим.
        — Жарко сегодня,  — молвил Еремей, заприметив на себе взгляд.
        Украдкой он стер пот со лба рукавом, и отвернулся от Паши.
        — Ага, парит немного  — безучастно подтвердил Павел, утратив интерес к внезапной усталости доселе бодрого старика.
        Впрочем, сидеть в комнате долго не пришлось, вскоре прибежал тот самый служка, что проводил их до комнаты. Чуть отдышавшись, он обратился к гостям:
        — Вас князь приглашает посетить его в личных покоях, а оттуда выдвинуться на пир!
        — Понятно, спасибо тебе, можешь идти, я дорогу знаю,  — отправил служку Еремей, и уже поворачиваясь к Паше, сказал,  — что сел, как кура на насесте, вставай, али не насиделся в темнице еще?
        Усмехаясь, волхв взял свой посох, который был оставлен возле стены, и зашагал к двери. Как-то хило улыбнувшись на шутку волхва, Паша поднялся с кровати, что жалобно скрипнула прощаясь с новым хозяином, и поплелся вслед за Еремеем.
        Волхв, когда они оба вышли из комнаты, выудил откуда-то из рукава ключ от комнаты, и запер ее. Паша уже начал привыкать к подобным фокусам, и ничего не спросил. Ведь он отчетливо помнил, что слуга ключей не оставлял.
        Извилистые лестницы и мрачные коридоры сменяли друг друга, как понял Паша, они двигались в противоположную сторону терема. Он хоть и был сложен из дерева, но размерами впечатлял, вероятно, не уступая своим каменным аналогам, которые было принято называть замками. Волхв, казалось, знал каждый уголок резиденции Князя, хотя, когда их вел служка, этого сказать было нельзя. Из-за скорости передвижения, и не всегда начисто обработанных бревен, слагающих пол, Паша часто спотыкался. Упершись взглядом под ноги, он лишился возможности разглядывать устройство терема, запоминать дорогу.
        Вскоре запах от чадящих факелов, встречающихся висящими на стенах, стал дурманить Пашу, заставляя глаза слезиться, а нос чесаться.
        — Скоро мы придем уже?  — жалобно спросил Паша у проводника.
        — Скоро, скоро, не переживай,  — ответил волхв не оборачиваясь.
        Как только он это сказал, он вывернули из узенького коридора, выйдя в более просторный коридор. Горящих факелов на стене не было, а свет давали узкие окна, расположенные чуть выше Пашиной головы. Коридор не был длинным, и упирался он в массивную дверь, обитую железом. Подойдя к ней, волхв взялся за металлическое кольцо на двери, и постучал им по металлическому выступу под кольцом. Ждать пришлось недолго, дверь мягко приоткрылась, скользя хорошо смазанными петлями. За дверью стоял воин в полном доспехе с мечом наголо, окинув взглядом пришедших, он спрятал меч в ножны, и шире раскрыл дверь. Все это происходило в полном молчании. Волхв, не ожидая особого приглашения, прошел мимо воина, следом за ним, словно хвост прошмыгнул и Паша, как-то сторонясь стражника.
        Комната была просторной и светлой, к тому же, казалась богатой, в сравнение с прочими помещениями, которые довелось видеть Павлу доселе. Дальнюю стену разрезали большие окна, правая стена была увешана красивыми мечами, щитами и прочим холодным оружием вперемежку с охотничьими трофеями, в виде голов диких животных. Левую стену полностью закрывала полка с книгами, статуэтками и прочими безделушками, вероятно имеющими ценность. В центре комнаты стоял большой стол, походящий на письменный. Правда, столов в комнате имелось еще два, в разных углах комнаты, понять предназначение каждого было бы довольно тяжело. Пол под столами покрывали ковры, в которых нога, казалось, могла утонуть по щиколотку. Однако эти самые ноги туда попадали крайне редко, как понял Павел, и, вероятно, только княжьи.
        Встав из-за большого стола посреди комнаты, к гостям двинулся высокий, одетый в расшитый золотой нитью кафтан, мужчина. Лицо его обрамляла аккуратно постриженная борода, волос носил он короткий, в отличие от большинства здешнего населения. Взгляд у человека был уверенный и строгий, даже сейчас, когда лицо его озаряла улыбка. Походка его отдавала величественностью, которую Паша ощущал в каждом его шаге, это было странно и необъяснимо, но оставалось фактом, человек внушал уважение и некоторый страх одним лишь видом. Волхв стоял на месте, также широко улыбаясь, и ждал, пока мужчина подойдет.
        «Это и есть Князь, что ли?»: подумалось Паше.
        Впрочем, долго волхву стоять не пришлось, буквально в четыре шага Князь оказался рядом с волхвом, и они крепко, по-дружески обнялись.
        — Сколько же я тебя не видел, Еремей!  — уже отстраняясь от объятий, в широкой улыбке воскликнул Князь.
        — Три года, а ведь не далеко живем, все в походах ты да войнах,  — ответил Еремей.
        — Так врагов-то полно, а я один  — рассмеялся Князь, и, переведя взгляд на Пашу, спросил,  — так это и есть тот самый… Паша?
        Паша просто кивнул, не найдя лучшего жеста для подтверждения.
        — Приветствую тебя, Паша, я Князь Ярослав, Светлого Княжества правитель.
        — И вам… здрасте  — промямлил Павел в ответ.
        Он никогда не встречался с князьями, конечно, он понимал, что «здрасте» это неудовлетворительное приветствие для Князя, и сейчас краснел от стыда, однако собственная растерянность и необычайность ситуации полностью добила здравый рассудок в Паше.
        Впрочем, князь, по всей видимости, совсем не расстроился Пашиной бестактности.
        — И откуда же ты прибыл?
        — Эмм, я не знаю, как это объяснить, наверно из будущего, только не вашего…
        — А из чьего будущего, и как ты понял, что из будущего?
        — Ну, у нас так люди жили, как у вас, сотни лет назад, тут все старое. Только у нас магии нет.
        — Хм. А Боги, каким богам вы поклоняетесь?  — после недолгого молчания спросил Князь.
        — Так, много у нас религий, да я вот только как-то не верю в Бога.
        — Не веришь?  — удивился Князь,  — а зачем верить? Разве вам не являются Боги, не помогают вам, не защищают вас?
        — Я не видел Бога, по крайней мере…
        — Странно,  — задумавшись Князь спросил снова,  — а если ты из будущего, значит ты можешь что-то знать про то, что здесь будет? Ты мог бы предсказывать будущее?
        — Думаю, нет, я не слишком силен в истории…
        Князь принялся ходить по комнате, поглаживая бороду. Паша же просто безучастно стоял, ожидая дальнейших вопросов.
        — Ты говоришь, у нас все тут старое, значит у вас что-то новое, лучшее? Это оружие, или может быть что-то другое?  — продолжал интересоваться правитель княжества.
        — Да, есть и оружие, и многое другое,  — Паша отвечал вяло, почему-то ему не очень хотелось объяснять Князю, он уже пресытился подобным разговором в темнице с Завидом.
        — И ты можешь нам рассказать, как сделать такое оружие?
        — Нет, я ж не ученый, я простой потребитель, я не умею оружие делать. Да и не получится тут наверно такого…
        — Что ж, ладно,  — вот тут князь уже показался несколько разочарованным,  — А что у тебя есть для подтверждения твоих слов?
        Паша несколько замялся. «Что у меня есть?… А, точно, зажигалка же есть!». С этой мыслью Паша достал из-за пазухи зажигалку и чиркнув ее, явил Князю огонь. Нельзя сказать, что бы Князь был сильно поражен, скорее наоборот, несколько разочарован.
        — И это все? Так и Еремей может…  — переведя взгляд на волхва, Князь спросил,  — Правда, Еремей?
        Тот лишь утвердительно кивнул головой.
        — Другого с собой у меня ничего не осталось, я не готовился к такому путешествию. В лесу еще телефон оставался, когда я…  — Паша не знал, стоит ли упоминать обстоятельства, при которых был утерян телефон.
        — А что он делает, телефон этот? Тоже огонь?  — перебил Пашу Князь.
        — Нет, он позволяет людям разговаривать на большом расстоянии. Там и музыка, и будильник и прочее.
        — И что, ты сможешь из леса с помощью телефона со мной поговорить?  — продолжал спрашивать правитель.
        — Эмм, если бы тут была сеть и у Вас телефон, то да. А одного моего телефона для этого было бы не достаточно.
        — Какая сеть?
        — Мобильная. Радиоволны там, я не знаю, в общем, как объяснить…
        — И смогут наши мастера такую сеть сшить и телефон изготовить?
        — Сомневаюсь я, если честно. Я бы не смог, например, а ваши мастера же совсем не знают, как это работает.
        Князь снова принялся поглаживать бороду и ходить по комнате от стены к стене. Волхв и охранники безучастно наблюдали за этим, Паша же начал беспокоится, Князь показался ему недовольным.
        — Что ж, ладно, Паша, я думаю, у нас еще будет время для продолжения этого разговора,  — он кивнул охраннику возле стены,  — предлагаю тебе проследовать в пиршественный зал, мы с Еремеем вскоре присоединимся, вот, Малуша тебя проводит.
        С этими словами он улыбнулся Паше, вызвав в нем двойственные чувства. С одной стороны, Паша все-таки невольно раскрыл заговор Здислава, что должно было задобрить Князя, с другой стороны, он не помог Князю в техническом оснащении его армии, и тот был явно разочарован. Однако Паша нашел в себе силы улыбнуться в ответ, и торопливыми шагами посеменил за охранником, уже открывшим дверь.
        Путь до пиршественного зала был таким же нудным, как и до покоев Князя, однако еще и совершенно безмолвным. Паша не решался заговорить с охранником, а тому, видимо, не очень-то и хотелось общаться с Пашей.
        Вскоре, пройдя сквозь сумрак казавшихся бесконечными коридоров и винтовых лестниц, они оказались перед широкими воротами из прочного дерева с железной окантовкой. Стражник, который сопровождал Пашу, постучал в ворота три раза по два удара с равными интервалами, и, как бы нехотя, скрипя петлями, ворота распахнулись перед гостями.
        Стражники, что и открывали эти ворота, выглянули из-за них, чтобы убедиться в невраждебной личности пришедших.
        — Малуша?  — спросил один из них, для пущей уверенности.
        — Да, это я.
        — А с тобой кто?  — спросил уже другой стражник, голову которого в отличие от первого не покрывал железный шлем.
        — Почетный гость Князя, убийца разбойников,  — не долго размышляя, ответил Малуша, как показалось Паше с неким пафосом, будто он горд сопровождать такого гостя, чего заранее Павел не замечал.
        — Эвоно как, ну, проходите, гость милейший, располагайтесь!  — сказал первый, и отошел с прохода, предоставляя возможность беспрепятственно войти гостям.
        В нос ударил смешанный запах различных яств, ароматы пряностей были такими четкими и сильными, что Паша чуть не расчихался с непривычки. Доселе он нюхал только чадящие факелы да пыльные полы в коридорах, к тому же Малуша, вероятно, не обожал водных процедур, и придавал яркости аромату путешествия до пиршественной залы.
        В животе сразу же заурчало, хотя до этого Паша не ощущал себя голодным. Казалось бы, прямо из ниоткуда вынырнул тот самый служка, что недавно проводил их с Еремеем до их гостиной комнаты.
        — Тебя было велено посадить за один стол с Князем,  — сказал он, обращаясь к Паше, и тут же куда-то пошел,  — Идем!
        Паша не сразу сообразил, что к чему и продолжал наслаждаться запахами. Служке даже пришлось приостановить свой стремительный забег, и подождать гостя, чтобы тот не потерялся.
        — Прости, задумался я,  — оправдался Паша, нагнав служку.
        Ничего не ответив, тот повел его к столу, что стоял поперек во главе другого, очень длинного стола. В центре, возле главного стола стояло большое, резное кресло, украшенное небольшим количеством драгоценных камней и позолотой. По всей видимости, на этом кресле должен был сидеть Князь. Служка усадил Пашу на кресло, которое было вторым справа от места Князя, и сразу же покинул гостя, оставив его наедине с мыслями.
        До этого момента, стараясь угнаться за проводником, Паша не очень-то уделял внимание окружающей его обстановке и людям. Сейчас у него было для этого время, поскольку часть мест возле длинного стола уже была занята, а возле главного стола сидел только Паша, он мог свободно разглядеть почти всех гостей.
        На столе, прямо перед почетным гостем Князя, стояли блюда с какой-то незнакомой ему едой. Пробовать он пока не решался, опасаясь нарушить какую-нибудь неведомую ему традицию. Впрочем, остальные гости уже вовсю молотили закуски, но Паша оставался по-прежнему в нерешимости.
        Осматривая гостей, Паша невольно остановил взгляд на одном из них. Дело было в том, что тот был без бороды, гладко выбрит. Это было необычно, так как все без исключения мужчины, которых довелось встретить Паше за его недолгие странствия, носили бороды. У кого длиннее, у кого короче, но обязательно была.
        Одеяние безбородого гостя, впрочем, особо ничем не отличалось, какое-то подобие халата или рясы, голова ничем не покрыта, ноги же рассмотреть мешал стол. Сидел гость хоть и среди всех остальных, но держался обособленно, бесед ни с кем не вел. Вероятно, почувствовав на себе взгляд, незнакомец как-то сразу почувствовал его направление, и повернулся к Паше. То ли испугавшись, то ли смутившись, Павел тут же уставился в стоящее рядом блюдо. Однако перед глазами мелькала только что увиденная картина: пронзительный взгляд незнакомца, отчего-то наводящий ужас. Стоит заметить, что взгляду сильно добавляло устрашающего эффекта присутствие бельма на правом глазу, которое Паша не мог заметить до встречи взглядом.
        Теперь Павел озадаченно продолжал разглядывать пирог, который лежал на блюде. Про себя он молился, чтобы Князь явился как можно быстрее, потому что сидеть здесь просто так было невыносимо неуютно. Чтобы хоть как-то сбросить внутреннее напряжение, почетный гость Князя решил пожевать пирог, который доселе он лишь разглядывал.
        Как только ему удалось отломить кусок пирога, а тот был не нарезанным, и укусить его, разжевывая массу теста и запеченной рыбы, в зал вошла свита во главе с Князем. Об этом громко известил тот самый служка, который, казалось, присутствовал в любом месте этого замка.
        Не совсем понимая, что нужно делать в такой ситуации, оставаться сидеть или же встать, и пытаться приветствовать Князя, Паша принялся судорожно жевать, пытаясь проглотить откушенное. Этому здорово мешали рыбные кости, которых оказалось предостаточно в начинке пирога. Одна из них застряла у Павла между зубов, и десна под ними жутко саднила, после перенесенного укола. Чуть не подавившись, Паша вскочил со своего кресла, заметив, что остальные гости все-таки встают, приветствуя Князя.
        Бегло пытаясь стряхнуть крошки со своей рубахи, он вдруг понял, что к вошедшему в зал Князю он стоит спиной. Пытаясь развернуться, он чуть не уронил свое кресло, довольно ощутимо ударившись о него коленом. Начиная еще судорожнее жевать, уже не обращая внимания на боль в десне, выпучив глаза, Паша пытался сообразить, как бы ему не совершить еще нелепостей. Так он и застыл, не прожевав пирога, держась за спинку своего кресла и уставившись на свиту Князя.
        Эта процессия показалась ему вечной, и он с диким облегчением плюхнулся обратно в кресло, когда подошедший Еремей сказал ему садиться. Не особо понимая, что нужно делать дальше, Павел снова уткнулся взглядом в блюдо, пропуская мимо ушей все звуки зала, проглотив остатки пирога.
        Сумбур из мыслей вертелся в его голове, остекленевший взгляд, направленный в блюдо был подобен взгляду человека практикующего телекинез. Внезапно, рука легшая ему на плечо вырвала его из оцепенения:
        — Так выпьем же за него!  — кричал Князь, поднимая свой кубок вверх.
        Многоголосая толпа с поддерживающими криками поднялась со своих мест, и, как показалось Паше, каждый из них одобрительно поднимал кубок, явно показывая его Павлу. Это смутило его еще больше, однако он на автомате поднялся с кресла, оглядываясь на Еремея с немым вопросом на лице.
        — Кубок возьми, и выпей,  — взглядом указывая на кубок, невесть откуда взявшийся подле Пашиной миски.
        Не долго думая, Паша схватился за кубок, чуть не вылив его содержимое на стол, высоко поднял его, немного повертевшись по сторонам, подумав, что не зря никто не пьет, и смотрят все на него, и лишь затем принялся жадно пить наполнявший кубок напиток.
        Теплой волной он пронесся по телу, приятно осев в животе. Напиток оказался сладким и довольно тягучим, но явно хмельным. Видя, что все опорожнившие свои стаканы начинают садиться, Паша тоже сел обратно, уже слегка успокоившись.
        Веселье продолжалось, Князь постоянно вставал и произносил речи, которые неминуемо заканчивались общим криком и поглощением очередного кубка. Столы постоянно заполнялись новыми блюдами, взамен опустевших. Чего только Паша не попробовал, преимущественно, это было мяса или рыба с пирогами. Очень порадовал гостя целый зажаренный поросенок, которого поставили рядом с Пашей, так, что бы он успел отрезать себе приличный кусок сочного, прожаренного мяса. Салфеток рядом Паша не обнаружил, и украдкой вытирал жир с лица рукавом своей доселе чистой, новой рубахи. Как показалось Паше, другие гости поступали так же.
        Вскоре, речи Князя закончились, да и стало проявляться немало захмелевших гостей, набивших животы обильно подаваемыми угощениями. Откуда ни возьмись появились музыканты. В руках они несли много совершенно незнакомых Паше инструментов. Расположились они так, чтобы между столом и ними оставалось расстояние, видимо, предназначенное для танцев.
        За ними плавно, как лебеди, выплыли девушки, и, как только заиграла бодрая, незатейливая музыка, принялись танцевать. Примечательно, что не только танцевать, вскоре они еще и запели.
        Слов Паша разобрать не мог, но немалое количество выпитого тянуло его в пляс, туда, к необычайно красивым девушкам, что кружили в танце. Как оказалось, Паша был далеко не единственным таким желающим, и рядом с девушками то и дело появлялись вставшие из-за столов мужчины. Все сливалось в какой-то непонятный, но определенно не беспорядочный танец, и Паша все-таки решился принять в нем посильное участие.
        За вечер он успел заметить, что отношение присутствующих к нему довольно лояльное, все приветственно хлопали его по плечу и радостно улыбались.
        Как только Паша попытался встать с кресла, он почувствовал странную тяжесть в ногах, но вмиг поборов внезапно нагрянувшую немощь, он как можно скорее выдвинулся к танцующим. Толпа радостно приняла его в свои объятия. Все кружилось вокруг него, закручивая его в вихрь из людей и не стихающей музыки. Один из музыкантов яростно лупил в бубен, все ускоряя такт. Алкоголь, доселе покоившийся в Пашином желудке, не менее яростно стал стучаться Павлу в голову. Потеряв контроль над своими движениями, он каким-то непостижимым образом оказался вне танцующей толпы. Дойдя до стола, он плюхнулся обратно в свое кресло и, не раздумывая, присосался к еще не опорожненному кубку. Последнее, что он увидел, была улыбка Еремея, который что-то прошептал, коснувшись пальцем Пашиного лба.

        Глава 4

        Хлопок, раздавшийся, казалось бы, в самой голове, вызвал волну острой боли в лобной части мозга и до макушки, оставив за собой протяжный звон в ушах, подобный звону колокола.
        — Эй, ты, хватит спать!  — перебивая звон в ушах, настойчиво окликнул спящего бодрый голос,  — День уж на дворе, а ты все под лавками валяешься.
        «Что за? Почему мне постоянно так плохо здесь?!»: подумал Паша, ощупывая себя и окружающее пространство. Глаза еще не открылись, и, познавая мир через осязание, Паша обнаружил себя на полу под лавкой или столом. Видимо, вчерашняя попойка закончилась для него именно тут. Происходившее вчера Паша помнил смутно. Чтобы хоть как-то придти в себя, собрав волю в кулак, он рывком поднял торс и уперся спиной в лавку, таким образом, зафиксировав себя в положении сидя. Однако долго сидеть ему не удалось. Так и не открыв глаз, он с грохотом упал обратно на пол вместе с покосившейся лавочкой, которая, в данной плоскости, весьма плохо выполняла функцию опоры для заблудившихся во времени алкоголиков.
        Смешно размахивая руками, Паша все-таки смог перебраться через лавочку, на которую упал, и снова сесть, на этот раз без опоры. Головная боль, до этого дремавшая где-то в глубинах сознания, взрывом выбралась наружу, заставив страдальца положить голову на колени, предварительно обхватив ее руками.
        Так, тихо покачиваясь и неистово елозя руками по волосам, в старании перебить дикую боль в голове, Паша сидел около минуты. Придти в себя не удавалось. Внезапной волной хлынули воспоминания. Князь, крики, выпивка, танцы и финальный аккорд в виде тычка пальцем в лоб от Еремея.
        — Козел,  — тихо пробормотал Паша, пытаясь сжаться в комок, так чтобы стать как можно меньше и спрятаться от мира. Но мир, в лице Еремея, ждать себя не заставил.
        — Я кому сказал, вставай!  — уже настойчивее и громче, почти крича, повелевал Еремей,  — Вон и лавочки развалил, убирать тут, небось, не станешь?
        С этими словами волхв вплотную подошел к пьянице, постукивая посохом о деревянный пол, и, взяв его за плечо, одним рывком поставил того на ноги.
        «И откуда в тебе столько дури?»: хлопая наконец раскрывшимися глазами, удивился Павел.
        Не решившись сопротивляться, он принялся протирать мигом заслезившиеся глаза тыльной стороной ладони. Одновременно пришлось пританцовывать, разгоняя кровь в затекших ногах.
        — Нельзя было меня до комнаты довести?  — довольно агрессивно спросил Паша,  — Обязательно эти твои штуки с пальцами было применять?
        — Укладывать пьяниц по кроватям дело не благое,  — резонно заметил волхв,  — А вот усмирить буяна, это работа для волхва.
        Воспоминания хлынули новой волной, с уже большей яркостью и подробностями.
        То, что вчера казалось веселым и забавным, сегодня вызывало лишь стыд. Сам не зная, покраснел он или нет, Паша принялся усиленно тереть глаза, что бы заглушить нахлынувшие ощущения. После он и вовсе отвернулся от волхва, делая вид, что осматривает комнату.
        — Ладно, пойдем за мной, дел у нас сегодня еще много,  — проворчал Еремей, отпрянув от посоха, на который опирался.
        Ухватив первый попавшийся кувшин со стола, Паша робко засеменил вслед за удаляющимся волхвом.
        Уже опостылевшие пустые коридоры терема преумножали звук постукивающего посоха, гул которого отдавался невыносимой болью в Пашиной голове. Вскоре эта канонада в голове была окончена, устало опершись о стену, Павел допивал остатки жидкости в кувшине, пока волхв отпирал двери. К Пашиному счастью, в кувшине было пиво, даже несколько прохладное. Оно освежающим, прогоняющим недуги, ручейком протекало от горла к желудку, оседая там холодным озерцом. Как только с кувшином было покончено, замок на двери щелкнул, и та отворилась, роняя робкую полосу света в мрачный коридор.
        — Заходи,  — позвал за собой Пашу волхв.
        Внутри комнаты ничего не поменялось. Свет ярко бил из слюдяных окон, но особой жары не создавал.
        — Хворь отступила, или отвару дать?  — буднично спросил волхв.
        Пытаясь понять суть вопроса, Паша повертел головой и понял, что хворь никуда не отступила.
        — Отвара я бы сейчас хлебнул, пожалуй,  — с трудом выговорил Павел, тяжело глотнув вязкую слюну.
        Услышав это, Еремей принялся копошиться в своей сумке. Вскоре он выудил оттуда бутылек и довольно причмокнул, понюхав содержимое.
        — Вот, выпей сие,  — наливая в деревянную ложку снадобье, прокряхтел волхв,  — это зелье прогонит твой недуг.
        Передав ложку похмельному Паше, Еремей с нескрываемым интересом уставился на подопытного. Не обращая внимания на столь странный интерес и вспоминая чудесное действие прошлого эликсира, Паша мигом проглотил содержимое ложки. Дрожащими руками он вернул ложку обладателю, пока не ощущая эффекта.
        Сладкая жидкость, с до боли знакомым привкусом, минула рот, тихонько скатываясь вглубь, где мирно покачивалось недавно выпитое пиво. Внезапной волной в голову ударил дурман, на Пашином лице появилась дурацкая улыбка, на краях губ проступила слюна, руки безвольно обвисли, ноги подкосились, и, глубоко выдохнув, пациент, как мешок, рухнул вниз.
        Космос… Полеты к звездам, ощущение невесомости… Полная свобода действий и внезапный рывок вниз.
        — Где?  — слова потухли на губах, оставшись несказанными.
        В ответ было лишь молчание. Обнаружив под лицом пол, Павел перевернулся на спину, пытаясь понять, что же произошло. Головной боли не было, впрочем, кроме вялых, запоздавших мыслей, там вообще ничего не было.
        — Ну, как?  — раздался голос где-то над головой.
        Этот голос послужил детонатором мыслительного взрыва, тут же вспыхнувшего в голове у Павла. Вспомнилась по-новой пьянка, ее последствия и лечение. В голове все еще царила легкая сумятица, но она была скорее очищающей, нежели убивающей рассудок.
        — Серьезное лекарство,  — протянул Паша, покачивая головой, словно перекатывая что-то внутри нее.
        — Да, позавчера только его придумал, вот, сварил, на тебе попробовать,  — довольно потирая руки, сказал старец,  — Как ощущения, голова не болит, отступил недуг?
        Павел принялся прислушиваться к своим ощущениям с неким фанатизмом, пытаясь выявить хоть малейший отголосок похмелья, однако, безуспешно. После пробуждения он чувствовал себя словно обновленным, мысли встали на свои места и впервые, за последнее время, Павел наконец-то понял, чего он хочет и что нужно делать.
        — Так что там с тем колдовством?  — спросил он у волхва,  — Когда можно будет его осуществить?
        — Можно будет только через два месяца и одну седмицу,  — задумчиво ответил Еремей,  — Никак не раньше.
        Иван называл другие сроки, но волхву Паша верил больше. Он наконец-то встал с пола и подошел к окну. Свет, пробивающийся сквозь слюду, бил в глаза. Увидеть, что там за окном, через такое покрытие было трудно, лишь смутные очертания.
        Приступ грусти, щемящей сердце, волной накатил на Пашу, он скучал по дому, прозрачным окнам и шуму машин с их вредными выхлопами. Заскучал по пластиковым бутылкам, дешевым чебурекам из кошатины и лжи на телеэкранах. Заскучал по мечтам об айфоне, большой машине и фирменных вещах.
        Так же внезапно, как пришла эта грусть, пришла и решимость. Паша еще сам не знал, хочет ли он домой или это минутная слабость, однако другой цели на данный момент он не видел.
        — И что… Что мне делать эти два месяца?  — спросил он у Еремея, резко одернувшись, он отошел от окна.
        — Как что?  — улыбаясь, воскликнул волхв,  — Готовиться будем. Ведь колдовство просто так не делается, нужно будет твое участие, а это наука.
        — Ясно, значит, жить будем в деревне у тебя, или мне шалаш в лесу строить?
        — У меня, хоть князь и приглашал остановиться у него, но мне здесь не уютно, много добра у меня в деревне, да и учить тебя легче будет,  — собирая сумку, рассуждал старик,  — А теперь на рынок, давай собирайся.
        С этими словами он выудил из своей сумки еще одну, точь-в-точь такую же и вручил ее Павлу.
        «Она что, бездонная у тебя, что ли?»: подумал Паша, разглядывая дно своей сумки. Ремешок для носки был сплетен из грубой, волокнистой нитки, похожей на шпагат. Снаружи дно было обшито тонким слоем кожи, хотя ткань выглядела и без того прочной, но не совсем приятной на ощупь.
        Павел собирался положить в сумку свой нехитрый скарб в виде ложки, подаренной Иваном да зажигалки, однако волхв его остановил:
        — Ложку за поясом носят, а огниво свое положи себе за пазуху, так не утеряешь, а в сумку еще будет что положить.
        Паша выполнил указания без лишних вопросов, он уже привык доверять волхву.
        — Теперь пойдем,  — сказал Еремей, направляясь к выходу из покоя.
        Коридоры терема казались уже привычными, и Павел плелся за волхвом безо всякого энтузиазма, глядя себе прямо под ноги, изредка кидая взгляд на спину спутника. Вскоре они оказались за крепостными воротами в толпе людей, которая, беспорядочно шевелясь, двигалась в сторону местного рынка.
        Гомон, стоящий в торговой обители, перебивался лишь звонкими выкриками зазывал. Первые несколько минут Паша оглушенный проталкивался через толпу, стараясь не отстать от волхва. Но тот только ускорял шаг, люди расходились перед ним и смыкались плотной стеной перед Пашей. Это привело к тому, что седую, густо заросшую длинными волосами, голову и навершие посоха Паша из виду утерял. Он остался один в толпе. Так и не желая с ней слиться, он пытался идти против потока, плечи уже саднили от перенесенных тычков. Вертя головой по сторонам, он все еще пытался высмотреть волхва, попутно продвигаясь вперед. Ему казалось, что он правильно сохраняет направление и вот-вот догонит Еремея, ведь тот должен заметить пропажу.
        Внезапно толпа будто растворилась, оставив лишь редких прохожих, бродящих мимо лавок. Сами торговые лавки выглядели бедно, выбор был скуден, как и наполненность кошельков покупателей.
        «И откуда все эти люди шли? Откуда вообще здесь столько людей взялось?»: недоумевал Паша, инерционно бредя дальше.
        Не особо разбирая дорогу, он погрузился в размышления, пытаясь осмыслить все произошедшее с ним за последние дни. Он и сам не заметил, как свернул в какой-то переулочек, оканчивающийся тупиком. Тут он хотел справить нужду.
        — Вот ты и попался!  — послышался грубый голос откуда-то сзади.
        Голос вернул Пашу в реальность, вырвав из забытья. Знакомый тембр голоса врезался в мозг, как айсберг в корабль. Сердцебиение участилось настолько, что казалось, будто бешено сокращающийся орган сейчас же прорвет грудную клетку и убежит восвояси. Едва обернувшись, Паша увидел ожидаемое. Опешив, он смог лишь потихоньку пятиться назад, но далеко не ушел, упал, и, приложившись мягким местом о столь неприветливую землю, он вымолвил лишь слабенькое:
        — Ой…
        Впрочем, падение лишь придало сил, он тут же начал бешено взрывать землю потными ладошками и ногами, отползая подальше от ужасного бандита с не менее ужасным кинжалом. Именно этого головореза Павел имел счастье встретить, прячась в туалете возле дома Ивана.
        Вторая их встреча грозила Паше очень плохими последствиями. Бандит не торопясь подходил ближе, медленно водя из стороны в сторону широким, блестящим на солнце кинжалом.
        — Недолго ты прятался, недолго тебе и жить осталось, собака,  — процеживая каждое слово сквозь зубы, угрожал убийца.
        Каждое его слово было переполнено лютой ненавистью, и Павел отчетливо понял, что пощады выпросить никак не удастся. Тогда Паша все-таки встал, и даже успел развернуться, чтобы броситься бежать, пусть и был в тупике, но стена его пугала меньше кинжала. Он с силой подал тело вперед, но его голова встретилась с невесть откуда взявшейся дубинкой.
        Тонкая, теплая струйка крови, пробежав ото лба до подбородка, робко скользнула под рубашку, окрашивая ее в красный цвет, будто стремясь дополнить узор орнамента на воротнике.
        Полностью утерявший ориентацию, Паша рухнул, но частичка не угасшего сознания все еще принимала сигналы от окружающего мира. Какие-то крики, возня и лязг оружия. Все это отдалялось с каждым мигом, и вскоре Паша полностью погрузился в черную рябь, сменяемую кромешной тьмой и пустотой.

        Глава 5

        — Долго ли он еще так пролежит?  — вопрос был задан чистым, звонким голосом, принадлежащим девушке.
        — Недолго, очнулся он,  — с неожиданной лаской сказал Еремей,  — Только прикидывается спящим.
        Последнее было сказано со смешком. Послышались легкие шаги и шуршание одежды.
        — И впрямь не спит,  — девушка усмехнулась, и, быстро удаляясь, видимо, на бегу, крикнула,  — Я за отваром и обедом!
        — Беги,  — тихо проводил девушку волхв и уже громче обратился к Паше,  — Герой ты наш, не надоело тебе постоянно валяться и изображать из себя калеку?
        «Надоело!»: подумал Паша, но вслух он смог лишь промычать:
        — Ммм, хммммгм,  — пытаясь открыть рот, он приподнял голову и тут же уронил ее обратно,  — Что опять произошло?
        — Так ты опять ничего не помнишь?  — деланно удивился Еремей,  — Что ж, я расскажу.
        Паша открыл глаза, которые тут же заслезились, едва их коснулся свет. Волхв был справа от кровати, стоявшей в левом углу комнаты. Он опирался на посох и выглядел несколько измученным, будто провел несколько бессонных ночей. Однако глаза его по-прежнему хранили силу, сверкая на изборожденном морщинами лице. Прокашлявшись, волхв приступил к рассказу.
        — Когда ты у Ивана мне про разбойников рассказывал, я сразу смекнул, как надо поступить, да князю то рассказал, он со мною согласился. Амулет тебе Иван дал полезный…  — Еремей недоговорил фразу, будто передумав объяснять полезность амулета,  — На рынке, когда ты потерялся, за тобою следили мы со стражей. Потерялся ты не случайно, и людей там никогда так много не бывает, всех придворных князь на рынок отправил, а уж направить тебя в нужное место для меня не составило труда. Поработать нам, конечно, пришлось не мало, но разбойников изловили, хоть и успели они тебя по голове твоей треснуть дубиной…
        — Подожди, если вы знали, где будут разбойники, то на кой ляд меня… Мою многострадальную голову нужно было подставлять?  — Паша даже позабыл о слабости, охваченный негодованием,  — У меня она не деревянная, не дубовая, меня и убить можно кинжалом, потому что пузо тоже не железное, можно же было и иначе их словить!
        — Ты многого не понимаешь, так просто их было не словить, нужна была приманка, что их притянет, этой приманкой и стал ты,  — погладив бороду, ответил волхв,  — На иное колдовство нужно больше времени и силы.
        — А мне рассказать нельзя было, я бы подготовился,  — продолжал возмущаться Паша,  — Я бы пригнулся, побежал бы сразу, как-нибудь бы да уберег голову.
        — Нет, нельзя было тебе говорить, не сработало бы колдовство,  — твердил волхв, прохаживаясь по комнате.
        Устав от разговоров, Паша принялся разглядывать комнату, двигая головой как можно медленнее, она все еще побаливала. Убранство комнаты было небогатым, однако все выглядело опрятно и уютно.
        На правой от Паши стене висели пучки сушеных трав и связки лука с чесноком. Возле окошка располагался средних размеров обеденный стол, а подле него две лавки. Еще одна лавка, чуть пошире, стояла у левой стены, упираясь в кровать. По правую руку у стены стоял окованный железом сундук для хранения вещей, а прямо напротив кровати зиял дверной проем, двери в котором заменяла плотная занавеска серого цвета.
        — Долго я так лежу тут?  — спросил Павел у волхва, резко повернув к тому голову.
        Это движение очень негативно повлияло на состояние Пашиного здоровья, за тягучей волной боли накатила слабость и сонливость.
        «А что там за девушка-то была?»: подумал напоследок он, и отключился, не дожидаясь ответов.
        — А вот и я!  — радостно известила о своем прибытии девушка, вошедшая в комнату.
        — Заснул он, к вечеру очнется только,  — проворчал старик и коснулся навершием посоха лба спящего.
        Лицо волхва моментально осунулось, и даже блеск глаз, казалось, исчез. Разом постаревший, он тихонько пошаркал к выходу, чуть ли не волоча за собой свой посох.
        — Пойдем, милая, пущай отдыхает.
        Девушка еще немного постояла у двери, теребя сверток со съестным, а потом, несколько понурившись, пошла вслед за волхвом.
        Странные сны посещали Пашу в это время. Будто он плыл по мутной, покрытой зеленой пленкой растительности, воде прямо на носу обветшалого корабля без парусов к не менее обветшалому и заросшему причалу, за которым стояли дикие, непролазные джунгли.
        Резко картинка поменялась, перед ним стояло высокое дерево, на которое нужно было залезть. Об этом его попросила девушка. Но кто она, Паша еще не понял, однако ему сильно захотелось, чтобы это была Любава. Ему не видно лица, девушка повернута к нему спиной, ее волосы, такие мягкие, легкие, каштанового цвета с переливами золотых отблесков, водопадом ниспадали на плечи, разбиваясь он них на ручьи, стекающие на спину до самых лопаток. Паше все было дозволено, и он подошел к ней, чтобы обнять. Теперь он точно знал, что это Любава. Нежно, насколько это было возможно, Павел обхватил руками ее талию, сомкнув ладони в замок на животе. Даже во сне Паша чувствовал ее запах, ее тепло, что вызывало неистовое возбуждение. Он принялся поглаживать ее живот, поднимая похотливые руки все выше, но девушка была не против. Едва он коснулся ее груди, возбуждение бушующей стихией охватило его разум и тело. Он готов был разорваться на части, разбиться на миллионы осколков, чтобы в каждом из них никогда не угасло это желание, но он проснулся.
        Мозг из последних сил старался нарисовать владельцу продолжение увлекательнейшего сна, но видение уходило в пучину безвременья и забвенья. Тело еще не отошло ото сна и плохо повиновалось, пребывая в сладкой дреме. Возбуждение, к слову, никуда не исчезло, что Павел почувствовал в первую очередь.
        В комнате было тихо. Разлепив веки, Паша ужаснулся: «Я ослеп!». Однако его страхам не суждено было подтвердиться, просто на улице царствовала спокойная, темная ночь. Вскоре Паша осознал всю нелепость своего предположения, и даже тихонько хлопнул себя по лбу. Рука коснулась повязки, Паша понял, что по голове ему досталось действительно сильно, и простой шишкой на этот раз он не отделался.
        Спать совсем не хотелось, к тому же чувствовал он себя бодро, а потому решил немного прогуляться, размять залежавшиеся ноги. Приподнявшись на локтях, Паша долго вглядывался во тьму, пытаясь хоть что-то разглядеть. Луна, весьма кстати, наконец-то вынырнула из-за туч, доселе ее скрывавших. Легкий серебряный свет мягко окутал комнату, разогнав разнуздавшуюся тьму.
        Рывком Павел сел на кровати, поставив ноги на пол. После ощупал голову, его ощущения подтвердились, его многострадальный орган был полностью укутан в повязку. Убедившись, что он не нагой, Паша попробовал встать.
        Голова пошла кругом, ватные ноги плохо повиновались ему, но из последних сил Паша развернулся, и уперся руками в кровать, чтобы стоять полусогнутым. Так он хотел стабилизировать свое состояние, потому что просто лечь обратно ему не позволяло самочувствие, он очень сильно захотел в туалет.
        Вскоре голова перестала кружиться, а ноги стали тверже держаться на земле. Тогда он, по-старчески прихрамывая, очень неторопливо побрел к выходу.
        Выйдя из комнаты, Павел попал в коридорчик, слева, видимо, была глухая наружная стена, справа же имелось два дверных проема, пройдя мимо них, Паша свернул направо и попал в уже знакомую комнату. Здесь он уже бывал, когда впервые попал в деревню, это был дом Еремея. По памяти он вышел во двор, попутно больно стукнувшись коленкой о стул, и чуть не опрокинув пару лавок. В отличие от спальни, сюда свет пробивался гораздо хуже.
        На улице было тихо, лишь легкий ветерок колыхал кроны деревьев и те шептались о чем-то своем, понятном лишь им. Лунный свет заливал крыши домов, окрашивая солому в призрачно серебристый цвет. Паша никогда не видел освещенных лишь луной поселений, даже в его родной деревне ночью горели фонари, тускло, через один, но горели. Однако насладиться сполна ночной картиной ему не удалось, нужда была сильнее эстетических побуждений.
        Трава приятно щекотала босые ноги, в суматохе Паша не обратил внимания на то, что он не обут. Дойдя до туалета, он вспомнил собратьев этого сооружения, которых видел у себя в деревне.
        «Там, наверно, грязновато для босого»: подумал он, и зашел за деревянную будку, попутно снимая штаны.
        — Журчат ручьи, журчат ручьи,  — напевал он себе под нос, разглядывая деревянную стенку.
        Закончив, он отпрыгнул от места, где журчали ручьи, и бодренько потопал обратно в дом, так как становилось зябко. Где-то в лесу завыли волки, или не в лесу, или не волки. Паше это было уже не важно, он как можно быстрее шмыгнул в дверь, и запер ее. Переводя дух за запертой дверью, он сам улыбнулся собственной трусости, с этой улыбкой он побрел до кровати.
        Провалявшись в кровати еще с полчаса, он погрузился в сон, но уже без сновидений. Будто уже через минуту шорохи и стук глиняной посуды пробудили его вновь.
        Тихо приоткрыв глаза, Паша повернул голову в сторону шума. Возле стола орудовала столовым убранством девушка с длинными волосами, такими же, как в недавнем сновидении. Сердце екнуло и быстро забилось, казалось, будто оно так бьется о грудную клетку, что комната наполнилась гулом, однако это был лишь шум в Пашиных ушах.
        Замерев, он наблюдал, как девушка наливала что-то в кружки из кувшина и разлаживала на столе пищу, которую принесла в корзине. Запахло свежим хлебом и овощами. Как только Паша заметил, что девица собирается развернуться, он тут же закрыл глаза, стараясь прикинуться мертвым, или хотя бы спящим.
        Едва девушка удалилась из комнаты, Паша вскочил с кровати и принялся поправлять на себе одежду, голым он не был, но некоторых элементов в его костюме точно не хватало. Их он отыскал в сундуке, там были все его скромные пожитки и даже трофейный кинжал, которым совсем недавно его пугал разбойник. Этот подарок судьбы Паша пока что оставил во тьме сундука, вынув оттуда только пояс и свою обувь. Облачившись на скорую руку, он принялся метаться из стороны в сторону не в силах решить, куда ему направиться и какую позу принять. В конечном итоге он пулей вылетел из комнаты и почти добежал до комнаты, где бродил вчера ночью. Аккуратно выглянув из-за стены, Павел оценил обстановку. Комната пустовала. Тогда он быстро прошел во двор, попутно пытаясь понять причину своего стремительного побега и его цели.
        День удался действительно теплым, кучевые облака кружились где-то над линией горизонта, словно небесные перины, ожидающие своего хозяина. Легкий ветерок веял теплом и ласково гладил щеки, играя с проросшей бородой, волосами. Вдоволь насладившись первыми впечатлениями от прекрасной погоды, Паша обошел дом по ночному маршруту с посещением все тех же достопримечательностей.
        «Нужно деда найти и спросить, что тут вообще происходит»: раздумывал Павел, бредя обратно в дом:
        — Ах, вот ты где, уже и бегаешь, аки лось по чаще лесной,  — воскликнул Еремей,  — Здоров, стало быть!
        — Да, наверно, здоров уже,  — задумчиво подтвердил Паша,  — Так сколько, говоришь, я в кровати пролежал?
        — Так два дня всего и пролежал,  — ответил волхв, будто говорил что-то до боли обыденное,  — Голова не кружится? Коли не кружится, так повязку снимай уже, не нужна она более.
        — Нет, с этим все хорошо, даже странно, что ничего не болит,  — покачав головой, ответил Паша,  — А… А что за девушка у тебя тут живет?
        — Хм, я думал, вы уже знакомы,  — улыбаясь, как заправский заговорщик, проговорил волхв,  — Ты еще не завтракал?
        — Нет, не успел еще,  — замялся Паша.
        — Опять до ветру торопился?  — уже без улыбки поинтересовался волхв,  — Ты учти, в другой раз буду как котика в лужу головой макать, зачем иначе тут отхожее место построено?
        — Так… я босой был,  — оправдывался Паша, хоть уже и видел строение изнутри, которое было гораздо чище, чем даже в его родной квартире,  — Да и ночь, страшно было…
        — Вот ты и спустил, где страх тебя пронял, понятно… Но ты так больше не пугайся,  — волхв усмехнулся в бороду.
        — А что, тут есть волки в лесах?
        — Конечно, есть, а где ж им быть? Скоро бить их нужно будет, наплодилось уж многовато, говорят пастушки, что до стада повадились шастать,  — пояснил волхв, а после задумчиво протянул,  — Эх, клыки мне их нужны…
        С этими словами Еремей пошел в дом, а Паша тихо побрел за ним, не особо задумываясь над последней фразой.
        Дикий голод наконец-то одолел Павла, казалось, он готов был проглотить слона и закусить гиппопотамом. Чуть ли не ворвавшись в дом, будто идя на штурм, он мигом преодолел расстояние до комнаты, в которой очнулся. Влетев в комнату, он тут же растерял свой пыл, и, переминаясь с ноги на ногу, остановился у двери. Прямо перед ним стояла Любава, как-то загадочно улыбаясь.
        — Привет,  — промямлил Паша.
        Было видно, что ему невероятно трудно в данный момент дается общение с девушкой, хотя ранее таких очевидных проблем он не замечал. Любава же отозвалась на приветствие вполне обыденно, без затруднений.
        — Здравствуй, как здоровье, не болит ли голова?
        Смущение достигло предела, Паша опустил голову вниз, покраснев как бурак. Никогда ранее, даже будучи первоклассником, он не бывал столь застенчив.
        — А… можно я поем?  — одна из нелепейших фраз для данной ситуации показалась Павлу весьма достойным вариантом, лишь вспыхнув в его мозгу.
        Однако уже через секунду, когда фраза сорвалась с губ, он переосмыслил сказанное, и еще больше покраснел.
        — Да, конечно, проходи, садись за стол,  — чуть сторонясь, ответила девушка.
        Паша не мог видеть, но чувствовал на себе любопытный, в некотором смысле испытующий взгляд. Под тяжестью этого взгляда Паша споткнулся так, что едва не разнес все убранство стола, шумно грохнувшись на лавку. Не видя иных вариантов, неудавшийся герой-любовник принялся набивать рот хлебом, огурцами и редисом. Когда пихать стало некуда, Паша замер в нерешительности, разглядывая надкушенный огурец и кусок хлеба, будто они способны подсказать решение ситуации. Попытка начать жевать оказалась неудачной, так как объема щек и плотности закрытия губ явно не хватало для удержания ранее загруженного объема пищи. Иными словами у Паши валилось изо рта месиво из огурцов, хлеба и редиски. Питоном Павел не был, проглотить все это он не мог, и теперь оставалось надеяться на чудо.
        Любава почти откровенно смеялась и, видимо, пожалев страдальца, вышла из комнаты, сделав вид, что она что-то забыла.
        Упустить такой шанс было бы глупостью, а Павел уже устал от собственной глупости. Натужно чавкая, он, как заправская мясорубка, размолотил застывший во рту ком пищи, попутно запивая все это квасом, который обнаружился на столе. Когда он наконец все проглотил, в комнату вошел Еремей.
        — Смотрю, ты уже подкрепился,  — садясь напротив, заметил волхв.
        — Да,  — утирая рот рукавом, ответил Павел.
        — Больно застенчив ты стал, не замечал я за тобой такого ранее,  — Еремей ухватил из корзины огурец,  — Есть у меня одно зельице, оно тебе поможет кое в чем.
        Загадочно подмигнув, старик захрустел огурцом.
        — Кое в чем?
        Паша, конечно, понял, о чем идет речь, но старательно прикидывался дурачком.
        — Пойдем,  — доев огурец, волхв поднялся с лавки,  — И корзину-то прихвати, да крошки смети.
        Паша быстро выполнил все поручения, и посеменил за волхвом, помня о чудодейственных зельях, которые он пил раньше.
        Волхв вошел в основную, как ее назвал про себя Павел, комнату, где стояла печь. Стену, которая была напротив печи, украшала занавеска на всю длину, за этой занавеской были прибиты стеллажи, а на них были выставлены бутыльки, кувшины и прочая утварь для хранения жидкостей, порошков и прочего добра. Сняв одну, особо большую бутылку с полки, волхв водрузил ее на стол.
        — Вот, это то самое зелье, которое тебе должно помочь,  — продекламировал Еремей.
        На столе появилась глиняная кружечка, в которую волхв плеснул из бутылки. Жидкость, мутноватого цвета пепла, весело плескалась в кружке, и Паша попытался ее понюхать. Пахло очень знакомо, спиртом.
        — Пей,  — деловито сказал волхв.
        Паша выпил залпом, огненная волна пронеслась по горлу, устроив пожар внутри него, а затем лавовым озером осела в желудке. Запах спирта был не просто запахом, Паша только что употребил крепкой самогонки и слова волхва о том, что это зелье может помочь в делах любовных уже казались Паше издевательством.
        — Дай закусить,  — судорожно нюхая рукав, прошипел Павел.
        — Ты голоден?  — удивленно спросил волхв.
        — Нет же, закусить зелье твое хочу!  — рассерженно ответил Паша.
        — А разве ты пьешь не потому, что тебе вкусно?
        — Что ты заладил-то? Я такого не пью!  — Павел не на шутку рассердился, и перешел на крик,  — Да и хрен с тобой, так обойдусь.
        Волхв лишь лукаво улыбнулся, видимо, имея какой-то свой замысел. Результат не заставил себя ждать, Паша захмелел и был зол. Что-то бурча о безумстве людей почтенного возраста, он уселся на лавку, закинув ногу на ногу.
        — Завтра начнем обучение,  — заявил Еремей,  — Любава девица ладная, однако если ты говорить не сможешь при ней, то ничему не научишься, а учить я вас вместе буду.
        — Окей,  — согласно кивнул головой Паша.
        — Что?
        — Что  — что?  — Паша поднял взгляд на волхва, пытаясь понять, что с ним не так.
        — Что за слово странное ты молвил?
        — Окей?  — Паша замялся, раньше подобных проблем в общении он не замечал,  — Ну… Это согласие, как слово да. Значит, что все хорошо.
        — Понятно,  — протянул волхв.
        «Странно это, я же совсем не на древнерусском разговариваю, а они все понимают, и я все понимаю. И куда я попал?»: подумалось Павлу.
        — Пойдем,  — подзывая к себе Пашу жестом, сказал Еремей,  — Туда иди, обратно к столу, окей?
        Молодой пришелец из другого мира широко улыбнулся знакомому слову, которое так ловко использовал старик. Улыбаясь, он встал с лавки и пошел в комнату, как и просил его волхв.
        Когда он зашел в комнату, та была наполнена ароматом мяты, ромашки и… чая.
        «Чай? Откуда?»: удивился Павел.
        Любава, которая, видимо, и заваривала напиток, стояла рядом со столом, разрезая пышный яблочный пирог.
        — Кхм, а как называется этот напиток?  — спросил Паша, делая вид, что наполнение кружек ему не знакомо.
        — Чай,  — коротко ответила девушка, не отрываясь от нарезки пирога,  — Еремей так сказал.
        — Понятно,  — чуть смутившись, промычал Паша, и, уже тише, хмыкнул,  — Как удивительно…
        «Может тут и табак есть, картошечка еще. Жареной-то я бы съел, и курить охота»: сев на лавку у стола, мечтал парень. Теперь ему очень захотелось закурить, до этого, в суматохе, он не очень-то вспоминал о том, что является курильщиком. Рот наполнился слюной, сердцебиение участилось, началась никотиновая ломка.
        Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о курении, Паша попытался заговорить с Любавой:
        — А почему ты из корчмы ушла, что случилось?
        — Так сгорела корчма, спалили ее Баташа дружки,  — сердито отозвалась девушка,  — Пока ты на лавке лежал с разбитой головой.
        — Хм, так они же меня на рынке били, когда успели…
        — Были, да не все,  — оборвала Любава.
        Закончив с пирогом, она устало села на лавку рядом с Пашей. Они молча сидели, будто боясь что-то испортить. Куча слов уже подкатила к Пашиным губам, но те сжались плотной стенкой, не давая им вырваться наружу. Он сидел, будто в ожидании команды, перемешивая в голове мысли в одну вязкую кашу. Он даже боялся двинуть головой. И виной тому было не только стеснение перед девушкой, теперь он ощущал вину за сгоревшую корчму, будто сам ее и подпалил.
        Он пытался разглядеть Любаву боковым зрением, та в свою очередь сидела потупившись в руки, лежащие на коленях. Ее округлая грудь мерно вздымалась и опускалась под темно бардовым, с белыми вставками, нарядом. Ее сарафан был ужат в плечах и переходил в сплошную юбку в районе солнечного сплетения. Весь расшитый причудливым орнаментом из золотой нити отчего-то нравился Павлу куда больше, чем привычная глазу одежда девушек его времени.
        Волосы Любавы были собраны в толстую косу, а головного убора на ней не было. Это несколько удивляло Павла, ведь он привык видеть девиц в народных нарядах с каким-нибудь кокошником, чепцом или хоть чем-то, укрывающим голову. Но здесь такого не наблюдалось, по крайней мере не столь повально, как представлялось.
        — Трое их было,  — вдруг начала рассказ девушка,  — Двое тебя пошли ловить, а один к нам в корчму прокрался. Знала я, что добром не кончится все это. Отомстил он так за вожака своего. Поджег сразу в трех местах, будто бешеный бегал с факелом, маслом полил загодя… Тушили все, кто мог, да не потушили, хорошо хоть, на другие дома огонь не прыгнул.
        В комнате вновь воцарилось молчание, тягучим потоком тишина заполняла пространство комнаты так, что в ушах начинало звенеть. В голове у Паши сквозь звон эхом стучали последние слова девушки и он ловил себя на мысли, что сказать ему совсем нечего, более того, он даже несколько рад произошедшему, ведь Любава теперь рядом.
        — Матушка в замке осталась на кухне работать, а меня Еремей забрал,  — вновь оборвала молчание Любава, коротко смахнув проступившую слезинку.
        Пытаясь быть тактичным, Павел сделал вид, что слезу не заметил.
        — Забрал?  — парень осекся, поймав себя на мысли, что так и не посочувствовал собеседнице,  — а… для чего… забрал?
        — Так по хозяйству помогать, вестимо,  — уже с улыбкой ответила Любава,  — завтра узнаем, для чего мы здесь, Еремей славный волхв, много знает, а значит, многому научит. Интересно. И даже немного страшновато.
        Улыбка вызвала сильное облегчение у Паши, он улыбнулся в ответ. А то, что она боится учебы у старика и вовсе его расслабило, ведь у него появился шанс показаться храбрым.
        «В конечном итоге мать ее жива, и крыша над головой есть, сама она тут»: успокоил себя Павел, а вслух сказал:
        — Ничего страшного, чего бояться, разве что, он нас бородой защекочет.
        Шутка вызвала легкий смешок, что лишь подстегнуло Павла и вселило надежду.
        — Все ли у стола?  — громогласно поинтересовался вошедший в комнату волхв, и, не дожидаясь ответа, занял место во главе стола.
        Аромат в полную силу наполнил комнату, по крайней мере Паше показалось, будто другие запахи пропали вовсе. Тогда он на секунду закрыл глаза и представил, будто он дома. Открыв глаза, он даже испытал удивление, вновь окунувшись в чужой, странный мир.
        Чай был крепким, хорошо заваренным, но без сахара. Впрочем, этот недостаток с лихвой компенсировал весьма сладкий пирог. Во время чаепития Паша будто отключился, мерно сербая напиток из кружки. Он полностью погрузился в свои мысли, блуждая в них, словно в зыбучем песке. Мысли были о доме, о случившемся и о том, что же делать дальше.
        Разговор Любавы и волхва проходил как бы мимо него, в отдалении. Они говорили о погоде, о необходимости сбора каких-то трав, об обстановке в деревне и остатках разбойников в лесу. Но Паша не слышал, будто вокруг него образовалась невидимая стена, звук сквозь которую проникает скудно, а то и вовсе тухнет на подходах.
        — Послезавтра ко мне приехать должен старый друг,  — оповестил гостей Еремей,  — думаю, вам будет интересно с ним. Он задержится до лета, пока в городе не начнется ярмарка, он купец, хоть и не всегда им был.
        Почему-то именно эта новость выдернула Пашу из забытья.
        — А кем он был?  — вопрос вырвался сам по себе.
        — Кем был?  — задумчиво поглядел куда-то в потолок волхв,  — простым воем был, десятником, сотником, тысяцким… А потом кузнецом стал простым, да торгует нынче справой военной.
        «Хм, значит, воином был, наверно и впрямь интересный дядя, может, научит меня получать по голове чуть реже, чем мне это удается»: тут же сделал вывод Павел и даже с некоторым нетерпением стал жевать пирог, будто это может ускорить приезд таинственного друга.
        Чаепитие было вскоре окончено и волхв, встав из-за стола, позвал Павла за собой. Паша покорился, не особо раздумывая, куда его поведут на этот раз.
        Они вышли из дома и двинулись в сторону бани. Зайдя за нее, Паша увидел настил, под которым лежали наколотые бревна. Паша уже примерно представлял, что сейчас ему предстоит, но решил поинтересоваться целью прибытия в это место:
        — Зачем ты меня привел?
        — Дрова колоть умеешь?  — ответил вопросом на вопрос Еремей.
        — Приходилось,  — утвердительно кивнул головой Павел.
        Закатав рукава, он поискал взглядом топор. Тот стоял у стенки настила. Продолговатое, чуть изогнутое под конец, топорище было оплетено почерневшей от рабочих рук веревкой.
        Топор оказался удобным, к тому же острым. Не теряя решимости, Паша принялся за дело не дожидаясь дополнительных пояснений от волхва.
        — Ух!  — с размаху опуская топор на бревно, пыхтел Павел.
        Работа сильно помогала ему заглушить никотиновое голодание организма, а заодно и пробуждала воспоминания о детстве, которое он провел в деревне. Волхв еще немного посмотрел за работой и, убедившись, что все происходит в правильном порядке, удалился.
        Сам того не заметив, Паша проработал без перерывов около двух часов. Наконец пришла усталость, он уселся на бревно, чтобы немного перевести дух. Опершись на топорище, парень задумался.
        «Если Еремей будет учить меня колдовству, а его гость потренирует меня в обращении с железяками, то, возможно, меня не убьет первый встречный»: приободрившись от таких мыслей, он вновь встал и принялся рубить дрова еще энергичнее. Таким образом, он собирался улучшить свою физическую подготовку.
        «С чего-то надо начинать»: понимая, что за раз никакой тренированности не обрести, начинающий атлет все же не отчаивался. Решимости добавлял хмельной напиток волхва, добрый глоток которого все еще рассасывался в Пашиной крови. Количество выпитого сейчас сильно помогало не утерять координации движений, но обрести решимость и агрессию. Как и обещалось заранее. Наконец он вспомнил, что до сих пор не снял с головы повязку, избавившись от нее, он снова приступил к колке дров.
        Полностью погрузившись в процесс раскалывания бревен, Паша, словно заправский палач, орудовал топором, представляя себя на раскаленном битвой поле, где каждое бревно было сраженным врагом. Внезапно перед глазами всплыл едва не позабытый образ умирающего разбойника. Столь четкой картинки он, казалось, не видел и в тот роковой вечер. Лицо, искаженное гневом с примесью удивления, медленно удалялось по направлению к земле. Внезапно и Пашины ноги подкосились, он оперся на топор, встряхнул головой, выгнав прочь остатки неприятного видения.
        — Устал? Вон, даже падаешь,  — мило смеясь, Любава подбежала к работнику,  — Совсем не жалеет тебя волхв, ты же только оправился и сразу дрова колоть…
        Она подхватила его под руку, стараясь поддержать, хотя Павел уже твердо стоял на ногах. Однако от ее прикосновения по телу вновь пробежала легкая слабость, так, что стало трудно вновь собраться.
        — Все хорошо,  — выдавил он из себя, и, как можно дружелюбнее, улыбнулся.
        Любава, как оказалось, пришла не просто так, а принесла с собой перекусить. Квас и пирог стали отличным полдником для Паши, Любава накрепко отказалась что-либо съесть, но согласилась составить компанию. В процессе обсуждения количества нарубленных дров, строгости волхва и формы облаков на небе, Паше удалось несколько раз рассмешить девушку, что стало для него поводом для гордости, а так же поприбавило уверенности при общении с Любавой.
        Впрочем, их милое щебетание было безжалостно прервано волхвом, который решил доказать свою строгость.
        — Так, дров достаточно, уложи их все вон там,  — указывая на свободное место под навесом, командовал волхв,  — Как закончишь, быстро в дом, а ты, Любава, пойдем за мной.
        Девушка безропотно поспешила за удаляющимся волхвом, оставив Павла наедине с кучей дров. Однако тот, пребывая в состоянии, близком к эйфории, за работу принялся с охотой. Радость от проведенных близ Любавы мгновений растекалась по его крови не хуже алкоголя, пьяня, пожалуй, еще больше. Работа шла споро, и лишь легкий ветерок, прижавший к спине промокшую насквозь от пота рубаху, заставил Пашу осмотреться. Почти все дрова он уже уложил, хотя прошел всего миг, так ему показалось. Тогда он решил, что можно и задержаться. Рубаху он снял и повесил сушиться. Сам же, еще немного передохнув на бревне, решил продолжить физические тренировки, пока желание стать сильным все еще горело в нем. Отжимания и приседания сменялись подтягиваниями на деревянной перекладине навеса. Однако Паша получил спортивную травму, в виде болезненной занозы в палец, а потому снаряд оставил. Впрочем, более трех раз подряд он подтягиваться и не умел. Тогда он решил качать мышцы пресса, но побоялся испачкаться, а оттого тренировки для своего откровенно мягковатого живота решил пока отложить.
        Фантазия иссякла совсем после коротких пробежек, непонятных прыжков и дерганий руками. Тогда, разогревшись до нельзя, Паша схватился за топор. Сначала он лишь аккуратно взмахивал им, представляя, что выглядит это красиво, словно в голливудском фильме. После, и вовсе уж разойдясь, Паша принялся размахивать топором, словно умалишенный, хотя ему представлялся берсерк. Каждый выпад он чередовал с перекатами, прыжками, и прочими финтами, что приходили ему на ум. Однако бой с воздухом перестал его удовлетворять, тогда он перешел к бою с осязаемыми противниками. Неистово поразив несколько раз бревно, на котором до этого колол дрова, он поверг этого противника ударом ноги. Потом он принялся рубить уже сраженного противника, стонущими от усталости руками вынимая глубоко входивший в дерево топор. В его представлении, все окружающее уже давно залила кровь его свирепых противников, однако самым свирепым из них оказалась наконец нахлынувшая усталость. Этого противника он зарубить не смог. Вся ярость вышла из него окончательно через топор в бревно, и теперь он устало прислонил свое оружие к стенке, где взял его
ранее.
        Легкий ветерок обсушил укротителя бревен и его рубаху. Одевшись, он прошел по знакомой дорожке и оказался возле порога. Там он немного постоял, будто чего-то ожидая. В деревне было тихо. Отсюда она была как на ладони. Стайки домашних гусей мирно блуждали у обочины дороги, прорезающей деревеньку. Изредка по улице проходили озабоченные женщины. Внезапно откуда-то из-за угла выскочила свора ребятишек, размахивая палками, они что-то кричали, видимо, изображая битву. Мужчин видно не было, лишь в одном из дворов мерно стучал топором одинокий дровосек. Заинтересовавшись своим товарищем по работе, Паша отошел от дома волхва так, чтобы видеть тот двор, в котором кипела работа.
        Обладателем топора был юноша лет пятнадцати на вид. Его золотистые, необычайно коротко остриженные волосы были мокрыми от пота, а раскрасневшееся лицо плотно усыпано веснушками. Работал паренек бодро. Пусть и молодые, но уже очень сильные и ловкие руки умело опускали топор прямо в центр раскалываемого бревна. Сам топор был короче, чем тот, которым работал Павел, однако пареньку это не мешало гораздо быстрее и сильнее им бить.
        С минуту поглядев на работника, Паша двинулся обратно к дому волхва.
        — Что ты там так долго копался?  — ворчливо спросил волхв, глянув на вошедшего в дом Павла.
        — Да, так…  — отмахнулся тот в ответ.
        — Вон, садись,  — указав Павлу на лавку возле стола, повелел старик.
        На середине стола воцарилась огромная куча разноцветных шариков, которые Павел посчитал ягодами. Они были двух цветов, синего и красного, Любава уже собрала возле себя небольшую кучку синих ягод и несколько наполненных мешочков, видимо, теми же ягодами.
        — Ты выбирай красные,  — пояснил волхв,  — наберешь сотню, клади их в мешочек.
        С этими словами Еремей протянул ученику несколько полотняных мешочков, а затем быстро удалился, не оставив времени для вопросов.
        Пожав плечами, Паша принялся отбирать из общей кучи красные ягодки. Как оказалось, на ощупь те были гладкими, будто каменными, раздавить такую в пальцах было бы очень трудно. В какой-то момент Паша понял, что это могут быть вовсе не ягоды. Почему-то вспомнились два друга из рекламы, один из которых был красным и ворчливым, а второй желтым и глуповатым.
        — А что это такое?  — спросил он у Любавы.
        — Это жар-птицы…  — как-то смущенно проговорила девушка,  — так Еремей сказал.
        — Это жар-птицы?  — не понимая о чем речь, переспросил Паша.
        — Ну, то самое… Что наружу выходит из всякого живого и сытого,  — совсем краснея ответила Любава.
        Паша ненадолго повис, медленно его брови полезли вверх, будто и вовсе собрались покинуть его лоб.
        — Это!.. Это ка.. Какашки что ли?  — чуть не поперхнувшись, воскликнул Павел.
        — Наверно ты это так называешь,  — улыбнувшись смешному словцу, ответила девушка.
        — Нда,  — протянул парень,  — Хотя и не пахнет совсем… Жар-птицыны какашки, куда я попал?..
        Повертев в руках очередной камешек, который отчего-то захотелось съесть, Паша быстрее упрятал его в мешочек. Странное наваждение испугало его, тем более, теперь он знал о происхождении «ягод», и кушать их явно не входило в его планы.
        — Ты только не ешь их, нехорошо потом будет, Еремей говорил,  — предупредительно взмахнув рукой, сказала Любава.
        — Вот только какашек накушаться мне и не хватает,  — пробурчал Паша.
        Но сам-то он понял, что предупреждение весьма дельное, потому что каждый камешек, который он брал в руки, все сильнее просился в рот.
        — И зачем мы его сортируем?  — не выдержал молчания Паша.
        — Синие, это женские, а красные  — мужские. Если их растереть и смешать, а после воды немного добавить да поджечь, гореть будет так, что ничем не потушишь, пока само не прогорит.
        Чуть помолчав, она добавила:
        — Еще из них модно сделать и яды, и лекарства. Еремей обещал потом научить.
        — Ясно…
        Чтобы не сбиваться со счета, работа продолжалась в молчании. Посапывая, Паша шепотом считал ярко-красные бусинки, изредка ссыпая их в очередной мешочек. Когда вся тара была заполнена, на столе осталось с десяток камешков. Всего два синих, остальные были красными. Желание попробовать их на вкус разгорелось с новой силой, причем не только у Паши.
        К счастью послышались шаги приближающегося волхва, наваждение спало. Вскоре и сам волхв появился в комнате, подойдя к столу, он тут же отдал приказ:
        — Рты открыть, языки высунуть.
        Любава тут же исполнила указание, Паша же замешкался, его вовсе не прельщало выглядеть еще большим идиотом, чем он успел себя показать.
        — Ты что?! Съел?!  — недовольно глядя на Пашу спросил волхв, гневно постукивая посохом.
        — Что? Ничего я не ел!  — тут же выпятив язык, с характерным «а», ответил Паша.
        Его возмутили обвинения в пожирании экскрементов, все-таки он считал себя цивилизованным человеком. Еремей же внимательно изучил ротовую полость и после мягко проговорил:
        — Молодцы, вот теперь можете съесть оставшееся, ты синие,  — указывая на Павла, сказал волхв,  — а ты красные.
        Любава робко взяла красный камешек и положила его в рот. Секунду ее лицо не выражало никаких эмоций, но после, когда она раскусила камешек, лицо ее озарилось улыбкой наслаждения. Будто прямо сейчас она выпила целую бочку нектара богов, будто счастье, собранное со всех обитателей земли прямо в этот момент целиком запихнули в нее, в Любаву. Дожевав первую «ягоду», она тут же схватила вторую.
        Паша остался при своем: «Жрать какашки я не стану».
        — Не буду  — проворчал он и отвернулся.
        — Как хочешь,  — сказал волхв и тут же, буквально в один момент, схватил синие камешки и закинул их в рот.
        Уже через момент Паша испытал сильнейшее огорчение, он клял свою глупость, ведь если они едят эти камешки, и им так вкусно, то от чего бы и ему не попробовать. Он повернулся обратно: что волхв, что Любава источали радость, которую, казалось, можно было даже осязать. Не выдержав этого, он ухватил красный камешек, и, невзирая на попытку волхва что-то сказать, тут же раскусил его.
        Из-под скорлупы с нейтральным вкусом в рот хлынуло наполнение. Оно было настолько горьким, противным, ужасающим на вкус, что Паша в тот момент выбрал бы съесть все содержимое переполненной выгребной ямы, лишь бы избавить себя от этого вкуса. Ему было настолько противно, что он онемел, в сердце поселилась тоска  — это продлится вечность. Из всех Пашиных чувств остался только вкус, и он был ужасен.
        Паша, с переполненной отвращением гримасой, принялся неистово выплевывать только что с такой страстью съеденное. Рвотные позывы терзали тело, однако Павел не спешил расставаться с обедом. «Что я съел вообще, почему они такие довольные были-то, как они это терпят!»: судорожно дергаясь, думал он. Склонившись к коленям и тяжело дыша, он сплевывал остатки помета жар-птицы прямо на пол. Вязкая слюна длинными струями спадала вниз, свисая с краев губ, она шлепалась в небольшую лужицу.
        — Вот дурачок,  — хмыкнул Еремей,  — Я же говорил, какие можно есть, а какие нельзя.
        — Не говорил ты ничего!  — с отдышкой выкрикнул Паша, разогнувшись.
        Однако его тут же скрючило обратно, прижимая торс к коленям, рвота так и не вырывалась наружу, но тело выворачивало в прямом смысле.
        — Говноеды…  — проворчал он чуть отдышавшись.
        Посидев так еще с минуту, он почувствовал в себе силы встать. Тогда он поднялся с лавки и уверенными шагами потопал к выходу, не забыв хлопнуть дверью.
        — А убирать кто будет?!  — вдогонку прилетели слова волхва.
        Но Павел не ответил, он был то ли разгневан, то ли обижен. Горечь все еще тревожила вкусовые рецепторы, слюна продолжала обильно наполнять рот. Плюясь, как верблюд, Паша подумал, что может и не пережить те два месяца, что нужны для подготовки чародейства. Обилие столь удивительных и опасных событий в такие сжатые сроки просто давило Пашу, не давая ему отдышаться, отдохнуть и собраться с силами, как он ни пытался. Его хватало разве что на пару часов решительных и обдуманных действий.
        Ему захотелось где-нибудь сесть, свернуться клубочком и оказаться дома. Так он был напуган и подавлен. Сам того не заметив, он сел на траву, росшую под раскидистым дубом, который рос неподалеку от дома волхва. Здесь же было оборудованное кострище с горкой прогоревшего пепла, а рядом с ним стоял большой камень.
        Солнце понемногу клонилось к горизонту, наступил вечер со свойственным ему теплом и звуками. Паша прикрыл глаза, ворочая в голове воспоминания прошедших дней, постоянно удивляясь собственному везению. Не раз и не два смерть дышала ему в лицо, но он каким-то образом уходил от нее, или она его отпускала. Мысли закружились в голове, картинки и ощущения поочередно сменялись, образуя какую-то бесноватую воронку, втягивающую Павла все глубже и глубже в себя. Он не заметил в костре едва тлеющих угольков, однако сейчас, пока его глаза были закрыты, они разгорались с новой силой, и легкий ветерок нес густую дымку на Павла.
        Водоворот образов и чувств полностью поглотил сознание, такое бывает прямо перед тем, как человек засыпает. Слабый шум сердцебиения резко сменился звоном железа и криком тысяч умирающих и убивающих людей, смешивающимся с ржанием лошадей.
        Паша открыл глаза и обнаружил себя на поле боя, прямо позади него неслись кавалеристы, грозно выставив копья наперевес. Бежать было некуда, считанные метры отделяли его от первого ряда кавалеристов, он успел повернуться к ним грудью. В нее смотрел безжалостный наконечник копья. А с наконечника на Павла смотрела неминуемая смерть, устрашившись которой Паша в последний миг прикрыл голову руками, припав к земле. Губы сжались в тонкую нить, сердце билось, словно нужно было отстукать все удары, уготованные судьбой именно за эту секунду.
        «Почему так долго»: мысль пронеслась мимолетно, но оставила за собой след все нарастающего недоумения и некоторого облегчения. Уже прошло несколько десятков секунд с того момента, как Павел принял свое предсмертное положение. Ежесекундно он ожидал пронзающей боли, оставленной копьем, или глухого удара копыта, но ничего не происходило, хотя гул битвы был все так же отчетлив. Павел раскрыл глаза, с боязнью, будто нехотя. Кавалерия уже громила ряды вражеской пехоты, сея смерть и опустошение, но утопая в ней и сама. Разномастно одетые и экипированные воины слились в общую, громыхающую железом и деревом массу, не оставив зрителю возможности понять кто одерживает верх, и кто с кем ведет борьбу.
        Паша попытался встать, но вдруг понял, что у него нет тела, оно куда-то исчезло. Тогда он взлетел над полем битвы, будто всегда это умел. Он парил над армиями от левого фланга к центру, где горели огни, а прямо над воинами сверкала гроза, разя молниями землю и воинов на ней. Такой масштабной битвы он не видел никогда, он даже не мог представить такого количества сражающихся одновременно, на одном поле, людей.
        На центральном фронте битвы войска были одеты так, что различить их было гораздо проще, нежели на флангах. Летел же Павел прямо над линией битвы, так что по правую и левую сторону от него находились враждующие армии. Знамена слева в основном изображали солнце либо солярный знак, справа же на флагах изображалась птица, которую Паша посчитал фениксом, фигурировали так же якорь и крест. По экипировке воины несколько разнились, но особых предпочтений у каждой из сторон Павел не наблюдал, разве что слева мелькало чуть больше кольчуг да куяков, а справа пластинчатых кирас и клепаных доспехов из кожи. К тому пехотинцы слева носили с собой топоры и сулицы, справа же было больше коротких мечей и копий, не предназначенных для метания. Больших подробностей он не смог рассмотреть, так как полет его все ускорялся, он несся к правому флангу, куда сместилась аномально маленькая гроза, видимо, совершенно не природного происхождения. Под ливнем и молниями сражались несколько иные воины. Паша был уверен, что слева сражались совсем не люди. Какие-то коренастые карлики стояли крепким строем, под прикрытием больших
башенных щитов, пока из-за их спин тонкие фигуры, в легких доспехах поливали врагов стрелами из длинных луков. Конница безуспешно пыталась пробить строй мужественных карликов, но каждая молния делала все новые бреши в, казалось бы, нерушимом строю, эти бреши расширялись кавалерийским клином. Как бы отважно не сражались пехотинцы, их было заметно меньше чем, наступающих на них воинов. Окружение было неизбежно, и оставалось лишь делом времени. Вдруг откуда-то из-за туч во вновь собравшуюся кавалерию устремился поток огня, поджигая воинов и их коней. Поток прошел прямо через Павла, страх вновь пронзил его острой стрелой, но он не почувствовал иной боли, как и тогда, на поле, огонь не причинил ему вреда. Паша заинтересовался, что могло стать источником огня, он полетел вверх и, преодолев бушующую стихию и клубы поднимающегося с земли дыма, воспарил над тучами. Удивлению его не было предела, там, в небесах, кипела своя битва. Воинов было значительно меньше, они не были организованы в полки, как люди, они бились в две сплошные стены. Слева воины восседали на летучих конях, многие на невиданных Павлом ранее
птицах. Сами они были одеты в легкие кожаные доспехи, а то и вообще в простые одежды, не стесняющие движений. Удалось увидеть и источник небесного огня, им был молот немолодого, очень большого, в сравнение с человеком, воина, восседающего на неведомо каким образом, но летающем псе. Рядом с ним сражались подобные ему же по размерам копейщик, метающий из копья молнии, а так же ослепительный мечник, будто наполненный солнечным светом. Летучих животных под ними Павел попросту не распознал, слишком быстро развивались события, слишком многое ему хотелось увидеть.
        Его внимание отвлекло еще одно существо, сражающееся на стороне троицы. «Дракон?!»: изумился Паша, разглядывая летучего змея, который с какой-то животной грацией скользил по небесным тропинкам, попутно разрывая врагов обоюдоострыми когтями. Его черная, будто до блеска начищенная, чешуя отражала сполохи огня, которые он сам извергал на врагов. Вот только на Пашино удивление, пламя вырывалось из тех же лап, а не из пасти. Впрочем, удивляться было гораздо больше причин, нежели не изрыгающий пламя дракон. Врагами дракона выступали крылатые воины. Все они были схожи с людьми в какой-то мере. Часть из них были покрыты чешуей голубоватого, золотистого или коричневого цветов, крылья у них были оперенными, в основном белым или сероватым пером. Такие воины имели, как и люди, по две руки и две ноги, что примечательно, лица их были схожи с человеческими, правда, без волосяного покрова даже на голове. Такие воины были вооружены мечами, щитами, копьями или луками. С ними заодно сражались и менее схожие с гуманоидами существа. Крылья их были перепончатыми, а кожа разноцветная, зачастую гноящаяся или пораженная
язвами. Лица практически не имели носов и даже глаз. Зато имелась пасть, часто выступающая дополнительным оружием в счет острых зубов. Порой рот заменялся щупальцами, которыми монстры впивались во врагов, осушая их. Оружие они носили редко, заменяя его мощными лапами, но встречались отдельные представители с топорами или боевыми молотами. В отличие от соперника это воинское формирование сражалось без угадываемого предводителя.
        Столкнувшись, две армии принялись истреблять друг друга не щадя сил и собственной жизни. В какой-то момент Паша осознал, что армия во главе трех всадников начинает одерживать верх и теснить врага. Находясь прямо посреди этого сумбура из тел и железа, Паша трудно понимал, как именно эти массы могут одолеть друг друга, но то, что левая сторона сражалась несколько успешнее, все-таки видел. Сильно помогали три всадника и дракон, первые метали молнии и огонь, а второй разрывал на части несколько врагов одновременно.
        Внезапно из-за тучи крылатых воинов появился непонятный сгусток непроницаемого мрака. Это было похоже на маленькую черную дыру, не пропускающую из себя отраженного света. Сгусток быстро приближался, тонкие щупальца мрака, похожие на витки дыма, касались раненых воинов, излечивая их. Крылатые воины стали сражаться еще яростнее, а сгусток добрался до основной линии фронта.
        Там он материализовался, как показалось Паше, в обычного человека. На нем был одет черный плащ, полностью укрывающий тело, а непокрытая каким-либо головным убором голова никак не поддавалась опознанию. Те самые витки черного дыма окружали ее плотной стеной так, что можно было рассмотреть только силуэт. В правой руке существа был зажат меч, тоже черный. Это выглядело настолько же странно и нелепо, сколько и пугающе.
        Замерев над линией фронта, черный воин испустил страшный крик. Звук будто очутился сразу в голове, минуя уши. В нем были собраны все улавливаемые и нет частоты и тембры, он имел такой объем, что, казалось, голова может треснуть. Эхо еще терзало Пашино сознание, а черный воин уже превратился в сгусток мрака и ринулся к трем всадникам. Материализовавшись перед одним из них, воин взмахнул своим мечом и ударил. Черное, истекающее дымкой, лезвие встретилось с древком копья, которое и не думало перерубаться. В результате этого столкновения образовался колоссальный взрыв энергии, который сметал все на своем пути. Паша успел заметить, как небольшой кусочек древка откололся и вместе с взрывной волной устремился прямо на него. Инерционно выставив вдруг материализовавшиеся руки в защитное положение, Паша отвернулся от взрыва.
        В ладонь что-то врезалось, и даже сквозь закрытые глаза Паша увидел слепящий свет взрыва. В этот раз он ощущал вполне реальную боль, видимо, утратив свою фантомную сущность. Через миг его накрыло испепеляющей волной, лицо погрузилось в нестерпимый жар, он чувствовал, как обугливается плоть, обнажая чернеющие от жара кости. Сгоревшие волосы перебивали запах обугленного мяса еще более неприятным запахом. Шум боя удалялся, оставив за собой звенящую тишину, будто все перестало существовать. Боль утихла, но остатки жара еще немного пекли лицо.
        Паша открыл глаза. Тень, которую отбрасывал дуб, ушла на другую сторону, обнажив Павла для клонящегося к горизонту солнца, оно-то и пекло ему лицо, нещадно слепя глаза. Взмокшие от пота волосы липли ко лбу, неприятно пристала к телу и промокшая рубашка.
        Двинув затекшей шеей, Паша принялся подниматься, не понимая, как ему удалось уснуть. Резкая боль полоснула ладонь правой руки. Штаны, на которые он оперся рукой, обагрились кровью в месте прикосновения. Стукнулся о землю выпавший осколок того самого древка, который врезался ему в руку во сне. Упав на землю, он покрылся налипшим на кровь песком.
        Ничего не понимая, Паша осмотрелся по сторонам, рядом никого не было. Пытаясь понять, откуда мог взяться осколок, да еще и так глубоко прорезать руку, Павел осмотрел кору дуба. Та была целой, как и выпирающие из-под земли корни. «Может на земле валялся…»: не найдя других объяснений, подумал Павел.
        Хоть уже и настала пора перестать удивляться происходящему, молодой человек не решился верить тому, что осколок прилетел прямиком из сна. Поэтому он отмел воспоминания о том, что на земле не лежало ни единой мусоринки или щепки, до того, как он заснул. Удовлетворенный объяснением, он все-таки встал, сжимая кровоточащую ладонь. Грязный осколок, который являлся причиной этой неприятной потери крови, он решил взять с собой.
        Кое-как бредя на затекших ногах обратно к дому волхва, Паша напряженно обдумывал детали сна. Теперь, когда сознание работало в полную силу, ему было легче обдумывать увиденное. «Видимо, это сражались… боги?»: не соглашаясь сам с собой, он помотал головой. Однако вывод напрашивался сам. По всем стереотипам, которые были прочно вбиты в его голову еще с детства, на небе сражалась либо авиация, либо боги. В данной ситуации, крылатые существа никак не были похожи на истребители.
        «Почему тогда ангелы были заодно с демонами, или это не ангелы и не демоны?»: вопросы оставались без ответа.
        — Ты где так долго пропадал?  — прервал поток мыслей голос Еремея.
        — Под дубом спал,  — как-то отрешенно ответил Паша,  — Вот, руку поранил.
        Паша показал испачканную кровью руку, рана все еще пульсировала красной жидкостью.
        — Хм… Вижу,  — лицо волхва переменилось, на нем появилось выражение крайней озабоченности,  — Чем ты поранился?
        — Вот,  — протянув здоровую руку, Паша показал осколок.
        Осторожно сняв с ладони вещицу, волхв поднес ее ближе к лицу, чтобы рассмотреть. На секунду Павлу показалось, будто волхв испугался.
        Еремей протер вещь платком, вынутым из-за пазухи. Осколок, казалось, был металлическим, с характерным блеском.
        — Ты видел сон?  — озадаченно спросил волхв у парня,  — Что ты видел?
        — Не знаю…  — пожал плечами Павел,  — Битва какая-то, особо не разобрать было. Да и как-то все теперь расплывчато вспоминается.
        — Кто там сражался?  — торопливо выуживал информацию волхв,  — Кто победил в той битве?
        — Не знаю я, там был большой взрыв, меня им… Разбудило.
        — Это осколок копья?
        — Да, насколько я помню, во сне в меня отлетел осколок от древка,  — озадаченно отвечал Павел, он не понимал, как волхв так быстро определил принадлежность осколка.
        — Хм, вот это новости,  — покачивая головой, Еремей сел на лавку.
        Перекладывая осколок из ладони в ладонь, волхв продолжил:
        — Этот осколок… Он откололся от копья Перуна, бога  — покровителя дружины.
        — Там во сне был всадник на летучем коне, с копьем. И был воин в черном с огромным мечом. Они… Сражались, и вот второй, в черном, ударил мечом в копье. Я почему-то плохо все помню… В общем, взорвалось там все, и в меня этот осколок попал, потом я проснулся,  — бессвязно рассказывал о событиях Павел.
        В комнате воцарилось молчание, волхв обдумывал услышанное, а Паша понимал, что с каждой секундой все сильнее забывает увиденное во сне. Впрочем, волхв не продолжил расспросов, молча отдал осколок Паше. Уже отойдя на несколько шагов, Еремей обернулся и предупредил гостя:
        — Не вздумай его утерять, он тебе понадобится.
        — И что мне с ним делать?
        — Потом поймешь, я и сам не уверен, но таких подарков терять нельзя. Думаю, этот осколок отныне твой оберег. Береги и ты его, чтобы он берег тебя,  — волхв отвернулся с тем, чтобы уйти из комнаты.
        Паша недоверчиво взглянул на дар богов, который так неудачно разрезал ему руку. Хмыкнув, он упрятал его в своей рубахе. После он вспомнил о ранении, рука была липкой от крови.
        — Может, перевязать что-то дашь, или мазь какую-нибудь заживляющую?  — крикнул он в след волхву, разглядывая разрез.
        Кровь сочилась из продолговатой, глубокой раны. Сосредоточившись на созерцании ранения, он даже несколько испугался неожиданного прикосновения к руке. Рядом стояла Любава. Она склонилась над рукой и принялась промакивать рану тряпицей, при этом она сочувственно поглядывала на Пашу. Тряпица была пропитана каким-то раствором, который сильно жег рану, наподобие йода. Жжение вызывало не только боль, эффект был заметен и визуально, края пореза покрывались корочкой запекшейся крови, постепенно стягиваясь между собой. Почему-то такое волшебство Паше показалось нелицеприятным, и он отвернулся. Плотно сжав зубы, он делал вид, будто ему совсем не больно. Свободной рукой он вытащил осколок, чтобы еще раз его осмотреть. С одного края осколок был заострен, отчего и порезал руку так глубоко, с другой же стороны покрыт узором. Но понять, что именно представлял собой узор в целом, было не возможно, больно уж мал был осколок.
        Когда Любава наложила повязку, туго стянув руку, в комнату вошел волхв.
        — Так, завтра вместе пойдем к тому дубу,  — заговорил он, прохаживаясь по комнате,  — кстати, рану тебе Любава врачевала тем самым, что ты давеча по мешочкам раскладывал. Как такую мазь сделать она же тебе и расскажет, а я в деревню пойду по делам, к ужину буду.
        С этими словами он, не собирая никаких вещей, вышел из дому.
        — Пойдем какашки мешать?  — обратился Павел к девушке, пытаясь улыбнуться.
        Улыбка вышла больше похожей на оскал, однако Любаву это не смутило.
        — Пойдем.
        Она повела его за собой через коридор, не доходя до спальни, Любава свернула в узкий проход, который скрывался темной занавеской. Следуя за Любавой, Паша ловил себя на мысли, что разглядеть ее бедра в это широкой юбке невозможно, но его фантазия сама рисовала ему округлые очертания фигуры. Замечтавшись, он споткнулся о высокий порог, и чуть ли не кубарем влетел в маленькую светлую комнатку, запах которой ударил в нос десятком разнообразных ароматов трав. Стремясь найти опору в своем неминуемом падении, Паша схватился за Любаву, чуть ли не утащив ее за собой. Восстановив равновесие, он тихо «ойкнул» и отдернул руки от девичьих плеч.
        — Осторожнее,  — как-то тихо сказала Любава.
        Пашино смущение разгорелось в нем с новой силой, но, видимо, в этот раз и сама девушка смутилась от внезапных прикосновений. Быстро отвернувшись, она прошла к одному из столиков комнаты.
        Кроме столиков у правой стены стояли шкафчики с полками, которые ломились от обилия кувшинов, бутылочек и прочей посуды. Так же по стенам были развешаны пучки сушеных трав, а то и внутренностей животных. Или не животных, определить это Павел не брался.
        Столики были заняты все теми же ингредиентами и тарой для их хранения. Ко всему прочему на столах стояли ступы и пестики, а на одном из столиков имелось какое-то трудное сооружение из глиняных посудин, связанных между собой деревянными трубками. В понимании Паши, сие должно было быть оборудованием алхимика. Правда, смущало столь грубое исполнение, все-таки стеклянные бутыли Павел уже видел.
        Около окна стоял столик, содержимое которого разительно отличалось от остальных. На нем громоздились толстенные книги, перья с литой чернильницей и какие-то другие предметы, предназначение которых для Паши осталось тайной.
        — Иди сюда,  — подозвала ученика девушка.
        Пучок травы в ее руках источал аромат мяты, обрывая ее листы, Любава бросала их в ступку.
        — Это мята, ее нужно перемолоть с крапивой и красным шаром жар-птицы,  — положив мяту на стол, она взяла другой пучок травы,  — потом добавить огненной воды, так чтобы получилась вязкая кашица.
        Нарвав в ступу сушеной мяты и крапивы, молодая знахарка выудила красную горошину из мешочка, лежавшего там же на столе.
        — Иди, толки,  — приказала она Паше.
        Вооружившись пестиком и необузданным энтузиазмом, обучаемый вступил в бой с содержимым ступы. Впрочем, уже через минуту монотонных движений рукой, Пашино усердие пропало. К тому же красный шарик никак не желал раскалываться, постоянно выскальзывая из-под пестика. Основательно прицелившись, Паша стремительным ударом поразил красный камешек. Но тот был гораздо коварнее и проворнее своего противника, блеснув на солнце красной скорлупой, он вылетел из ступы.
        Пытаясь его перехватить в полете, юный алхимик чуть не уронил ступку. Неуклюже размахивая руками, он довольно ощутимо стукнул себя пестиком в лоб, что вызвало короткую утерю контроля над телом.
        Непослушный шарик, озорно подпрыгивая, катился в сторону Любавы, которая стояла чуть поодаль. Легко перехватив беглеца, девушка с усмешкой закинула его обратно в ступку.
        Не говоря ни слова, Любава отобрала у Паши пестик. Приложив его прямо к шарику, она удерживала пестик левой рукой, как зубило. Легким движением правой руки она ударила по пестику. Послышался легкий хруст  — этот шарик был повержен.
        Все так же безмолвно, лишь улыбаясь, Любава передала пестик обратно в руки Паше. Тот решил не обращать внимания на свои неудачи и просто приступил к своей работе. Вскоре у него получился вполне себе приличный порошок из травы и красного шарика.
        — Теперь высыпь это сюда,  — передавая кружку, повелела Любава.
        Подчинившись, Паша аккуратно пересыпал порошок из ступки в кружку. Любава сама стала наливать туда жидкость. Принюхавшись, Паша учуял до боли знакомый запах  — запах спирта.
        — Как ты говоришь, это называется? Огненная вода?  — тут же переспросил он у девушки.
        — Да, так мы ее называем.
        «Логично. Оно и правильно, вода вообще огонь»: подумал Паша, остро почувствовав необходимость огненной воды в организме.
        Он внимательно проследил, куда Любава поставила закупоренную бутыль объемом около литра.
        — Теперь нужно хорошенько помешать,  — протягивая деревянную палочку, напоминающую маленькое весло, пояснила девушка.
        Погруженный в мысли об алкоголе, Паша принялся отрешенно помешивать содержимое кружки. Мысли о спирте не позволили ему заметить, что совсем недавно порезанная рука уже не кровоточит и совсем не болит, а мешал он именно ею.
        Источая приятный аромат мяты, масса в емкости задорно булькала невесть откуда взявшимися пузырьками. Паша вопросительно посмотрел на Любаву.
        — Все, хватит мешать, теперь ей нужно настояться,  — забрав кружку у Паши, объяснила она,  — а вот повязку с руки можешь снять.
        Повинуясь, Паша развязал тугой узел на руке и удивленно уставился на ладонь. От пореза остался лишь легкий след, выделяющийся мягкой розовой кожей.
        — Вот этим ты мне руку помазала,  — недоверчиво заглядывая в кружку, спросил Паша.
        — Да,  — Любава улыбнулась,  — а теперь идем, пора готовить ужин.
        С этими словами она выпорхнула из комнатки. Паша для верности выждал еще несколько секунд, а затем, словно заправский вор-передовик, ухватил примеченную бутылку, спрятав ее под рубахой.
        Выйдя в коридор, он свернул в сторону спальни. Следуя недавно составленному плану, он шустро спрятал горячительный напиток под кроватью. Посчитав, что там она в безопасности и надежно замаскирована, вор короткими перебежками выдвинулся в комнату с печью.
        Любава уже растопила печь и разлаживала снедь на столе.
        — Возьми там кашу и сюда подай,  — скомандовала хозяйка вошедшему, указав рукой на уже знакомую секретную стену.
        За какой именно из занавесок искать кашу, Паша не помнил, а потому долго шумел котелками, корзинками и прочей утварью. Однако поиск был результативным, и вскоре Паша уже нюхал содержимое, чтобы убедиться в его свежести.
        — Давай неси ее сюда.
        Любава хлопотала у стола, выкладывая свежие овощи и хлеб. Паша поднес чугунок и бухнул его на середину стола.
        Поняв, что новых распоряжений Любава не выдаст, Паша улучил момент, чтобы забрать со стола несколько огурцов, редис и немного хлеба. Затем он незаметно улизнул из комнаты, пока Любава хлопотала у печи.
        Под кроватью, в целости и сохранности его ждала добыча. Немного поразмыслив, Паша понял, что огненную воду нужно развести. В комнате воды он не нашел и сделал вывод, что она может быть только на кухне. Упрятав бутылку и закуску обратно под кровать, он выдвинулся на кухню.
        — А вот и ты, ну-ка, принеси мне сюда кашу,  — заметив Павла, скомандовала девушка.
        Подав ей чугунок, Паша решил уточнить:
        — Это все, или еще что-то нужно?
        Любава взглянула на нетерпеливо переминающегося алкоголика и, махнув рукой, сказала:
        — Иди уже.
        Паша быстро нашел глазами кувшин и кружку. Кувшин он наполнил водой, почти до краев, кружку же сунул под рубаху. Взять с собой больше он никак не мог, слишком уже это было бы заметно, а он и без того проявил чудеса воровского мастерства. Выждав момент, он испарился из кухни, а уже через миг смешивал в кружке воду обыкновенную и огненную.
        Издав тихое «ху!», он залпом влил в себя заветную жидкость. Вкус у пойла вышел преотвратнейший. Кривясь, Паша судорожно нюхал хлеб, пытаясь жевать огурец. Отдышавшись, он решил изменить пропорции в пользу обычной воды. Следующая порция промчалась по горлу уже с меньшими разрушениями и без того шаткого организма. Второпях Павел выпил еще две порции горячительного напитка, закончив с нехитрой закуской. Упрятав обратно несколько опустевшую бутыль, он сел на кровать.
        Эффект не заставил себя ждать, и вот уже пошатывающийся Паша брел на кухню, стараясь не сильно шуметь и бряцать кувшином и кружкой.
        Любава уже полностью подготовила стол к ужину. Паша отметил про себя, что ужинать будет удобнее тут, и его бутылка останется в безопасности еще на какое-то время. Подозрительно взглянув на Пашу, Любава молча села за стол. Так же поступил и Паша. Он, довольно посапывая, оперся на стену, и хвалил себя за то, что отлучка осталась почти незамеченной.
        Ударивший в голову хмель знатно взбодрил Павла и его инстинкты. Маячившая в поле зрения Любава побуждала его на действия, однако он сдерживал себя от лишних фраз и движений в целях конспирации и сокрытия собственного состояния. Не находя себе места и испытывая острое желание покурить, Паша не выдержал и пошел на улицу. Погода переменилась, тучи закрыли небо так, что стало темно, хоть солнце еще не село. Прогуливаясь по двору, Паша чуть не растянулся на земле, споткнувшись на ровном месте. К счастью никого рядом не было, чтобы зафиксировать этот момент. Тогда он принял решение пойти обратно.
        Усевшись на лавке, он ждал прихода волхва. Так он сидел, пока тепло, идущее от печи, окончательно его не разморило. Он прилег на лавке, поджал под себя ноги и уснул. Любава, видимо, решила не придавать значения действиям мирно сопящего на лавке чудо-пришельца. До прихода Еремея, по крайней мере.
        Снов Павел не видел, затекшие руки, на которые он уложил голову, будто отнялись, плечо ныло, досаждала и шея.
        — Вставай!  — громогласно вскричал кто-то у него прямо над ухом.
        Быстро, как солдатик, Паша вскочил с лавки, но тут же чуть было не упал обратно.
        Протирая глаза спросонья и морща нос, Паша старался не смотреть на разбудившего его волхва.
        — Я не думал, что до этого дойдет, однако ты сам виноват,  — грозно потрясая пальцем, сказал Еремей.
        Не дожидаясь никакой реакции, он вынул какой-то мешочек и насыпал оттуда порошка себе на ладонь. Не ожидавший такого подвоха Паша принял лицом наполненную порошком ладонь. Какую-то часть порошка он вдохнул в себя, еще часть и вовсе проглотил. Всю носоглотку дико запершило, он принялся кашлять, чуть ли не выворачиваясь наружу.
        Пока подопечный кашлял, волхв наполнял кружку из какого-то кувшина. Затем, всё так же не ожидая Пашиного разрешения, Еремей схватил его и дал понюхать содержимое кружки.
        В этот момент Пашино сердце чуть не выпрыгнуло из груди, рвотные позывы мигом подступили к горлу. Судорогой свело пальцы, а мозг накрыло сплошной пеленой, которая не оставляла места ни для одной осознанной мысли. Тогда Паша сел на лавку и тихо замычал, пока не смог справиться с резко нахлынувшей слабостью. Теперь он думал о том, что очень сильно хочет смерти волхва. Или хотя бы сломать ему нос. Однако слабость не спешила покидать его тело, и эти его желания не имели возможности осуществиться в данный момент.
        Через время слабость его отпустила, но и ярость отступила вместе с ней. Он просто сидел, не поднимая головы, и тихо, но тяжело дышал.
        — Вот так ты себя ощутил, когда лишь понюхал!  — начал говорить волхв с какой-то торжественно-угрожающей интонацией,  — А теперь подумай, что будет, если ты выпьешь!
        «Кашпировский чертов, иди бабок лечи»: с усмешкой подумал Паша. Хотя некоторый страх все же испытал, кто же мог знать, использует ли волхв реальные средства или же только трюк?
        На столе стоял стынущий ужин, а рядом со столом стояла Любава, неодобрительно глядя на Пашу. В сердцах Павел полушепотом послал всех в непонятном направлении и уверенным шагом двинулся в спальную комнату. Без особой опаски он извлек из-под кровати бутылку и нюхнул содержимое. Никакой особенной реакции организма не случилось, как, впрочем, он и ожидал.
        Тогда он, не выпуская бутылки из рук, выдвинулся обратно на кухню. После коротких раздумий, бутылку все же спрятал, опасаясь новых уловок волхва. Все-таки тот умел колдовать.
        Стараясь как можно ярче выразить свое негодование, Паша взял со стола кружку, кувшин с квасом, немного еды. Он бубнил под нос ругательства в сторону злостного обидчика  — бородатого старика, который, должно быть выжил из ума, раз так обращается со своим гостем. Однако, вопреки ожиданиям, никто на него не реагировал вообще. Ни Любава, ни Еремей. Когда Павел покинул дом, никто не попытался его остановить, а ведь он уже продумал план героического избиения волхва, прокрутив в голове возможные варианты драки несколько раз. Он был и зол и напуган. А в таком состоянии он мог либо пить, либо драться, либо убегать. Либо все одновременно.
        Он снова оказался под дубом, где недавно видел странный сон. Теперь спирт он мешал с квасом, и смесь выходила в разы приятнее на вкус. Когда кончился квас, кончилась и Пашина трезвость, он снова был в стельку пьян.
        Однако спать не хотелось, и идти было некуда. Он достал на свет осколок, впрочем, света было немного, так как солнце почти скрылось за горизонтом, цепляясь за облака последними лучиками. Блуждающим взглядом он не смог уловить ничего нового в крохотной вещице, а потому спрятал ее обратно. Но зато он принял решение: нужно продолжить алкоголический праздник. Было решено выдвинуться в деревню, пока еще совсем не стемнело. «Возможно, там удастся раздобыть чего-нибудь, чтобы разбавить спирт»: думал Павел, бредя шаткою походкой по тропинке.
        На улицах было пусто, впрочем, и во дворах Павел не замечал людей. То ли в силу своего опьянения, то ли ввиду реального отсутствия оных. Но в результате не долгих поисков, Паша таки нашел человека. Им был мужичок в грязноватой рубахе и потертых штанах. Сам он был босым, по крайней мере, так Паше показалось. Сидел он на лавочке возле покошенного забора. Сам дом, который скрывался за забором, выглядел еще хуже своей защитной стены. Но Павла это не смутило, скорее наоборот. В мужичке он сразу же угадал своего собрата, благо это в нем выдавал бардовый нос и веками немытые волосы.
        Паша плюхнулся на лавочку рядом с объектом, как он мысленно назвал мужичка. Объект никаких действий не предпринимал, в какой-то момент Паше показалось, что его будущий собутыльник мертв заранее, и, возможно, оттого, что сильно перегнал Павла в стадии опьянения. Тогда Паша сделал ход конем, он достал бутылку и недвусмысленно потрусил ею перед лицом объекта. Эффект превзошел все ожидания, мужичок, чуть поведя носом в сторону бутылки, резко подскочил с лавки и бросил короткое:
        — Пойдем.
        — Это всегда, пожалуйста,  — обрадовался Паша такому пониманию, и устремился за объектом.
        Через намертво вросшую в землю калитку пришлось проходить боком, сдвинуть ее с места, чтобы расширить проход, было решительно невозможно. Впрочем, так должно было бы быть безопаснее, в Пашином представлении, по крайней мере. Ветхие своды стен и покосившийся дверной косяк его тоже обрадовали больше, чем напугали. Лачуга создавала впечатление всеми забытой и брошенной. А значит, безопасной.
        Внутри было темно. Когда-то в доме были окна, но их давно сменили кое-как прилаженные к стене доски. Света они не пропускали, но вместе с ним удерживали и холод. Немного постучав огнивом, мужичок разжег огонь. Тусклый свет хрупкой свечи едва ли мог осветить комнату полностью, непроницаемый мрак разбежался по углам, но постоянно угрожал охватить комнату вновь.
        Свечку установили на стол. Жестом хозяин указал на лавку подле стола, а сам побрел куда-то во тьму, оставив Пашу наедине с мыслями. Впрочем, последний ощущал себя вполне уютно, и даже немного заскучал в ожидании. Он даже несколько раз сменил позицию бутылки и кувшина с кружкой на столе, пытаясь поставить их наиболее подходящим образом. К тому же он выложил на стол свой вклад в закуску, а именно три редиски и огурец. С этими овощами он тоже долго боролся, пытаясь придать им визуальной аппетитности.
        Наконец вернулся и хозяин дома. Он принес воды, обрезки черствого хлеба, луковицу и, что вызвало у Паши сильное удивление, кусочек засоленного сала. Сала было немного, и хозяин нес его будто золотой слиток, явно испытывая некую гордость перед гостем.
        Не церемонясь, Паша намешал напитка, разлил его в тару. Участники алкопосиделок махнули по стакану и с некоторой жадностью накинулись на закуску. Чтобы не съесть все сейчас, Паша решил все-таки завести разговор:
        — Тебя как зовут?
        — Бедислав я,  — ответил коротко тот и не утрудился поинтересоваться чем-то в ответ.
        — А я Паша,  — дал ответ гость на так и не заданный вопрос.
        — Крепкая,  — поразмыслив, прокомментировал Бедислав, кивнув на бутылку.
        — Угу, зараза,  — подтвердил Павел.
        С этим они выпили. Бедислав оказался очень плохим собеседником, зато хорошим собутыльником. Настолько хорошим, что Пашу перепил он в легкую. Возможно, на дне кувшина он нашел свою немоту уже как недуг, а не моральное качество, но Пашу это уже не волновало. Бедислав раскачивался на лавке как маятник, крепко вцепившись в нее руками. Однако гостеприимство все же взяло верх, и одну из рук он поднял, чтобы указать дрожащим пальцем на угол, в котором едва угадывалась подстилка из сена и тряпок.
        Указав гостю на место отдыха, Бедислав невольно отправился на отдых сам. Потеряв руку, как точку опоры на лавке, он упал под стол, а уже через минуту оттуда донесся размеренный храп.
        Паша понял, что хотел сказать Бедислав своим жестом, но встать пока не решался. Минуту он, подобно хозяину избы, раскачивался на лавочке. Затем он все-таки встал, и тут же упал обратно. Нога предательски дрогнула, ступив на пол. С грохотом Паша распластался на полу. Встать не получалось, он как новорожденный теленок никак не мог совладать со своими конечностями и равновесием. Пришлось на четвереньках ползти почти через всю комнату. Свеча внезапно затухла, оставив Пашу и без того слабого ориентира. Когда потух свет, потухло и Пашино сознание. Он резко обессилел и обездвиженным остался прямо на полу. Его кружила алкогольная карусель, сильные рвотные порывы подступили к горлу.
        Зловонная лужа, вылившаяся из Пашиного нутра, быстро застыла. Но ее наличие рядом с собственным лицом нисколько не волновало Пашу. Ведь последние силы он отдал на ее образование. Тьма в глазах стала непроницаемой, он погрузился в сон.

        Глава 6

        — Он сам пришел!  — отчаянно оправдывался Бедислав,  — Никуда я его не тащил, ничего я не наливал. Он сам принес!
        — Врешь,  — спокойным голосом отрезал Еремей,  — А если и сам пришел, так проводить нужно было.
        — Так откуда мне было знать про то,  — Бедислав гнул свою линию,  — что это он у тебя бутылку украл!
        — Ты знаешь, откуда он взялся, знаешь, где живет. Чай не вчера ты в селе появился,  — убедительность слов волхва зашкаливала,  — Отныне я тебе запрещаю с ним даже разговаривать. А воду ты мне еще отработаешь.
        Бедислав лишь махнул рукой, решив не продолжать спор.
        Пашу мутило, он едва смог встать. Превозмогая слабость, он побрел к выходу, мимо волхва и собутыльника. Пришлось переступить лужу не переваренных излияний собственного желудка. Правда никаких других препятствий ему не учиняли, и он свободно вышел на улицу. Сейчас Пашу не сильно волновало, как его отыскал Еремей, и какое наказание за украденную огненную воду его ждет. Зато его волновало собственное состояние. Последнее было крайне неприятным. Паша твердо решил завязывать с алкоголем. Много раз он вот так вот решал больше не пить, когда очередная попойка била ему в голову молотом из отравленной крови. Обычно об этом решении он забывал уже через день, а бывало и раньше. Сейчас же ему казалось, что он действительно решился, окончательно и бесповоротно. К тому же его положение было и без того весьма шатким в этом новом мире.
        Сгорбившись, Паша брел вперед, не разбирая дороги, пока не уперся в чью-то грудь. Грудь, как оказалось, принадлежала Еремею. На секунду подняв голову, Паша не выдержал тяжелый взгляд волхва и поник.
        — Огненная вода дорого стоит, а ты украл целую бутылку, которую я берег для твоего же обучения,  — весьма спокойно заговорил волхв.  — Где ты станешь зарабатывать себе на хлеб и на покупку огненной воды, которую ты мне обязан вернуть, я не знаю. Но с этого момента моим гостем ты больше не будешь. Но я буду тебя учить. Завтра в полдень можешь приходить.
        «Отлично»: Паша стоял молча, ответить было нечего и возражать желания не было.
        — С Бедиславом якшаться я тебе запрещаю, а работу тебе может предложить староста деревни, его дом найдешь сам.
        — Понятно,  — Паша замялся на секунду,  — а… А сколько я тебе должен за спирт? Ну… Воду эту твою?
        — Три сребреника,  — коротко ответил волхв и отвернулся.
        — А это много?  — вдогонку крикнул Паша.
        — Потом узнаешь, как заработаешь.
        «Значит много… И кто тут староста? Ой…»: схватившись за голову, Паша принял на себя новую волну бушующего похмелья. Отдышавшись, он попробовал твердой походкой покинуть двор Бедислава, но удавалось эту ему плохо. Бедислав тем временем тоже вышел из дома, но Пашу не окликнул, а лишь провожал недовольным взглядом.
        События вчерашнего вечера плохо отложились у Паши в голове. Он с трудом отыскал дорогу к дому волхва, однако во двор войти он решился, помня слова Еремея. К счастью на улице было тепло, и Паша примостился возле одинокого деревца, в высокой траве. Сон был очень нужен похмельному Паше, но Морфей не спешил забрать последнего в свое царство. Паша то и дело ворочался, пытаясь улечься удобнее. Тяжелое дыхание и подступы рвоты сопровождались кряхтением и вздохами, однако мысли наконец перестали быть осмысленными, завертелись, вспыхивая и угасая. Он все-таки погрузился в сон, спокойный, без видений.
        Однако проснулся Павел с большим чувством беспокойства, плавно переходящим во всеобъемлющий ужас. Сердце бешено колотилось, разгоняя адреналин в крови. Но никаких видимых причин для такого он испуга не находил. И лишь подняв голову, Паша столкнулся взглядами с той самой причиной.
        Уже через миг его передернуло, перед ним скалил зубы огромный волк. Зверь хищно рычал, однако не спешил идти в атаку. Паша хотел было отползти подальше, но уперся спиной в дерево, под которым спал. Волк окончательно убедился в том, что перед ним слабое и беззащитное существо, с этим убеждением он ринулся в атаку.
        Перед глазами мелькнула раскрытая пасть усеянная острыми зубами, Паша беспомощно взмахнул рукой, чтобы хоть как-то защититься. Взмах сопровождался до боли знакомым звуком электрического разряда. Хлопок и стук упавшего на землю тела. Тела волка. Оно дымилось, словно его изжарили изнутри, как в микроволновой печи.
        Рука, которой взмахнул Паша, так и осталась в защитном положении. Что-то изрядно нагрело ладонь, Паша поднес руку к лицу и разжал ладонь. В ладони лежал осколок копья. Когда и каким образом Паша успел его достать, он не помнил, но зато отлично понял, что именно осколок был источником разряда, который так удачно поразил серого гостя.
        — Какой хороший камешек,  — прошептал Паша.  — Прости, приятель, но ты был агрессивен и получил по заслугам.
        Последние слова он обратил к дымящейся туше волка. Интерес к камню разгорелся с новой силой: Паша принялся махать им, всячески импровизируя с жестами. В какой-то момент он даже подскочил и попытался сказать что-то вроде заклинания. К сожалению никаких волшебных языков он не знал, а лишь пытался подражать латыни. Однако со стороны его могли бы принять за бесноватого, что могло бы кончится весьма печально. В конечном итоге Паша решил, что камню необходима зарядка, и что метать молнии просто так тот все-таки не способен. Упрятав драгоценный осколок обратно, Павел вдруг вспомнил про слова волхва, брошенные вскользь.
        — Ему нужны были зубы…  — Паша не увлекался разговорами вслух с самим собой, но что-то в нем переломилось,  — А у этого зубов хоть отбавляй!
        Выдрать зубы на месте было нечем, к тому же Паша помнил, что волки имеют в обыкновении охотиться стаей, а потому было решено захватить тушу с собой, благо дом волхва был совсем недалеко. Зацепив тело волка найденной поблизости палкой, он потащил его к дому Еремея.
        Волхв был во дворе и, видимо, принимал того самого гостя, о котором говорил накануне. Осторожно выглядывая из-за низкого забора, Паша наблюдал за волхвом. Тот обнимал гостя с большой радостью, будто не видел своего друга долгие годы. Впрочем, и гость не уступал в искренности улыбки и крепости объятий.
        На вид гостю было около сорока лет, его короткую, но густую бороду лишь слегка тронула седина. Высокий лоб гостя, возвышающийся над кустистыми бровями, был изуродован чудовищным шрамом. Будто когда-то с этой головы хотели снять скальп, но это не удалось лишь чудом. Телосложением он был крепок, как подобает воину, но никак не скромному торговцу.
        Одет он был весьма странно для этих мест. Туника темно-синего цвета, расшитая серебряной нитью и темные галифе. Вместо сапог на нем красовались низкие кожаные ботинки с продолговатыми носами. Так же он носил меч на поясе в кожаных ножнах. По всей видимости, у этого торговца не было никакой свиты и обоза, лишь два груженных под завязку скакуна, и еще один, оседланный для всадника. Никто не торопился разгружать лошадей, хоть и было видно, что бедные животные устали.
        Паша так и остался незамеченным, тихо выглядывая из-за забора. Он не решался обратиться к волхву в такой момент, и как-то удрученно смотрел на слегка дымящуюся тушу волка. Он бы так и остался переминаться с ноги на ногу, стоя за забором, если бы волхв, будто предчувствуя появление Павла, не подошел к калитке.
        — Чего пришел?  — заметив Пашу, спросил Еремей.
        — Вот,  — отступив в сторону, показал на волка Паша,  — ты говорил, что тебе нужны были зубы…
        — Нужны,  — поглаживая бороду, подтвердил волхв,  — давай, тащи его сюда.
        — Погоди, а сколько это стоит, я в счет долга его тебе отдам,  — Паша, хоть и робко, но все же попытался быть коммерсантом.
        — Хитрый какой…  — чуть улыбнувшись, проговорил Еремей,  — Сделаешь еще одно дело и будем в расчете.
        «А говорил, что я сильно задолжал… Или он меня простил, или дело будет трудным»: думал Паша, волоча за собой тушу по двору.
        За всем этим с некоторым интересом наблюдал гость волхва. Паша окинул его коротким взглядом, снова взглянул на груженых лошадей, и понял, что за дело ему предстоит. Снимать с животных тюки, которые на вид были очень тяжелыми, совсем не хотелось, но Паша был рад, что волхв относится к нему благосклоннее, нежели с утра.
        Быстро пройдя мимо мужчины в темном одеянии, Паша быстро засеменил за волхвом, который скрылся за домом. Догнать его удалось лишь возле сарайчика, где они и остановились.
        — Чем ты его так зажарил, неужто ты его съесть хотел?
        — Нет… То есть я голодный, но волка я есть не хотел…
        Волхв выразительно поднял брови, ожидая дальнейших объяснений.
        — Ух… Дело было так, я заснул под деревцем тут неподалеку, когда проснулся, передо мной волк стоит, зубами клацает,  — Пашу чуть передернуло от этих воспоминаний,  — Я испугался. Сам не знаю как, но вот осколок этот его и зажарил, когда волк на меня бросился. Молнией.
        Выслушав рассказ, волхв многозначительно хмыкнул. Поинтересовался, не видел ли Паша других волков. Получив отрицательный ответ, он приказал закинуть тушу в сарайчик. Захлопнув дверь, Еремей сказал:
        — Теперь иди, помоги лошадей разгрузить, как управишься, ко мне подойдешь.
        Паша лишь кивнул, и поторопился обратно во двор, к лошадям. Незнакомец с любопытством разглядывал Павла, отчего последнему становилось не по себе. Однако ни один из них не спешил заговорить. Зато они, хоть и в молчании, но вполне слаженно разгрузили лошадей и затащили тюки в дом. Паша, так и не вымолвив ни слова за это время, и, все так же молча, подошел к волхву.
        — Вот, возьми эту бересту,  — волхв вручил Паше в руки берестяную табличку, на которой было что-то написано,  — Любава проводит тебя до дома старосты, дашь ему эту записку. Он пристроит тебя на какую-нибудь работу, даст тебе кров и пищу. Вечерами же будешь ходить ко мне для учения. Все понял?
        — Понял,  — кивнул Паша и покинул двор.
        Обещание волхва было выполнено, Павла ждала Любава. Она пристально глядела на него, в ее глазах плясало что-то схожее с отвращением. Паша почувствовал себя омерзительным созданием и поник, пожалуй, этот взгляд стал худшим наказанием за его проделки.
        — Пойдем,  — мягко, будто с неким сочувствием, позвала Любава.
        Паша растерянно поплелся за ней, так и не понимая истинного настроения девушки. Внезапно пришло равнодушие, Паша подумал, что ему нет никакого дела до мнения этих людей, ведь они из разных эпох и миров. Они будто очень реалистичные иллюзии. Эти мысли сменились злобой, Паша был зол на окружающих. Зол на себя самого. На то, что ему часто приходилось искать такие нелепые оправдания своим чувствам и действиям, на то, что его судили, вынуждая искать эти оправдания.
        Словно на поводке, он просто плелся вслед за Любавой, уже не увлекаясь разглядыванием ее фигуры. Его увлек поток мыслей, осознание сложившейся ситуации. Ведь он никогда не мечтал о подобных приключениях, ему нравилось сидеть дома и жить как миллионы людей. В замкнутом круге бесконечных повторений. Он был доволен однообразными попойками, головной боли по утрам и отсутствием цели. Он мечтал, как все, но как-то не до конца. Просто потому, что так надо, надо мечтать. Ему было комфортно там, в однообразном мире, и теперь он был зол, что именно на его плечи выпал груз испытаний.
        За этими мыслями он сам не заметил, как они дошли до высокого дома в центре деревушки. Дом разительно отличался от остальных своими размерами, а главное, наличием двух этажей. Даже терема, которые Паша видел в городе, выглядели несколько беднее. На этом доме, казалось, резчик не останавливался вовсе, и так увлекся, что покрыл узорами чуть ли не каждый квадратный сантиметр.
        Во дворе, по местным меркам, кипела жизнь. Впрочем, как и за пределами забора. В деревню проездом прибыл торговый обоз, торопливые грузчики носили тюки в дом старосты под лай собак, которые лишь чудом не бросались на носильщиков. Количество перенесенных мешков и их наполнение было загадкой для Паши, но для себя он отметил, что староста не бедный человек. Особенно бросились в глаза сапоги на двух пареньках, лет десяти, что сразу наблюдали за грузчиками, а потом скрылись в доме. До этого момента Паша наблюдал исключительно босых детей.
        — Вот мы и пришли,  — сказала Любава, и с какой-то непонятной спешкой удалилась.
        Паша смотрел ей в след, как брошенный ребенок. Ему показалось, будто вокруг него царила дикая суета, и он остался один в огромном мире, совсем не понимая, что делать дальше. Однако наваждение спало, и он понял, что два грузчика не создают суеты, и деревня не такая уж огромная, да и цель вполне ясна.
        — Где там этот ваш староста,  — прошептал Паша, и вошел во двор через распахнутые ворота.
        Дорожка к дому была проложена досками, однако на ней вряд ли смогли бы разминуться двое. Прямо навстречу Паше шел толстый человек, поблескивая крысиными глазками. Он лучился радостью, и причина оной была вполне ясна. Толстяк прижимал к животу увесистый кошель, задорно звякающий монетами. Паша понял, что это купец, владелец обоза. Одет он был подобающе, хоть на улице и было тепло, однако меха купец не снимал, тем самым показывая свой статус.
        Внезапно Паша понял, что ему грозит неминуемое столкновение с этой шарообразной машиной получения прибыли. По крайней мере, последняя никаких попыток уклониться от столкновения не предпринимала. Лишь в последний момент Паша сошел с дорожки, пропуская купца. Благо на улице было сухо, и Паша ступил в траву. Однако купец не удовлетворился тем, что Паша уступил ему дорогу в последний момент. Он громко крикнул что-то наверняка обидное, однако Паша не разобрал слов, и просто злобно посмотрел вслед толстому торговцу. Решив, что проблем ему все-таки не хочется, он выкинул этот инцидент из головы и направился в дом.
        В сенях стояли люди, Паша не сразу понял, почему они там стоят. Как оказалось, это была очередь из таких же работников, как он сам. Староста был известен своими богатствами, а потому работники к нему ехали из соседних деревень, а иногда и совсем издалека. Люди в очереди стояли давно, это Паша понял, увидев, как некоторые из них жуют хлеб и другую снедь прямо здесь, не покидая очереди. Неодолимым барьером для очереди служила дверь, которая отделяла сени от основного жилища. Стоять в очереди Павел совсем не желал и стал придумывать план по обходу этого скопления людей.
        Озираясь, он приметил двух служек, которые были одеты чуть ли не идентично Паше. Перед ними очередь расступалась. Паша изобразил крайнюю озабоченность делами служебными и пристроился за ними. Те недоуменно покосились на него, однако ничего не сказали, видимо, подумав, что так и должно быть.
        Легко проникнув за дверь, Паша отделился от группы, не став подниматься с ними по лестнице. Впрочем, те его и не звали. В помещении было тихо, к тому же царил легкий полумрак. Осмотревшись, Паша выяснил, что кроме лестницы ведущей наверх, отсюда можно выйти в коридор, ведущий вглубь дома, а так же можно попасть в покои старосты. Открытая дверь в эти покои находилась прямо напротив Паши. Чтобы не выдать своего присутствия, Паша затаил дыхание и подошел ближе к стене. В комнате кто-то вел беседу:
        — Значит, завтра на рассвете?  — выделилась внятная фраза из разговора.
        — Да,  — коротко ответил другой голос.
        Послышались шаги, чтобы избежать ненужного столкновения, Паша юркнул в коридор, стараясь делать шаги как можно менее громкими. Постояв немного в коридоре, Паша понял, что не успел: дверь скрипнула и впустила нового посетителя. Тихонько чертыхнувшись, Павел решил пройти вперед по коридору, сам не понимая, что именно им движет вообще. В суете он уже совсем забыл об истинной цели своего прибытия в этот дом. К тому же строение этого жилища вызывало у Паши интерес, потолки были не в пример выше, чем в доме волхва, на стенах коридора висели вышивные полотенца. Если сравнивать жилища волхва и старосты деревни, то первое можно было решительно назвать лачугой нищего.
        Внезапно Паша почуял запах пищи, слюна во рту едва ли не образовала озеро, пришло понимание того, что он невыносимо голоден. Оказалось, что коридор вел на кухню, и Паша, как ни в чем не бывало, вошел внутрь царства готовки. Повара, в количестве трех штук, суетились у печи с открытым очагом и железной решеткой над ним. Паша тут же заприметил поднос с едой. Стряпня манила запахом, абсолютно лишая рассудка. Рассудок сменился чувством голода, но какая-то толика хитрости все-таки в Паше осталась. Он спокойно подошел к подносу, и забрал его. Естественно, такая наглость не осталась незамеченной. Один из поваров окликнул Пашу, размахивая половником.
        — Барин кушать изволит!  — обернувшись через плечо, крикнул Паша и уверенной походкой вышел из кухни.
        Ожидая, что за ним может случиться погоня, которая приведет к весьма плачевным последствиям, например, утере еды, а то и телесной целостности, Паша ускорил шаг. Чуть ли не бегом он устремился вперед по коридору, и вновь уперся в лестницу, ведущую на второй этаж. Подниматься Паша не стал, он укрылся под лестницей. Пространства там было немного, зато оно было сильно затенено, что делало находящегося под ней практически невидимым. Погони не было, но Паша очень спешил насытиться, а потому ел жадно, натужно сдерживая звуки поглощения пищи. Поднос он оставил здесь же, надеясь, что тот останется незамеченным.
        Теперь, когда он был сыт, казалось бы, наступило самое подходящее время идти к старосте на прием. Но любопытство и чувство безнаказанности оказалось выше. Паша всегда был любопытным человеком, когда-то в детстве он не верил, что трансформаторная будка может причинить вред. Ему сильно повезло, что палка, которой он тыкал в открытую будку, была высохшей. Хлопок электрического разряда надолго остался в памяти.
        Лестница выводила в хорошо освещенный коридор, залитый солнечным светом, бьющим из узких окон. Вдоль коридора напротив каждого окна имелся дверной проем без двери, конструкторской задумки Павел не понял, зато понял, что остаться незамеченным может быть очень трудно. Он вжимался в бревенчатую стену, пригибаясь под каждым окном, что бы оставаться в тени. Он не был ниндзя, но ему казалось, что такое поведение поможет ему укрыться от чужих взглядов. В голове мелькала запоздалая мысль: «что я вообще здесь делаю?»  — но отступать было поздно. Он проходил комнатку за комнатой, в них было пусто, а убранство было бедным. Тюфяки набитые сеном, столики с глиняной посудой, иногда сундуки. Вероятно, тут и жили многочисленные слуги и работники старосты. Коридор резко изогнулся под прямым углом, так неожиданно, что Паша едва ли не ударился лбом о стену, слишком уж пристально он разглядывал комнатки. В этой части коридора было гораздо темнее, так как окон почти не было, да и входов в комнаты было всего два. Возле первого было тихо, во второй же комнате кто-то вел беседу. Пашино сердце бешено забилось, однако, сам
не понимая зачем, он как можно удобнее устроился у входа и стал слушать, о чем говорят в помещении.
        — Я понял, там и укроемся,  — шептал один из беседующих, с какой-то заговорщицкой интонацией.
        — Постой, объявился ваш враг в деревне,  — заговорил другой,  — у волхва он, у Еремея. Пьет, говорят, а ведь день всего тут. Так что будет вам час для отмщенья.
        Паша судорожно сглотнул слюну, едва не вскрикнув. Он узнал этот голос: он принадлежал тому самому чернобородому, который ловил его с толпой сельчан в самый первый день этого приключения.
        — Хорошо, мы будем ждать,  — прошептал товарищ чернобородого.
        С этими словами таинственный собеседник убрался прочь из комнаты. Паша не видел как, но слышал шум, будто захлопывалась какая-то дверь, при этом дрогнул пол, что означало наличие этой двери на полу. Видимо, в комнате имелся потайной люк, ведущий на первый этаж.
        Паша не стал ждать, пока кто-нибудь выйдет из комнаты, его сердце билось так, что ничего другого он уже не слышал. Одним лишь богам известно, как именно ему удалось бесшумно проделать тот же путь до первого этажа, да еще и не попасться никому на глаза. В пути он несколько успокоился, и сожалел, что не успел к началу разговора. Хотя на деле, ему стоило радоваться, что он вообще что-то успел услышать. Проведя в этом месте уже немало времени, он так и не мог определиться, является ли он счастливчиком, или же наоборот, неудачником.
        Лишь оказавшись снова под лестницей, там, где он оставил поднос, Паша смог перевести дух и принять решение. Ему нужно было как можно скорее рассказать обо все волхву, потому что другого защитника он не имел, но с другой стороны в данный момент ему ничего не угрожало.
        В конечном итоге он решил выполнить то, зачем вообще явился в этот дом. Набравшись смелости, он взял поднос и занес его обратно на кухню. В этот раз повара не обратили на него никакого внимания. Обрадовавшись этому факту, он уверенно зашагал в приемный покой. Не заботясь о наличии посетителя, он нагло ворвался в комнату.
        Прямо напротив двери, за широким, грубо сбитым столом сидел пожилой человек, на вид лет шестидесяти. Лысая макушка была обрамлена седыми волосами, плотное лицо покрыто морщинами и старческими пятнами. Человек не был лишен местного достоинства  — густой бороды. Одет же он был неброско, без мехов и прочих атрибутов богатого человека.
        Сама комната, в которой велся прием посетителей, была не слишком большой, к тому же мебель в ней была грубого исполнения, будто сколочена на скорую руку неумелым плотником, зато на полу возле стола лежал ковер. Но что еще более удивительно, на дальней стене висела картина, изображавшая битву. Кто именно сражался, Паша разбирал плохо, к тому же местное изобразительное искусство не блистало мастерством реализма. Было ясно, что горстка людей защищается от какой-то братии существ совсем не человеческого вида.
        Мужчина не обратил внимания на вошедшего, так как был поглощен чтением. На его столе лежали свитки и береста, одну из таких берестяных записок он и изучал. Паша собрал свою волю в кулак, и прокашлялся, чтобы привлечь к себе внимание.
        Староста, а это был именно он, тут же отвлекся от чтения и поднял голову. Взгляд его был столь же властным, сколь и доброжелательным. Испытывая двойственные чувства, Паша робко шагнул вперед.
        — Здравствуйте,  — едва смог он выдавить из себя приветствие.
        Странное смятение можно было объяснить лишь тем, что запас наглости на сегодня Павел уже исчерпал, настала очередь всепоглощающей стеснительности.
        — И ты здрав будь, молодец. С чем пожаловал?  — комнату заполнил приятный баритон.
        — Я… От Еремея,  — Павел подошел ближе к столу и протянул записку волхва.
        Мужчина бережно принят ее в руки и внимательно изучил написанное на ней послание. Сам Павел так и не догадался попробовать прочитать, что же там написано.
        — Хорошо, парень ты крепкий, не хворый, работу найдем,  — отложив бересту, заговорил староста.  — Жить будешь прямо тут, с другими моими работниками, места у меня хватает. А с оплатой разберемся, голодным не будешь, а коли усердно трудиться станешь, так и на свое хозяйство скопишь.
        — Хорошо,  — Паша утвердительно кивал головой.
        — Так… Стало быть, из земель ты далеких,  — староста постучал пальцами по столу, будто над чем-то глубоко размышляя,  — На охоте бывал, зверье ловить умеешь?
        Паша, конечно, вырос в деревне, но вот охотой он не занимался, не было ружья. А стрельба из рогатки по воронам все-таки больше шалость, нежели полноценный контакт хищника и жертвы. Так и не найдя в воспоминаниях моментов схожих с охотой, Павел отрицательно помотал головой.
        — Это ничего, завтра и попробуешь, там все руки нужны, на охоте такой. И твои сгодятся,  — как-то заговорщицки улыбнувшись, убедил староста неопытного охотника.
        — Хорошо.  — Павел словно забыл другие слова.
        — А звать тебя  — Пашша? Так?  — старик неправильно произнес имя, но Павел утвердительно кивнул, на автомате,  — А меня зовут Далигор, я  — староста этой веси. Слежу тут за делами, помогаю людям, а люди мне.
        Далигор на миг умолк, а после, спохватившись, поинтересовался:
        — Ты голоден, наверно? Сейчас как раз обед будет у работников, с ними и подкрепишься. Тебя проводит Ян, заодно расскажет тебе, какая тут жизнь, покажет все. Паша лишь молчал в ответ, альтернативы у него не было. Он ясно понимал одно, ночевать в этом доме ему никак нельзя, нужно как можно скорее попасть к волхву.
        «Да и как я тут работать буду, если мне еще и на учебу надо ходить к Еремею…»: мелькнула запоздалая мысль. Как раз в этот момент в комнату вошел вызванный Далигором парень, который должен был быть Пашиным проводником по дому.
        Белокурый паренек был босым, он быстро перебирал грязными ногами и часто оборачивался. У Паши сложилось впечатление, что Ян убегает от него, а не провожает. Его движения веяли излишней дерганностью и суетливостью. Это насторожило Пашу, он почуял неладное.
        Однако на кухне никаких неожиданностей его не ожидало. Разве что повар, узнав от Яна, что Паша  — «тот самый, из леса», стал вести себя не менее суетливо, чем Ян. До странника среди миров наконец дошло, что его попросту боятся. Ведь молва гласила, что он прибыл чуть ли не из преисподней, что он как минимум страшный чародей, завтракает младенцами и вершит прочие непотребства. Паша решил использовать этот факт при любой возможности.
        За столом собралось немало народу, каждый ел незатейливую еду  — без мяса. Паше мяса тоже не досталось, зато не пришлось сидеть в тесноте, как только он сел за стол, пространство вокруг него очистилось. При нем разговоры утихли, лишь короткие шепотки блуждали меж работниками. Пашу это развлекало, однако вскоре он понял, что если его будут так бояться, то друзей он здесь не найдет, а они ему были нужны.
        Набив пузо до отвала, Паша осмотрелся, стараясь найти Яна, так как тот затерялся где-то среди остальных работников. Ян в свою очередь внимательно наблюдал за Пашей, и, вероятно, перестал испытывать панический страх при виде пришельца.
        — Пойдем, я покажу тебе спальник,  — позвал новичка Ян.
        Комната находилась на втором этаже  — одна из тех, что не имели дверей. Естественно, жить в ней Паше надлежало не в одиночестве, прямо на полу уместилось четыре тюфяка с сеном и даже неким подобием одеял. Над каждым лежаком была прибита маленькая полочка для личных вещей, однако Паша подозревал, что полочки всегда пустуют. Если даже у работника и есть чего туда положить, то наверняка это будет украдено, тем более что дверей нет. Ян, как оказалось, тоже ночевал именно в этом помещении. Паша решил, что при других обстоятельствах, он бы и не прочь спать тут, все же лучше, чем под деревом на улице.
        Ян тем временем рассказал, что всего здесь в доме живет двенадцать слуг, все они попали к старосте из-за нищеты. Ян, к примеру, был младшим сыном, и не получил бы в наследство от отца его хозяйства, а потому подался на вольные хлеба, как и многие другие. Остальные работники жили в своих хибарах. Имелись и бесправные люди, те жили в отдельном бараке. Паша не очень понимал, чем именно отличаются те и другие, но принял к сведению, что последние никак не могут уйти от старосты. В основном они продавали себя. Так, прошлый год был неурожайным, земля родила плохо, выдалась голодная зима. Многие брали в долг хлеб у старосты, но так и не смогли его отдать. Чтобы не лишить свою семью крова, они продавали себя в честь долга. Далее их ждал рабский труд, а их семьи голодное прозябание без главы семейства, потому что денег таким работникам староста не платил, лишь кое-какое пропитание.
        — Раньше такого не было, помогали друг другу не за золото, а по совести,  — сетовал Ян,  — А нынче Далигор стареет, все больше сын его делами ведает. Жадный он, до серебра охочий. Собрал себе мордоворотов, так долги и собирает. А княже ничего не говорит про то, мол, честно все. Говорят, будто даже с разбойниками лесными знается Гордобор.
        — Даже так, а этот Гордобор, сын старосты, у него борода черная такая, да?  — невзначай поинтересовался Паша.
        — Да, чернее ночи,  — Ян перешел на заговорщицкий шепот,  — Говорят, такая у него она стала всего пару лет тому, будто с бесами какими-то спутался. А с нами на втором этаже живет, чтобы ночью соки наши сосать, кровушку нашу пить. С меня не пил, но Феклуша говорит, будто у него на ноге укусы какие-то. Может клопы, а может и впрямь Гордобор  — кровопийца.
        Паша сдержал смешок, понимая, что нелюбовь к жестокому и жадному сыну старосты естественно должна обрасти различными легендами. Но после он себя одернул, как только вспомнил, как вообще он здесь оказался.
        — Ясно.
        Теперь он с еще большим нетерпением желал попасть к волхву, и уж тем более не собирался оставаться тут на ночь. Такая возможность представилась ему очень скоро. Как только Ян ознакомил новичка с устройством дома, ходами и выходами, они собирались приступить к основным обязанностям. Сегодня Паше предстояло чистить конюшню, но судьба была к нему благосклонна. Парочку перехватил староста:
        — Вот, ты подойдешь. Дорогу знаешь до дома волхва Еремея? Знаешь. Вот, возьми это, занеси ему, не утеряй,  — протягивая Паше сверток, инструктировал Далигор,  — А что он даст взамен, то мигом сюда неси, и не задерживайся!
        — Будет исполнено,  — молодцевато улыбаясь и расправив плечи, заявил Паша.
        Он чуть ли не бегом покинул огромный дом старосты. Это привлекло внимание, но Паше везло. Такую спешку Далигор принял за исполнительность и трудолюбие, что положительно могло повлиять на отношение старосты к своему работнику. К свертку прилагалась записка, на этот раз Павел решил ознакомиться с содержанием: «Четверть серебряной гривны за все. Не спокойно на болотах, нужно повидаться». Что за болота и сколько серебра положено за содержимое свертка, Паша не понял. Дорогу до дома волхва Паша выудил из подсознания, это было не трудно, так как планировка деревушки была очень простой, все дома ютились недалеко от дороги.
        По пути он обдумывал пути выхода из сложившейся ситуации. Жить в доме старосты ему совсем не хотелось, даже если сам староста непричастен к злому умыслу, то его сын непременно пригласит в дом своего друга, чтобы тот поквитался с Павлом. Опасность висела над ним, как Дамоклов меч, и лишь чудо помогало ему оставаться в живых. Но постоянно надеяться на чудо Паша не хотел.
        Нащупав под рубахой осколок, Паша вспомнил, что эта штука метает приличные молнии, но как именно она это делает, он не знал, а потому не чувствовал себя защищенным. Он мог бы раздобыть холодное оружие, но четко понимал, что владеет им на уровне детских битв деревянными мечами. Оставалась надежда на то, что Еремей смилуется над ним и приютит, предоставив защиту.
        Во дворе у волхва хлопотала Любава, собирая мусор. Паша встал у забора и громко покашлял, чтобы его заметили. Девушка подняла голову.
        — Мне к Еремею с посланием от старосты!  — оповестил Павел.
        Любава молча отворила калитку, в ее глазах Паша больше не видел презрения или каких-либо других чувств, что явно ощущались утром. Однако ее равнодушие укололо Павла еще сильнее, ведь безразличие это худшее, что можно получить в ответ на симпатию.
        Отбросив мысли о Любаве, он двинулся к дому, все-таки, если его убьют, с девушками ему точно не поскакать над костром любви.
        Волхв и его гость чинно восседали за столом, пили чай и переговаривались. Паша застыл в нерешительности, ему казалось, что он остался незамеченным, а прервать беседу он не смог. Еремей же и не думал отрываться от беседы, собеседник же его сидел спиной к Павлу.
        — Что, принес еще одного волка?  — внезапно спросил Еремей.
        — Н-нет, я от старосты пришел,  — ответил Паша, он был совсем не готов к такому вопросу.
        — Вот оно что, вот уж не ожидал,  — иронично прокряхтел Еремей,  — Говори, чего там у тебя.
        — Он просил передать вот это.
        — Так, что тут у нас?  — волхв внимательно стал разглядывать записку.
        — Там что-то, что стоит четверть гривны,  — автоматом ответил Паша.
        — А ты что, грамоте обучен?
        — Эмм, а почему нет?  — удивился Павел.
        — Так ты сын боярский?
        — Нет, у нас все умеют читать и писать, даже небоярские дети.
        — Да? Интересно…
        Волхв удалился и вскоре вернулся с куском серебра и новой берестой, а также писчими принадлежностями. Из чего были сделаны чернила, Паша не знал, но вот пахли они весьма приятно. Волхв величаво сел за стол и принялся выводить на бересте буквы. Паша не совсем понимал, отчего послание не передать устно, через него, но противиться не стал. Внезапно волхв остановил процесс написания записки:
        — Я забыл вас познакомить,  — взглянув на своего друга, сказал волхв,  — это Паша, а это мой старый добрый друг  — Белогор. Я уже рассказывал тебе, Белогор, откуда сей юноша явился.
        Белогор встал из-за стола и слегка поклонился Паше, приложив руку к сердцу, Павел повторил жест, сделав вид, будто всю жизнь приветствовал людей именно так.
        — А теперь садись-ка ты за стол, Павел, бери бересту и перо,  — волхв встал со своего места, уступая его Паше,  — и пиши.
        «Передаю серебро, четверть гривны»: гласила недописанная записка. Волхв потребовал, чтобы Павел дописал в ней время и место встречи, а именно: «Завтра в полдень у Белавы». После Еремей внимательно перечитал написанное Павлом и остался доволен. Заметил лишь, что буквы у Павла гулящие. Паша же старался как мог, ведь обыкновенно учителя в школе были менее чем довольны его почерком. К тому же перо не так удобно лежало в руке, как привычная шариковая ручка.
        — Серебро никому не показывай, коли потеряешь его, потеряешь и живот свой,  — наставительно приговаривал волхв, собирая Павла в путь.
        — Постой, разговор у меня есть.
        — Какой разговор,  — Еремей вопросительно поднял брови.
        — Важный,  — немного покосившись на гостя, ответил Паша.
        Волхв сделал вид, что не замечает намеков. Немного поразмыслив, жертва разбойничьего произвола решила, что Белогору тоже можно доверять.
        — Меня опять хотят убить. И разбойники в лесу, и сын старосты с ними заодно,  — выпалил Паша, как скороговорку.
        — Тю, ты никак опять пьян,  — возмутился Еремей.
        — Нет, просто я нечаянно подслушал его разговор, а потом Ян мне кое-что рассказал и…
        — Постой, давай по порядку  — Еремей присел на лавку и приготовился слушать.
        Далее Паша выложил все, что знал с подробностями. Волхв по-прежнему не хотел верить, клеймя услышанное алкоголическим бредом, выдуманным с целью уклониться от общественно полезных работ у старосты в конюшне, а так же для повторного заселения в дом волхва. Но тут в разговор вступил Белогор:
        — Видно же, что парень не врет,  — и, усмехнувшись, добавил,  — Сыворотки ему дай, неужто ты забыл, как это делается?
        Волхв лишь рассмеялся.
        Вскоре на столе стараниями Еремея появилась чаша с подозрительной жидкостью. Паша уже понявший, в чем суть, выпил ее без всяких возражений. Никакого эффекта он не почувствовал, на вкус напиток напоминал овощное пюре с какой-то горчинкой. Через несколько минут волхв и Белогор вновь провели допрос, а Паше без труда рассказал им все то же самое, что и прежде. Теперь ему поверил и волхв. Павел же, просто ради интереса решил соврать, чтобы проверить действенность зелья:
        — В своем мире я был …  — что-то не давало ему договорить фразу.
        Язык будто связало нитями, челюсти сомкнуло, и Павел смог лишь промычать что-то невнятное.
        — Хм, весело. И сколько оно действует?  — переждав эффект связывания спросил он у волхва.
        — Около часа, а на некоторых и вовсе не действует, коли умеют защититься. Потом и тебя научу, как врать перестанешь,  — шутливо ответил Еремей.
        Белогор обдумал историю, которую услышал от Павла:
        — Стало быть, он еще не знает, что ты там будешь жить и как тебя убить еще не придумали. Староста ведь тебя на завтрашнюю охоту отправить хочет, так ты и пойди, не с руки им, врагам твоим, на этой охоте дичью быть, прятаться будут. А дальше и увидим, как быть. А ты, Еремей, со старостой-то переговори.
        — Переговорю, да только не поверит он мне, больно сына своего любит, раз на все деяния его глаза закрывает. Я уж не слежу за делами в деревне, торгую с ними, чем придется, да лечу изредка,  — волхв встал из-за стола,  — Надо мне уладить кое-чего.
        С этими словами он удалился из комнаты, оставив Пашу и Белогора наедине.
        — Так ты прибыл из другого света?
        — Получается, что так. Сам не знаю,  — честно признался Павел.
        — И каким богам у вас принято поклоняться?
        Паша вновь услышал этот вопрос, теперь он решил, что нужно выдумать единственный ответ, который можно всегда будет применить.
        — Так его и называют  — Бог.
        — И нет у него иного имени? Он один?
        — Эмм… Один, но их там три. Путаная история, теолог из меня никакой. Зовут по-разному, то Яхве, то Иегова, то Аллах. На самом деле много религий в моем мире и имен у богов куча.
        — Хм… Какие знакомые имена. А враг у этого бога есть?  — продолжал допрос Белогор.
        — Да. Дьявол, Сатана. Вообще есть легенда об ангеле, который возгордился и сам захотел стать богом. А другой ангел против него повоевал. В общем, так или иначе, свергли того гордого под землю, там он стал Дьяволом и творит там пакости разные.
        — Хм… Это многое проясняет, я думаю. Пока не могу сказать точно, но мне кажется, что бог, о котором ты говоришь, прямо сейчас хочет захватить наш мир. И пока что ему это удается вполне успешно, он же низверг многих богов, пред ним склонили головы многие народы. Тем бог сильнее, чем больше ему поклоняются. А потому он хочет и нас склонить на свою сторону, дабы отвергли мы наших богов и отдали наши души его кладезям.
        — Кладезям…  — Паша машинально повторил последнее слово, находясь в недоумении,  — О чем ты говоришь?
        — Видишь ли, люди смертны, как и другие народы, сущие на земле. Но только люди могут поклоняться богам, отдавая им силу, душу. Каждый обряд, каждая жертва или мольба отправленная какому-то богу делает его сильнее. Ежели ты, пред смертью, готов себя отдать в руки того бога, которому поклонялся, то отдашь ему свою душу. Он может как даровать тебе новую жизнь, а может заключить твою душу в созданный им короб и постоянно питаться от этой души, и других душ в этом коробе. Например, существует Навь, царство мертвых. Заключенные там души питают богов, владеющих Навью, однако не каждый попадает туда. Вряд ли кто сам захочет попасть за реку Смородину, на то есть жрецы, которые тебя туда насильно отправят, к своему богу, за что и получат благодать от него. А вот тот бог, о котором я помянул вначале, он обещает рай в посмертии, бесконечные сады наполненные плодоносными растениями, солнце и благодать. Люди сами отдают ему душу, не понимая, что рай лишь короб для заточения их душ.
        — И что они в том раю делают, что происходит с теми душами?
        — Ничего, они впадают в небытие, ничего не чувствуют, ничего не видят и не слышат. К слову, предлагает тот бог и ад. Там души истязают, получая еще больше силы,  — Белогор глотнул чуть остывшего чая,  — Этот новый бог устроил все очень хитро, одна часть ему поклоняющихся ведет праведную жизнь, исполняя множество его заветов, не видя радости в жизни, грезя о рае. Так они отдают большую часть души ему еще при жизни, за что тот снисходительно дает им небытие. Другие же, менее праведные попадают в ад и отдают долг там.
        — А если не поклоняться тому богу, что он сразу станет слабеньким?  — Паша пытался понять смысл всей этой нелепицы с хитрыми богами.
        — Нет, бог силен сам по себе, но станет уязвим для иных божеств. Вот только не так просто отобрать у бога поклоняющихся ему людей. Он может забрать твою душу и против твоей воли, достаточно пообещать двум награду за то, что они приведут третьего. И они приведут.
        — А ваши боги, они стало быть действуют так же?  — теперь уже Павел сыпал вопросами.
        — Хм… Все боги похожи, одни менее кровожадны, другие более. Одни злее, другие добрее, нет одного бога, который бы подошел всем и всем был мил. Знаешь, если твоя мать, взносившая тебя в чреве своем и отдавшая тебе млеко свое, вдруг окажется нищенкой, которая не может одарить тебя златом и шелками, уйдешь ли ты от нее к другой матери?  — Белогор прищурился, будто задал неразрешимую задачу.
        — Нет, но это не одно и то же. Это…  — Паша запнулся, поняв, что не хочет спорить с Белогором.
        В конечном итоге, Паша многое узнал, пусть даже большая часть этого могла оказаться нелепой выдумкой, но чем больше пришелец находился в этом мире, тем проще он воспринимал на веру рассказы о чудесах, даже рассказы о богах.
        — И что теперь делать?
        — Не знаю, затем и приехал я к Еремею. Теперь ждем Ивана, а в три головы все лучше думать, нежели в одну.
        — Ивана?  — Паша вспомнил неряшливого колдуна,  — Вот его имя и связано со многими историями про того бога, что мы тут обсуждали.
        — Да? Все может быть, но свое имя Иван, как и Еремей, носят не от рождения. Мы много ходили по разным землям, когда были молоды.
        Паша лишь усмехнулся, пытаясь не подать виду, что ничего не понимает. В комнату вернулся волхв, в руках он держал два бутылька.
        — Вот, в этом мазь, которой ты руку лечил, как ее использовать знаешь.  — Еремей поставил емкость на стол,  — А вот тут совсем не мазь, ежели разбить этот сосуд, то вокруг на десять локтей все вспыхнет огнем. Бросай его как можно дальше, не то и сам сгоришь.
        Волхв подробно объяснил, как именно привести в действие зажигательную смесь, Паша внимательно слушал и с небольшим страхом прятал сосуды в рубахе. От количества вещей под рубахой Павел стал выглядеть нелепо, к тому же вещи грозились вывалиться. Тогда волхв дал Павлу заплечный мешок, тот самый, что Паша уже носил, отправляясь на рынок в городе.
        — Завтра пойдешь на охоту, держись как можно ближе ко всем, кроме самого Гордобора,  — поучительно рассказывал волхв.
        — А потом что?
        — Место нужно узнать, где разбойники прячутся. А там уж некому тебя будешь убивать. Ты, главное, не бойся, да виду не подавай, будто знаешь что-то.
        Паша, выслушав напутственные слова, собрался уже было идти к старосте, однако его окликнул Белогор:
        — Постой,  — встав со стула, он подошел к одному из тюков, которые привез с собой,  — Зелья это хорошо, однако без доброй стали в битву не ходят.
        Он гремел содержимым мешка, постоянно бормоча что-то невнятное. Наконец, покряхтывая, он извлек на свет какой-то металлический продолговатый предмет. При детальном рассмотрении Паша понял, что это наконечник копья.
        — Вот, своего оружия-то никакого у тебя нет,  — Белогор вертел в руках наконечник,  — Тебе дадут какую рогатину, ржавую да негодную, уж с них станется. Так ты приладь на древко это лезвие, глядишь, наколешь кого.
        Лезвие приятно легло в руку, продолговатое, двулезвийное, оно блестело на свету полированной сталью. Паша отметил для себя, что металл хорошо обработан, а лезвия остры. Будто опасаясь, что новый знакомый передумает делать такие подарки, Паша быстренько спрятал наконечник в свою сумку.
        — Ты хоть держал копье в руках?  — поинтересовался Белогор.
        — Нет, у нас это не очень модно…
        — Значит, придется учиться. Наука нетрудная, ежели руки из плеч растут,  — усмехнулся Белогор и похлопал Павла по плечу.
        Паша только сейчас вспомнил о трофейном кинжале, который так и остался лежать в сундуке у Еремея, однако возвращаться за ним было уже поздно. Вооруженных людей в деревне было немного, вернее совсем не было. Разве кто носил нож в сапоге подлиннее да потолще. Впрочем, Павел тоже не привлекал внимания, так как обоюдоострый предмет укрывался в сумке. Но, даже находясь там, он внушал Паше уверенность и какое-то чувство защищенности.
        Староста принял серебро с нескрываемым огоньком в глазах, записку при Паше читать не стал, лишь сказал:
        — Теперь найди Яна.
        Паша молча удалился исполнять указания. Вместе с Яном и другими работниками мужского пола они вооружились, как и полагал Белогор, копьями и небольшими, очень грубо сколоченными щитами без окантовки. Павлу досталось двухметровое древко с болтающимся на нем наконечником. Он, в точности повторяя предсказание друга волхва, был ржавым и тупым. К тому же втулка, на которую крепилась боевая часть была непропорционально больше, чем само древко. Так что снять негодный наконечник труда не составило. А вот закрепить новый было гораздо труднее, Паша трудился над этим целый час, благо ему никто не мешал. Спать пришлось крепко прижимая к себе копье, предусмотрительно спрятав подарок Белогора под подстилкой  — Павел понимал, что такое копье захотят в трофей многие.
        Просыпаться пришлось рано, на рассвете. Отряд деревенских охотников был экипирован скудно, своего оружия почти ни у кого не было, изредка встречались кистени, топоры и кинжалы с широкими лезвиями, больше подходящие для кухонных баталий. Однако вперемежку с деревенским ополчением шли и присланные из города дружинники. Их легко было опознать по бряцанию кольчуг под рубахами, наличию мечей и окантованных щитов. Вооружены они были разнообразнее, а главное, гораздо лучше. К тому же отдельно из дружинников был составлен отряд лучников, численностью около трех десятков.
        Охотники шли к лесу, приминая укрытую росой траву. По земле стелился плотный туман, было зябко и сыро. Паша невольно начал шмыгать носом и подрагивать, то ли от холода, то ли от волнения. Ведь он, в отличие от многих идущих с ним рядом, понимал, что они идут бить не волка, не медведя, а совсем другое зверье.
        До леса оставалось совсем немного, когда отряд остановили. Паша не понял, почему такой подготовки не было произведено заранее, но на десятки их разделили прямо здесь, в чистом поле. Десятники назначались из числа дружинников, впрочем, никакого иного инструктажа не проводили. Паша стал было убеждаться, что всем прекрасно известно, куда и зачем они идут, а в ратном бою каждый сельчанин искушен и подкован, если бы не озадаченные шепотки вокруг.
        — Что это за охота, где надобно на десятки делиться да строем ходить?
        — Неужто зверье лесное воинскую справу знает?
        — Ой, мамочки, а может мы не за зверьем идем?
        Паша покрепче сжал копье и поближе подошел к своему десятнику. Наконец вышел староста и объявил, что охота будет необычной. Сельчане возмущенно зашептались, но никто в деревню не пошел, то ли боялись старосту, то ли его речь о долге возымела положительный эффект. Вообще, Пашу удивляло, что наличие дружинников и странное охотничье снаряжение не вызывало никакого смущения у селян до этой поры.
        После речи старосты в авангард был отправлен отряд вполне себе обыкновенных охотников. С короткими луками и рогатинами, с ними же были охотничьи псы. Немного погодя поступил приказ выдвигаться и остальным. Шли длинной цепью в два ряда, выдерживая строго заданное направление. Продираться сквозь кустарник было занятием отнюдь не занимательным, но отстать от остальных Павел не желал. Десятник, назначенный командовать Павлом и еще восьмерыми ополченцами, неустанно преследовался учеником Еремея.
        Сквозь страх и волнения новоиспеченный воитель все-таки оценил, как свежо в лесу утром. Приятный аромат его будоражил обоняние, заставляя отвлечься от проблем последних дней. Где-то вдалеке щебетали птицы, пугливые белки быстро мелькали в кронах деревьев. Паша даже чуть не наступил на ежа, мирно перебирающегося по земле. Смешное пофыркивание лесного жителя вывело Пашу из оцепенения, он вновь восстановил свою бдительность. Крепко сжимая древко копья в потной ладони, он аккуратно переступал выпирающие из земли корни и поглядывал на своего командира.
        Войско продолжало двигаться по лесу, постепенно растягивая фронт. Как понял Павел, у каждого десятника имелся специальный рожок, сигнал которого означал бы опасность, и как следствие сбор в месте сигнала.
        Паша вспомнил вчерашнюю тренировку с копьем, Ян оказался прекрасным учителем и легко объяснил своему подопечному приемы боя с копьем. Теперь Паша был уверен, что сможет заколоть безоружного инвалида, стоящего на месте. А если повезет, то и кого страшнее. Надеяться на что-то кроме удачи, Павлу не приходилось.
        Внезапно лес словно оборвался, и войско вышло на залитую солнцем поляну. Неестественно обширная, она была усеяна благоухающими цветами и высокой травой. Даже неопытным Пашиным глазом были обнаружены полосы примятой травы и сломанные ветви на противоположном крае поляны. Вероятно, кто-то прошел здесь совсем недавно. До противоположного края поляны было не менее семидесяти метров по скромным Пашиным подсчетам. Но никто не спешил пересекать поляну и снова идти в лес. Наоборот, все вышедшие на поляну ополченцы стали выстраиваться в боевой порядок, под крики десятников. Построить необученных крестьян было задачей непростой, но тумаки и ругательства вскоре разрешили эту проблему. Паша, получив звонкую затрещину от своего командира, оказался в последнем, третьем ряду их копейного полка.
        Перед войском вышел главный дружинник в сопровождении старосты. Наконец-то ополчение посвятили в планы.
        — Тропы веду туда,  — главнокомандующий указал на лес, где были следы прошедшего отряда,  — где-то неподалеку обосновались остатки разбойников, они могут устроить засаду. Отряд Гордолюба уже прошел здесь. Наше дело стоять тут и держать строй. Пусть страх не обуяет ваши сердца, ибо в бегстве смерть. Тем паче из леса вы не убежите, а значит надо стоять до конца. Нас многократно больше.
        Статный и могучий дружинник продолжал рассказывать своему небольшому войску о сложившейся ситуации, а Пашины руки все больше дрожали от страха. Впрочем, абсолютно спокойных на поляне не было. Все шесть десятков сельчан были деморализованы еще до начала боя и никакие рассказы их не воодушевляли.
        Паша был несколько успокоен своим положением в строю, по крайней мере, первый удар будут держать первые две шеренги. Радовало и то, что за спинами ополчения расположился отряд лучников, которые выглядели куда увереннее и опытнее, чем сельчане.
        Из рассказа главнокомандующего Паша выяснил, что задача пехоты была простой, привлечь на себя атаку преступников и выжить до удара конницы. Как именно конница будет воевать в лесу, Павел не понимал. Не очень-то радостно о коннице сообщал и сам командир, сославшись на то, что план составлял Гордолюб. Это было самым интересным из услышанного Павлом, пожалуй, теперь он был уверен в несостоятельности этой военной кампании, отчего его ноги стали подкашиваться.
        Паша не знал, находится ли напротив них настоящее или выдуманное логово разбойников, однако внутренние предчувствия подсказывали ему, что логова там нет, а вот засада есть наверняка.
        На поляне были не все вышедшие на рассвете сельчане, некоторые отряды должны были зайти в тыл, чтобы изловить возможных беглецов или же нанести удар в спину врагу. Битву же планировалось провести именно на этой поляне, однако разбойники не спешили на нее выходить.
        По плану Гордолюба, его отряд, к слову, тот самый, состоявший из «обыкновенных» охотников, должен был заманить врага на удобное для конницы место, эту поляну. Удобным для конницы местом эта поляна не была все равно, хоть и отличалась размерами, но была мала для разгона лошадей. Волнение в рядах ополчения росло, все чаще сельчане оборачивались и взволнованно переговаривались друг с другом.
        Паша же знал о предательстве Гордолюба, потому волновался в разы сильнее. При каждом шорохе в лесу ноги предательски подкашивались, а лоб покрывался потом. Паша ожидал нападения сзади и невидимые стрелы уже не раз пронзили его спину. Фантомные боли то и дело заставляли его дергаться, щеку взял тик, а рука уже плохо лежала на древке, из-за намочившего его пота.
        Однако в лесу было тихо, и отряд стоял в бездействии. Прохлада леса куда-то испарилась, ее место занял палящий полуденный зной. Те, у кого были толстые, набитые паклей куртки, стали их расстегивать, несмотря на запреты. Редкие шлема тоже снимались, а десятники, похоже, уже устали раздавать тумаки, побаиваясь бунта, все-таки крестьян было гораздо больше. Ожидание утомляло хуже лютой битвы, затекали ноги, пот струился по лицу, убегая робкими струйками под рубаху. Теперь древко копья под ладонью казалось пропитанным насквозь. Одни лишь дружинники держались, не снимая обмундирования, через какое-то время, несколько охладившись, их примеру последовали и ополченцы, стараясь храбриться и походить на профессиональных воинов.
        Паша почти поверил в то, что никакого боя не будет, и они просто пойдут обратно в деревню, как вдруг тихие перешептывания сменились зычными криками десятников. С пронзительным свистом в копейщиков летели стрелы, многие и без всякой команды повыше подняли щиты, стараясь укрыться за скудной защитой полностью.
        Враги стреляли с деревьев, стоящих на противоположной стороне поляны. Стрелы вызвали смятение и панику, но лишь первый залп. По всей видимости, стрелков было очень мало, стрелы ударялись о щиты, не пробивая их, многие стрелы и вовсе не долетали, так как были выпущены вслепую, заторможены ветками и листьями леса. Стрелять с деревьев была бы хорошая идея, если бы кроны не были так усеяны листвой, а враг стоял бы ближе.
        Ответного огня ополчение не открыло ввиду отсутствия цели, просто тратить стрелы никто не собирался. Все просто замерли в ожидании, укрывшись за щитами, спинами товарищей. Редкие стрелы все-таки собирали кровавую жатву. Несколько ополченцев упали ранеными, их оттащили в лес, чтобы оказать им там помощь.
        Паша не понимал действий ни одной из сторон конфликта. Ему было не понятно, почему разбойники атаковали с фронта, да еще и таким нелепым образом. Ему было непонятно, почему ополчение не отступит назад, укрываясь от жалящих стрел. Почему не пойдет в наступление, чтобы смять лучников.
        Ответ на первый вопрос стал вскоре ясен. Отряд около трех десятков разбойников, вооруженных топорами и копьями замаячил в тылу. Как по команде вражеские луки умолкли, а из леса показался еще один отряд разбойников, на этот раз более многочисленный, около восьмидесяти человек. Паша видя, что их небольшой отряд оказался зажатым в тиски, судорожно сглотнул слюну и принялся неразборчивым шепотом молиться всем известным ему богам. Молитва сменилась проклятиями, он помянул и Еремея, пославшего его сюда, и хитрого Гордобора, загнавшего всех в ловушку, и Князя, который не догадался послать сюда больше воинов.
        Если бы Павел не абстрагировался от мира в своих молитвах и проклятиях, он бы понял, что командование не пало духом, а ополчение проявило чудеса дисциплины. Копейщики отошли подальше от леса, к центру поляны и выстроились кольцом. Внутри кольца оказались лучники и раненые. Правда, строй превратился в двушереножный, чем сильно понизил свою устойчивость.
        Наконец Павлу удалось вырваться из оцепенения, вернее его оттуда вырвали.
        — Копье в две руки возьми, дубина!  — прямо в ухо заорал десятник, но подзатыльника давать не стал.
        Паша опомнился, и перехватил свое оружие покрепче. По задумке он должен был нанести удар из-за спины впередистоящего товарища. Щит же пока висел на плече. Но чем ближе раздавались вопли разбойников, которые неслись на ополчение неорганизованной гурьбой, тем сильнее Пашу лихорадило. Ему хотелось убежать, но он понимал, что бежать некуда. Стоящим рядом ополченцам, среди которых был и Ян, судя по всему, было не лучше.
        Сзади послышался шум битвы, это разбойники достигли цели. Паша не решался обернуться, так как совсем недалеко был и его час встретить противника. По звукам и ободряющим выкрикам удалось понять, что первая атака разбойников захлебнулась. Ввиду их неорганизованности и отсутствия инстинкта самосохранения они просто напоролись на копья, так и не разрушив хлипкий строй. Это сильно воодушевило ополчение, селяне лишь крепче ухватились за копья.
        — Пригнись!!!  — рядом стоящий воин утянул Пашу вниз.
        Тут же запели стрелы  — стрелял отряд лучников, стоящий в центре кольца. Разбойники падали один за одним, однако их оставалось еще слишком много и они даже не подумали остановиться. Расстояние было слишком незначительным, чтобы лучники успели дать еще залп, или стрелять навесом поверх голов копейщиков. Прозвучала команда встать, шеренги плотнее сжались, готовясь вот-вот столкнуться с врагом.
        Древко дернулось в руках, разбойник успел сделать еще шаг, прежде чем упасть, безвольно выпустив топор. Паша и сам не понял, как он успел навести свое оружие прямо в живот дико ревущему и размахивающему топором бандиту. Жертва чуть не оставила Павла безоружным, утащив за собой копье, но Паша что было сил дернул древко на себя. На лицо брызнула кровь, оставшаяся на наконечнике. Возле уха свистнула стрела и шлепнулась очередному разбойнику прямо между глаз. Лучники получили приказ стрелять, несмотря на опасность нашпиговать стрелами спины союзников. Некоторые ополченцы падали под ударами топоров и копий противника. Строй истощался, показывая бреши. Разбойники, превосходящие ополчение в количестве, неизбежно одерживали верх, пусть и с большими потерями. Кольцо пятилось обратно в лес, туда, где наступал меньший отряд разбойников. По ту сторону кольца сопротивление разбойников было сметено, многие копейщики получили возможность переметнуться на противоположную, проигрывающую сторону кольца. Однако копейщиков неустанно теснили к лесу, количество сельчан неумолимо снижалось.
        В суматохе боя никто не вспомнил о раненых, некоторых все еще переносили внутри кольца, но несколько из беспомощных ополченцев были безжалостно изрублены разбойниками. Ополченцы, видя это, разгорелись жаждой отомстить, однако их запал быстро прогорел. Сказывалась усталость и отсутствие опыта. Однако и разбойники не были машинами, сколь бы ни были они кровожадны и безумны, но вид крови своих товарищей их несколько отрезвил.
        Воины разошлись на несколько метров, чтобы перевести дух. В этот момент Пашу будто осенило, быстро откинув щит за спину, он свободной рукой вынул заветный бутылек с горючей жидкостью. В три приема граната была взведена в боевое положение. Широким размахом Павел швырнул ее в сторону разбойников, в надежде, что они обернутся пеплом в тот же миг.
        Увиденное поразило всех, пожалуй, такого захватывающего зрелища никому из них прежде видеть не приходилось. Яркая вспышка и всепоглощающая волна огня была столь же внезапна, сколь и красива. Вопреки ожиданиям, только красива, но не слишком уж сокрушительна. Около десяти охваченных огнем разбойников катались по земле, пытаясь сбить пламя. Остальные остановились в замешательстве. Это дало ополчению возможность восстановить целостность строя, хоть и не сразу, так как и сами ополченцы были удивлены. Но вот видавшие виды десятники быстро сориентировались.
        Короткая передышка и несколько потрепанная толпа разбойников, которые отчего-то не испугались, а еще больше разозлились, показался Паше неудовлетворительным результатом. Но уже через секунду Паша понял всю значимость своего поступка.
        Не известно, стояла ли конница все это время в засаде, или же они только прибыли к месту битвы, но именно в этот момент, когда разбойники еще не ринулись в новую атаку, раздался вой рожка. Это был сигнал к атаке. Тридцать всадников, в блестящих кольчугах и шлемах, с копьями наперевес вклинились в толпу разбойников. Взвыли умирающие, перекрикивая шум боя, топот копыт и ржание лошадей. Эта спасительная атака воодушевила ополчение, копейщики перестали отступать и перешли в наступление, дав возможность коннице отойти, не увязнув в битве. Казавшаяся несокрушимой толпа разбойников разметалась по поляне, они позорно бежали, ища укрытия в лесу. Многих из них настигли стрелы, других ловили и насаживали на копья.
        Пашу охватила боевая лихорадка, он несся вместе со всеми, грозно потрясая копьем и истошно вопя нечленораздельные слова, которые должны были являться боевым кличем. Казалось, он оставил свой страх где-то далеко в глубинах сознания, а сейчас жаждал крови, жаждал битвы.
        Однако вновь обагрить кровью свое копье ему так и не удалось, он старательно бежал вперед, но разбойники на пути не попадались. Наконец он понял, что может отдалиться от остальных, ярость пропала, пришла усталость, смешанная с радостью победы. Павел позволил себе несколько расслабиться и вернуться на поляну, где остались раненые и резерв.
        Битва была окончена разгромом разбойников, многие из них были взяты в плен. Настало время для подсчета потерь и сбора трофеев. Паша безучастно стоял среди поляны, не решаясь что-либо предпринять, тем временем кто-то собирал оружие или обирал мертвецов. Некоторые искали павших в бою друзей или помогали раненым, чьи стоны летали над поляной. Откуда-то, словно на запах, собралось воронье, оно воронкой кружилось над лесом, не решаясь сесть. Но их карканье давило на уши тем, кто остался в живых. Падальщики же были в предвкушении скорого пира.
        Вдруг Павел вспомнил об убитом им разбойнике, отчего-то захотелось его отыскать. Найти его было не трудно, ведь каждая травинка вокруг упавшего врага отпечаталась в памяти убийцы. От запаха крови, вязкой стеной стоявшем над поляной, Пашу мутило. Мертвеца пришлось повернуть, чтобы лучше его увидеть, зачем это было нужно, в тот момент Паша не знал. Оказалось, что разбойник еще жив, судорожно дернув руками, он схватился за распоротый живот, откуда на землю выпало кровавое месиво из кишок и прочих внутренностей. Паша едва сдержал рвоту, вонь усилилась, а зрелище было совсем не приятным. Разбойник остекленевшими глазами смотрел в небеса, а руки остались лежать, над кровавой раной. Будто мертвец не хотел никого смутить своим видом, будто еще был способен себя излечить, вернуть утерянное внутрь. Пятясь назад, Павел чуть не упал, споткнулся об еще один труп, на этот раз труп ополченца.
        Доселе красивая, полная мирной лесной жизни поляна, цветущая и благоухающая, сейчас наполнилась новыми красками. Казалось, над ней померк небесный свет, а небо стало серым. Около сотни убитых и раненых лежали тут, среди цветов и примятой травы. Ветер разносил в округе печальную песню  — стоны раненых, уходящих в последний путь. Казалось, им вторит лес, едва слышным шелестом листьев, редкими криками птиц.
        Ополчение потеряло убитыми не менее двух десятков, а это почти четверть от вышедших на поляну деревенских защитников. Среди убитых было и два дружинника. Этих с особой скорбью и почтением уложили в подкаченную из деревни повозку их боевые товарищи. Остальных умерших тоже разложили по повозкам.
        Возвращались разведчики, лагерь разбойников был обнаружен, никакого сопротивления в нем не оказали, так как охранялся он ранеными и калеками. Все здоровые лесные бандиты были убиты и пленены в результате битвы.
        Отряд Гордолюба исчез бесследно. Взятые в плен разбойники охотно рассказывали о сговоре с ним и его сегодняшнем предательстве. Как оказалось, Гордолюб привел ополчение на поляну, хотя разбойники изначально не собирались давать бой. Но сын старосты заверил их, что ополчение пришло в малом количестве, и истребить его не составит труда. Как стало понятно, Гордолюб вел двойную игру. Когда разбойники вышли на бой, он обещал придти на помощь со своим отрядом, но вместо этого, украв часть разбойничьей казны, скрылся. Таким образом, он столкнул две стороны, чтобы те понесли жестокие потери. Все это было выяснено уже позже, когда ополчение вернулось в деревню. Пускаться в погоню было поздно.
        Плачем и стонами сопровождалось возвращение. Новоиспеченные вдовы рвали на себе волосы, ведь без главы семьи они были обречены на бедность. У некоторых погибли не только мужья, но и сыновья, которые могли бы взять на себя хозяйство. Жалованье погибших было отдано их семьям, но это было слабым утешением.
        Впрочем, ополчение вернулось с победой, какой бы она ни была горькой, но победой. А победа обернулась захватом казны разбойников, их оружия и припасов. Разбойники долго кутили на дорогах и успели скопить немалые богатства для подобной банды. Часть трофеев уехало в столицу с дружинниками, другая часть была взята старостой, что-то досталось и обыкновенным ратникам. Свою награду получил и Паша. Он сам не знал, насколько это много или мало, но явно ощущал, что две серебряных монеты, боевой топор и меховой доспех никак ему не заменит потраченных в ужасе битвы нервов. Хотелось вернуть время назад, чтобы избежать всего этого, пожалуй, от самого начала удивительного путешествия.
        Хоть он и зарекся пить, однако сейчас испытывал острое желание напиться до беспамятства. В борьбе с этим желанием он принялся отжиматься от пола, пока не подкосились руки. Тогда он лег на свой трофейный доспех, и, тяжело дыша, уставился в небо. Легкие облака и синяя безмятежность неба сменялась образами из воспоминаний. Теперь казалось, что битва закончилась в доли секунды, но каждый ее миг стоял перед глазами, не желая покидать Пашиных мыслей.
        Двор старосты гудел голосами, кто-то продолжал делить добычу, громко бранясь, кто-то не менее громко горевал по убитым. Пленным разбойникам разрешили похоронить своих собратьев, многие сельчане были против этого, что стало еще одной причиной для брани.
        Созерцание небес прервал невесть откуда взявшийся волхв.
        — Вставай, собирай вещи, и пойдем.
        — Куда?  — безучастно, просто для отмашки, уточнил Паша.
        — Ко мне,  — улыбаясь, ответил волхв,  — будем считать, что у старосты ты не прижился.
        Как выяснилось, Далигор не верил до последнего в подлый поступок сына. И если не винил во всем Пашу, то по крайней мере относиться к нему с доброжелательностью не собирался. Ведь именно с его появлением началась вся эта история с разбойниками. И хоть сговор Гордолюба и злодеев с большой дороги имел куда более глубокие корни, отцовское чувство искало виноватых где угодно, но только не в сыне.
        Сейчас, когда сын старосты был разоблачен, вся деревня шумела разговорами об этом. Выяснялись новые факты, которые ранее пугливые языки страшились обнародовать. Вот уже и молва о внезапном почернении бороды перестала быть какой-то нелепицей, мол, как борода почернела, так и разбойники появились, да грабить стали с большим размахом. Ходили и другие сплетни о причастности к разбойникам не только Гордолюба и его отряда, но и других семей, которые теперь делают невинный вид. Такие сплетни пускали в основном бедняки из зависти к более работящим сельчанам.
        Следом за похоронами и днями траура в деревне запланировали празднования по поводу победы, принесшей спокойствие на дорогах и пополнение в сельскую казну. И, что важнее, безопасность на дорогах сулила увеличение объемов торговли, которые в последнее время сильно снизились.
        Все это Паша выслушал из разговоров во дворе Далигора, пока собирал свои вещи. Лишь он собрался уйти, весь увешанный своими трофеями, как его окликнули:
        — Паша, постой!
        Это был Ян, он также как и Павел был увешан своими трофеями.
        — Представляешь, я решил уйти от старосты,  — восторженно тарахтел он, лучась счастьем,  — Теперь вот не знаю куда податься, думаю в город уйти, не хочу обратно домой.
        — Молодец. А что в городе, чем там станешь заниматься?  — Паша интересовался без особого оживления, просто из вежливости.
        — В городе много работы, что-нибудь да найду. А ты, ты тоже не станешь оставаться у старосты?  — поинтересовался Ян в свою очередь.
        — Я… Я обратно, к Еремею пойду. Там своя работа.
        — Понятно. И не боишься ты его?
        — А чего его бояться?
        — Ну как же, его все немного страшатся, да и я, если честно. А вдруг наколдует чего, если разозлится?
        — Ну, не знаю, я за ним такого не замечал,  — Паша лукавил, но и сам не хотел этого признать.
        Еще немного поболтав, они решили выйти со двора вместе. Паша планировал найти волхва, чтобы вместе с ним пойти в дом, однако старика нигде не было видно.
        Щуря глаза на клонящееся к горизонту солнце, они с Яном шагали по пыльной деревенской улице. В деревне было необыкновенно шумно, но звуки разнились от смеха до плача. Не обращая внимания на разноголосый шум деревни, они незаметно подошли к дому волхва.
        Там они и попрощались, пожелав друг другу удачи. Но Ян не прошел и десятка шагов, когда его окликнул Еремей, предложив остаться на ужин.
        — Темнеет, а ночью на улице делать нечего, у меня заночуешь,  — практически приказным тоном сказал волхв.
        И Ян не посмел ослушаться и отказаться от приглашения. Паша обрадовался такому повороту событий, он был бы совсем не против, если бы Ян остался больше, чем на ночь. За тот короткий промежуток времени их знакомства, они успели подружиться, а в бою держались рядом. Ян был неплохим парнем, к тому же Паше нужен был товарищ одной с ним возрастной категории, все-таки так было проще знакомиться с этим миром.
        Что думал по этому поводу Ян, было неизвестно, все-таки у него были какие-то планы, к тому же он попросту боялся волхва, чего и не пытался скрыть. Паша принялся убеждать его, что ничего страшного в том доме не происходит, а Еремей  — добрейшей души человек. Но войдя в дом, Ян низко поклонился и, не скрывая одолевшей его робости, с запинками поприветствовал присутствующих в доме.
        На стол уже было накрыто, отложив свои вещи в сторону, Паша и Ян заняли свое место и обнажили ложки. Во время приема пищи волхв и Белогор рассуждали о сложившейся в деревне ситуации. Авторитет старосты сильно пошатнулся, к тому же часть дел, которой занимался его сын, осталась без руководства. Чтобы задобрить сельчан, Далигор собирался устраивать большие гуляния. На эти гуляния он выделил деньги из собственных запасов.
        — А откуда у него столько денег и дом такой большой?  — вмешался с вопросом Павел.
        — Его дед участвовал в войне с нечистью, что стараниями Кощея расплодилась в те времена. Тяжелое было время, тяжелая была и война. Кощея тогда удалось изгнать, а богатства его крепости достались победителям, которых в живых осталось совсем немного. Тогда дед Далигора и привез сюда свое золото и основал тут эту деревню. И я с тех времен здесь поселился. Далигору все досталось в наследство. А ведь у него всего один сын был, не знаю, кому он все отдаст.
        — Стой, ты поселился здесь во времена деда Далигора?  — недоуменно переспросил Паша.  — Сколько же тебе лет?
        Паша не поверил волхву лишь на миг, пока не пришло осознание места, где он находился. Но возраст узнать хотелось хотя бы просто из любопытства.
        — Много и мало одновременно… Триста шестьдесят семь зим я пережил,  — глядя сквозь Пашу, будто увязая в пучине пережитых лет, ответил волхв.
        Из дальнейшего разговора Паша узнал, что на картине, которую он видел в кабинете Далигора, изображена решающая битва, в которой и решился исход войны, принесшей Далигору богатство.
        Также Еремей объяснил ему, что Кощей это посланник некоего Чернобога, могущественный колдун и воин, не знающий страха и усталости, да еще и бессмертный в придачу. В общем, соперник серьезный. И нападки этого самого Кощея случались редко, но всегда оставляли за собой смерть и разрушения на долгие годы.
        На вопрос, как же убить Кощея, волхв погладил голову и, вздохнув, ответил:
        — Не знаю, многие пытались, но никому еще не удалось убить того, кто и без того мертв.
        — Ничего не понимаю,  — вопросы рождались в голове с невероятной скоростью, настолько быстро, что Паша не мог выбрать лучший.
        Волхв с интересом слушающей молодежи рассказал о том, что мир совсем не прост. Будто есть не только та земля, по которой ходят люди, но есть и та, куда попадают умершие. Вот именно из этого места и происходил Кощей, таким образом, жизнь его оставалась там, а в мир живых попадала лишь часть какой-то силы. Так же волхв помянул неких богов, заметив, что дуб, подле которого любил вздремнуть Павел, не что иное, как святилище Перуна. Паша хотел смеяться со всей этой нелепицы, но каждый раз вовремя осекал смех, вспоминая, где находится. Вопросы, впрочем, решил более не задавать.
        Ужин был окончен, волхв удалился подготовить баню для помывки, остальные же вели беседу за ароматным чаем. Теперь в роли рассказчика выступил Белогор. Он описал последнюю войну с нечистью с несколько иной стороны, которая казалась бы ближе обыкновенному воину. Рассказал, как тогда они познакомились с Еремеем. Паша даже не удивился, что Белогору двести с лишним лет. Слушать его молодежи понравилось больше, рассказы были наполнены жизнью, а не высокими материями и размышлениями о мироздании. К тому же, учитывая Пашино неприятие здешней модели мира, Белогор был куда конкретнее, и если вызывал смех, то только удачными шутками.
        Магу Ивану же было больше четырехсот лет, он также принимал участие в боевых походах вместе с Белогором и волхвом Еремеем. Сейчас же все они постарели, Белогор стал кузнецом, торговал оружием. Все это тяготило его, как он говорил, но помогало скоротать время и, к тому же, приносило доход. На вопрос о странном долголетии, Белогор пояснил, что этим он обязан дружбе с Еремеем и Иваном, остальные же люди так долго не живут. Это несколько успокоило Пашу, потому что мысль о том, что Любаве и Яну может быть за сотню, его сильно обеспокоила.
        Если волхв не указывал причин, по которым он собирал молодежь в своем доме, то Белогор напрямую заявил, что в последнее время стало слишком неспокойно, и необходимость передать знания стала сейчас основной задачей.
        Без длительных вступлений он скорее оповестил Пашу и Яна, что они становятся его учениками, чем предложил им это. И если к Яну Белогор претензий не предъявлял, то Пашу раскритиковал, обратив внимание на хилость тела, не видевшего тяжелых физических нагрузок.
        Нельзя сказать, что это обидело Пашу, скорее наоборот. Но вот усмешка Любавы действительно задела его, а ее заинтересованный взгляд, сосредоточенный на Яне и вовсе пробудил злобу. Теперь он не знал, на кого ему обижаться, на себя, на них или на жизнь в целом. Виновными он видел всех. Поникши, он сидел, не слушая дальнейшего разговора. Белогор же продолжал объяснять, какие беды могут их ожидать.
        Около четырех сотен лет далеко на юге шли войны, как между людьми, так и между богами. Новый бог становился все влиятельнее, все новые народы начинали поклоняться ему. Старые боги, имевшие власть на тех землях почти утратили все свои силы, и никакой угрозы для пришлого божества не представляли. Теперь народы собирались под знаменем нового божества, чтобы покорить и север. Нетрудно догадаться, что однажды они доберутся и до княжеских земель.
        — Тут есть свои боги, там свои, да еще и новый бог какой-то. Но кто тогда создавал мир, кто создает этих богов?  — Паша решился задать вопрос, перебив Белогора,  — Вот ты говоришь, будто царство мертвых за рекой Смородиной, что там Чернобог обитает. А как же Аид, в котором течет Стикс? Олимп с его богами, Зевс там, или Юпитер, все одно…
        Белогор с удивлением посмотрел на Пашу.
        — И откуда ты все это знаешь?
        — Не важно, мне интересно, кто создал все сущее, и богов и реки и царства мертвых?
        Паша самодовольно хлебал чай, понимая, что поставил собеседника в тупик. Белогор же глубоко задумался, будто стараясь что-то вспомнить.
        — Мы почитаем, как созидателя всего сущего, Рода. Но другие народы верят в иных созидателей, которые оставили здесь своих детей  — богов. А потому нельзя точно сказать, кто же создал твердь, боги лишь меняют ее по своим желаниям и возможностям, но ни один из них не создавал мира первым,  — Белогор замялся, будто сам не верил, своим словам, будто боялся быть наказанным за богохульство или сомнения в могущественности своих богов.
        — Понятно,  — Паша умолк, но лишь на секунду, готовя новый вопрос,  — А что если вы поклоняетесь одним и тем же богам, просто называете их по-разному?
        — Нет,  — решительно отрезал Белогор,  — мы не раз вступали в бой под разными началами и гибли, пока боги упивались нашей верой, нашей кровью. Они жадно старались захватить как можно больше душ…
        — Я вижу, ты не особо любишь богов.
        Белогор вновь осекся, взгляд его блуждал по комнате, упираясь в стены. Показалось, будто он и вовсе не станет отвечать на вопрос.
        — Боги  — родители войн. Тот шаткий мир, который удается установить, результат человеческих усилий и жертв, а не богов. Это мы устали гибнуть, а не они. Это наша кровь льется на землю и для нас война не всегда похожа на развлечение. Еремей твердит мне, что я чего-то не понимаю, что я прожил две сотни лет и не обрел и толики мудрости. Однако я видел столько напрасных жертв, что уже не верю в добродетель богов, каких бы то ни было. Ни новых, ни старых, ни белых, ни черных. Никаких! И если я еще могу смириться с богами, что поставлены на властвование над моею родной землей до моего рождения, а им уже хватило жертв, то нового, столь жадного, я принять не смогу, и лишь поэтому я встаю на тропу войны. Но за что мне любить богов, саму их суть? Нет, Паша, я не почитаю богов, как полагает доброму сыну своей земли, за что я и порицаем даже моими друзьями, однако, вряд ли кто-то сможет убедить меня в том, что я не прав.
        Речь Белогора была преисполнена чувств, лицо к концу речи утратило краски ярости, но тем не менее грудь продолжала глубоко вздыматься, а глаза пылать гневом и решимостью.
        Как бы это ни было странно, но Паша не испугался такого настроя Белогора, чего нельзя сказать о Любаве и Яне, эти двое, казалось, желали вжаться в стол.
        Теперь Паша задумался сам, так и не прокомментировав слова Белогора. Впервые за последние дни он обнаружил себя полностью расслабленным и уверенным в себе. Теперь, попивая чай, у него было время подумать о мире, в который он попал и о своем месте в нем. Ему было абсолютно непонятно, почему здешние божества имели столь схожие имена с теми, что он слышал на уроках истории, но многое другое никак не сходилось. К однозначным выводам придти не удалось, слишком мало было информации в Пашином распоряжении.
        «Мне предлагается бороться здесь с верой во Христа?»: задался он вопросом, допивая чай. Ответ пришел сам по себе, как будто извне в голову стукнула мысль: «Да».
        Паша не мог назвать себя верующим, также он не мог назвать себя атеистом. Ему хотелось верить в то, что бог есть, что он видит и слышит людей. Но он прекрасно понимал, что религия, со всей глупостью ее обрядов, сторонников и служителей, извалявших суть веры в мерзких отходах своих неутолимых потребностей, никак не соприкасается с самим божеством.
        Он не любил посещать церковь, где могли найти приют лишь изувеченные слепой верой люди, что были готовы растерзать каждого, кому их же бог дал возможность размышлять, изучать мир и видеть чуть больше, чем принято у них.
        Его смущали священники, увешанные крестами из золота, твердящие о скромности жития. Скромно приезжая на работу на джипе дорогой модели, такой священник олицетворял собой истинное предназначение религии. И ездят они именно на работу.
        И только сейчас Павел понял, что божество в этом виновно ровно настолько, насколько и человек. Если божеству нет дела, как его имя используется человеком, то уж и ему, Паше, тоже нет никакого дела до этого бога. А значит, нет ничего постыдного в том, чтобы встать против него.
        Как раз в момент последнего умозаключения волхв вернулся в помещение. Дальнейшего Паша никак не ожидал. Он уже бывал в бане, но не до конца понимал, как происходит процесс общей помывки. А помывка была действительно общей.
        Без какого-либо стеснения все пять человек абсолютно голыми зашли в баню и принялись мыться. Нетрудно представить, что произошло с Пашей, узревшим нагую Любаву. Раскрасневшись, он отвернулся, но необратимая сила заставляла его оборачиваться вновь и вновь. И хоть его пыл слегка поубавили непривычные для женских ног волосы, Любава все равно оставалась крайне желанной. Остальные, казалось, не чувствовали никакого возбуждения, хотя Паша заметил, как Ян посматривает на девушку.
        Смирившись с происходящим, Паша решил быстрее закончить процесс омовения. Наскоро натершись и неуклюже облив себя из ушата водой, он пулей выбежал в предбанник. Так же быстро оделся и вышел на улицу. Никто не заметил его странного поведения, однако Павлу все равно было не по себе.
        Волхв определил Паше и Яну место проживания в той самой комнате, где недавно странник очнулся после стычки с разбойниками на рынке. Их вещи, трофейное оружие и доспехи расположились в шкафу у стены. Белогор не стал забирать ранее подаренное копье, хоть и сказал, что в ближайшее время оно не пригодится, так как тренироваться они будут деревянным оружием.
        С утра, как и было оговорено вечером, Паша и Ян приступили к тренировкам. Суть заключалась в выполнении физических упражнений вкупе с постоянно появляющейся работой по хозяйству. И без того замученный Паша был окончательно добит двухчасовым размахиванием тяжеленным деревянным мечом. Причем удар он выполнял всегда одинаковый, как и сказал Белогор. Любава же в это время изучала грамоту с волхвом. Ян, как оказалось, умел и писать и читать, имел представление о математике и географии. Он происходил из богатой семьи, которая вмиг разорилась в результате набега кочевников. Тогда им пришлось искать счастья подле столицы княжества, где было безопаснее, но уже не так роскошно. Теперь у Яна было неполное образование, пустые карманы, но необоримая воля вернуть семье доброе имя и богатство. Правда, путь Ян выбрал странный  — стать воином. Зато выполнению этой задачи он подходил с особым усердием.
        С каждым взмахом меча Паша приговаривал сам про себя ободряющие фразы, иногда поглядывал на Яна, который, казалось, не чувствует усталости вообще. Сильно помогало устоять на ногах и не бросить все к чертям наличие желания стать сильнее, приобщиться к воинской культуре.
        Раньше он никогда не стремился иметь красивое рельефное тело с буграми мышц, точнее, ему всегда хотелось такое тело, но перебороть лень он не мог. Но теперь, когда его жизнь несколько раз оказалась под угрозой и его спасала лишь невероятная удача, Паша принял твердое решение  — пройти сквозь стену лени и научиться себя защищать.
        После обеда и короткого отдыха учебное место менялось. Паша приходил в дом, где он и Любава обучались у Еремея колдовству. Ян же неустанно продолжал заниматься с Белогором, который обучал его не только бою с оружием, но и кузнечному делу. Рассказывал о видах оружия, способах заточки и ухода за оной. Таким образом, Паша еще в первый день понял, что их готовят быть одной командой с выделенными обязанностями, в какой-то момент Паша начал ощущать себя героем компьютерной игры на начальных уровнях.
        Если Любаву волхв обучал знахарству, изготовлению зелий и мазей, изучению трав, пока Ян и Паша размахивали деревянными палками во дворе, то Яна не обучали колдовству вообще. Паша же был золотой серединой и был обязан впитать в себя все знания разом.
        По первому дню можно было с уверенностью сказать, что Паша плохо справлялся со своей задачей, так как материал усваивал плохо. Непослушное тело не желало правильно исполнять приемы, а затуманенный разум запоминать слова волхва. За первую неделю обучения Павел практически не сдвинулся с места в плане усвоения наук.
        Волхв тщетно рассказывал ему о травах, Паша попросту не запоминал, будто специально путая чертополох с беленой, что практически невозможно. Не запоминал он и стишки наговоров, не запоминал богов, к которым следовало обращаться. Виной тому была несобранность Паши, непривычный стиль обучения  — без конспектов, без учебников. С утра Павел просыпался полным желания обучиться хоть чему-то, но выматывался с деревянной палкой, натершей ему огромные кровавые мозоли на руках. И уже после этого мозг не собирался думать. К тому же большая часть слов волхва пропускалась через призму скептицизма, от которого Павел все еще не мог избавиться.
        — Если ты не веришь в силу заклятий, то ты никогда не сможешь их использовать,  — твердил волхв, пытаясь обучить нерадивого ученика очередному наговору, который усыплял бдительность врагов,  — Ты должен не только правильно произнести слова и сделать жесты, в первую очередь ты должен понимать, чего именно ты хочешь добиться.
        Паша лишь кивал головой, безуспешно пытаясь околдовать Яна, который в это время упражнялся со специальным чучелом, которое крутилось в трех местах норовя стукнуть упражняющегося.
        Поначалу в такие моменты Паша бросал все, опускал руки и прекращал любые попытки сделать то, что требует наставник. Но сегодня, на третьем дне второй недели обучения, его охватила ярость. Его плечи и ноги саднили, будучи избитыми тем самым чучелом, с которым так ловко обращался Ян. Ему стало обидно, что вчера Любава с легкостью околдовала и без того нелепо прыгающего вокруг тренажера Пашу. Ему стало обидно, что у этих двух все выходит с такой легкостью, будто они были рождены для этого. А ведь это он, а не они, тот самый представитель цивилизованного мира, где природные процессы объясняются научно, а не байками о богах. Это он умеет печатать на компьютере и водить машину, играть в футбол и открывать пластиковые бутылки. Это он не боится сесть в вагон метро без криков об адском чудище, это он может без всяких заклинаний позвонить человеку на другом конце планеты. Но вот тут он бессилен.
        В отчаянии он четко представил, как чучело избивает вставшего колом Яна, и тут же произнес заклинание-четверостишие, проводя, как учил волхв, выставленной вперед ладонью слева направо.
        Почему-то паша ожидал привычной картины, а именно картины запечатлевшей очередную неудачу. Разум вмиг утерял веру в то, что все получится. И действительно, Ян продолжал отражать удары, чучела, раскручивая его еще сильнее.
        — И что?! Вот, я поверил, я представил, я сказал, сделал и ничего! Ни-че-го!  — будто обвиняя волхва, взорвался Паша,  — Все, я устал.
        Развернувшись, Паша удалился в дом, чтобы вернуться к единственному делу, что у него получалось неплохо. А именно чистке до блеска оружия, которое Белогор поручил привести в товарный вид. Где он взял все эти железки, было непонятно, на многих лезвиях плямами растекалась ржавчина, запекшаяся кровь и земля. Многие клинки были сплошь покрыты зазубринами и сколами. Оружие явно было трофейным, однако его забыли очистить сразу, и теперь это вызывало трудности, с которыми Павел и боролся.
        Работа была нудной, однако Паша находил в ней успокоение. Он мог обдумать все свои неудачи, их причины и последствия. Теперь ко всем неудачам добавилась и ревность, он наконец-то понял, что бесповоротно влюблен в Любаву. Она же к нему внимания не проявляла, чего нельзя сказать о Яне. Беззаботный друг Паши, казалось, совсем не понимал, что происходит и от чего его товарищ бывает так раздражен. Ян списывал это на неудачи в учебе, по-дружески хлопал по ноющему плечу и говорил, что все получится. А ведь именно эта влюбленность, перерастающая во всепоглощающую страсть и желание, так мешала обучению. Ежеминутно Паша думал о Любаве, украдкой разглядывал ее, если она была рядом. Закрывал глаза и представлял, будто перебирает ее золотистые волосы в пальцах, представлял, будто вот, она, прижалась к его плечу и боль тренировок мигом уходит, а они просто так сидят. Молча. Паша не представлял себе плотских утех с возлюбленной, по крайней мере, чаще он представлял себе такие незатейливые и непорочные отношения.
        Каждый раз, когда он пытался заговорить с ней, воздух запирал легкие и слова комками выскакивали наружу, образуя дикую нелепицу из отдельных букв. А ведь ему было что рассказать, но беспомощность, обуявшая Павла, не давала ему просто собраться с силами и объясниться. Пусть сквозь презрение, равнодушие или обыкновенное непонимание, но объясниться. Просто сказать несколько слов, до боли простых, но таких тяжелых. Вес их давил на него, тянул вниз, но стоило бы их произнести, как с плеч свалилась бы непосильная ноша. Так он считал. Даже знал, но по-прежнему не находил в себе сил освободиться.
        Он проклинал тот день, когда они с Блудом зашли в ту корчму, когда Паша увидел впервые ту, которой суждено было стать объектом радости и горя, страданий и благоговения застенчивого пришельца из иного мира.
        Теперь же неудачи в обучении лишь сильнее отталкивали Любаву от Паши в пользу смелого и сильного Яна. Девушки выбирают лучших, по крайней мере, именно так думал Паша, наблюдая происходящее.
        Лезвие, которое Паша усиленно тер последний час, наконец-то заблистало во всей своей красе. Это был длинный прямой меч с широким долом, который заметно его облегчал, сохраняя прочность. Лезвие уходило в рукоять, обвитую кожаным ремешком коричневого цвета. Навершие представляло собой шар с выдавленным с двух сторон изображением солнца, которое безучастно наблюдало оттуда за миром. Навскидку меч весил не более килограмма, в длину вряд ли был больше метра. Невольно залюбовавшись блеском оружия на солнце, Паша не заметил присутствия в комнате Белогора.
        — Нравится?  — спросил тот у Паши, кивая на меч,  — Дайка мне, взгляну.
        Паша передал ему меч. Наставник несколько раз взмахнул орудием, внимательно осмотрел лезвие и, довольно цокая языком, передал его Паше.
        — Хороший меч,  — Белогор замолчал, будто ожидая, что Паша сам объяснит, чем хорош этот меч.
        — Да…  — Паша смог лишь согласиться.
        — Забирай его себе, теперь это твой меч, им сражался славный воин,  — тут Белогор на секунду задумался и отвел взгляд влево,  — Его звали… Ярун, сила и доблесть ни на миг не покидали его, а теперь они перешли в его меч.
        Белогор улыбнулся Паше и положил ему руку на плечо, присев рядом. Отчего-то Павлу показалось, что эта история, о доблестном воине с именем Ярун, является чистейшей выдумкой, но решил об этом не спрашивать. Может так принято, каждый меч окружить хоть какой-то легендой.
        — А ножны сейчас к нему найдем, прежние с владельцем, должно быть, ушли,  — Белогор продолжал посмеиваться, будто история про Яруна, та еще юмореска.
        Паша почему-то не знал, рад ли он, что прямо сейчас получил в дар еще и меч. Меч дорогое оружие, далеко не каждый мог его себе позволить, даже если сталь низкого качества. Проще вооружить воина топором и сулицей, чем мечом. Меч  — как статус, если ты его на себя надел, значит, ты умеешь им пользоваться, и имеешь на него деньги. А Паша не умел и не имел, оттого и побаивался своего нового имущества.
        Тем временем Белогор выудил кожаные ножны из тюка, на вид они соответствовали размерам меча, к тому же прекрасно подходили к цвету рукояти. Паша вынырнул из собственных мыслей и принял в руки подарок.
        Холодная сталь клинка легла в ладонь как-то иначе, ведь теперь она принадлежала ему. Вспоминались чувства, которые он испытывал, когда нес навершие копья в сумке, тогда он ощущал себя ребенком, которому дали побаловаться с серьезной игрушкой. Теперь чувства усилились, ведь игрушка была еще серьезнее. Однако, как только он повесил меч на перевязь, пришли другие воспоминания. Секунду назад лучащиеся радостью глаза вдруг померкли, будто наяву он вновь увидел убиенного им разбойника. И даже вонь сотни мертвых тел вновь ударила в нос. Пашу часто донимали воспоминания о недавней битве на лесной поляне, нередко он просыпался от дурных снов, переходящих в ужасные кошмары. Лишь погружаясь в работу над собой или мысли о Любаве ему удавалось заглушить неприятные воспоминания. Он твердил себе, что прошло слишком мало времени, что бы удалось позабыть подобное, и, пожалуй, это было правдой.
        Перевязь крепилась к ремню, который он приобрел на заработанные ратным трудом деньги. Он так же несколько обновил гардероб, купив себе еще пару штанов и тунику с менее свободной рубахой. Наконец-то он догадался самолично пришить к штанам карманы, так как навесные мешочки и рубаха не до конца его устраивали. К этому его поступку отнеслись холодно, тем более, что многим не было чего прятать в таких карманах.
        На свои покупки Павел истратил половину своих монет, вторую половину забрал волхв, объяснив это словами: «житие требует злата». Несколько монет все же удалось сохранить, но купить на них что-либо существенное определенно бы не вышло.
        — Спасибо,  — не прекращая пристраивать меч на бедре, поблагодарил наставника Павел.
        Белогор улыбнулся, и, окинув взглядом кучу разномастного оружия, которое просто валялось в куче на полу в сарае, произнес:
        — А ведь ты проделал немалую работу, значит, и меч ты заработал, правильно?  — Белогор встал с лавки, и двинулся к выходу,  — Хватит тут сидеть уже, выходи, будем заниматься.
        В отличие от волхва, Белогор лояльно относился к обоим ученикам, находя в каждом черты, которые можно выделить в пример. Если у Паши не выходило быстро и ловко управляться с оружием, то Белогор заострял внимание на осторожности и осмотрительности Павла, упрекая Яна в излишней горячности. Ко всем неудачам Паши он относился снисходительно, понимая, что за короткий срок нельзя достичь видимых результатов. Однако его требования к старательности от этого не уменьшалась, и каждый раз, все без исключения мышцы на Пашином теле жалобно стонали уже к середине тренировки.
        Еремей же напротив, постоянно ругал Пашу, чем еще больше загонял того в тупик. Зато Любаву он боготворил, постоянно нахваливал ее и возвеличивал ее роль, он не просто ставил ее в пример, он открыто говорил, что Паше подобных результатов мозговой деятельности ни за что не достичь. Что Пашу обижало, пожалуй, больше всего. Хотя бы потому, что древний человек в его понимании никак не может быть умнее, чем он, представитель цивилизованного мира. Однако зависти к способностям Любавы Паша так и не испытал, а оттого и соревновательного процесса не выходило, чего, вероятно, желал Еремей.
        В минуты неудач своего ученика, волхв постоянно сетовал на Пашину никчемность, винил его в полном и абсолютном отсутствии способностей и желания чему-то научиться. Волхв тщетно пытался заставить Пашу занять колдовских сил у богов, хоть это и был прямой путь к волшебству, если чародей не имеет сил собственных, либо же их недостаточно. Павел же упорно не желал обращаться ни к каким богам, помня из слов самого же волхва, что ничто не достается в дар, тем более от богов. Борьба в этой замкнутой цепи между учеником и учителем продолжалась на протяжении всего периода обучения. К тому же, для такого займа силы у богов требовались жертвоприношения, ритуальные танцы и прочие непотребства. Паша никак не мог смириться с мыслью о заклании беспомощных и невинных котят, кур или гусей. Никак не мог вообразить, что станет ни с того ни с сего, плясать, словно больной Паркинсоном человек, выкрикивая при этом нечленораздельные вопли.
        Единственный бог, не требовавший никаких подношений, свой дар Павлу уже преподнес. Правда, как бы Павел не старался, а извлечь новую молнию, или хоть бы искорку, из осколка копья не удавалось. Обратиться же к этому самому Перуну, как и к остальным, юный волшебник не решался. Становиться слугой богов не хотелось, и, чем расплывчатей объяснял Еремей о последствиях займа у богов, тем меньше хотелось занимать. Все-таки Паша вырос в эпоху лжи, и простыми методами затянуть его в кабалу было труднее, чем ту же Любаву.
        Так и проходила учеба, уже на второй неделе Еремей опустил руки и перестал добиваться от Павла понимания чего-либо, зато уделял куда больше времени Любаве. Все это еще больше отбивало в его ученике желание постигать науку, порой, терялась не только цель обучения, но и жизни в целом.
        Нельзя было назвать Пашу глупым, он, сидя за чисткой оружия, мог вспомнить названия растений, зелий, содержание заклятий и их предназначение, но все знания улетучивались под испытующим взглядом волхва.
        И вот сейчас, когда полученный меч приятно тяготил пояс, а радость от обладания таким оружием на миг затмила давящие мысли, коими полнилась голова последнее врем, Павел вновь обрел уверенность. Ту самую, которая не позволила плюнуть на все и напиться после битвы с разбойниками. Почти мгновенно в голову пришла мысль, что учиться можно и по книгам, раз уж он умеет читать. А он видел у Еремея книги, наверняка хоть одна из них, да содержит информацию о таинствах колдовства.
        К тому же он решил сейчас же попытаться применить недавно выученное заклятие рассеянности. Вот только целью он избрал Любаву, а не Яна.
        План был предельно прост, Любава находилась во дворе и разбирала корзину трав для просушки. Эту корзину они собрали на местных болотах, взамен трав болоту были отданы Пашины кроссовки, впрочем, невольно. Теперь вместо кроссовок Пашины ноги укрывали достаточно удобные кожаные сапоги с широким, мягким верхом и округлыми носами. К слову, эти самые сапоги стоили половину из тех денег, что Паша истратил, и до обретения меча, являлись самым дорогостоящим предметом на носителе.
        С помощью заклятья он собирался отвлечь девушку и украсть несколько крупных, уже отсортированных, пучков трав, тем самым и позабавившись, и проверив свои силы. Волшебник сосредоточился. Раньше поверить в успех колдовства ему мешало то, что он отрицал возможность всего сверхъестественного. Но уже столько раз он наблюдал чудеса, столько раз становился не только свидетелем, но и пострадавшим от этих чудес, что в вере уже не нуждался, теперь он знал о существовании иных границ мира, чем он видел их раньше. Тогда он повторил четверостишие, выученное ранее, махнул рукой и, полный уверенности, двинулся к Любаве.
        Никаких видимых изменений в ее работе не наблюдалось, она все так же вытягивала травы из корзины и раскладывала их по кучкам. Убедившись, что его движения не привлекают внимания, он спокойно забрал с лавочки два приглянувшихся пучка. Любава была в каком-то полуметре от него, нестерпимое желание коснуться ее, такой близкой, и, казалось, беззащитной, одолевало Пашу. Но он держался, как мог, и лишь, как заправский маньяк, вдохнул запах ее волос. Понять, чем именно они пахли, он не смог, зато мог с уверенностью сказать, что это был лучший аромат, что ему доводилось вдыхать, и никакие церковные фимиамы или же духи известных марок, не смогли бы заменить его. Боясь, что действие заклинания вот-вот прекратится, Паша поспешно ретировался, оставив пучки трав неподалеку.
        Как только он, довольный собой, скрылся за углом, Любава подняла голову. Улыбаясь, она подняла оставленные Пашей пучки трав, вернув их на место. Однако виновник пропажи этого так и не увидел.
        Осчастливленный удачей, Паша пришел к месту тренировок с Белогором. Ян был как всегда на месте. Он разминался, тыкая тяжелой импровизацией копья в соломенное чучело. Паша все никак не мог привыкнуть к тому, что деревянное оружие отчего-то тяжелее, чем стальные оригиналы.
        За предыдущие дни его не раз отправляли в деревню по поручениям Еремея, заодно и ознакомиться с местным укладом и бытом. Он даже несколько раз заходил в местную корчму, которую содержал старик Доброглав. Заведение не было таким шумным, как городское, но было таким же темным и проспиртованным. Посетители в основном были обыкновенными путниками, но имелась и небольшая горстка завсегдатаев. С одним из них Паша уже имел знакомство, но старый товарищ всегда избегал контактов с пришельцем, все еще боясь запрета волхва.
        Именно за спиртным Павел приходил в корчму, в дни больших неудач и смятений, но каждый раз ему удавалось сдержаться, закусив горечь рыбным пирогом и квасом.
        Пусть и медленно, но все-таки Паша чему-то учился. Он узнал много нового о битве с оружием, оказалось, что все вовсе не так красочно, как он представлял себе ранее. Узнал много нового о свойствах трав и местной религии. Особенно хорошо он познал боль от ударов палкой во время их единственного с Яном тренировочного поединка. В том поединке Паша не просто боялся проиграть, он боялся утратить телесную целостность и здоровье. Сейчас Паша уже начал забывать ту обиду, которую испытывал тогда в отношение Яна за то, что тот бил так сильно, не проявляя жалости. Хотя, в тот самый день, первый удар нанес Паша, угодив в щит. В тот удар он вложил всю силу, что наверняка не только разозлило Яна, но и показало ему, что Павел готов к серьезному поединку. Однако исход был ясен, Павел был совсем не готов и был избит. Жестоко и беспощадно.
        Сегодня же учебных боев не планировалось, их Белогор обещал устраивать раз в неделю. Паша отметил для себя, что дни здесь считают привычно для него, да и названия дней не отличаются, разве что воскресенье именовалось неделей, а суббота преднеделей. К слову, сегодня и была та самая преднеделя. Белогор обещал не слишком напрягать учеников, тем более что на завтра были запланированы гуляния, которые обещал староста в честь недавней победы над разбойниками. Деревня гудела приготовлениями, а Паша уже планировал, как ему украсть у волхва свои деньги, чтобы купить хоть что-то у торговцев, которые наверняка посетят праздник.
        Неторопливо Паша снял с пояса меч, а с ног сапоги. Сапоги Павел берег, так как стоили они немало, а для занятий вполне подходила и босая нога. Немного постояв, он приступил к разминке. Белогора еще не было, и Паша был отдан сам себе. Вдоволь набегавшись и размявшись, он без приказаний принялся лупить большой деревянный столб учебным мечом, повторяя вчерашнее задание.
        К общему удивлению в этот вечер Белогор так и не появился, однако Ян и Паша с тренировки вернулись лишь к ужину, не менее уставшими, чем обычно.
        Расписание занятий изменилось, теперь Паша занимался с Еремеем днем, а с Белогором вечером. Такие изменения явно пошли на пользу общей эффективности обучения.
        После ужина все разбрелись по дому, чтобы заниматься своими делами. Любава принялась вышивать пояс орнаментом, это был уже второй пояс, их девушка любезно согласилась расшить для Павла и Яна, чтобы нарядить их к завтрашним гуляниям. Волхв с Белогором ушли к старосте, чтобы обсудить какие-то дела. Ян снова, как и каждый вечер, уединился в импровизированной кузне, которая находилась в сарае. Горн там был не слишком жарким, к тому же не было мехов, для нагнетания жара, но кое-какие принадлежности все же имелись. Паша же пробрался в библиотеку Еремея. Изобилия книг в ней не наблюдалось совсем, а потому Паша решил прочесть их все, благо на это у него хватало времени. Выбрать книгу в темноте было делом не простым, слабый огонь лучины едва ли давал достаточно света для чтения, но Паша решил пожертвовать зрением ради знания.
        Увесистый фолиант в черном кожаном переплете был избран первой целью. Будто судьба кинула его прямо в руке Паше. Собственно, судьба предпочла наиболее очевидное решение, так как книги лежали одна на одной в сундуке, и эта была верхней.
        До своей комнаты Паша в буквальном смысле крался, как вор. Лучину разжег только в комнате, воспользовавшись спасенной в передрягах зажигалкой. Бережно уложив книгу на стол, он раскрыл ее и прочел следующее: «О тварях землю населяющих». Автором значился некий Богат Кривский. С первых страниц, а страниц было не так уж и много, Паша понял, что в книге представлена информация о различных чудищах, в основном враждебно настроенных к роду людскому. Приводились и рассказы о встречах с этими созданиями, их слабые места, привычки, среда обитания. Книга не слишком отличалась от обыкновенной научной литературы, что Павел видел ранее, разве что язык был скорее художественным, а достоверных фактов было скорее всего гораздо меньше, чем выдумок, так как аргументом почти всегда выставлялись слова какого-нибудь путешественника или же охотника на подобных созданий. Там же Паша прочел повесть о жар-птице, с отходами которой уже успел ознакомиться. При воспоминании о вкусе камешков, Пашу передернуло, он даже выругался, пусть и шепотом.
        Он жадно впитывал страницу за страницей, было действительно интересно. К своему удивлению он нашел рассказ о Медузе Горгоне, которую убил Персей. Имелось повествование и о многоголовом змее Горыныче, впрочем, он был лишь одной из разновидностей различных змееподобных существ, которых автор вписал в одну главу. Правда, у всех них была схожесть  — вместо отрубленной головы вырастали новые.
        Оказалось, что старый дед, которого Паша встретил в первый день у реки, спутал пришельца с восставшим мертвецом, сосущим кровь у людей, ко всему прочему Павел обязан был бы уметь летать, но дедулю этот факт никак не волновал в тот момент.
        К каждому описанию прилагалась иллюстрация, зачастую напоминавшая чуть ли не наскальную живопись. Понять, как на самом деле выглядит существо было трудно, Паша пожалел, что автор, будучи хоть сколько-то одаренным писателем, был весьма посредственным художником. Однако несуразность картинок не отменяла нарастающего беспокойства, Паша отчетливо понимал, что все эти монстры вполне себе реальны, и неизвестно, не подкинет ли судьба встречу с одним из них завтра.
        За чтением Паша и не заметил, как в комнату вернулся Ян, а лучина почти прогорела. Ян не отвлекал Пашу, тихо переодеваясь ко сну, но читатель все же почувствовал присутствие в комнате кого-то еще. Вмиг он отпрянул от книги и с хлопком закрыл ее. Лучина потухла, Паша судорожно пытался прикрыть собой книгу, опасаясь, что в комнату вошел волхв, а он не давал разрешения на чтение.
        Ян недоуменно спросил:
        — Ты чего?
        — А, это ты,  — Паша с облегчением выдохнул,  — Ничего, просто дочитал уже.
        С этими словами он, не разжигая свет, забрал книгу и быстро вернул ее на место, откуда взял. Вернувшись назад, он все-таки сказал Яну, что брал книгу без спроса. Ян обещал не выдавать Пашу, хоть и искренне не понимал, зачем красть книги у наставника, если он и так тебя учит тому, что прочел в этих книгах.
        Улегшись в кровать, Паша осмысливал прочитанное. Плавно мысли смешались, и вот он уже спасает Любаву, разрубая и сжигая упырей. Вот, из-за их, слившихся в робком поцелуе, голов выглядывает полная луна, на которую воют новые враги  — волколаки. Но с ними Паша уже не борется, ведь он охвачен любовной сценой, страсть в которой текла бесконечным потоком. Иных мыслей в голове не оставалось, им там не было места.
        Однако вскоре разгоряченное чувствами сознание стало сетовать на мир, задавать вопросы. Почему вышло именно так, почему мир столь не справедлив к нему, и не справедлив ли? Быть может это всего лишь испытания, вдали от родного дома с ежедневно подстерегающими опасностями. Впрочем, не так уж пугали опасности, как чувство неразделенной любви, чем больше Паша думал о Любаве, тем сильнее привязывался к ней, тем сильнее желал её. Тяготящие душу чувства были самой непосильной ношей, из тех, что падали на его плечи. Он еще долго мучился вопросами, то стукая кулаком подушку, а то и вовсе кусая ее, словно дикий зверь. Заснуть удалось лишь глубокой ночью.
        Лишь его глаза смежил сон, как тут же перед ними поплыли видения. Ему снилось, будто его дом горит. Тот самый дом, где он жил в той, родной реальности. Вместе с домом горели его родные и близкие, а он, будто скованный, ничем не мог помочь. В охваченном огнем доме мелькали лица, такие чистые и четкие, будто лишь над ними огонь не имел власти. Вот он видел мать и отца, друзей и близких, даже тетю Анастасию, которую он не видел много лет. Мелькнуло еще одно лицо  — лицо Любавы.
        Весь в поту Паша подскочил, усевшись на кровати. Кошмары редко посещали его, но, видимо, вчерашняя, столь неспокойная, мыследеятельность принесла свои плоды.
        Завтрак прошел спокойно. Волхву постоянно приносили различные продукты из деревни, так как сам он не имел своего домашнего хозяйства. Зачастую продукты приносили в готовом виде, что сильно облегчало жизнь Любаве, которая попросту не успевала и учиться, и готовить. Впрочем, за эти подношения волхв постоянно проводил различного рода обряды, которые были призваны задобрить богов, улучшив их отношение к местному населению. К тому же Еремей нередко выступал в роли лекаря, лечил он и людей и скотину.
        — Сегодня занятий не будет, готовьтесь к вечеру,  — обрадовал подопечных Еремей.
        После они с Белогором и вовсе удалились по каким-то своим важным делам, оставив молодежь в собственном распоряжении. Закончив с уборкой стола, молодые люди принялись готовить одежду и приводить себя в порядок. Любава закончила вышивание поясов и вручила их новым обладателям. Те горячо расхваливали мастерство девушки, примеряя подарки.
        Паша переоделся в недавно купленную рубаху темно синего цвета, расшитую причудливыми узорами, под рубаху он надел узкую серую безрукавку. Ноги он укрыл под широкими зелеными шароварами с золотистыми полосами. Так как носков тут не производили, пришлось приучиться к ношению портянок, которые не давали ногам стереться в кровавые мозоли о жестковатое нутро сапог. Сапоги он старательно протер, стараясь начистить до блеска. К слову, несколько монет волхв все же выделил, так что быть самым бедным на празднестве Павлу не грозило. Монеты он уложил в импровизированный внутренний карман, уложить их в навесной кошелек он побаивался, так как наряду с торговцами, артистами и прочими гостями в деревню наверняка наведаются и карманные воры.
        Ян в это время облачился в красный кафтан и белые штаны, оставшись босым. Паша вопросительно взглянул на его босые ноги:
        — Так и пойдешь?
        — Нет, смотри, что я выторговал у Златогора,  — ответил тот едва ли не заговорщицким тоном.
        Будто чего-то боясь, он извлек из-под кровати сверток. В нем лежали красные сапоги, украшенные вышитым золотой нитью изображением жар-птицы. Паша не любил красной одежды, которая здесь была в моде и зачастую носилась лишь богатыми людьми, но эти сапоги ему понравились.
        — Дорого обошлись?  — спросил Паша.
        — Да, все свое серебро выдал за них, но не жалею. Таких уж точно ни у кого не будет!
        Затем Ян выудил из сундука саблю в ножнах, которые были украшены стальными пластинами. Как оказалось, не только Павел вчера получил подарок. Оба очень удивились, когда узнали о такой щедрости Белогора, сразу же принялись сравнивать качество своих подарков. Сабля была чуть короче, но не слишком изогнутой, что позволяло не только рубить, но и колоть. Меч же был чуть тоньше, но не легче по весу. Оставшись удовлетворенными тем, что оба клинка были хороши, и наставник никого не обделил, они решили явиться на праздник опоясанными своими клинками.
        Затем они убедились, что ничего не забыли и выдвинулись в деревню, где на главной улице уже начиналась торговля и выступления артистов. Любава же, облачившись в праздничное платье, ушла в компании местных девушек.
        На месте празднества, которое Паше отчего-то захотелось назвать ярмаркой, было шумно. Казалось, что там собралось никак не меньше тысячи людей, а ведь население деревни вряд ли переваливало за три сотни. Люди были разномастными, одни явились заработать, другие потратить, а кто и попросту поглазеть на обилие торговых лавок и разного люда.
        Ян распихивал толпу локтями, а за ним пробирался Паша, стараясь не отставать. Они двигались в самую гущу народа, к центру, где шло представление каких-то особенно именитых скоморохов, которые исполняли невиданные трюки с медведями.
        Юмора скоморохов Павел не понимал, они просто плясали и корчили рожи, однако Ян находил это весьма забавным и заливисто хохотал с каждой незатейливой гримасы. Дрессированный медведь был не так уж и дрессирован, один раз он даже попытался напасть на зрителей, но крик этим самых зрителей свидетельствовал об одобрении мастерства дрессировщиков. Казалось, все, чего последние добились от медведя, так это относительного спокойствия, никаких трюков он не выполнял, просто ел бросаемую ему пищу и сидел на земле. Затем выступал старец, который рассказал собравшимся быль о храбром воине Святославе, который каким-то невероятно тяжелым мечом порубил в кусочки чудо-юдо. Чудо-юдо попало в такую немилость Святослава по причине абсолютного отсутствия у него правил приличия  — оно нагло выкрало прекрасную Белаву прямо с брачного ложа. Естественно, разгоряченный такой дерзостью муж вконец осерчал, когда чудо-юдо заявило, что Белава теперь его жена, а не Святослава. За что и было жестоко изрублено и предано огню. Все присутствующие согласились с законными претензиями Святослава, а один мужчина кричал, что это же
чудо-юдо выкрало и его жену, пропавшую вместе с отъездом труппы трубадуров в том году. Представления продолжились, но Паша и Ян решили посетить харчевню под открытым навесом, так как успели проголодаться к этому моменту. Там они утолили голод грибным пирогом, а так же купили себе по леденцу. Формой они отдаленно напоминали петуха, однако сказать, что это однозначно именно петух, Паша не мог. Зато с нескрываемой улыбкой наблюдал, с какой страстью и восторгом Ян накинулся на сладость. Впрочем, этот сгусток вареного сахара показался вполне вкусным и самому Павлу.
        Подкрепившись, они решили пройтись по торговым лавкам, куда весьма энергично звали специальные зазывалы. С неистовым запалом они старались перекричать друг друга, попутно пытаясь дать хорошую рекламу своему товару. Однако Паша привык к изобилию супермаркетов и не так восторженно вертел головой, как его спутник. Торговали в основном тканями, мехами, глиняными поделками и орудиями труда. Многие торговцы скромно предлагали все то, что и так есть у крестьян  — продукты. Это обосновывалось тем, что многие торговцы и были теми самыми крестьянами, которые на празднества примеряли на себя роль торговца. Паша на днях проделал в своем драгоценном осколке копья небольшое отверстие, чтобы сделать из него амулет. Весьма кстати пришлась лавка ювелира, у которого продавались наряду с цепочками и тонкие, но крепкие веревочки. Так же Павел купил себе и шляпу с задранными вверх полями. Эта покупка была обусловлена начинающим припекать майским солнцем.
        Так, блуждая в шумной толпе, периодически посещая харчевни, они с Яном и провели остаток дня. Незаметно, словно заправский вор, вечер выкрал солнце, упрятав его за горизонтом. Однако в этот вечер темнота была приятной, отдающей то серебром необычайно яркого лунного света, то отблесками костров, которые разожгли во многих места. Вокруг этих самых костров собирались люди, они были будто оазисы в пустыне ночи. Под свист дудок и стук бубнов люди танцевали, полностью отдаваясь охватившему их веселью и беззаботности.
        Паша также оказался вовлечен в эти танцы, поначалу он робко пытался повторять движения этого чистого, не запятнанного эротизмом, танца. А после, будто переступив какой-то порог, влился в него с головой, лихо отплясывая вместе со всеми наравне. Музыка сливалась с заливистыми припевами девушек, образуя собой некое одеяло, укутывающие мысли, не оставляющее места ничему, кроме танца. Мышцы наливались усталостью, но продолжали сокращаться в ритме танца, как заведенные, казалось, это не прекратится никогда. И это совсем не пугало.
        Вот перед Пашиными глазами промелькнул Ян под руку с какой-то красавицей, следом и другие пары. Толпа молодых людей разбивалась на пары, в этом водовороте Паша уцепился за подставленную в пригласительном жесте руку, словно утопающий за спасательный круг. Закружившись в танце с партнершей, Паша вдруг почувствовал, как сердце затрепетало, а в горле мигом пересохло. Ведь он танцевал с Любавой.
        К его счастью, говорить ни о чем не приходилось, и он мог спокойно направить все силы на поддержание ритма танца, который едва ли не был утерян секунду назад. Вслед за испугом пришло и ощущение счастья, огромного духовного возбуждения. Его мысли были полностью посвящены обдумыванию дальнейших действий  — когда окончится танец, Паша решил, во что бы то ни стало, провести остаток вечера в обществе возлюбленной.
        Это оказалось гораздо проще, чем Паша себе представлял. Все получилось как-то само собой, по неизвестным причинам Любава была очень положительно настроена к Паше и его ухаживаниям. Заприметив, что многие пары постепенно расходятся, в том числе и Ян со своей избранницей, Любава сама куда-то потащила Пашу.
        Время летело будто во сне, еще секунду назад он был с ней около костра, и вот они уже проходят около дома волхва, о чем-то беседуя. Паша не запоминал разговора, его разум был поглощен взглядом искрящихся глаз Любавы. Как завороженный он слепо следовал за ней, несколько раз даже споткнувшись, чем вызвал такой приятный для слуха девичий смех. Зайдя в дом, они прошли мимо комнат, направляясь на чердак. Там, через открытые деревянные двери они глядели на звезды, лежа на оказавшемся здесь в изобилии сене. Паша показывал Любаве знакомые ему созвездия, попутно путаясь шутить. Плавно разговор иссяк, Паша повернул голову к Любаве, а та потянулась к нему. Их губы сошлись в поцелуе.
        Казалось, Паша никогда ранее не испытывал подобной любовной эйфории и возбуждения. В жарких объятиях Любавы, он, разгоряченный правом быть ведущим, разделся сам и раздел ее. Платье не так легко было снять, но при помощи Любавы это удалось. Луна робко укрылась за облаком, оставив молодых любовников наедине. Их ждала ночь любви и страсти.

        Глава 7

        Легкий ветерок, дувший сквозь отворенную вчера дверь, мягко теребил волосы, попутно гоняя чердачную пыль. Паша проснулся, и, довольно потягиваясь, открыл глаза. События последней ночи вихрем пронеслись перед глазами, вызвав легкий стыд и страх. Страх, что это более не повторится, и счастье нагрянуло лишь на один единственный вечер.
        Любавы рядом не было, а на дворе уже слышался стук деревянного меча Яна. Видимо время было вовсе не ранним, а ближе к полудню.
        Наскоро собрав вещи, Паша спустился в дом. Перехватив немного съестного на кухне, он быстро потопал к комнате, где они занимались с волхвом. Там он обнаружил своего учителя, который что-то объяснял Пашиной пассии. Она взглянула на него, ласково улыбнувшись, в ее взгляде явно читалась радость. Этот взгляд воодушевил парня, к тому же сильно облегчил эмоциональное состояние.
        В последние дни он почти не тосковал по дому, разве что ему было бы приятно знать, что с родителями все хорошо, а друзья не сильно скучают по нему. Хотя друзей, как таковых, у него и не было. На роль друга теперь скорее походил искренний и добродушный Ян, нежели Пашины собутыльники. К тому же, теперь у него была любовь, которая, судя по всему, имела все шансы стать взаимной.
        Находясь в отличном расположении духа, Паша присоединился к волхву и Любаве. Сегодня они изучали заклинание, которое должно было бы создавать двойника, отбегающего в сторону. Таким образом, можно было отвлечь врагов, рассредоточив их внимание. Паша очень старался внимательно выслушать волхва, но его мысли, без всяких двойников и прочих обманных маневров, никак не желали сосредоточиться на чем бы то ни было, кроме Любавы. Но вот когда девушка с легкостью выполнила задание с первого раза, отбросив своего двойника, который, впрочем, растворялся в течение нескольких секунд, Паша решил не пасть лицом в грязь. Ему казалось, что он наконец-то обрел полную уверенность в том, что способен колдовать. И что сможет сделать это прямо сейчас, прямо в эту минуту. Но, где-то в самых отдаленных уголках сознания мелькали мысли, что ничего не выйдет, что он вновь не сможет.
        Так и случилось, он, верно произнеся слова, представил свою, убегающую в сторону копию, но тщетно. Тогда Еремей еще раз пояснил ему, что нужно делать, но вновь безрезультатно.
        Пристыженный Паша хотел провалиться на месте, хотел, чтобы этот позор кончился. Хотя, к своему удивлению, он не заметил во взгляде Любавы и толики неодобрения или отторжения. Наоборот, ей, видимо, было абсолютно безразлично, как у Павла обстоят дела с колдовством. Хоть Паше и полегчало от этого, но его себялюбие упорно не желало воспринимать тот факт, что он не создан для магии, что у него ничего не получается потому, что он бессилен, а не потому, что его плохо учат.
        — Еремей, разреши мне больше не ходить на занятия, я хочу читать книги из твоей библиотеки и учиться по ним самостоятельно,  — заявил учителю Паша,  — И если мне что-то будет непонятно, тогда я спрошу у тебя.
        — Так ты уже взял одну,  — спокойно заметил волхв.
        — Да… Я хотел спросить разрешения…
        — Ладно,  — прервал оправдания Еремей,  — Будь по-твоему. Но ежели ты будешь пытаться сотворить любое колдовство, то прежде спрашивай у меня на то разрешения.
        — Хорошо,  — утвердительно кивнул Павел,  — Я тогда пойду?
        — Постой,  — волхв махнул рукой,  — как закончишь читать о тварях, возьмешь книгу «О чародействе» Ярилы Темного. Времени тебе неделя. Далее, каждый четверг ты будешь изучать со мной зелья, в остальные дни твоим учителем будет Иван.
        — Иван?  — удивленно переспросил Паша.
        — Да,  — спокойно ответил волхв,  — Коли ты не хочешь понимать волховства, то будешь искать силы в иных местах и учениях. Если и Иван тебя ничему не научит, то я уж и не знаю, в чем дело.
        — А разве я обязательно должен уметь колдовать?  — вызывающе спросил Паша.
        Он прекрасно помнил, как волхв рассказывал, что далеко не каждый имеет возможность приобщиться к волшебству, даже если обладает неистовым желанием. И теперь Паша находил оправдание своих неудач только в этом, хоть это и ранило его. Однако в безысходности он мог парировать слова волхва только этим фактом.
        — Должен… Или не должен, сам не могу понять,  — волхв отмахнулся,  — Все, ступай.
        Невыносимо обидно и больно было переносить новую неудачу. Неприятные мысли о новом провале смешивались с воспоминаниями о прошедшей ночи. Паша то сидел, понурив голову, то мысленно улыбался, расправляя плечи. Отрешенный, он читал о вурдалаках, русалках, кикиморах и прочих страшных и не очень тварях. Наконец книга полностью охватила его внимание, так, что он позабыл даже о Любаве.
        После чтения он томился нетерпением, так как не имел возможности переговорить с Любавой. Это нетерпение словно зуд отвлекало его от тренировки. Ян заметил эту рассеянность и легкими тычками пытался возвратить Павла в действительность. В этот раз они отрабатывали приемы боя в замедленном действии, завтра же планировался новый поединок. Паша даже не думал о том, что наверняка завтра покроется новыми синяками и ссадинами, он просто ждал конца тренировки. Ян же понял, что из этого состояния Павла не вывести и перестал стараться.
        После ужина наконец-то удалось уединиться с Любавой. Он уже хотел объясниться с ней, сказав все те слова, что выдумал за день. У него была заготовлена продуманная до мелочей речь, но девушка просто приложила палец к его рту, чтобы он молчал. Они вновь слились в любовном танце, позабыв обо всем.
        Теперь это повторялось каждый день, Паша читал книги, тренировался с Белогором, а после, вечерами, они уединялись с Любавой. Паша сам не понимал, чем он так внезапно добился ее расположения, однако он был этому счастлив. Его не так волновало, что именно принесло такую удачу, он просто наслаждался полными удовольствия днями. Ведь теперь удары деревянных палок были все такими же сильными, все так же не выходило колдовать, он по-прежнему уставал за день. Но все это с лихвой компенсировалось одним лишь касанием, казавшихся волшебными, рук Любавы. Он истратил все известные ему метафоры и эпитеты в ежедневных признаниях в любви, он, казалось, даже не подозревал, что мог быть так красноречив. Любава не была столь многословна, однако не уступала в теплоте слов, а глаза ее смотрели преданно и нежно.
        Как и обещал Еремей, ровно через семь дней, в четверг приехал маг Иван. Он привез с собой целый воз барахла, будто вывез сюда все имущество своего дома. Еремей не преминул возможностью подшутить над своим другом по поводу излишней суетливости и предусмотрительности, которая граничит с сумасшествием. Иван же не обращал на это никакого внимания, аккуратно раскладывая вместе с Пашей вещи. Разместился он в пристройке, которая была возведена накануне работниками из деревни. Паша удивился их скорости, буквально в три дня они возвели эту постройку, которая оказалась вполне пригодной для жизни, разве что зимой в ней было бы холодно, так как печи в ней не имелось.
        Среди вещей было много свитков и книг, были там и какие-то странные приборы, которых не было даже у волхва. Имелось и множество загадочных статуэток из глины и камня. Несколько посохов различных форм, целое ведро мелков из известняка и большая доска, покрытая шероховатой краской. Было много и других вещей, Паша даже устал все это разгружать. Особенно тяжелым был покрытый мраморными плитками алтарь, который был то ли для жертв, то ли для безобидных молитв. Хоть он и был небольшим, а тащить его пришлось втроем, под смех Еремея и пыхтение Белогора, проклинавшего магию, а также всех ее почитателей и сторонников.
        И все же сарай вскоре был полностью забит вещами из воза, а Иван принялся их разлаживать в каком-то своем, очевидно очень строгом, порядке. Впрочем, порядок скорее походил на хаос и бардак, но только не для Ивана. Паша хотел было улизнуть, но Иван, утеряв привычную робость и рассеянность, приказательным тоном велел остаться. Теперь и Паше пришлось участвовать в созидании хаоса, который именовался порядком. Когда они закончили, Иван усадил Павла на лавку, а сам принялся прохаживаться по помещению, будто проверяя, все ли на месте.
        — Теперь я твой наставник, а ты, хех, мой ученик. Я требую от тебя внимания и беспрекословного послушания,  — заговорил Иван,  — Это понятно?
        — Да,  — Паша уже слышал что-то подобное от Белогора и Еремея, а потому не был удивлен.
        — Теперь расскажи, что ты умеешь?  — поинтересовался маг.
        — Эмм… Ничего,  — без стеснений, даже с неким вызовом ответил Паша.
        — Совсем?  — удивился Иван.
        — Ну, есть пить умею, ходить вот научился, правда, уже давно, немного умею махать деревянной палкой возле столба,  — перечислил Паша основные свои навыки.
        — Так, шутки шутить потом будешь, чему тебя Еремей научил?  — Иван не выглядел раздраженным, но в голосе чувствовалась какая-то угроза.
        — Не знаю, он меня многому учил, но ничего из этого у меня не вышло. Ни-че-го,  — Паша продолжал отвечать с некой злобой, будто это виноват собеседник, что Паша немощен в колдовских делах.
        — Вот оно как,  — маг, будто что-то вспомнив, чуть ли не подбежал к одному из ящиков у стены.
        Оттуда он вытянул свиток, несколько дощечек покрытых воском и палочки для записей на этих дощечках.
        — Вот, держи,  — маг передал все, кроме свитка, своему подопечному,  — Я буду читать, а ты рисуй на дощечке символы, какие увидишь.
        Не особо понимая, какие символы нужно рисовать, и где он их увидит, Паша все же взял дощечку наизготовку.
        — Ой, стой, забыл, ну-ка, помоги мне,  — покряхтывая, маг взялся за большую доску.
        Вдвоем они уложили ее на пол, краской вверх. Маг тут же принялся мелком изображать на ней окружность, внутрь он вписал ромб, который вершинами смотрел на стороны света. Север еще при строительстве сарая, был отмечен столбом. В проемах, между окружностью и сторонами ромба Иван вписал непонятные символы. На этом рисунок был закончен. Паша удивленно смотрел на ровные линии, удивляясь ловкости старика, который управился с чертежом без всяких приспособлений.
        — Становись в центр, лицом в ту сторону, в которую тебе захочется стать. И дощечку не забывай,  — велел маг.
        — Как это захочется?  — поинтересовался Паша.
        — Потом поймешь.
        Встав в круг, Паша прислушался к ощущениям. Ничего особенного, кроме самолично нагоняемой дрожи и мурашек по коже, он не почувствовал. Поочередно он повернулся на север, восток и юг. При повороте на запад в нем возникли странные, ни с чем не схожие, ощущения. Он не мог понять, сам ли он заставил почувствовать хоть что-то или же это и была магия. Он попытался вновь обернуться на обратно юг, но его будто обдало ледяным ветром, сковывающим движения. Тогда он попытался повернуться на север, но и оттуда дул все такой же ледяной ветер, и только стоя лицом на запад, Паша чувствовал себя комфортно.
        — Отлично,  — будто издалека донесся голос Ивана,  — Хоть и странно, сторона тьмы, сторона укрывшегося солнца. Теперь слушай.
        Маг прокашлялся и стал читать свиток вслух, несвойственным ему зычным голосом. Язык, на котором говорил Иван, Паша слышал впервые и не мог разобрать ни слова. Внезапно очертания комнаты стали пропадать, будто растворяясь, все погрузилось в бесконечную тьму, и лишь круг с ромбом светились слабым светом. Однако эта тьма не могла называться пустотой, все сознание Паши заполнял голос мага, который преобразился до неузнаваемости, вобрав в себя всевозможные тембры разом. Этот голос наполнял все вокруг и странным образом слова материализовались символами. Эти символы мелькали перед Пашей один за одним. Каждый из них, казалось, поблескивал то огнем, то электричеством, то неистово ярким светом. Они возникали из ниоткуда объемными фигурами, которые замирали лишь на миг. Паша и не заметил, как рука сама собой елозит по дощечке, очень точно выводя символы. Еще большее удивление у него вызвало то, что рисует он левой рукой, пробыв всю жизнь правшой. Дощечка вскоре была вся исписана, в этот же момент стих голос Ивана, а окружающий мир вновь пошатнулся, и на место бесконечной тьмы вернулась комната, забитая
магическим хламом. В нос ударил запах благовоний, которые невесть когда успел разжечь Иван.
        — Давай сюда,  — обратился к ученику маг.
        Паша бережно передал ему просимое, отметив некую усталость. На лбу проступил пот, а руки чуть подрагивали. Иван выглядел не лучше, создалось впечатление, что они вдвоем только что вернулись с пробежки.
        — Да уж…  — протянул Иван,  — Теперь уже понятней, в чем дело.
        — Мне зато ничего не понятно,  — сев на лавку, Паша беспокойно тряс ногой.
        — Ты вряд ли сможешь стать…
        — Колдуном?  — с каким-то надрывом прервал мага Паша.
        Сердце кольнуло обидой, его догадки, доселе сдерживаемые внутри, вышли наружу, раскатистыми ударами долбя стенки черепа. Нет, он не мечтал стать магом там, в родном мире. Его даже не захватывали книги или игры на эту тему, но теперь, когда это стало той самой насущной потребностью, тем самым, увы, несбыточным желанием, ему стало чрезвычайно больно.
        — Нет,  — внезапно ответил Иван и продолжил,  — Ты не сможешь выполнить того, чему я тебя научу, потому что символы, что ты нарисовал. Они мне не известны. Я могу научить тебя заклинаниям, рисункам, жестам, но ты не сможешь ими воспользоваться, лишь потому, что не сможешь приложить свою силу. Более того, я думаю, ни один из богов не даст тебе своей силы, можешь и не пытаться их просить. Видимо, это связано с тем, что ты не из нашего мира, и твое наполнение чуждо нам. Нет ни одного символа, который обыкновенно призывается для волшебства, из материи которых и созидается сила, которой маг меняет мир вокруг себя.
        — Эмм, откуда вообще эти символы?
        — Откуда… Я не знаю, никто не знает. Они пришли к нам, должно быть от самого сотворения мира, а может, появились и раньше. Сами символы, лишь обозначения, они не несут в себе силы. Силы вкладывает маг, а слова… Слова пусты, пока ты не придашь им наполнения. Первые маги слагали свои заклятья на этом языке, откуда и пришли эти символы, этот алфавит.
        — Почему тогда заклятья у Еремея на русском?
        — Русском?..
        — Это я так называю язык, на котором мы говорим.
        — Понятно,  — маг многозначительно поднял глаза, будто хотел убедиться, что в мозгу отложилось это знание,  — Еремей использует удобный ему язык, потому что нет разницы, какими звуками просить богов, главное, что означают эти слова для того, кто их произносит. Но, этот древний язык, текст на котором я тебе читал, пока ты рисовал символы, странным образом точнее передает суть предметов. Таким образом, молодому чародею проще использовать его, чтобы правильнее выполнить задуманное. А главное никто так и не познал этот язык до конца, например, я никогда не видел тех символов, что нарисовал ты. Для меня это лишь линии на воске, но вот ты, ты должен понять, что именно они означают, и тогда, быть может, ты сотворишь свое волшебство.
        — А ты, как ты понял?
        — Мои символы известны, какие именно, я тебе не скажу, каждый хранит это в секрете, потому что это может быть использовано против него. К слову, хоть мы и друзья, но есть и положительный момент в том, что мне не ведомо твое наполнение и суть твоих сил,  — Иван чуть улыбнулся,  — В общем, все мои символы входят в алфавит, который известен всем хоть мало-мальски серьезным чародеям.
        — Ничего не понимаю,  — Паша взял дощечку и глянул на нее, но тут же отвел взгляд,  — А почему Еремей не говорил ни о каких символах, почему Любава колдует безо всяких символов? У них тоже есть эти буковки?
        — Да, но Еремей ими крайне редко пользуется, он волхв, его сила в помощи богов, ему не нужно пропускать силу через себя, придавая ей форму своей душой, ее материей. Он посылает действие силы напрямую, без преобразования. Если он захочет разжечь костер, то он прямо попросит об этом то божество, которое подходит для этого действия. Для этого он и служит этим богам, исполняя их волю и принося им жертвы. Этому он учит Любаву, этому он учил тебя. Я же использую собственные силы, одним из знаков, например самим знаком огня, я заставляю огонь повиноваться мне. Знак следует выбирать так, чтобы он был как можно ближе к предмету волшебства. Тогда ты истратишь меньше сил, однако, чем меньше символов у мага, тем труднее ему приходится. Приобрести новые знаки нет возможности, они даются от рождения, когда формируется твоя душа, твоя суть, но всегда можно обучиться лучше владеть старыми. Этому Еремей тебя не учил, так как надеялся, что ты будешь брать силы у богов, но, видимо, боги не столь благосклонны к тебе…
        Паша вдруг схватился за свой амулет.
        — Я бы не сказал, что они так уж неблагосклонны ко мне,  — Паша выудил осколок из-под рубахи,  — Смотри.
        Иван с интересом взял осколок, повертел его в руках, что-то побормотал. Затем вернул его.
        — Да, это интересная вещица, может быть она что-то может…
        — Она метает молнии,  — перебил мага Павел.
        — Да?  — Иван не выглядел слишком удивленным,  — Что ж, сама по себе она этого сделать не могла, если она это делала в твоих руках, то ты не так безнадежен, как тебе казалось. Впрочем, бог, которому ты не отправил ни одной мольбы, мог помочь тебе. Их цели и намерения не всегда понятны.
        Иван замолчал, а Паша надел амулет и вернул его обратно под рубаху.
        — И сколько у меня там знаков?  — Паша как ни старался, не смог вспомнить процесс записи, ему казалось, что он написал там не менее нескольких десятков знаков.  — Я вроде бы не мало их там изобразил.
        — Да, не мало… Но одинаковых. У тебя один единственный символ,  — осторожно, будто стараясь не обидеть, сказал маг,  — Теперь твоя задача понять, что он значит, как им управлять.
        — А у тебя сколько знаков?  — Паша с некой надеждой решил сравниться.
        — Восемнадцать,  — коротко ответил Иван.
        — Значит…  — Паша будто не хотел задавать следующий вопрос.  — Значит, даже если я стану колдуном, я буду очень слаб?
        — Кто знает,  — уклончиво ответил наставник.
        — Ладно, пусть даже так,  — Паша решил не унывать, так как пояснения Ивана все-таки вселяли надежду,  — Но как мне понимать, что он означает?
        — Сейчас,  — маг встал с лавки и подошел к одному из ящиков с вещами.
        Вскоре он вернулся с чернильницей, пером и листом бересты. Все это он уложил на столе около Паши.
        — Пиши в ряд свой знак, постепенно, возможно, ты поймешь, что он означает. Тогда ты сможешь выполнять то, чему я тебя буду учить. Иных советом я, увы, не смогу тебе дать. Это твоя личная задача, твой труд.
        — Хорошо,  — глубоко вздохнул Паша.
        — А разве ты не читал обо всем этом в книге?  — вдруг спросил Иван.
        — Читал, но…
        — Там есть и алфавит, тебе его нужно будет выучить. Теперь со всеми вопросами обращайся ко мне.
        Паша замер над берестой, так и не начав писать, он вдруг спросил:
        — Я одного не понял, чего от меня хотел Еремей, он же знал, что я не знаю никаких символов, как я мог колдовать?
        — Тот обряд, что мы с тобой провели далеко не для новичков. Начинают колдовать по наитию, путем проб и ошибок. В твоем случае я тебе помог, однако не думай, что каждому так везло, кто-то на протяжении всей жизни так и не узнает всего своего наполнения. Не всякий учитель станет тратить столько сил, чтобы сделать работу за ученика. Как видишь, Любава колдует без символов, хоть я тебе уже говорил, что это несколько иное волшебство. Она просит о нем у богов, а они благосклонны к ней. Это ее путь, но не твой.
        — Хм, понятно,  — на самом деле Паша все еще не понимал, о чем говорит маг,  — Спасибо за потраченные на меня силы, я польщен.
        На этом маг удалился из сарая, очевидно, переговорить с волхвом. Перед уходом он еще раз напомнил Паше, что тот обязан уже давно вовсю строчить символ, чтобы понять его сущность. Все казалось предельно простым, но в то же время невероятно расплывчато и туманно. Иван объяснялся вполне понятным языком, но Паша терялся в этом, казалось бы, не таком уж и большом потоке информации.
        Решив, что ничего не остается, как начать работать, Паша принялся за бересту. Поначалу писать было не очень удобно, всему виной неудобство самих писчих принадлежностей, к тому же теперь начертить символ не помогала магия. Выходило весьма неровно, а порой и не очень похоже. Но чем дольше Паша разглядывал знак, пытаясь его повторить, тем лучше он выходил. Рука, на этот раз правая, вновь будто наполнилась волшебной силой, приобретя невиданную точность. Линии выходили строгими, без изъянов, и вот, изображенные на бересте символы уже нельзя было отличить от тех, что были запечатлены на воске. Однако на этом магия иссякла, каким бы красивым не стал Пашин почерк, а понять, что именно он пишет, никак не удавалось. Так он и провел время до обеда, даже позволив себе взять дополнительный лист.
        После обеда Паша отдался чтению, читая истории о различных чародеях и их хитроумных заклятиях и, порой, злодеяниях. Учить алфавит Паша пока не хотел, мельком просмотрев символы. К каждому из них прилагалось описание, перевод и даже транскрипция. В какой-то момент Паша понял, что каждый символ звучит в его голове при прочтении. Но звучит чужим голосом, а не как это бывает, собственным. Тогда Паша решил сконцентрироваться на символах. Чем внимательнее он читал их названия, тем четче звучал голос. Сразу вкрадчиво, почти шепотом, а позже во весь голос он декламировал Паше правильное произношение древних букв.
        Паша уже отвык удивляться, но решил спросить у мага при встрече, что это за голос.
        — Это голос автора, на книгу наложено заклятие, очень облегчает обучение, как видишь.
        — Расскажи подробнее об этом языке, откуда люди знают, как правильно произносить эти слова, если сейчас никто не говорит на нем. Или говорит?
        — Только маги,  — усмехнулся Иван,  — Никто сейчас не скажет, какой именно народ говорил на этом языке. Принято считать, что этот язык был оставлен творцами первым людям, населявшим землю. Эти люди высекли алфавит на камне Алатырь, что стоит на пупе Земли, на нем же высечены и законы, послания древних предков.
        — Что за пуп земли?  — усмехнулся Паша, понимая, что познания в области географии и астрономии у него явно выше.
        — В океане, на острове Буяне, в центре Земли стоит Алатырь, и реки берут свое начало из-под него и дороги.
        — В центре земли?  — прервал Паша.  — И какой формы Земля? Может и края у нее есть?
        — Никто краев не достиг и не достигнет. Земля круглая, по моим исследованиям. А значит, и центр под землей, в глубинах. Уже многие века люди ищут остров с камнем Алатырь, но никто не нашел.
        — Откуда тогда известно, что там на нем высечено и есть ли он вообще?
        — Из легенд. Древние люди очень любили камни, так что не только Алатырь удостоился чести запечатлеть алфавит. Кроме того эти знания передаются из уст в уста через поколения.
        — Понятно,  — Паша удивился, что Иван не стал рассказывать про китов, слонов и прочую живность, что должна держать землю.
        — Ты начал учить алфавит?  — в свою очередь поинтересовался маг,  — К завтрашнему дню ты должен выучить первых шесть символов.
        — Постараюсь,  — проникшись уважением к научным успехам Ивана, Паша решил не огорчать старика и выполнить его требования.
        Паша спешил на вечернюю тренировку с Яном. За две недели Паша достиг некоторых успехов, но воином его назвать было нельзя. Впрочем, простой пехотинец из крестьянского ополчения проходил такую же подготовку с учителями менее опытными, чем Белогор. Поэтому Паша был уверен, что при случае зарубит любого деревенца, даже если тому выдадут оружие. Но до уровня профессионального дружинника, чей хлеб  — война, Павлу было еще очень далеко. Все-таки те учились искусству войны с малых лет, а дух их был закален в многочисленных сражениях, которые никак не сравнить со стычкой на лесной поляне.
        Как и планировалось, они с Яном провели тренировочный поединок. В этот раз Паша не был столь глуп и не стал злить соперника. Ян же, не мог похвастать злопамятностью, а потому лишь показывал удары, которые могли бы стать смертельными, а не бил Павла в полную силу. В итоге Паша, к своему удивлению, ушел со двора без единого синяка. Более того во время боя он смог создать опасность для Яна, чуть ли не тронув того своим орудием. Это объяснялось излишней расслабленностью Яна, который, хоть и уважал Пашу, но за равного соперника в бою не считал. Белогор одобрительно похлопал Павла по плечу, а Яна заставил стоять с бревном на плечах, чтобы восстановить концентрацию. К слову, Ян не видел виновником своего наказания Пашу, но следующая тренировка все же имела шансы закончиться побоями.
        За время перед сном Паша выучил первые шесть символов древнего алфавита. Выучил и описания. А вот с Любавой сегодня ему встретиться так и не удалось. Встречались они тайно, и Павел был уверен, что даже Ян ничего не подозревает. Не говоря уже о трех долгожителях, которые, впрочем, не слишком-то и интересовались подобным.
        С самого утра Иван проверил, как Паша выполнил задание и остался доволен результатом и Пашиной ответственностью. Так же маг ответил на Пашин вопрос по поводу количества магов, населяющих мир и их деятельности:
        — Все зависит от тех самых символов. От наполнения души. Скажу тебе больше, у любого человека есть это наполнение, но не каждый способен осознанно использовать это. А потому магов очень мало. Так, коли душа твоя преполнена тьмой, холодом, то ты не захочешь дарить жизнь, не захочешь созидать мир, скорее путь твой обратится в разрушение, так же и обратно, если твоя душа светла, то ты будешь нести свет. Конечно, бывают исключения, но магов так мало, что эти исключения действительно единичны,  — маг задумчиво смотрел в стену,  — Между собой колдуны не воюют, войны начинает простой люд, мы же помогаем одной из сторон, если это выгодно, или же этого хочется. Нас не так много, чтобы умирать в войнах, а сражение двух чародеев почти всегда заканчивается смертью одного из них, а то и обоих.
        — А что на счет сил, я не совсем понял в книге?  — новый вопрос не заставил себя ждать,  — Вот если знаков много, то колдун сильнее, естественно, если он ими хорошо управляет, но там говорилось еще и о количестве энергии души…
        — Да, чем полнее твоя душа, тем больше ты сможешь сотворить за раз, тем больше мощи ты вложишь в действие.
        — И как узнать в ком сколько мощи. Вот во мне, например.
        — Методом проб, постепенно наращивая силу заклятий, пока не почувствуешь, что достиг предела.
        — А если не почувствуешь?
        — Падая наземь от перенапряжения, трудно не заметить, что ты устал. А если взять на себя слишком много, можно заплатить собственной жизнью.
        — Много это сколько?  — Паша неустанно задавал вопросы, но маг, казалось, был только рад отвечать.
        — Для кого-то стоит заставить камешек подняться в воздух, и он уже падает без сил, а кто-то может построить целый замок лишь словами. Каждому новичку, в том числе и тебе нужно ориентироваться на возможности своего собственного тела. Что сможешь одним мизинцем, то, наверно, сможешь и мыслью. Потом одной рукой и далее, пока не достигнешь предела. Но силы, в отличие от сущности наполнения, всегда можно преумножить. В этом и заключается смысл того, что от твоего наполнения зависят твои действия. Если в твоей душе огонь, то чем больше огня будет вокруг, тем больше его скопится внутри, тем сильнее ты станешь.
        — Хм, но ведь никто не способен в одиночку построить замок, сколько же времени нужно копить эти силы, чтобы сотворить подобное?
        — Опытный чародей может использовать не только свои силы, но и заимствовать их у других. Но пока рано об этом говорить, для начала ты должен понять, что же тебя наполняет, тогда ты сможешь начать копить силы.
        — Слушай, а ведь волхвом быть проще, зарезал козу, попросил богов испепелить врагов, и все,  — резонно заметил Павел,  — Чем что-то познавать, изучать какие-то премудрости и вершить колдовство с угрозой для собственной жизни.
        — Не все так просто, бог поможет тебе, пока ему это выгодно. Сколько бы жертв ты не принес богу, он не станет делать противного для него. Любаве, скажем, повезло, а тебе нет. Я думаю так, даже не принося жертв ты в заклятиях поминал их имя, но они не откликнулись, а значит, они не желают помочь тебе напрямую, не желают видеть тебя в своих жрецах. И теперь у тебя один путь, не надеяться на богов, но надеяться на собственные силы,  — казалось, Иван просто размышлял вслух, и иногда голос его звучал неуверенно,  — Так или иначе, волхвом ты уже не стал.
        — А я успею стать, если не волхвом, так чародеем?  — вдруг спросил Паша,  — Еремей обещал отправить меня обратно через полтора месяца. Этого ведь явно не достаточно, чтобы я чему-то научился.
        — Конечно, успеем,  — как бы ни старался старик, но скрыть неуверенность ему не удалось.
        — Пусть даже так, но зачем вообще учить меня магии. Сюда меня переправили без моей помощи, даже без моего желания. Так зачем моя помощь сейчас,  — Паша впервые задумался, что в плане есть какие-то прорехи, и все не так ясно, как виделось ранее.
        — Потому что сюда…  — Иван запнулся, будто ища оправдания, вопрос явно застал его врасплох,  — Потому что сюда тебя переправили не без помощи богов, а обратно… Обратно они не станут помогать, нам нужно собрать все наши силы.
        — Какие боги, ты же не волхв, ты же говорил, что это твое собственное заклятие?  — напирал Павел.
        — Все так, и не так. Я был слишком увлечен, я стал… Я был просто инструментом богов, я всего лишь произнес заклятье. Это трудно объяснить тебе сейчас, скажу лишь, что богам всегда нужен инструмент, нужен кто-то, через кого они будут вершить задуманное, кто-то, кто их призовет,  — глаза мага бегали по комнате, будто ища ответы и объяснения.
        — Бред какой-то,  — Паша махнул рукой и отвернулся, но лишь на миг,  — И что же, какие силы теперь привлекать? Мои, Яна, Белогора, всей деревни, всего Княжества?
        — Не ерничай, потом поймешь, как хоть что-то сможешь сделать сам, а пока ты беспомощен, вопросы подобного рода оставь при себе!  — старик перешел на крик,  — Иди и учи!
        Паша немного дрогнул, никак не ожидая подобной реакции мага, но, выйдя из комнаты, лишь рассмеялся. Он, будучи в десятки раз моложе, смог поставить в тупик многомудрого мага. Однако смеяться ему пришлось недолго, он всерьез задумался о существовании обмана. Быть может его никто не хочет посылать обратно, а здесь он нужен для какой-нибудь войны или других целей. Но, копнув глубже, Паша пришел к выводу, что боец из него никудышный и вряд ли он представляет какую-либо особую ценность в этой роли. Он принял решение быть настороже, и, при случае, подслушивать разговоры Еремея и компании.
        С того момента прошла неделя, но никаких разговоров подслушать не удалось. Зато он почти прочел книгу о чародействе. Так же освоил рецепт зелья, которым Еремей однажды поборол Пашино похмелье. Правда, особый наговор за него выполняла Любава, без этого наговора зелье, увы, было простым набором трав и воды, к тому же противного вкуса. Отчего-то с Любавой они стали уединяться реже, да и время, которое они проводили вместе, теперь преимущественно состояло из разговоров, нежели из плотских утех. Но Пашу это полностью устраивало, он делился с возлюбленной своими успехами, а она своими. Если бы их учебные заслуги можно было бы выложить на весы, чаща с Пашиными казалась бы пустой. Но Любава искренне радовалась и никак не показывала, что она хоть в чем-то лучше. К тому же, успехи Любавы в основном относились к практике, так как Еремей редко удосуживался подробно объяснять суть действия. Он просто требовал заучивать и выполнять. И саму Любаву это полностью устраивало. Паша же, не имея возможности колдовать, все глубже уходил в теорию, терроризируя Ивана вопросами. Извлечь знания из расплывчатых ответов
последнего было трудной задачей, но выполнимой. И Паша ее выполнял.
        Время подошло к очередному поединку с Яном. Паша, хоть и не задирался, но, под одобрительные возгласы Белогора, получил порцию синяков и ссадин. На этот раз Ян не желал стоять с бревном на плечах, а потому избил Пашу по всем правилам, правда, стараясь не переборщить, и не переломать другу кости.
        — Пора бы тебе понять, что в руках у тебя меч и щит, а не игрушки. Ты бы умер и не единожды, к тому же бесславно,  — начал наставления Белогор, отправив Яна в дом,  — Выйди из оцепенения и следи за противником. Когда он тебя атакует, он раскрывается полностью, потому что знает  — тебя нечего бояться. А ты боишься, но зачем? Ведь ты будешь и так и этак побит. Так нанеси ты хоть один удар, все, что тебе нужно, это отбить один и нанести другой удар. Но не геройствуй, не целься в голову, ее все берегут, а вот про ноги и руки забывают, их и надо резать в ратном бою. Какой ратник сражается без рук и ног? Никакой, затопчут.
        Паша кивал головой, а Белогор продолжал:
        — Перестань бояться, встань к противнику лицом и сражайся, как подобает воину. Давай, бери меч,  — с этими словами Белогор сам взял муляж и пригласительным жестом указал Паше место напротив себя.
        Паша робко встал напротив учителя, у него и без того болело все тело, но деваться было некуда. Как только они скрестили мечи, Белогор сразу же атаковал, ощутимо стукнув по левой ноге в районе бедра замешкавшегося Пашу.
        — Не медли!
        Новый тычок вывел Пашу из оцепенения, он попытался пробить защиту Белогора серией ударов, сначала слева наотмашь, после снизу вверх и финальный выпад в живот. Ни один из ударов цели не достиг, Белогор молниеносными движениями отбивали и отводил удары, однако сам пока что не атаковал в ответ. На миг они разошлись на безопасное расстояние с тем, чтобы вновь двинуться друг к другу. Белогор, в точности как Ян, сверху вниз хотел ударить Пашу в плечо, которое безумно болело от уже пришедшихся на него ударов. Меч еще не достиг плеча, а оно уже, будто предчувствуя удар, кольнуло дикой болью. Сам не зная каким образом, каким умением и силой, Паша увернулся от меча, просвистевшего рядом, и нанес собственный удар. Короткий тычок в ребра. Мгновение назад незащищенный левый бок Белогора, казавшийся уже пораженным, все-таки не поддался мечу. Впрочем, особых надежд на успех Паша и не питал, Белогор, который не использовал щит, казался куда более защищенным, чем Павел и Ян вместе взятые.
        — Стой!  — окрикнул Павла Белогор,  — Теперь ты понял, что нужно делать.
        — Наверно, да,  — Паша сам не знал, что он понял, но пребывал в приподнятом расположении духа.
        Этот поединок, стоил сотен побед, он окрылил Павла, заставил уверовать в свои силы, ведь каким бы сильным не был соперник, всегда есть шанс, пусть и очень малый. Последующие поединки с Яном были все так же проигрышными, но, по крайней мере, удары проходили не только в сторону Павла.

        Глава 8

        Ровно месяц Паша упорно читал книги, изучал алфавит и язык Аллави, так назывался язык древних, символы которого и обозначали наполнение людских душ. Не запускал он и тренировок, на нем не появилось рельефных мышц, но все-таки Павел стал чувствовать себя сильнее, чем прежде.
        Его любовные отношения с Любавой лишь укреплялись с каждым днем, и Паша, обрастая прочными нитями этой любви, все чаще задумывался о пути домой и его необходимости. А ведь его опасения не подтвердились, Еремей и Иван действительно готовили его возвращение в родной мир. Так как у Паши так и не вышло познать свой символ, вместо него в колдовстве согласился участвовать Белогор. Он, как оказалось, давно отрекся от магии, но все еще кое-что мог и умел.
        На листе Пашиных успехов огромной кляксой лежала невозможность сотворить самое простецкое заклинание, а ведь ему очень хотелось. В конечном итоге, он уже не так сильно бывал избиваем на спаррингах, более того, сам ставил, пусть и очень редко, синяки на теле Яна. Он знал весь алфавит и худо-бедно мог сказать несколько фраз на Аллави. Варил зелья, которые, ко всему прочему, еще и действовали. Но вот никакого другого волшебства, кроме сваренных зелий, сотворить он не мог. К тому же подозревал, что с зельями ему тайком помогает Любава. Но Иван не прекращал старательно учить Павла. Он тренировал его концентрацию, заставляя представлять шар из воды, который не должен растечься, или же заставлял упорно смотреть в одну точку.
        Иногда Иван устраивал что-то вроде медитации, это должно было бы восполнять магические силы и поправлять душевное спокойствие. Прибавлялось ли у Паши сил, установить не удавалось, но вот восстановить душевное равновесие удавалось.
        В один из подобных дней к дому Еремея прибыл гонец со срочным посланием.
        — Лично волхву Еремею от великого Князя!  — объявил он, спрыгнув с лошади.
        Прибытие гонца встревожило всю деревню, люди знали, что гонцы из столицы по пустякам не прибывают. Деревня и доселе была взбудоражена молвой о неком, возведенном в три ночи, замке, который служил прибежищем для всякой нечисти. Такие истории приносили с собой путешественники, стекающиеся в столицу в поисках лучшей доли, а то и просто приключений. Не все верили этим рассказам, но некоторое беспокойство вызвала прошедшая неделю назад около деревни дружина с новобранцами из окрестных деревень. Рекрутеры заходили и в Берестье, так называлась деревня, где жил Еремей. Но недавняя стычка с разбойниками несколько остудила пыл местного населения, к тому же, все пожелавшие стать воинами еще тогда ушли в столицу.
        Вся тройка наставников лишь отмахивалась и пожимала плечами в ответ на вопросы учеников:
        — Время сейчас какое? Лето почти,  — отвечал Еремей,  — кочевники нападают, небось. Границы укрепляют, али разбить какое особо крепкое племя едут. Это не редкость, что дружина ходит, на то она и дружина. На то они и вои, что без войны не могут, да и не даст им никто сложа руки сидеть. Уж не думаешь ли ты, что врагов у нас мало, да никто не грабит села да веси? Так что иди лучше, учи да тренируйся.
        Однако, ровно через три дня после прибытия гонца, в доме Еремея был объявлен сбор. Белогор, распродавший половину своего товара на прошедшей ярмарке, укладывал оставшееся обратно в тюки. Еремей собирал бесчисленное количество баночек и свертков, а Иван снова укладывал свой воз вещей, большая часть из которых так и не понадобилась за прошедшее время.
        Хоть Паша и подозревал, что может произойти нечто подобное, готов он к этому не был. Вещей у него было немного, однако он все никак не мог собрать их, к тому же сбор был объявлен как-то слишком внезапно.
        — А куда мы?  — спросил он у суетящегося волхва.
        — Как куда? Сразу в город, а оттуда к озеру Серебряница, там нужное место для твоего отправления домой.
        — А зачем с собой столько всего брать тогда?  — не отступал Паша,  — И к чему такая спешка?
        — Спешим, потому как времени мало осталось, и Князь ждет. Иван домой собирается, а мы с Белогором торговать будем,  — ловко выкрутился Еремей,  — Давай собирайся, вон, алтарь грузить нужно!
        Тот самый мраморный алтарь, что стоял в сарае. В один из солнечных майских дней Паше пришлось окропить мрамор кровью кролика. Иван обучал его жертвоприношениям, которые служили источником дополнительной силы магу, который в ней нуждался.
        Хоть Паша и не мог колдовать, безуспешно пытаясь найти путь к познанию символа, но знал многие и многие обряды и заклинания из числа основных и самых нужных. К тому же Иван снабдил своего ученика собственной книгой с дешевым переплетом и материалом пергамента. Но, хоть это и был самый дешевый вариант местного блокнота, подарок был очень ценным. Туда Паша вписывал все, что не удавалось запомнить с первого раза, и учил по вечерам, как конспект. Так же он получил набор стихийных глиняных амулетов, ритуальный жертвенный кинжал, благовония и набор мелков для чертежей.
        От Белогора, к ранее полученному мечу, в обмен на меховой доспех, Паша получил добротную кольчугу и стальной шлем с наносником. Вместо поддоспешника под кольчугу Белогор велел надеть обыкновенный плотный кафтан, который не сковывал движений. Ян же за это время изготовил для себя и Павла два окантованных сталью круглых щита.
        Не оставил Пашу без подарков и Еремей, выдав ему целый набор зелий различного предназначения, а так же ингредиенты для их приготовления.
        Отказываться от подарков Паша, конечно, не стал, но вот понять, зачем ему все это, если его отправляют домой, никак не мог. Сомнения все глубже проникали в его душу, возбуждая там беспокойство. Оно словно зуд не давало сосредоточиться хоть на чем-то, он даже несколько охладел к Любаве, что казалось и вовсе невозможным. Предчувствия твердили ему, что скоро его ждут разочарования.
        Коня со сбруей купить было не на что, остатков его денег не хватило бы и уздечку, не говоря уж о действительно дорогих животных. Пришлось молодежи ехать на возу с Иваном. У Еремея проблем с поиском скакуна не возникло, так как Белогор приехал на трех, свои тюки с оружием он сгрузил на воз и оставшегося свободным коня. Впрочем, отсутствию собственного скакуна Паша был скорее рад, помня верховые тренировки. Даже спокойная кобыла, на которой сейчас восседал Еремей, никак не поддавалась Павлу. Она то и дело норовила сбросить последнего, даже ничего не делая для этого. Размахивать мечом сидя на коне, Паша мог лишь в мечтах, тем более уж разить кого-то копьем. Лишь раз он пробовал разогнать лошадку до галопа, тогда ему пришлось вцепиться в нее мертвой хваткой, громко вопя и проклиная свою жизнь. Остановил коня только Иван с помощью какой-то особой магии.
        Подарки достались и Яну. Пластинчатый доспех, стальной полузакрытый шлем с вырезом в форме буквы «т», кольчатые чулки и поножи. Вооружение у него было куда богаче, чем Пашино, что предполагало наличие собственного скакуна, которого, как подслушал Паша, Яну собирались приобрести в городе. Так, кроме сабли и щита, у него был двуручный топор, кавалерийское копье, кистень и даже булава.
        Одна лишь Любава осталась без всякого оружия, зато по количеству различных бутыльков, котелков, мешочков и прочего она не слишком-то и уступала Еремею. Доспехи она так же отказалась носить, впрочем, никто особо и не настаивал.
        В день отъезда в село опять заявились княжеские рекрутеры, теперь они не просто предлагали вступить в армию, но чуть ли не силой тащили мужчин на войну. Увенчанному победными лаврами ополчению пришлось вновь взяться за топоры и рогатины. К слову, в сравнение с ополчениями других деревень, Берестейцы могли считаться элитными воинами, так как имели боевой опыт.
        Как оказалось, на юго-востоке страны действительно бесчинствовали кочевники, на сей раз нашелся некий властный вождь, который смог объединить несколько племен. Теперь эта ватага воинов степи представляла серьезную силу и, при умелом командовании и желании, могла не просто ограбить пограничные селения, но и пробиться вглубь страны, сжечь города, а то и столицу. А потому и была объявлена мобилизация подобного рода.
        Паше, впрочем, оттого легче не стало, ему, скажем прямо, совсем не хотелось биться ни с какими кочевниками. И, казалось бы, никто не заставлял, но происходящее вокруг упорно наводило пришельца на мысль, что его хотят использовать как боевую единицу, а не отправить домой. Утешение было лишь в том, что это скорее не заговор, а обыкновенная ложь во благо. Паша постепенно приходил к мысли, что заклинание Ивана, перекинувшее его сюда не более чем катализатор для какого-то неведомого процесса, и отправить его обратно ни Иван, ни Еремей попросту не могут. Как и не могут об этом сказать. Других объяснений Павел не находил, а потому пытался делать вид, что верит всему, что говорят и следует всем указаниям.
        Глубоко проникать в военно-политическое положение стран Паша не желал, лишь раз он глянул на карту, которая имелась у Ивана. Очертания континента даже отдаленно не напоминали то, что он видел в школе. Впрочем, то, что на карте творилось с административным делением, оказалось еще более непонятным. Он помнил, как Еремей еще в первые дни поминал всего две страны, с которыми должно граничить княжество, но оказалось, что государств больше. Впрочем, многие территории были попросту заселены кочевниками, и выделить в них государство было бы трудно.
        Так или иначе, но Пашу волновало, куда именно направляется отряд, действительно ли озеро Серебрянка является той самой отправной точкой, из которой стартует его обратный путь. Ведь он уже давно затаил в себе план использовать любые возможности, чтобы забрать с собой Любаву. О возможных последствиях он не задумывался, в конечном итоге, он же смог выжить в чужом мире, значит и она сможет.
        В структуре предстоящего обряда он разобрался, разобрался он и в том, как осуществить перенос двух человек, теперь ему оставалось лишь осуществить задуманное в удобный момент. Все, что могло ему помешать  — война. На войне он имел великолепную возможность попросту умереть, вместо счастливого отправления домой. И даже если он бы выжил сам, умереть мог кто-то из наставников. В конечном итоге, никто не станет печься об отправлении нерадивого ученика в родной мир, когда вокруг кипит шум битвы. Или существует хоть какая-то опасность внезапного нападения, все-таки обряд был довольно продолжительным и должен был занять не менее половины дня.
        Паша устал задавать вопросы учителям. Еремей и компания упорно продолжали твердить одно и то же, будто заведенные, а иногда даже попросту молчали. Паше казалось, что все вокруг знают какую-то тайну, даже Любава и Ян, и лишь он один остается в неведении.
        Из всего этого выходило, что Паша плакса и паникер, не имеющий никакого мужества. Этакий ребенок с полной страхов головой и мокрыми штанишками. За это его начинала винить Любава, сетуя на излишнюю нервозность, переходящую в истерию. Это еще сильнее давило на Пашу, загоняя его в угол, но взять себя в руки удавалось лишь на несколько часов. Однако в какой-то миг Любава не просто сделала замечание, а прямо заявила, что терпеть сопливого мальчонку рядом не намерена. Это испугало Пашу куда больше, чем все неразгаданные тайны мира вместе взятые, он решил просто смириться со своей неосведомленностью и подождать момента, когда представится возможность повлиять на ход событий лично.
        Худшие из его опасений не подтвердились, ополчение, которое следовало за их «караваном», отделилось за несколько верст от города, свернув с дороги по направлению к сборному пункту, который основала дружина неподалеку. Компания Еремея же туда не собиралась. К тому же он пообещал пробыть в городе не менее недели, а выступление войска должно было состояться уже послезавтра. Таким образом, Паша несколько успокоился, понимая, что через неделю армия будет уже далековато, и, если бы планировалось ее догонять, выдвигаться нужно было бы раньше.
        Знакомые ворота города все так же пестрели жизнью. Поток желающих посетить или же покинуть город людей, казалось, ничуть не изменился с последнего раза, как Паша наблюдал за ним. Стража усердно досматривала вещи, останавливая каждого путника, вне зависимости от того, куда он двигался. Впрочем, воз Ивана проверять не стали, как только Еремей предъявил свиток с княжеской печатью. Более того, дали несколько стражников в сопровождение.
        В городе было шумно, слишком шумно для отвыкшего от подобного Паши. Ему казалось, будто он вновь попал в родной город, куда-нибудь на рынок, ведь в этом гаме не хватало разве что жужжания моторов.
        Еремею и Белогору пришлось спешиться, так как передвигаться в городе верхом было не только затруднительно, но и являлось особой привилегией высших чинов. Дорогу прокладывали выданные у ворот стражники, где просто криком, а где и древками копий.
        Если в деревне рассказы о таинственном замке из черного камня, что был возведен за три дня чуть ли не прямо под стенами столицы, воспринимались всерьез только за кружкой хмельного, то в городе эти рассказы были животрепещущей темой. Даже в движении Паша то и дело различал в общем гаме отдельные новости о замке.
        Например, из разговора рядом идущих подмастерий, Паша подслушал, что замок в общем-то не так ужасен, а нечисти там не было замечено вовсе. Находился он никак не меньше, чем в неделе конного пути от столицы, если верить разговору подмастерий. Однако то, что возведен он был быстро и непонятно кем, подтверждалось всеми без исключения услышанными в городе разговорами. Теперь, по мнению людей, Князь размышлял, что же делать с этим замком и его обитателями.
        Во дворе, за внутренними стенами, охранявшими княжеский терем, царило беспокойство и возбуждение. Там расположился лагерь. Оказалось, что Князь призвал не только Еремея, но и других прославленных воинов и чародеев Княжества. Всех их созвали, судя по всему, для разрешения проблемы с таинственной крепостью.
        — Вон Хотислав, сын Гордобора, некогда могущественного чародея, одного из победителей Кощея в той давней войне,  — рассказывал Паше Иван, когда они проходили мимо одной из палаток,  — ему нет еще и тридцати, а он уже очень известен, славный отпрыск своего отца, почившего в день десятилетия сына.
        — Эмм, а разве не прошло много веков с того времени? Отчего он умер?  — поинтересовался Паша.
        — Секрет нашего долголетия в том, что мы не имеем детей. Как только мы отдаем семя, породившее жизнь, все прожитые века сомкнутся над тобой, закрыв солнечный свет, и своей тяжестью уложат в Мать сыру Землю.
        — Это касается только тех, кто соприкасается с волшебством?
        — Да, только тех, кто имеет власть над силами природы, ты верно понял,  — маг почесал подбородок,  — Когда чародей устает, он передает свою жизнь сыну или дочери. Некоторые успевают дожить и до пяти десятков лет своего чада, но это редкость. Еще реже у чародеев рождаются дети, способные к колдовству, как Хотислав. Нынче он носит имя Хотислав Гроза оборотней. У него есть своя команда, вместе они бьют разную нечисть, чем зарабатывают славу и золото.
        — Так это он убил того оборотня, про которого пару недель назад в корчме торговцы толковали?
        — Да, он сильный ведьмак,  — ответил маг.
        — Хм. Я еще понимаю разницу между волхвом и чародеем, но тут еще и ведьмаки какие-то, и прочие названия…  — Паша вопросительно взглянул на Ивана.  — В чем разница-то?
        — Разница есть, каждый черпает силы в разных источниках, каждый направляет их в свое русло. Волхв исполняет волю богов, используя силы дарованные ими. Колдуны, как их не называй, используют собственные силы и творят только то, что выгодно им. В прямом противостоянии они могут быть и слабее волхва, но лишь до тех пор, пока от последнего не отвернуться боги, пока он не попросит слишком много, за что не сможет расплатиться. Колдуны и чародеи бывают разными, но все-таки всех их объединяет их независимость от божеств. Ведьмаки же не колдуют вовсе в том виде, что доступен волхву или же магу. Они тренируют свое тело, тренируют его так, чтобы оно и было их оружием. Более того, они могут видоизменять его, их глаз видит дальше, рука разит точнее, а ноги могут унести дальше, нежели любого из людей. Их удел  — зельеварение, в чем они сильно преуспевают, благодаря особым ингредиентам, которые они добывают в битвах с нечистью.
        — Понятно, вернее не совсем понятно. Как они меняют свое тело, от чего это зависит, почему я не могу сделать так же, но при этом еще и колдовать?
        — Все бы делали, если бы было можно,  — Иван потрепал Пашу по голове, как несмышленого ребенка,  — Как ты помнишь, у всех есть свое наполнение, свои символы. Одни подходят для того, чтобы стать волхвом, другие для магов, а третье для ведьмаков, а то и вовсе ни для чего волшебного. Ведьмак не только усиливает свои телесные способности, но и может особыми наговорами улучшать и свое оружие. Более того они имеют сильную защиту от любого стороннего колдовства, уж скорее он сразит тебя сталью, нежели ты его заклятием.
        — Теперь яснее,  — Паша усмехнулся,  — И кто самый сильный? Какой-то странный тут баланс, как-то уж больно неправдоподобно все это.
        — Не знаю, что тебе тут не кажется правдой, а все так и есть, и самый сильный тот, кто лучше учился, тренировался и запасся удачей. Впрочем, как и в любом другом соревновании,  — ответил Иван.
        За разговором их группа вплотную приблизилась к терему и остановилась подле ворот. Как оказалось, Князь еще не был готов принять их всех, пригласили внутрь лишь волхва. Остальным же было отведено место в одной из палаток, которая пустовала, дожидаясь хозяев.
        Внутри переносного жилища было темно и душно, плотная ткань стен не пропускала ветра. Пришлось как можно шире распахнуть завесу на входе. Пол не был устлан чем-либо, но вскоре слуги принесли в палатку шкуры животных, из которых Паша и Ян смастерили шесть подобий кровати. Одеяла для них они взяли еще из дома, оказалось, что у Еремея имеются запасы различных вещей, весьма полезных в подобного рода путешествиях. Впрочем, палатка не была совсем пустой, имелись тут вешалки для доспехов и стойка для оружия, и даже небольшой, наскоро сколоченный столик с табуретом о трех ножках.
        Наскоро группа разложила свои вещи в палатке, воров опасаться не стоило, так как в лагере дежурила городская стража, а внутрь пропускали только доверенных лиц. Что же касалось собравшихся внутри воинов, они зарабатывали себе на жизнь несколько иными методами. А потому Паша, как и Ян с Белогором, со спокойной душой сняли доспехи и оружие, оставив их на предназначенных для этого местах. Освободили от лишнего груза и лошадей, передав их княжеским конюхам. Сами же они решили отправиться в обустроенную при дворе полевую харчевню, блюда для которой изготавливались княжескими поварами и продавались по сниженным ценам.
        Хоть внутри и собралось немало людей, привычного для подобных заведений шума не наблюдалось. Большинство посетителей тихо переговаривались, а иные и вовсе молчали, уткнувшись в свои тарелки или кружки. Как выяснилось, хоть двор и не был столь обширен, но харчевни было организовано две, и Паша с друзьями попали в ту, что предназначалась для людей побогаче. Вероятно, этим и объяснялось царящее в ней спокойствие.
        Всего князь собрал около сотни разномастных наемников. Из них, по словам Ивана, всего десяток имел отношение к колдовству, притом, что в этот десяток входил даже Паша.
        — А вон и Белобрад.  — Иван кивнул в сторону сидящего за дальним угловым столиком старца,  — Волхв, слуга Велеса. Очень уж они с Еремеем не ладят, никак не выяснят, кто из них более люб богам.
        Иван легко усмехнулся, а Паша принялся разглядывать чуть ли не точную копию уже знакомого волхва. Отличался он лишь тем, что носил темно зеленую накидку, а борода его не имела темных прожилок, будучи полностью седой. Зеленые глаза не имели такого цепкого взгляда, скорее от них веяло простотой и умиротворенностью. Посох, стоявший рядом со столом, в качестве навершия имел копыто. Сам вид волхва не вызывал непонятной тревоги, как при первой встрече с Еремеем, напротив он вызывал чувство спокойствия и безопасности.
        — И что же они не поделили, неужели только любовь богов?  — спросил Паша.
        — Долгая история, пожалуй, так сразу и не расскажешь всего,  — Иван глотнул сбитня из кружки,  — Конечно, сейчас основным поводом для неприязни являются их боги покровители, Еремей особо почитает Сварога, а Белобрад Велеса.
        — А разве эти боги воюют?  — удивился Паша.
        — Нет, нельзя так сказать. Они братья, но, кто их знает, этих богов, от чего между ними нелюбовь. Я не волхв, многие откровения скрыты от меня, как, впрочем, и от Еремея скрыты многие тайны, которыми владею я. Ты ешь, давай, застынет.
        Паша принялся пережевывать пищу не только материальную, но и духовную. До его отправки оставалось чуть больше недели, и он все силился понять, когда же будет устроен обряд, если им предстоит пробыть не меньше недели тут. Успокаивало лишь то, что нужное озеро находилось по пути к тому загадочному замку. Паша тешил себя надеждой, что все пойдет по плану, и уже через какую-то недельку его и Любаву телепортируют в родной дом, где он обязательно наладит свою жизнь с возлюбленной.
        Череду его мыслей прервал приближающийся с улицы шум. Вслед за издаваемым шумом в корчме появился и источник, компания из пяти мужчин. Первым в заведение ввалился Хотислав, тот самый ведьмак, о котором недавно рассказывал Иван.
        Бросилось в глаза, что на каждом из них красовались дорогие доспехи и оружие. За время проведенное с Белогором Паша научился различать как цену, так и качество подобных изделий. Тут он мог без сомнений сказать, что весь отряд Хотислава носил на себе целое состояние, кроме того мастеров, которые могли сковать подобные доспехи в княжестве точно не было.
        Между собой они вели оживленную беседу, предметом которой был предстоящий поход. Хоть они и взбудоражили всю харчевню своим внезапным появлением, но Паша был рад их присутствию, ведь он мог подслушать неизвестные подробности о Замке и его обитателях.
        — Честно говоря, я вообще не могу понять, зачем Яросвет собрал тут столько народа,  — пышущий надменностью и высокомерием Хотислав с некой брезгливостью ногой поправил табурет, чтобы усесться на него,  — Подумаешь, какой-то колдунишка построил себе замок и решил всех этим напугать. Велика беда! Сколько их таких было, не перечесть. Мы с легкостью справимся одни и заберем все золото.
        Он говорил это нарочито громко, чтобы каждый мог услышать его.
        — И не говори,  — подхватил его светловолосый спутник в легкой кольчуге из тончайших колец,  — к чему все эти старики здесь. Их время уже прошло, им осталось лишь поминать былое могущество и трястись над бездарными учениками.
        Компания разразилась громким хохотом, а когда смех поутих, Хотислав, встряхнув своей золотистой шевелюрой, громко позвал полового. Потребовав с того жареного кабана и бочку пива он все так же громко продекламировал:
        — Как известно, перед тяжким трудом нужно потуже набить животы!  — оратор оглядел зал, оценивая количество слушателей.  — Сегодня вечером Князь объявит о целях этого сбора и о награде за удачное выполнения его задания. А мы, друзья, завтра же отправимся его выполнять! К чему нам ждать, пока эти немощные старикашки соберутся в путь, встав с дрожащих коленок. Разве что возьмем с собой Держигора с его головорезами, надо же чем-то жертвовать в бою!
        Компания вновь разразилась хохотом и одобрительными выкриками. Паша юмора не понял, к тому же речь про стариков и бездарных учеников уколола его в самое сердце. Пребывая где-то на границе ярости и подавленности, он оглядел зал. Волхв Белобрад, казалось, вообще не заметил появления новых гостей, а вот Любава с нескрываемым интересом разглядывала Хотислава, который в свою очередь, отвечал ей взглядом, преисполненным презрения с примесью животной похоти. Девушку, судя по всему, это не смущало, скорее наоборот. Такое положение вещей Пашу возмутило до глубины души, но он, стиснув зубы, промолчал и уткнулся в миску.
        Подкрепившись, компания немощных стариков и нерадивых учеников двинулась обратно к палатке. Паша, теперь уже внимательнее, осмотрел лагерь. Палаток было не так много, как показалось сразу. Один из отрядов занимал целых четыре палатки, там и расположился отряд головорезов Держигора, про которого недавно упоминал Хотислав.
        Воины в клепаных кожаных доспехах, с разбойничьего вида лицами и поведением, шумно проклинали все, что можно было проклинать. Они пили вонючее кислое вино, которому, пожалуй, доставалось больше всего проклятий. К тому же, судя по характерным звукам, в одной из палаток наемники резвились с доступными женщинами, которых, должно быть, они привезли с собой. Иначе Паша не понимал, откуда распутницам было взяться при дворе княжьего терема.
        Над одной из четырех палаток развевалось знамя  — корабль, идущий по морским волнам. Паша заметил, что почти над каждой из палаток, либо рядом с ней, имеется отличительный знак отряда, в основном это были знамена различных размеров, форм и расцветок. А вот у Еремея знамени не было, отчего-то Паша захотелось, чтобы и их отряд имел собственный флаг.
        — А у нас будет знамя?  — спросил он у Белогора.
        Тот лишь усмехнулся, ничего не ответив. Однако как только они вернулись в палатку, Белогор извлек из недр своей сумки сверток. В него было завернуто белоснежное полотно с изображением солнца, пылающего волнистыми лучами. Прямо под солнцем была изображена наковальня с бьющим по ней молотом и яркие искры, разлетающиеся от удара. Ловко насадив флаг на имеющийся в палатке специальный шест, Белогор вышел на улицу, чтобы установить там знамя.
        Паша испытал некую странную гордость, глядя как флаг колыхается на ветру, будто он свершил сотни подвигов под этим знаменем. Во что бы то ни стало, захотелось утереть нос гордому Хотиславу, который казался не столько сильным, сколь безмерно самонадеянным. Впрочем, Иван не разделял Пашиного мнения о Хотиславе.
        — Их слава гремит по всему Княжеству, ведь они не только управляются с нечистью, но и в войнах участвуют, к тому же вершат на этих войнах подвиги. Хотислав руководил тремя тысячами воев и смог одолеть десятитысячное войско диких племен, что пришли к нашим границам три года назад. Это большой ратный подвиг, немалое искусство полководца надобно иметь, чтобы одержать такую победу. К тому же сам он в тех боях, как говорят, поверг не менее сотни врагов. Так что его слова не пустое бахвальство.  — Иван замолк, теребя в руках какой-то свиток,  — Но мы еще померимся с ним удалью, рано он нас в забытье решил отправить.
        В палатку вернулся волхв:
        — Вы уже обустроились? Это хорошо,  — волхв устало сел на лавку,  — через пять дней мы выйдем, общей колонной, в помощь нам дадут шестьсот воев. Молва несет нам вести, будто в замке основался посланец Ромейского бога, чтобы сеять смерть родному для наших земель. Есть у него и войско, небольшое, из простых людей. А вот что за стенами замка, не видел никто. Награду Яросвет, Князь наш, обещает немалую за голову хозяина замка.
        — А кто командовать нами всеми будет?  — спросил Ян.
        — Князь решит, завтра все желающие занять этот пост будут представлены ему, там он и выберет.
        — А ты? Ты пойдешь?  — задал вопрос Паша, отчего-то не сомневаясь, что Еремей станет командующим.
        — Я?  — волхв обернулся к Паше,  — Мне и вас хватает, зачем мне войско. Мы в этом походе свою цель имеем. Вам опыта набраться, нам разузнать кое-чего. В бой особо не полезем, то удел горячих голов и рук, наша же задача другая. Нам всем надо вернуться живыми. Тебя, Паша, отправим на обратном пути, звезды задержаться в нужном положении еще достаточное время, чтобы мы успели это сделать. А вот по пути туда мы просто не успеем.
        Паша вопросительно посмотрел на волхва, его планы начинали рушиться, сердце кольнуло страхом, но раньше, чем он успел что-либо возразить, волхв крикнул.
        — А теперь марш на тренировку! Вы самые слабые воины из всех здесь собравшихся!
        — Вот-вот,  — поддержал Белогор и указал на маленький тюк с тренировочным оружием,  — берите все с собой, за стенами есть площадка дружинная, там и будете тренироваться. Но без меня, мне в городе нужно остаться.
        Когда Паша и Ян собрались и вышли из палатки, снаружи стоял нанятый Белогором работник, который должен был помочь ему в торговых делах и погрузке товаров.
        Тренировочная площадка делилась на различные части по предназначению: для конных тренировок, лучников или же обычных пеших. Имелись тут и набитые сеном чучела и мишени для стрел. Все это охраняло несколько престарелых сторожей, впрочем, никто и не стремился что-то украсть.
        На площадке было пусто, этому Паша был рад, так как стеснялся своих умений, вернее их отсутствия. Однако шум тренировки вскоре привлек своих зрителей, в основном местную детвору и молодых девушек. Все они с нескрываемым интересом наблюдали за неуклюжими движениями Павла, но, видимо, им казалось, что это едва ли не верх ратного мастерства. Тогда Паша стал двигаться увереннее, иногда даже бравируя и картинно размахивая своим деревянным мечом. Однако его выступление длилось недолго, на площадку заявились и другие обитатели лагеря при дворе. Сколь бы ни был искусен воин, а поддерживать мастерство нужно каждому, тем более в преддверии битвы.
        В отличие от Паши и Яна наемники Держигора использовали боевое оружие. Далеко разносящийся лязг мечей и щитов привлекал все новых зрителей, а Пашу с Яном уже никто не замечал. Что особенно порадовало последних, не замечали их и наемники, а ведь Паша очень боялся возможных насмешек и издевок. Теперь Паша спокойнее бил свое чучело палкой, чего нельзя было сказать о Яне, который, видимо, был в корне не согласен с мнением зрителей, которые более не желали наблюдать за ним. Он яростно мутузил копьем свою мишень, в какой-то момент он даже предложил Павлу сойтись в тренировочном поединке, но этому не суждено было сбыться.
        Их внимание привлек шум, исходящий от толпы зевак и основной массы тренирующихся. Облепив забор, толпа шумно поддерживала некое намечающееся действие внутри квадратного загона для поединков. Ян и Паша не решились проигнорировать это действие, и сами, как и прочие зрители, приблизились к ограждению. Там намечался поединок между одним из наемников Держигора и спутником Хотислава.
        Два рослых воина в полном доспехе собрались помериться силами из-за сущего пустяка, они не поделили между собой тренировочное чучело. Это притом, что никто из них не притрагивался к этим чучелам вовсе.
        — Ну, тогда ты станешь моим чучелом!  — хрипловатым басом заявил наемник, взяв наперевес огромный двуручный топор.
        Его противник, вооруженный прямым мечом и легким щитом, лишь усмехнулся в ответ и принял боевую стойку.
        — Только недолго, Тихомир!  — обращаясь к мечнику, с некоторой издевкой, выкрикнул Хотислав, широко улыбаясь.
        Тихомир был темноволосым, необычайно коротко стриженым мужчиной, со стальной осанкой и мощным подбородком, разделенным надвое впадиной. Лицо его было покрыто щетиной, а не полноценной бородой, что было редкостью для здешних широт. Всем своим видом он внушал мужество и непреклонную волю. На надвигающегося наемника он смотрел бесстрашно, без всякого видимого беспокойства.
        Через миг на его непокрытую голову уже устремился топор, который наемник перехватил за самый край древка с тем, чтобы максимально удалиться от Тихомира и его короткого меча.
        Молниеносным движением мечник сместился вправо, а затем и вперед с помощью кувырка. Оказавшись за спиной у наемника, ему оставалось лишь пронзить его незащищенную спину своим мечом. Но его соперник не был впервые взявшимся за оружие ребенком. Используя инерцию не нашедшего цели топора, он перенаправил его и, развернувшись, повел оружие снизу вверх. Тихомиру, который не ожидал такой прыти от соперника, вновь пришлось отдалиться. Его щит не выдержал бы столкновения с огромным топором Ратигора, так звали наемника.
        Тогда Ратигор вновь атаковал Тихомира с безопасного расстояния, но тот продолжал отскакивать, увлекая за собой наемника. Подобная пляска без единого попадания продлилась около минуты. Ратигор слишком увлекся, к тому же явно рассвирепел. Юркий Тихомир маячил перед глазами, но никак не желал попасться под топор. Ратигор в очередной раз широко взмахнул топором, метя противнику в живот. Но тут Тихомир несколько изменил уже привычной тактике, и не просто отскочил, но ловко поймал рукоять топора на лезвие своего меча. Еще миг, и в руках Ратигора осталась лишь бесполезная деревяшка, которую он немедленно метнул в обидчика. Стукнувшись о щит, остатки оружия наемника оказались на песке ристалища. Но этот отчаянный бросок помог выиграть драгоценное время, которое он с умом потратил на извлечение из ножен меча.
        Собратья Ратигора перекинули ему и щит, но Тихомир не дал возможности его надеть, щит остался лежать на песке. Было видно, что друг Хотислава торопится закончить поединок в выгодных для себя условиях. Но оказалось, что Ратигор владеет мечом не хуже самого Тихомира. Под одобрительные крики толпы он умело отражал следующие один за другим выпады соперника. Очередная атака Тихомира не увенчалась успехом, то ли из благородства, то ли попросту меняя тактику, он сильно увеличил дистанцию. Таким образом, он позволил Ратигору подобрать щит, но, оказалось, это было не упущение, но ловушка.
        Пока противник надевал щит, ведьмак что-то еле слышно прошептал, снял с пояса один из навесных мешочков. В мешочке был порошок, которым он обильно посыпал собственный меч, странная реакция порошка и стали сопровождалась шипением и дымом. Но вреда лезвию не принесла, по крайней мере, видимого, чего нельзя было казать о щите и мече Ратигора. Теперь при каждом попадании отравленного меча по оружию наемника место соприкосновения будто выжигало кислотой. Уже через несколько мгновений Ратигору пришлось выбросить пришедший в негодность щит, еще несколько ударов, и в руках наемника красовался короткий обрубок, некогда бывший грозным оружием. Наемнику ничего не оставалось, как отразить последний удар собственной грудью.
        Наемники из толпы кричали о подлости ведьмака, о его принадлежности к темным силам, сыпали в него проклятиями. Однако правила поединка не возбраняли использовать все имеющееся у бойца с собой снаряжение, как и все его способности.
        Выпустив тонкую струйку крови изо рта, Ратигор упал на песок ристалища. Его глаза безмятежно смотрели в небо, туда же смотрела пробитая грудь, которой более не суждено было набраться воздуха, прикрыть товарища или же просто мерно вздыматься. Он так и не выпустил из рук рукояти меча, лезвие которого было расплавлено чуть ли не до самого основания. Минуту назад алкавшая крови толпа теперь поутихла, видимо, проникшись уважением к поверженному воину. Даже сам Тихомир слегка поклонился павшему воину, видимо, признав его мастерство и мужество.
        Пораженные зрелищем Ян и Паша оставили тренировочное поле, не дожидаясь продолжения. По пришествию в палатку они рассказали все Ивану, кроме него в стенах переносного жилища никого не было.
        — Не удивительно,  — выслушав рассказ, сказал маг,  — Держигор и Хотислав не ладят между собой, вот их банды и сталкиваются постоянно.
        — А почему они враждуют?  — Паша укладывал тренировочное снаряжение, слушая Ивана.
        — Они давно соперничают,  — Иван положил на лавку свою подушку, с которой никогда не расставался, и уселся на нее,  — ведь делают одну работу, но наемники Держигора  — это простые, хоть и умелые, воины, поэтому и денег они требуют меньше. А это сильно привлекает простой люд, который и без того не богат. Еще сильнее это бьет Хотиславу по карману, который за свою работу просит все больше золота. Оттуда и споры. Хотя, порой мне кажется, что дело не только в золоте. Хотислав жаждет быть не просто лучшим, он хочет быть единственным.
        — Это я заметил,  — пробурчал Ян.
        Время до вечера путешественники провели в приготовлениях к общему собранию за ужином. Мыться пришлось в реке, там же они прополоскали походную одежду, а сами облачились в выходные наряды.
        Лишь с наступление сумерек из города вернулся Белогор. Ему удалось продать не только весь товар, но даже веревки и тюки, в которых он был сложен. Повышенный спрос объяснялся народными волнениями, люди тратили последнее, понимая, что добрый меч защитит их лучше монет. Видя такой спрос, Белогор не стал поднимать цен, как прожженный торговец, чем еще сильнее привлек внимание покупателей. Но даже без ценовых манипуляций ему удалось заработать немалую сумму. Часть денег он потратил на приобретение двух кобыл с упряжью и седлами. Эти скакуны достались Павлу и Яну, во временное пользование, как уточнил Белогор, впрочем, не без улыбки.
        Еремей с Любавой вернулся чуть раньше Белогора. Эти двое тоже торговали, хоть и с меньшим успехом. Однако и они принесли с собой звонкую монету, часть прибыли досталась и Паше с Яном, так как они принимали непосредственное участие в изготовлении товаров. Эти монеты пришлись очень кстати как Паше, так и Яну. «Все-таки ходить с пустыми карманами явно хуже, чем с полными»: думал Паша, укладывая монетки в кошелек.
        Желудок заурчал, напоминая, что он, пережил трудный день, и неплохо было бы его чем-нибудь наполнить, желательно горячим, а главное  — вкусным. Паша понимал, что подобные ощущения испытывают и остальные, но княжеский терем еще не открыл своих дверей. Тем более что недавно пришедшие из города торговцы еще не были готовы.
        Около часа Паша томился без дела, слушая заунывные протесты своего желудка, ничего съестного в палатке не было, а харчевни закрылись, так как повара были заняты подготовкой к вечернему приему гостей в княжьей резиденции.
        Наконец-то все собрались, а лагерь постепенно опустел, все стремились занять места за столом, который накрыли в тереме. Переходы по уже знакомым извилистым коридорам здания показались даже более долгими, нежели в предыдущие разы. Отчего-то Паша, хоть и был голоден, перехотел заходить в зал, то ли предчувствуя нечто нехорошее, то ли попросту испугавшись большой компании именитых воинов.
        В зале разместились все без исключения поселенцы придворного лагеря, а так же особо важные персоны из местной знати, занимающей посты во всем княжестве. Все эти люди собрались в столице, чтобы обсудить проблемы, появившееся за последнее время, а так же найти пути решения этих проблем. Как понял Паша из разговоров, наполнение которых не особо различалось, далеко не все люди, что были созваны князем, отправятся в поход на таинственный замок, части из них будет предложено принять участие в войне с кочевниками.
        Когда в зал вошел Князь, все почтительно встали со своих мест, приветствуя правителя. Жестом пригласив всех сесть, Князь занял свое место во главе длинного стола. Затем правитель окинул взглядом присутствующих, оценивая их готовность слушать и служить родной земле.
        Рассевшиеся группами гости явно были готовы и к первому, и ко второму. Недавно стоявший стеной гул разом стих, и в гробовой тишине зала, казалось, можно было расслышать всхрапывания лошадей из конюшни. Паша еще в прошлый раз отметил высокую степень уважения к Князю и его речам.
        — На нашу землю вновь позарились враги, разрывая нас со всех сторон, даже изнутри. Наш долг, не посрамить память предков, не посрамить славы их подвигов. Наш долг быть достойными сынами нашего отечества!  — такой незатейливой речью Князь решил поднять боевой дух всех собравшихся в зале.  — Сегодня я вас собрал, чтобы решить, кто и какому врагу даст отпор, кто будет искать славы на поле битвы с сынами степей, а кто отправится на бой с коварным чародеем черного замка.
        Паша не совсем понял, как можно что-то решать, попутно набивая животы, особенно за таким огромным столом, но спорить с местными традициями переговоров не стал. Тем более что сидел он в отдалении от Князя и основных споров, а потому ничего, кроме утоления голода, ему и не оставалось. Впрочем, его примеру следовали все собравшиеся, и лишь когда основной голод был утолен, а многие гости захмелели от обильных возлияний медом, Князь с лидерами отрядов покинул зал, уединившись в отдельной комнате. Там, как понял Паша, они и должны были ответить на основной вопрос вечера.
        Насытившись, Паша вдруг понял, что ни Любавы, ни Яна давно не видел. Это сильно обеспокоило его, тем более что с прибытием в город Любава несколько охладела к нему. Паша успел это заметить даже за тот короткий промежуток времени, что они успели провести здесь.
        Яна он тут же нашел. Тот подсел ближе к сыновьям умудренных золотом и властью мужей, которые никак не могли решить, чей отец проспонсирует и в каком объеме предстоящий военный поход. Обсуждали они и выбор полководца, каждый настаивал, что его кандидатура куда лучше подходит на этот пост.
        Сколько бы еще они могли спорить, неизвестно. В конечном итоге они решили не искать консенсуса, а выйти из терема во двор, чтобы уже там выяснить, кто из них сильнее и, как следствие, прав. Ян за ними не последовал, так как был остановлен Пашей:
        — А где Любава, не видел?
        — Любава?  — Ян стал оглядывать зал, будто в поиске,  — Не знаю, недавно тут была.
        Стоит заметить, что секрет отношений Павла и Любавы таковым уже не являлся. Однажды они все-таки попались на глаза Еремею, который непонятно зачем полез на крышу, где любили уединиться влюбленные. Паша очень удивился, что волхв вообще никак на это не отреагировал, будто уже давно все знал. Впрочем, даже Ян никак не удивлялся, лишь хвалил Пашу за его выбор. Так что Ян вполне понимал Пашину озабоченность местонахождением девушки.
        — Ладно, я пойду, поищу её.
        — Я с тобой,  — Ян последовал за Пашей.
        Искать пришлось недолго, все-таки зал не был слишком уж огромным, а люди преимущественно продолжали сидеть за столом. Глаза быстро наткнулись на знакомое платье, плечи и волосы. Паша долго разглядывал ее талию, будто пытаясь понять, в чем же дело, но мозг никак не воспринимал реальности. Тем временем, такая родная талия, была охвачена чужой рукой. Рукой Хотислава, который уже вернулся из переговорного зала. Любава сидела рядом с ним и о чем-то мило беседовала, а компания Хотислава, судя по всему, весьма дружелюбно принимала девушку, а ведь совсем недавно они прилюдно называли ее бездарностью, а ее учителя  — бесполезным стариком.
        Подойти Паша так и не решился, стоя с открытым ртом и душой полной… страха. Ему было страшно, невыносимо боязно терять только что обретенное счастье. Он так и не почувствовал прилива ярости, лишь всепоглощающее бессилие овладевало им. В голове бродили разорванные мысли, отрывки счастливых воспоминаний и что-то, чего никак не удавалось разобрать. Ян сочувственно положил руку на Пашино плечо, но тот, казалось, этого не заметил. Пребывая в отрешенности, его сознание так и не заметило, как помутилось уже не пережитым разочарованием, но алкоголем. Его на столах было в достатке, и Паша, со свойственным ему усердием, уменьшал это количество, пока разум окончательно не угас.
        Странно, но никто не останавливал его, ни Ян, ни Еремей, ни иные, то ли заметив причину, то ли попросту не имея на это желания.
        Постепенно пиршество затихло, в зале остались лишь слуги и самые загулявшиеся гости. Пашу забрал Ян, чуть ли не на руках занес в палатку. В пьяном угаре тот бредил, безостановочно сквернословя и сетуя на женскую природу. Он то плакал, то смеялся, размазывая по лицу и слезы, и сопли. Зареванного, измученного алкоголем, страдальца сгрузили на лежак. Оказавшись в горизонтальном положении, он перестал буянить и быстро уснул. Этой ночью Любава в палатке так и не появилась.

***

        Утро для Паши началось в уже забытом, но до боли знакомом стиле: головная боль, сухость во рту и досаждающая громкостью беседа. Беседа Еремея и Любавы.
        — Это твои вещи, ими пользовалась ты, они принадлежат тебе,  — спокойно говорил волхв,  — Мне они здесь ни к чему. Если хочешь уходить, то все забирай с собой.
        — Мне тоже ничего вашего не нужно!  — с каким-то страхом, будто храбрясь, выпалила Любава. Фраза звучала так, будто ее выучили, но не прочувствовали.
        Паша не двинулся с места, решив притвориться спящим.
        — Я тебе еще раз повторяю, забирай свои вещи и покинь наш стяг,  — все тем же спокойным тоном говорил Еремей.
        Судя по звуку, Любава все-таки начала собираться. Вернее уже собранные вещи она уложила в сумки.
        — Здравствуйте, мир вашему дому!
        Голос принадлежал Хотиславу, и Паша чуть было не выдал себя едва слышным стоном. Еремей, который, видимо, не ожидал этого визита, все же поздоровался в ответ.
        — Это забирать?  — обращаясь к Любаве, спросил гость палатки.
        Та лишь кивнула в ответ и, не выдержав напряжения, покинула палатку, едва ли не ударившись в бегство. За ней, уже не так быстро, а скорее наслаждаясь моментом, выдвинулся вслед и Хотислав. Улыбаясь, он попрощался, соблюдая вежливость. Паша не удержался и открыл глаза, чтобы взглянуть на своего обидчика. Тот выглядел не просто довольным, казалось, что он счастлив, как ребенок, которому подарили самую желанную игрушку. Ведь простейшим действием, по крайней мере, без особых усилий, ему удалось задеть Еремея, заполучить способную и достаточно умелую травницу с большой, а главное дорогой поклажей, а так же утереть нос «посланцу богов».
        Именно так называли Пашу, молва о его появлении ходила далеко за пределами столицы и окрестных деревень. Чем дальше от столицы, тем грознее рисовали облик Паши, тем величественнее были его подвиги и их значение. Вплоть до того, что он в одиночку извел всех разбойников, спас княжью дочь (которой, к слову, не существовало) и даже победил змея Горыныча, заранее, пока он еще не наведался. Зато в деревне и столице к Паше относились как к обыденному явлению, хотя бы потому, что не видели никаких его подвигов.
        Осознав, что Любава утеряна безвозвратно, Паша бессильно замычал, перевернувшись на бок, спиной к входу. В течение дня его не трогали, будто переживая вместе с ним его потерю, впрочем, весь отряд был несколько деморализован, все-таки каждый привык к девушке, ее стряпне и милому голосу. К тому же, теперь вся условно женская работа ложилась на их плечи, в частности уборка собственного жилья, починка одежды и многое другое, чем так не любили заниматься Паша, Ян и их учителя.
        Впрочем, учителя на себя домашних забот накладывать не стали, свалили все на учеников. Благо, что в походном жилище дел было куда меньше, чем в целом доме, а питались они в корчме. Вопреки ожиданиям волхва, спиртного Паша более не употреблял, ему хватило одной попойки, последствия которой он перенес без применения зелий.
        Тренировался он теперь с новым усердием, не жалея сил. На поле он старался не отвлекаться на отряд Хотислава, который устраивал там едва ли не представления, демонстрируя свое мастерство. Старался Паша не замечать их с Любавой и в лагере, когда они прогуливались или сидели в корчме.
        Хотислав был избран командиром отряда, который будет штурмовать черный замок. Молодой ведьмак с радостью принял бразды правления, к тому же ускорил выход из лагеря, так что уже через четыре дня после ужина в княжьем тереме, малое войско тихо снялось с лагеря.
        Назначение Хотислава на должность предводителя Пашу не удивило и даже не разозлило. Он уже смирился, что этот амбициозный человек, говоря о своей силе и таланте, не бахвальствовал. С уважением к нему относились практически все представители отдельных формирований, даже Держигор, если не уважал Хотислава, то, по крайней мере, не считал слабаком. Еремей так же говорил о Хотиславе со спокойствием, отдавая должное его умениям. Таким образом, Паше пришлось смириться с тем, что восстание против обидчика не возможно до тех пор, пока он сам не станет пользоваться подобным авторитетом. Хоть он и задался подобной целью, где-то в глубине души лелея надежду на успех, он все же осознавал, что это было практически невыполнимой задачей.
        После ухода Любавы, вслед за ней ушло и желание возвращаться домой, Паша изредка впадал в апатию, чувствуя себя подавленным, и бороться с этим было трудно. Особенно в пути, мерно покачиваясь в седле, когда ничего не оставалось, кроме как просто думать о несправедливости собственной судьбы. Он хотел отказаться от проведения обряда, а то и вовсе просто сложить голову в предстоящем походе. Хотя страх перед смертью все же был сильнее этого желания, даже когда его исполнение было так далеко.
        Отряд Еремея двигался позади основного войска. Тихомир, не глядя на всю свою высокомерность, понимал, что волхв и его друзья имеют огромный опыт и немалую силу, поэтому назначил их на охрану тыла войска, одно из самых слабых мест. В распоряжение волхва Тихомир отдал полсотни пехотинцев и два десятка лучников.
        К пехотинцам в качестве начальника Еремей назначил Белогора, Яна и Павла же поставил над лучниками, чтобы те практиковались в командовании. Всего же выделенные Хотиславу силы насчитывали около пятисот пеших копейщиков и сотни лучников, а так же отряд кавалеристов разведчиков. Такая большая армия по местным дорогам передвигались с малой скоростью, так как последнюю неделю лили дожди, усиливаясь по мере приближения к цели.
        На стоянках Ян и Паша занимались подробным знакомством с подчиненными и, заодно, перенимали навык стрельбы из лука. Правда, пострелять удавалось редко, так как практически круглосуточно лил дождь, а оружие строго запрещалось мочить. Однако, уже через неделю похода Паша сносно натягивал тетиву и с пяти шагов поражал стрелой деревья, толщиной с обычного человека. Однако боевой лук стоил немалых денег, которых у Паши не было. Впрочем, необходимости в этом оружии Паша не ощущал.
        Когда дожди перестали иметь хоть чем-то объяснимый характер, низвергая на землю потоки небесной воды, что никак не соответствовало сезону, войско было вынуждено остановиться и разбить большой лагерь, чтобы переждать непогоду.
        — Такой ливень льет неспроста, видимо, это происки хозяина замка, который еще не готов к нашему приходу,  — говорил Еремей, когда все руководители армии собрались в командном шатре.
        Еремей взял с собой на совещание Белогора и Пашу, последний боялся, что в шатре окажется Любава, но ее там не было. Этому Паша был рад, слишком уж свежей была рана на его сердце и слишком сильно ее могла разбередить встреча с девушкой. Впрочем, из отряда Хотислава на совещании присутствовал только Тихомир. Там же был и Держигор со своей правой рукой, суровым, светловолосым выходцем из северных земель, Свенельдом. Также в состав совета входил волхв Белобрад, молодая ведьма Велина, непослушные пряди которой постоянно норовили закрыть ей лицо. Все эти люди считались наиболее опытными и могущественными, а потому и держали совет, принимали решения.
        После Еремея заговорила Велина:
        — Да, сегодня я узнала источник, который держит над нами тучи. Если его уничтожить, тучи рассеются. Однако, чем дольше источник будет существовать, тем больше воды он соберет над нами.
        — И что это за источник, как его уничтожить,  — спросил у ведьмы Хотислав, восседавший во главе круга на импровизированном троне.
        К слову, Паша едва сдержал смех, когда увидел этот трон, остальные же, видимо, несколько оскорбились подобным возвышением ведьмака, но виду не подавали.
        — Как он выглядит, я не знаю, этого мне увидеть не удалось. Находится он в лесах подле Белой горы, это все, что мне известно.
        — До Белой горы отсюда три дня пути, если скакать на конях, прерываясь лишь на сон. С войском же мы можем не управиться и за неделю, даже если не встретим никаких иных препятствий,  — размышлял вслух Хотислав,  — мы потерям слишком много времени, если сделаем такой крюк. Но и продолжить путь мы не можем, обоз увязнет в грязи, и мы вообще не доберемся…
        — Так рассуди, как поступить?  — Держигор явно не был намерен долго размышлять, он привык действовать, в совершенстве зная искусство умерщвления, как людей, так и нечисти. Но вот хитрых игр он не воспринимал.
        — Кто-то должен отправиться к Белой горе с небольшим отрядом,  — Тихомир окинул взглядом присутствующих,  — Кто-то из нас.
        В палатке воцарилось молчание, никто из героев Княжества геройствовать не хотел.
        — Я бы поехал,  — тихо прошептал Паша, сам не понимая, что сказал это вслух.
        Еремей, то ли услышав это, то ли сам желая отделиться на время от войска, громко заявил:
        — Поеду я, но с условием, людей я выберу лично и возьму с собой все, что мне нужно.
        Хотислав смотрел на волхва испытующим взглядом, после его заявления в палатке царствовали тихие перешептывания. Все тихонько переговаривались между собой, обсуждая храбрость волхва.
        — Будь по-твоему,  — согласился глава совета,  — завтра на рассвете я жду вашего отъезда.
        — Хорошо,  — сказал волхв и поднялся с места, пригласив своих товарищей покинуть шатер.
        Так как лагерь был обустроен недавно, и снаряжение еще не было разложено полностью, то сборы у Паши и Яна не заняли много времени. Еремей позволил им спать, сказав, что с остальным разберется сам. Бесконечный дождь, который молотил по стенам палатки теперь уже оказал успокаивающее действие, в палатке было сыровато, но зарывшись поглубже в походное одеяло, Паша согрелся и быстро уснул.
        В середине мая рассветает рано, однако непроглядная стена туч, заслонившая небо, почти не пропускала света. В зловещей темноте маленький отряд тихо покинул лагерь, быстро потерявшись из виду дозорных.
        Еремей взял с собой только Пашу и Яна, Белогор и Иван остались в лагере, чтобы охранять их походное имущество, а так же держать связь с Еремеем при помощи особого волшебного кристалла.
        Кроме своих учеников волхв не взял с собой никого, хотя многие просились. Все, что он потребовал от Хотислава, это шесть полновесных золотых из походной казны. Дали ему их легко, так как ожидали куда больших требований. Однако, Хотислав, заметил, что Еремей действует неосмотрительно, отказываясь от сопровождения обычных ратников. Волхв на эти замечания внимания не обращал, напомнив о вчерашнем договоре.
        Первый день путешествия они скакали практически без отдыха, едва ли не загнав лошадей до смерти, есть приходилось прямо в седле, на скаку. Это было особо затруднительно для Паши, который и без того не очень уверенно чувствовал себя на лошади. После таких приемов пищи у него обязательно болел прикушенный язык, к тому же он ронял часть пищи на землю. Однако даже при такой спешке он не смогли преодолеть расстояния, которое можно было бы назвать значительным. Двигаться сильно мешал непрекращающийся дождь, если в лагере, который расположился на холме, были наскоро вырыты неглубокие сливные каналы, то в чистом поле и на дорогах таких благ не наблюдалось. Кони топтали высокую траву и чавкающую грязь, в которой вязли копыта.
        Все снаряжение вымокло, хоть они и старались его беречь. Особенно плохо дождь мог сказаться на кольчугах, которые могли проржаветь, и очистить их было бы весьма затруднительно. К тому же от повышенной влажности могли заплесневеть даже их сухари, дождь грозил оставить путников не только беззащитными, вымокшими и уставшими, но и голодными.
        На следующий день отряд приблизился к лесу. Могучие деревья с толстенными стволами стояли стеной, будто охраняя лес от посторонних посягательств. Впрочем, чем ближе отряд придвигался к лесу, тем менее непроходимым он казался. Волхв же, как оказалось, и вовсе знал тропы этого леса, так что путникам даже не пришлось спешиваться, чтобы пройти по лесной чаще.
        Дождь, пошел на убыль, а потом и вовсе стих, как только удалось преодолеть несколько километров вглубь леса. Однако насладиться солнечным светом не удалось, широкие кроны деревьев ловили лучи, словно рыбачьи сети рыбу, не давая им проникнуть дальше. Весь путь отряд двигался практически в полном молчании, сразу разговорам мешал дождь, а сейчас давящая тишина леса.
        — Далеко нам еще?  — подъехав ближе к волхву, спросил Паша.
        — Еще четыре дня, не меньше.
        — Как? Ведь Тихомир говорил, что нам всего три дня пути к той горе?  — удивился Паша.
        — А он не думал, что мы поедем к этому лесу. А лес этот очень большой, к тому же полон тайн,  — вкрадчиво ответил волхв, выглядел он при этом этаким весельчаком-заговорщиком, который приготовил какую-то хитрую шутку.
        Паша не совсем понял настроение волхва, к тому же был слишком уставшим, чтобы разгадывать подобные загадки.
        — Тайны, это, конечно, интересно, но мы вот мимо полянки проезжаем, не остановиться ли нам? Перекусим, высушимся, отдохнем, а?  — кивая головой в сторону полянки, спросил Паша.
        Еремей, вопреки ожиданиям, быстро согласился устроить привал, все-таки, его тело требовало отдыха не меньше, чем тела его спутников. Все они вымотались в этом путешествии, а полянка так и манила солнечным светом и мягкой, зеленой травой.
        Наскоро они разбили маленький лагерь, развели костер, чтобы приготовить горячей пищи. К счастью совсем рядом весело журчал лесной ручеек. Набрав воды, они расседлали лошадей и привязали к деревьям, оставив пастись, предварительно напоив. Свои вещи они развесили на ветках для просушки, затем принялись тщательно чистить оружие и доспехи.
        Разобравшись с оружием, они просто сели отдохнуть, наблюдая за треском костерка, над которым дымил котелок с кашей. У Паши ныла поясница, затекшие ноги и руки гудели даже после того, как он, казалось, размял их. Но особенный дискомфорт причиняла боль чуть ниже спины, она мешала ему расслабиться и удобно сесть перед костром. Как только он нашел удобную позицию, Ян вдруг решил проявить мужество и поднялся для тренировки. Тяжело вздохнув, Паша последовал за ним, не желая проявлять слабохарактерность.
        Стук деревянных палок, срезанных в лесу, распугивал местную фауну. Тут и там мелькали ловкие, маленькие белочки с пушистыми хвостами, ловко перепрыгивая с ветки на ветку. Солнце скрывалось за легкими облаками, но давало достаточно тепла, чтобы легкий, едва ощутимый ветерок, осушил пот на разгоряченных тренировкой телах. Бойцы окончательно вымотались, и теперь уже почти без сил рухнули возле костра, где Еремей почти закончил с приготовлением каши.
        Пашины глаза зачарованно смотрели в чистое синее небо, которое теперь казалось непривычным, будто давно забытым чудом. Полный желудок приятно урчал, Паша окончательно расслабился. Сейчас ему казалось, будто больше ничего для счастья не нужно, пожалуй, впервые за последние дни он не думал ни о чем плохом. Незаметно для себя он погрузился в сладкую полудрему. Ему мерещилось, будто Любава вернулась к нему и они уже вместе переместились в родной для Паши мир.
        — Вставай, нам пора,  — голос Еремея вырвал Павла из мира мечтаний.
        До наступления вечера они пробирались по чащобе, знакомые волхву тропы кончились, приходилось рубить подлесок удлиненным кинжалом с широким лезвием. Такой имелся у Еремея, и, пожалуй, он хранил его именно для этого случая. Кони неохотно следовали за людьми, что еще сильнее замедляло путешествие сквозь густой подлесок, но делать было нечего.
        Вскоре совсем стемнело, продвигаться дальше в кромешной тьме было решительно невозможно, к тому же все изрядно устали, ноги и руки требовали отдыха. Пришлось разбивать лагерь прямо в чаще леса. По очереди работая кинжалом, удалось освободить себе маленький клочок земли без кустов и прочей растительности, чтобы можно было улечься спать. Коней отвели чуть подальше, но так, чтобы слышать их фырканье или ржание в случае беды.
        Последним испытанием стал поиск хвороста для ночного костра, и без того измученные Ян и Паша теперь еще и исцарапали себе лица, блуждая в потемках. Но, как бы это ни было трудно, а костер они все же развели и запаслись хворостом на всю ночь. Наскоро расстелив походные подстилки прямо на голой земле, Еремей и Ян легли спать. Паше же выдалось дежурить первым, чему он был очень рад, так как не спать в предрассветные часы  — чистейшая мука.
        Ночь выдалась тихой, лес вокруг их стоянки, казалось, погрузился в глубокий сон, и даже привычных шорохов не было слышно. Такая тишина показалась даже слишком неестественной, но вдруг заухала сова и Паша, дернувшись от неожиданности, понял, что попросту засыпал. Лес же на самом деле был полон ночной жизни, где-то вдалеке, в гуще леса, какой-то одинокий зверь неаккуратно продирался сквозь толщи веток, будто от кого-то убегая. Казалось, что где-то выли волки, но до них было слишком далеко. Паша не боялся нападения лесных зверей, ведь их лагерь надежно защищал обыкновенный костер, но обыкновенным он был лишь для человека.
        Чтобы его не так клонило в сон, Паша расшевелил тлеющие угольки и подкинул туда хвороста. Алые язычки быстро принялись облизывать сухие ветки, поначалу лишь боязливо пробуя их на вкус, а после в полную силу принимаясь за них. Глядя в костер, Паша сравнил свою жизнь с ним. Чем больше в костер кинут дров, тем ярче и быстрее они сгорят. Неизбежно сгорят. Как только его мысли стали сходиться к некому выводу, их поток был прерван Еремеем, который всегда просыпался словно по будильнику. Замлевшие ноги отказывались быстро поднять Пашу в вертикальное положение, чтобы донести до владельца до места сна. Когда же ему все-таки удалось подняться, он обнаружил, что штаны полностью промокли сзади, что было весьма неприятно. Однако, сушить их было некогда, да и сон был сильнее этих неудобств. Царство Морфея приняло его и с мокрыми штанами.
        Весь следующий день они двигались по лесу на север. Так говорил Еремей, который определял стороны света непонятным Павлу способом. Он пытался вспомнить, в какую сторону растет мох на деревьях, но тщетно. Пришлось просто довериться волхву, не проверяя правдивость его слов.
        Никаких особых препятствий на своем пути они не встречали, но волхв велел держаться наготове, и, в случае чего-то неожиданного, не реагировать слишком резко. В первую очередь следовало доложить волхву обо всех замеченных угрозах. Тогда Паша усилил бдительность, однако, сколько бы он не рассматривал бесконечную череду вековых стволов с раскидистыми кронами, ничего особенного так и не увидел. Ничего не заметил и Ян. Они преодолели не малое расстояние, и у обоих уже рябило в глазах от однообразного лесного пейзажа.
        Вторая ночь прошла так же тихо и спокойно, как и предыдущая. Однако волхв запретил Паше и Яну тренироваться на коротких дневных стоянках, аргументировав это тем, что нет нужды в привлечении лишнего внимания.
        На третий день пути по, казавшемуся бесконечным, лесу, прямо посреди выбранной тропы Еремей остановился и поднял правую руку вверх  — этот сигнал был оговорен заранее, нужно было остановиться и сохранять спокойствие.
        — Мы пришли с миром!  — куда-то в лес крикнул волхв.  — Нет нужды прятаться.
        Ян и Паша замерли в ожидании, в лесу было все так же тихо, казалось, там не поменялось абсолютно ничего. Но уже через секунду послышались легкие шаги справа, затем слева и по фронту. Как будто появляясь прямо из-под земли или из стволов деревьев, к отряду волхва вышло около десятка человек. Они были облачены в звериные шкуры и коричневые кожаные штаны, из вооружения в руках мелькали короткие легкие луки, дубинки и короткие копья.
        Внимательно вглядываясь в их лица, Паша никак не мог понять, что именно его так смущает. Оказалось, что у обитателей леса уши были значительно длиннее человеческих, к тому же заострены кверху. Ростом они были несколько ниже, чем обычные люди, а тонкие руки, покрытые светлыми волосами, свисали чуть ли не до колен. Лица же их имели структуру схожую с доисторическими людьми, которых Паша видел на уроках истории и биологии. Такие же мощные челюсти, узкий лоб и глубоко посаженные глаза.
        Один из вышедших был облачен в шкуру оленя, которая покрывала даже голову, так, чтобы ветвистые рога возвышались над ним, будто собственные. «Олень!»: мысленно присвоил ему имя Павел. Видимо, этот Олень являлся старшим из лесных дозорных, а потому чуть выдвинулся вперед и заговорил:
        — Рад видеть тебя и твоих спутников, Еремей!  — все это он говорит то протяжно, будто жуя слова, то быстро, едва успевая их выплюнуть. К тому же голос его был настолько высоким и детским, что попросту не соответствовал его облику.
        Паша едва сдержал смех, когда услышал приветственную речь ушастого Оленя, к счастью Еремей поздоровался в ответ, и Пашина ухмылка осталась незамеченной.
        — И я рад тебя видеть живым и невредимым, Сирэль Могучий Олень!  — слегка поклонившись, ответил волхв.
        Команду путешественников лесные жители пригласили в свою деревеньку, чтобы те там отдохнули. Еремей охотно согласился, впрочем, и Паша с Яном были совсем не против ознакомиться с бытом лесных жителей, которые не казались опасными, к тому же Еремей был знаком с ними.
        Когда кто-то из них разговаривал рядом, Паша изо всех сил пытался сдержать смех, так как исключительно все они пищали своими голосами фразы так, будто их цель рассмешить Пашу. А их странная походка, вразвалочку на неестественно коротких ногах, лишь усиливала Пашино напряжение в стремлении сдержать смех.
        Лесная деревенька представляла собой собрание шалашей на земле и деревьях, все эти шалаши и небольшие, кое-как сколоченные домики, были разбросаны в полнейшем беспорядке, без каких-либо выделенных улиц или площади. Впрочем, проходы между домиками все же имелись, к тому же строения были невысокими, едва ли выше обычного человека, так что заблудиться в этом лабиринте из незатейливых жилищ было бы весьма трудно.
        Паша был вынужден отметить, что женщины этого племени были довольно милы на вид. Их тела имели вполне привычные для человека пропорции, разве что, все они были невысокими. Белокурыми водопадами их волосы ниспадали на незакрытые, тонкие плечи, а крохотные губки, так часто улыбавшиеся Паше и Яну, безо всякой помады выделялись на округлых лицах. Большие, выразительные голубые глаза десятками взглядов впивались в гостей деревеньки, рассматривая пришельцев с нескрываемым интересом и какой-то, едва уловимой, похотью. Это не оставляло Яна равнодушным, ведь он, в отличие от Паши, давно не имел близости с противоположным полом, и, к тому же, не переживал тяжелого разрыва любовных отношений.
        — А как называются эти люди?  — спросил Паша у волхва, уловив момент.
        — Это не люди,  — волхв усмехнулся,  — Они называют себя эльфами, и я не вижу причин называть их иначе.
        — Хм,  — Паша улыбнулся, ведь его догадки подтвердились.
        Он помнил фантастические рассказы о гордых, светловолосых существах, что были очень близки к лесу. Правда, в тех рассказах они рисовались совсем иначе, но это не печалило Пашу, так как эти эльфы были куда потешнее.
        — И много их тут живет?
        — Нет, около двух сотен по всему лесу,  — волхв задумчиво посмотрел на одну из эльфийских женщин,  — Им довольно трудно размножаться, их женщины не так плодоносны, как наши, к тому же часто гибнут при родах. Куда чаще, чем женщины рода людского. Да и другие особенности у них имеются.
        — Какие?  — заинтересованно спросил Паша, ведь в прочтенных им книгах ничего не говорилось об эльфах, и все, что он мог про них знать, было почерпнуто из фильмов и книг, прочтенных еще в родном мире.
        — Потом поймешь, может быть,  — волхв загадочно улыбнулся.
        — Мы что, останемся здесь?
        — Да, уже вечереет, а мне нужно переговорить с местными друидами, расспросить их, быть может, они что-то знают о цели нашей поездки.
        — Ясно,  — Паша осмотрелся по сторонам.  — Я голоден, нас тут покормят?
        — Покормят,  — утвердительно кивнул Еремей,  — Очень скоро.
        Паша и не заметил, как Ян отлучился и уже вовсю наводил знакомства с местным женским населением. Он, в свойственной ему манере, бравировал своими мышцами, которые выглядели особенно большими и крепкими в сравнение с теми, что имелись у местных мужчин. К тому же нашелся с темой для разговора, хотя это было не трудно, так как ему было что рассказать сидящим в лесном заточении красавицам. Те же, казалось, были готовы его слушать, даже если бы он просто мычал что-нибудь нечленораздельное.
        Было не совсем понятно, опечалены ли этим фактом местные мужчины, так как их лица были всегда угрюмы. Но никакой видимой агрессии они не проявляли, да и особого внимания, впрочем, тоже.
        Вскоре, как и обещал волхв, их обоих пригласили в один из немногочисленных деревянных домиков. Как оказалось, это строение служило обителью местной королевы. Нельзя было с уверенностью сказать, находился ли этот неказистый дворец в центре поселения, или же на отшибе, но вокруг домика других построек не располагалось в радиусе как минимум десятка шагов. И это было действительно большое расстояние по местным меркам.
        Внутри все было довольно уютно и чисто, правда, мебели не было вовсе. Видимо, здание было двухкомнатным, сразу за порогом располагалась гостиная, в которой худо-бедно могло уместиться человек пятнадцать, а вот за дальней стеной, вероятно, располагались личные покои королевы. Угощения были расставлены прямо на полу, оттуда же их предлагалось кушать. Для гостей на полу были разложены подушки, скатерть же была изготовлена из переплетенных между собой тонких березовых веточек.
        Паша был очень голоден, и его не особо не волновало, как именно есть. Пожалуй, он бы согласился набивать желудок, даже будучи подвешенным к дереву. Яства, уложенные исключительно в деревянную посуду, были несколько непривычны для Павла. Гарнирами служили мелко помолотые лесные орехи и рубленые корешки неведомых растений, впрочем, на вкус они напоминали капусту. Главным же блюдом выступил запеченный заяц. На десерт гостям предложили лесные ягоды и компот. В целом, стол не выглядел богато, как на княжьем пиру, но гости были вполне довольны, а главное, сыты.
        Единственное, что показалось Павлу весьма странным  — за процессом поглощения пищи пристально наблюдала сама королева эльфов и ее прислуга, исключительно женского пола. Они с непонятным интересом, даже с неким восхищением, провожали взглядом каждую ложку, каждый съеденный кусочек, будто это доставляло им наслаждение. Сами же они ничего не ели, что настораживало Пашу и Яна, но Еремей, перед тем как отбыть к загадочным друидам, заверил подопечных, что в деревне им ничто не угрожает.
        В лесу совсем стемнело, когда закончился ужин у королевы эльфов, которую, к слову, от остальных обитателей деревни отличал лишь цветочный венок на голове и полупрозрачная тога из невероятно тонкой льняной ткани. Еремей по-прежнему отсутствовал, и парни не знали, чем им заняться.
        Их коней вместе со всем снаряжением забрали местные, видимо, отведя их в какое-то лесное стойло. Паша не чувствовал никакой опасности, но все складывалось очень странно, ведь в случае чего у него не было ни оружия с доспехом, чтобы защититься, ни коня, чтобы убежать.
        Эльфы же беззаботно разожгли костер возле домика своей королевы и стали не менее беззаботно танцевать на этом тесном пятачке. Паша не сразу осознал, что на такой малой площади для танца собралось чуть ли не всё население деревеньки, но танцевали они так слаженно, что всем хватало места. Мужчины и женщины сходились и расходились в стремительном танце, Ян и сам не заметил, как оказался вовлеченным в танцующую толпу. Паша же успел посторониться, укрывшись в тени, оттуда он молча наблюдал за происходящим.
        В толпе танцевала и королева, причем никаких явных привилегий в танце она не имела, разве что рядом с ней все чаще мелькал Ян, его легко было заметить, так как он был на голову выше всех остальных. Неожиданно, глядя как Ян вошел в азарт и тискал попадавшихся на пути эльфиек, Паша вспомнил Любаву. Он был рад за друга, но щемящая сердце боль взяла верх. Было невыносимо грустно, а главное, противно смотреть на все это обилие радости и веселья. Казалось, эльфы наконец-то научились улыбаться, будто назло ему, Павлу. Захотелось укрыться от этого балагана, убежать подальше и остаться наедине с самим собой.
        Так он и поступил, удалившись подальше от костра, он сел под каким-то деревом. В густом лесу совсем не было видно звезд, а ведь Паша так искал их безмолвного взора. Будто им, таким далеким и холодным могло быть дело до него, будто у них можно было спросить совет. Но звезды молчат, может, потому что не слышат, а может потому, что не знают ответов на наши, такие смешные и пустяковые вопросы. Может быть, Паше что-то шептали листья, колышущиеся под едва уловимым ветром, но Паша не разбирал их шепота, ведь в гомоне толпы так редко можно услышать что-то важное. Вскоре, утомленный своими бедами и тяготами военного похода, Паша уснул, прямо под деревом, которое своим исполинским стволом, казалось, поддерживало небо. То самое небо, в котором, наверно, было множество ответов, которых Паша так и не увидел.
        — Чилавег, бразыбайзя!  — усиленно тряся Павла за плечо, настаивал какой-то особенно нервный эльф,  — Дибя ждед Эримей!
        Паша пробудился, и хоть его тело и было затекшим, а сознание смутным и не отошедшим ото сна, но вот сдержать смех на этот раз он не смог. Абсолютно непонятный акцент вкупе с не выражающей никаких чувств или эмоций физиономией не оставил Пашиному чувству такта никаких шансов. Пришлось соврать, что эльф вырвал его из очень смешного сна, хотя, казалось, тот и не думал обижаться. Паша на всякий случай любезно поблагодарил эльфа за оказанную услугу и поплелся к домику королевы эльфов.
        Интуиция его не подвела, там он нашел своих спутников, которые готовили лошадей к отправке.
        — Ты где был?  — заметив Пашу, воскликнул Ян,  — Я тебя обыскался вчера! Ох, и знатно я повеселился вчера с этими милыми созданиями, думаю, тебе бы тоже понравилось.
        — Да? И что ты делал?  — как-то безучастно поинтересовался Паша.
        — Потом расскажу,  — озираясь по сторонам, заговорщицки прошептал Ян.
        Как оказалось, Еремей не просто так ходил к друидам. К отряду присоединился эльф-друид по имени Писэль Свирепый Лось, он заверил Еремея, что знает место, как раз около Белой горы, где происходят странные вещи. Будто оттуда бегут берегини и даже сам леший туда не заходит.
        Королева же выделила волхву отряд лучников из числа лучших воинов племени. Каждого из них отдельно представили Еремею и его ученикам. Пришлось выслушать кучу однообразных имен и титулов, вроде Могучий Еж или Стремительный Медведь, а также неисчислимое множество подвигов каждого воина, будь то стрельба из лука или скоростное поедание орехов. Последнее, к слову, ценилось больше первого, так как кушали эльфы очень мало, именно этим объяснялось то восхищение, с которым вчера эльфийки наблюдали за трапезой гостей.
        Когда все наконец-то собрались и отряд выдвинулся из деревни, его провожали покоренные Яном эльфийки. Чуть ли не со слезами на глазах они кричали ему вслед:
        — Приезжай, любимый!
        — Калабанна Нежная Выдра тебя не забудет!
        — Я тебя люблю, красавчик!
        Провожали они и своих мужей, но уже более сдержанными выкриками. Мужчины же проявляли стойкость, никто из эльфов даже не обернулся, ни один из них не дрогнул. Впрочем, как понимал Паша, идут они не на войну, а всего-то разрушить какой-то объект, сгущающий дожди над княжьим войском. О том, что этот самый объект может кем-то охраняться, Павел не думал.
        Тихим темпом, чтобы пешие эльфы не отставали, Еремей и ученики двигались по лесу. Паша убедился, что никто не собирается подслушивать их разговоры и спросил у Яна:
        — Так что там было, когда я ушел?
        — Ух…  — мечтательно закатил глаза Ян,  — Мы танцевали, мне показалось, будто танцевали мы полночи, как только я начал выдыхаться, эльфы выкатили на поляну бочонок с каким-то пойлом.
        При воспоминании о пойле Яна передернуло, он скривил лицо так, что Паше сам почувствовал мерзкий вкус того самого пойла, хоть и не пробовал его.
        — На вкус будто из выгребной ямы, но как только все выпили, там такое началось,  — Ян выдержал большую паузу, чтобы поддержать интригу и Пашин интерес.
        — В общем, все стали раздеваться, прямо там и ой-ей…  — Ян закатил глаза, будто стыдливая барышня, услыхавшая непристойность,  — Сам понимаешь. А меня под белы рученьки две эльфийки взяли и повели.
        — Куда повели?  — Паше действительно было интересно, а Ян будто специально тянул рассказ.
        — В дом к королеве, где мы ужинали, говорят, ждет меня королева и давай меня раздевать. А я и сопротивляться-то не могу, вся кровь из головы убежала, такое желание меня обуяло. И вот, хочешь не хочешь, иду к королеве. А она ладная, фигура у нее статная, грудь высокая, бедра широкие,  — Ян приостановил рассказ, снова погрузившись в воспоминания,  — Вот только испугался я сильно, ведь то самое, ну… это, что у женщины, так вот не так оно. Но, я собрался, и овладел ею. До самого утра под тем пойлом моя головушка ни о чем думать не думала, кроме как о королеве той.
        — Подожди, а что у них не то?  — Паша вопросительно уставился на Яна.
        Ян явно замялся, то ли не зная, как объяснить странности эльфийского тела, то ли стесняясь об это говорить.
        — Ну… Как бы у женщин обычно вот так,  — Ян провел в воздухе двумя пальцами сверху вниз,  — а у нее вот так.
        — Подожди, поперек что ли?  — улыбаясь, спросил Паша, когда увидел последний жест Яна.
        — Да… Выходит, что поперек
        Тут Паша не выдержал и взорвался приступом дикого смеха. Громко, безудержно смеялся он не столько оттого, что его так насмешило строение эльфийского тела, сколько для снятия напряжения, давившего его в последнее время. Он смеялся искренне лишь несколько секунд, а после тело попросту продолжало сокращаться, будто в спазмах. Беспокоясь, как бы эльфы не узнали, что он совокуплялся с их королевой, Ян остановил Пашин смех хлопками по плечу, сделав вид, что тот поперхнулся. Так же резко как рассмеялся, Паша и успокоился, понял, что привлекает излишнее внимание молчаливых эльфов.
        На одном из привалов Паша обратился к Еремею:
        — А почему у эльфов королева, а не король?
        — У них всем заправляют женщины, мужчины только охотятся и становятся друидами. И хоть это почетные профессии, руководство держат в своих руках женщины уже много поколений. Это связано с тем, что именно они приносят столь драгоценное потомство, собирают большую часть пропитания. К тому же сами выбирают, с кем им возлечь, а потому пусть Ян не стесняется вчерашней ночи, вся деревня знает о его, кхм, подвигах.
        Паша усмехнулся, и посмотрел на Яна, который тут же покраснел как бурак.
        — Понятно,  — Паша немного посидел и задал новый вопрос,  — А вот ты говоришь, что у них плохо с детьми, я их там и впрямь не видел, а от человека они могут родить?
        — Детей они прячут, если в деревеньке появляются чужаки, слишком уж дорого для них потомство,  — Еремей помешивал в котелке кашу,  — А вот от человека они забеременеть не могут. Если бы могли, так и не стало бы уже давно этого народа. И так поразбегались многие к людям, глядишь, скоро и жить в лесу некому будет.
        Паша не стал задавать больше вопросов, будто это могло спасти бедствующий эльфийский народ, стоящий на грани вымирания. Тихо потрескивал костер, да булькала каша. Эльфы всегда располагались чуть в стороне, в отличие от женщин своего племени, людское общество они не предпочитали.
        К вечеру друид сообщил, что скоро они доберутся до места, и лучше остановиться здесь и дождаться утра. Все-таки при свете дня гораздо легче встречаться с неожиданностями, нежели ночью. Еремей согласился с многомудрым Писэлем, и отряд разбил лагерь на ночь. В этой части леса и впрямь было неестественно тихо, казалось, даже звери не решались забредать сюда. Хотя Паша, в отличие от всех остальных не ощущал никакого злого присутствия или же дискомфорта. Он решительно не понимал, отчего волхв стал таким малословным и сосредоточенным, будто постоянно чего-то ждал. Даже Ян утерял присущее ему легкомыслие и постоянную улыбку, пребывая в некоем угнетении.
        Однако ночь не принесла никаких неожиданных неприятностей, впрочем, ожидаемых неприятностей, тоже. Наутро, превозмогая нехорошие предчувствия, с оружием наготове отряд двинулся вперед. Уже к полудню они вышли из чащи в совсем редкий лес, знаменовавший предгорье.
        Белая гора действительно была почти белой, будто вся была слеплена из известняка и светлого песка. Прямо у подножия горы травяной настил обрывался, будто что-то не давало ему туда проникнуть, тем самым возвышенность и сохраняла свой необычный окрас. Впрочем, горой ее можно было назвать лишь с натяжкой, скорее довольно большой холм, не более трех сот метров в высоту.
        Отряд приблизился к горе впритык, но ничего странного так и не заметил. Еремей решил не подниматься на вершину, а обойти гору вокруг. Писэль согласился с ним, так же чувствуя, что опасный источник местных бедствий таится где-то подле горы, а не на ней. Далеко ехать не пришлось, вскоре их взгляду предстала выжженная полянка, в центре которой стоял крест. Самый обыкновенный, привычный для Павла крест из дерева.
        Паша удивлялся разве что выжженной земле у креста, остальные же символа забоялись как огня. Еремей напряженно соскочил с коня, и будто испытывая ужасное давление, принялся рисовать магический круг.
        — А что ты делать собираешься?  — спросил ничего не понимающий Паша.
        — Уничтожать это,  — указывая на крест, прокряхтел волхв.
        — Так, а чего бы просто не спалить его? Или разрубить?  — недоумение Павла достигло апогея.
        — А кто же к нему подойти сможет?  — раздраженно спросил Еремей.
        — Давайте это сделаю я!  — воскликнул Паша, начиная понимать, в чем дело.
        Весь отряд с интересом уставился на Пашу, который спокойно, с легким вызовом, взял топорик для рубки хвороста и двинулся к кресту.
        Уже подходя к нему, Паша почувствовал некий неясный страх. Ничего странного в кресте он не чувствовал, но отношение остальных к деревянному символу ввергло его в сомнения. Он осторожно ступил на выжженную землю, прислушиваясь к ощущениям. Все замерли в напряжении, только волхв готовил какие-то заклинания.
        Но ничего не произошло, поднимая столбы легкой пыли, Паша спокойно подошел к кресту. Там же он чихнул, от забившейся в нос смеси пепла и пыли, но, пожалуй, этой защиты креста было недостаточно, чтобы уберечь его от посягательств.
        Это был точь-в-точь такой же крест, каких стояло великое множество на кладбищах родного городка. Ничего особенного в нем Павел не заметил. Тогда он было размахнулся, чтобы приступить к разрушению, но тут ему вспомнилась его особенно набожная бабушка, которая каждый раз лобызала кресты и осеняла себя этим знамением. Предрассудки боролись со здравым смыслом, пытаясь овладеть сознанием Павла. Борьба была недолгой, хоть и мучительной. Топор с глухим стуком вошел в дерево, полетели щепки. Крест выглядел прочным, но неожиданно упал в несколько ударов.
        Паша позвал к себе эльфов, но те отказались подходить, ссылаясь на то, что еще чувствуют силу креста, которая их не подпускает.
        — Сожги его!  — приказал волхв, перебрасывая Паше горючую смесь в закупоренном кувшине.
        Павел молча словил кувшин, едва не уронив его. Жидкость в нем была вязкой и измазаться в ней было бы равносильно утере одежды. Горело же содержимое кувшина долго и очень ярко.
        Вывалив все без остатка из кувшина на срубленный крест, Паша поджег зажигалкой одну из тонких щепок, теперь в достатке имеющихся внутри выжженного круга. И уже этой лучиной он разжег содержимое кувшина, стремительно отпрыгнув от загорающегося креста, чтобы не обжечься.
        Весь отряд наблюдал, как весело полыхает крест, пожираемый огнем. По спутникам Паши было видно, что они действительно рады, и настроение их улучшается по мере исчезновения деревянного символа в огненной пасти. Пашу же вновь одолели воспоминания о верованиях его родного мира, перед глазами мелькало лицо покойной бабушки, она укоризненно смотрела на своего потомка, но молчала. Молчал и он, глядя, как догорают остатки креста.
        Наконец эльфы заявили, что чужеродная сила больше не действует, и они могут свободно подойти к пепелищу, подтвердил это и Еремей.
        Паша только сейчас подумал, что у одиноко стоящего у горы креста, который был столь важен для обитателя черного замка, наверняка должны были бы быть охранники. И раз уж они не препятствовали уничтожению креста, то пора бы им появиться хотя бы сейчас. Но опасения его не подтвердились, отряд беспрепятственно ушел обратно во владения леса.
        В деревню Еремея и товарищей не пустили. Как оказалось, что-то случилось с королевой. Что именно, эльфы не пояснили, отказавшись от помощи волхва, который тут же вызвался врачевать повелительницу лесного народа.
        Однако эльфы не утеряли своего гостеприимства полностью, они снабдили отряд продовольствием. Яну подарили охотничий лук, из которого на небольших расстояниях можно было пробить легкий доспех. К луку прилагался колчан хороших, прямых стрел со стальными наконечниками. Где именно эльфы обрабатывали металлы, Паша не понял, но наконечники были хорошо заточены, и, видимо, их сталь была закаленной. Ян был доволен подарком, лук он надел через плечо, как сумку, а вот колчан он приделал к седлу на скакуне, который и без того был увешан различным вооружением.
        Паше эльфы подарили серебряный амулет в форме полумесяца. Амулет крепился к такому же серебряному браслету. Этот подарок, должно быть, был весьма ценным, так как эльфы вручали его так, будто прощаются с какой-то собственной реликвией. После уничтожения креста эльфы относились к Павлу с неким благоговением, а то и страхом. Что и говорить, даже волхв несколько изменил свое отношение к ученику, хоть и силился понять, как это Паша с такой легкостью справился с источником вражеской силы. Паша в свою очередь не мог понять, что такого страшного его спутники увидели в кресте.
        — Почему нас могли не пустить в деревню?  — спрашивал он у волхва, когда отряд отбыл от границ лесного поселения.
        — Эльфы не умеют врать, что-то действительно случилось с королевой. Однако, они не в трауре, так что она не больна,  — Еремей скорее размышлял вслух, чем прямо отвечал на Пашин вопрос,  — Обычно они закрываются, если королева беременна. И не открывают деревню до тех пор, пока она не объявит отца или не родит.
        — Но она не выглядела беременной,  — резонно заметил Паша.
        — Эльфы не люди,  — пояснил волхв,  — о беременности они узнают сразу, как только семя достигнет женского нутра. Но дело в том, что это происходит каждый раз в разные сроки, бывает, эльфийка носит в себе семя годами, а бывает достаточно нескольких часов. Плод же они носят всего три месяца.
        — А…  — у Паши зародилась догадка, которая его встревожила, а после и рассмешила,  — Человек точно не может стать отцом дитя эльфийки?
        — Ни у кого еще не выходило,  — Еремей на секунду умолк, будто что-то вспоминая,  — Но знаешь, я не чувствовал, чтобы королева носила в себе семя, когда видел ее. И ведь она так и не вышла провожать нас тогда…
        Все это время Ян молча следовал рядом, и, когда разговор дошел до этого момента, его щеки залились краской. Еремей как-то сочувственно посмотрел на белокурого любовника, а Паша тихо посмеивался.
        — Плохо дело,  — глядя на Яна, пробормотал Еремей,  — Но, все-таки думаю я, что это не ты. Не могло же случиться чудо без всяких на то причин и предзнаменований.
        Еремей явно просто успокаивал Яна, чтобы тот не забивал себе голову лишними проблемами. Однако Ян не поддавался таким простым приемам и, понурив голову, размышлял о последствиях возможной беременности.
        — Да чего ты расстраиваешься, чем плохо быть первым человеком, оплодотворившим не кого-нибудь, а саму эльфийскую королеву?  — через смех пытался ободрить друга Павел,  — А, папка?
        Ян лишь тяжело вздохнул, и еще ниже опустил голову.
        — Ребенка скорее всего объявят незаконнорожденным, тогда он не сможет стать ни друидом, ни охотником, а то и вовсе изгонят из деревни,  — волхв продолжал повесть об эльфийских обычаях,  — А тому, кто зачал такое дитя может грозить кровная эльфийская месть. Интересно, что за существо может там родиться?
        Ян, казалось, желал прямо сейчас провалиться под землю, он согнулся так, что дышал в гриву своей лошади.
        Наблюдая за реакцией Яна, старый волхв не выдержал и расхохотался, Паша же поддержал этот смех, так как сразу почувствовал некий подвох в словах Еремея. Он уже давно понял, что желание подшутить над друзьями так и не погибло под тяжестью прожитых Еремеем веков, правда, обычно жертвой шуток становился Иван.
        — Ой, умора,  — смахивая слезы, кряхтел Еремей,  — отец эльфийский… Забудь ты про это, пошутил я.
        Ян не отреагировал на это заявление, казалось, он уже ничего не хотел слышать, размышляя о своем еще не родившимся ребенке и кровной мести эльфов. Пришлось долго объяснять ему, что между людьми и эльфами действительно не может быть детей, и что Еремей попросту выдумал историю о кровной мести и том, что ему дано чувствовать, носит ли эльфийская женщина в себе семя. Что до закрытия деревни, то это могли быть любые другие причины, все-таки эльфы  — загадочный народец. Ян, хоть и поверил волхву, но еще долго обижался на него и на Пашу, предпочитая не общаться с ними.
        Когда они выехали из леса в направлении лагеря, небо действительно было чистым, это означало, что источник дождей был уничтожен, и, вероятно, войско уже двигалось в направлении замка.
        Еремей не ошибся, они догнали основные силы лишь спустя три дня, двигаясь по следам. Золото, которое волхв брал из казны, перекочевало к эльфам, но это было ничтожной платой за успешное уничтожение мешавшего войску креста. Исходя из слов Хотислава, тучи стали постепенно расходиться как раз в день уничтожения источника под Белой горой.
        На подходах к замку местность никак не менялась, вопреки ожиданиям Паши. Он представлял себе замок местом исключительно мрачным и угнетающим. В идеале вокруг него должны были находиться безжизненные пустыни выжженных полей и голые камни. А на фоне черных, высоких башен должны были бить молнии, или, еще лучше, красоваться полыхающее огнем небо.
        Но ничего этого не было, замок внезапно появился на линии горизонта в виде размытого сероватого пятна. По мере приближения к строению, пятно увеличивалось, обретая все более четкую форму. Оказалось, что построен он из обычного камня, серого цвета. Да и замком его назвать было трудно, скорее одинокая башня с низкими пристройками. Окружено же все это было обыкновенным деревянным частоколом с насыпью.
        Никакой нечисти или иных врагов навстречу войску не двигалось, однако все были напряжены, снимать доспехи строжайше запрещалось.
        Войско остановилось в километре от замка, чтобы как следует осмотреться и подготовиться к штурму. За частоколом не было видно защитников, само укрепление выглядело безжизненно, но ворота были закрыты.
        Ведьма Велина использовала особое заклятье, чтобы осмотреть замок и его окрестности с высоты птичьего полета. С полными удивления глазами она заявила, что замок пуст и никаких обитателей в нем нет вовсе. Это не ободрило Еремея и других магов старшего поколения. Они понимали, что замок вовсе не пуст, а его защитников укрывает от взгляда особое заклинание, создать которое под силу лишь искусному чародею. На совете, наскоро собранном прямо в поле, возле еще не установленного шатра, было решено провести обряд, который поможет разрушить поддерживаемую хозяином замка иллюзию.
        К участию в обряде были допущены старшие чародеи, для его свершения они ночью вышли из лагеря. Остальные же, за исключением часовых, погрузились в сон.
        Паше не спалось, как, впрочем, и Яну. Мысли о предстоящем штурме, битве и возможной смерти тревожили их, не давая расслабиться и уснуть. У Паши перед глазами всплывали картины уже пережитого боя на лесной поляне, плавно они сменялись образом Любавы, которую он видел сегодня.
        Его сердце обливалось кровью, а ноги подкашивались, когда он смотрел, как она целует Хотислава со свойственной ей страстью и лаской, как она мило хихикает над его дурацкими, абсолютно несмешными шуточками, как ведьмак похотливо тащил ее в свой шатер чуть ли не каждые пару часов.
        Пашины веки сомкнулись сном лишь тогда, когда на горизонте забрезжил рассвет. Утро выдалось солнечным, приятное тепло, переходящее в зной, растекалось по земле. Однако Паша не радовался отличной погоде, ночной отдых скорее вымотал его, чем придал сил.
        Ночной обряд прошел успешно, над замком действительно был купол иллюзий, который теперь был разрушен. Однако представшая глазам нападающих картина отнюдь не была ужасающей. Защитников на стенах собралось от силы полторы сотни человек, из них вооруженных луками или другим оружием дальнего боя не набралось бы и полсотни. К тому же практически все они были бездоспешными и легковооруженными. Воины Хотислава приободрились, предстоящий штурм обещал быть легким. Правда, оставалась возможность, что остальные защитники прячутся в недрах замка. Впрочем, двор строения был невелик, и вряд ли там можно было спрятать более сотни человек. Даже с таким подкреплением защитников было бы в три раза меньше, чем атакующих.
        Хотислав скомандовал готовить осадные лестницы и таран, для вскрытия ворот. Частокол был низким, заранее заготовленные лестницы пришлось подпиливать, так как они были слишком длинными. Войско имело и другие осадные орудия, например, крюки на веревках для легковооруженных воинов и даже метательную машину, наподобие катапульты, только уменьшенных размеров. Весь путь ее зачем-то скрывали, тщательно маскируя под обычный воз. Так что даже Паша был удивлен наличию подобного оснащения у собственного войска. К полудню все приготовления были окончены.
        По звуку рога войско устремилось на штурм, со стен посыпались стрелы и метательные дротики, однако их было так мало, что напор атакующих они не остановили, скорее наоборот, придали уверенности в успехе всего мероприятия. Моральное же состояние защитников напротив, было весьма плачевным, защищались они вяло, и почти потеряли свои стены с первой же волной атакующих. Один за другим они падали под ударами мечей и топоров, а воины Хотислава нескончаемой вереницей взбирались по лестницам на частокол. Казалось, победа уже в руках атакующих. Они даже не успели толком войти в кураж, как сопротивление оказалось сломленным, а стены залитыми кровью защитников.
        Но тут хозяин замка вынул из рукава свой первый козырь, на защиту стен, вместо павших, стали могучие, на две, а то и три головы выше обычного человека, воины. Вооружены они были не в пример лучше предыдущих защитников, к тому же выглядели они поистине жутко. Отличия от обыкновенного человека начинались с самой головы, у некоторых из них не было рта, у других же вместо рта красовалась огромная пасть, усыпанная острыми клыками. Некоторые из них были покрыты синеватой чешуей, другие же обтянуты красной кожей, а то и вовсе покрыты перьями. Паша, наблюдавший за штурмом с безопасного расстояния, узнал этих воинов, подобных им он видел в своем сне.
        Атакующие были деморализованы и напуганы внезапным появлением могущественных великанов, которые, к тому же, весьма умело очищали стены от захватчиков. Спасаясь, воины Хотислава чуть ли не прыгали вниз с частокола, так как на лестницах образовался затор. Первая приступ был отбит, хоть и с большими потерями для защитников. Некоторые штурмовики не смогли убежать со стен, отчаянно отбиваясь им удалось повергнуть одного из великанов, но и они сложили свои головы на стенах, защищавших замок.
        Страх, обуявший воинов, оказался беспричинным. В суматохе показалось, будто великанов много, и они способны защищать стены долгое время, но на деле их оказалось не более двадцати, к тому же они не были непобедимы. Под криками Хотислава и раскатистым звоном сигнального рога бегущих воинов удалось остановить и перестроить. Теперь, с безопасного расстояния можно было оценить ситуацию.
        Терять воинов Хотислав не хотел, даже малое количество великанов могло доставить серьезные проблемы. Командующий решил обстрелять стены. Град стрел взмыл ввысь, и, с пронзительным свистом, упал на частокол. Но обильную жатву собрать не удалось, так как стрелы отскакивали от крепких доспехов, иные же, хоть и достигали цели, казалось, не причиняли видимого вреда. Великаны яростно обламывали древки стрел, не заботясь о наконечниках. Другие же защитники достали щиты, и укрылись за частоколом.
        Тогда в дело вступила катапульта, которую заряжали горючей смесью. Вкупе с ней, частокол обстреливали зажженными стрелами. Вскоре стены полыхали, но не все великаны, как оказалось, боялись огня: облаченные в чешую воины с узкими прорезями для глаз, казалось, даже наслаждались языками пламени, глодающими их плоть. А вот о защитниках рода человеческого подобного сказать было нельзя, многие загораясь, катались по земле, корчились в конвульсиях, а то и вовсе падали со стен, разбиваясь оземь. С ними огнем была поражена и большая часть загадочных великанов, таким образом, стены могли остаться практически беззащитными.
        Но в дело вновь вступил хозяин замка, чтобы спасти хотя бы половину оставшихся в живых защитников он использовал уже проверенный прием  — вызвал дождь. Казалось, горючая смесь и полыхающий частокол никак не могли бы быть потушены и ливнем, но огонь стих. Однако это было не единственным последствием чародейства повелителя черного замка, невероятно точной молнией, блеснувшей слишком неожиданно, он поразил и саму катапульту, источник огня. Та мигом загорелась, а дождь стих. Катапульту быстро потушили, но она все равно оказалась выведенной из строя, натягивающие канаты были прожжены насквозь, и чтобы восстановить их понадобилось бы слишком много времени.
        Не ожидавшие такой наглости маги княжеского войска не успели отреагировать. Лишь спустя несколько минут они попытались вызвать собственные молнии, но им, видимо, мешал хозяин замка, бросивший все силы на погашение чужой магии.
        — Я не знаю, где он черпает такие силы, но легче победить его доброй сталью, чем в колдовском бою,  — пробормотал Еремей, после очередной безуспешной попытки создать хоть какую-то угрозу вражеским стенам.
        Тогда Хотислав скомандовал очередное наступление, воины вновь устремились на приступ, теперь уже готовыми к неожиданностям. Великаны были сильнее обычного человека, им удавалось отталкивать штурмовые лестницы даже с находящимися на них защитниками. Но великаны никак не могли помешать тарану, который использовался в этом приступе. Всего за один сокрушительный удар хлипкие ворота перестали быть препятствием для атакующих. Войско Хотислава прорвалось за частокол, имея серьезный численный перевес, нападающие использовали копья в борьбе с великанами и быстро подавили сопротивление.
        Белобрад первым обнаружил, что магическая защита стен пропала. Он тут же сообщил об этом и принялся разить врагов молниями, полностью сломив сопротивление замка. Хотислав лично, размахивая мечом, ворвался в палаты господина, но никого там не обнаружил.
        Когда воины врывались в замок, Еремей придержал Пашу и остальных, велев остаться вне стен. А после и вовсе повел их в направлении близлежащего пролеска, в центре которого густо рос кустарник. Паша не сразу понял намерения волхва, но, когда шум битвы отдалился, Еремей объяснил свои действия:
        — Хозяин замка не станет сдаваться в плен и умирать он тоже не хочет,  — говорил он,  — его цели не до конца ясны, но скорее всего он просто пробовал наши силы, прощупывал бреши в обороне. Прав был Белогор, это посланник нового южного бога, я чувствую его инородную силу. И это поистине исполинская сила, но вместе мы можем ее одолеть. Что же до этого хозяина сгоревшего частокола, то, скорее всего, у него был запасен подземный выход, и выводит он, скорее всего, в тот лесок, других мест тут нет. Если, конечно, он не собирается улететь из своей башни. Будьте настороже.
        Следуя указаниям волхва, Паша обнажил меч и уложил его на колени так, чтобы тот не свалился наземь. Крепче перехватив свое копье, он направил своего коня чуть левее Яна. Весь отряд, включая Белогора и Ивана, выстроился полукругом, в центре которого был Иван и Еремей  — колдуны, фланги же были за воинами честной стали.
        Упавшие с деревьев ветки захрустели под копытами лошадей. Отряд как можно аккуратнее продвигался вглубь леса, каждый старался различить в звуке собственного движения посторонние отголоски.
        Вдруг свистнула стрела и вонзилась в ствол дерева в метре от Пашиной головы. Иван что-то резко вскрикнул, и оставшиеся стрелы воспламенялись, не долетая до цели. Под предводительством Белогора, Ян и Паша ринулись вперед, сквозь стену кустов. Лучников было всего четверо. Первого Белогор пронзил копьем раньше, чем тот пустил стрелу, второго же засек мечом. Ян, не теряя времени, тоже пустил в ход свое копье, последний же лучник, что был ближе к Паше, бросил оружие и принялся убегать.
        Паше оставалось лишь настигнуть его и поразить беззащитную спину копьем, как чучело на тренировке. Однако вся уверенность и боевая ярость Павла поддерживалась лишь в отсутствие врагов. Столкнувшись же с реальным врагом, пусть и убегающим, Павел растерялся и остался в бездействии. Его копье так и не обагрилось кровью, убегающего настигла сулица, которую метнул Ян. Еремей выскочил из-за кустов и скомандовал продолжать погоню, потому что лучники были оставлены лишь для отвлечения и задержки преследователей.
        Спины убегающих мелькали между деревьями, их было семеро, но лишь один из них скакал верхом на коне, остальные же бежали рядом, ничуть не уступая в скорости скакуну. Галопирующие лошади никак не могли догнать убегающих, лес резко оборвался, но стены замка остались далеко позади, остановить погоню сейчас было бы равносильно утере смысла всего похода вовсе, ведь ничто не мешает коварному хозяину замка придти в эти земли вновь.
        Иван, совершая магические пассы прямо на скаку, что-то напряженно кричал. Результатом этого действия стала стена голубоватого пламени, возникшая перед убегающими. Свернуть в сторону они бы не успели, а потому были вынуждены остановиться и занять оборону.
        Защищая повелителя, шестеро бойцов повернулись лицами к нападающим. Это были те самые защитники со стен замка, но, почему-то, меньших размеров. Паша не успел бы остановить коня, избегая столкновения с одним из уродцев. Выбора не было, преодолевая страх, он опустил копье, направляя его в краснокожего воина, вооруженного плоским мечом с крюком на конце. Паша уже намеревался придать своему оружию дополнительное ускорение, выдвигая его рукой, но противник оказался невероятно быстрым. Краснокожий воитель перехватил копье рукой и выдернул Пашу из седла на полном скаку, используя копье как рычаг.
        Мир завертелся перед глазами, Паша довольно удачно приземлился на левое плечо так, чтобы кувыркнуться несколько раз. Однако каким бы ни было удачным приземление, упасть без повреждений было невозможно. Саднило плечо, вероятно его Паша вывихнул, кружилась голова, ее он несколько раз хорошенько приложил оземь, утеряв шлем.
        От падения его рассудок помутило, он потерял счет времени, в глазах рябило, в ушах же, казалось, слышался лишь легкий свист и отдаленный шум окружения. Он попытался встать на четвереньки, но тело плохо повиновалось ему, сознание же по-прежнему было где-то в глубинах разума. Неизвестно, сколько времени он пытался бороться с этим состоянием, но так же стремительно, как Паша вылетал из седла, к нему вернулось мироощущение. Установившуюся в ушах тишину вытолкнул шум битвы, а перед глазами наконец-то установилась четкая картинка.
        Превозмогая боль, Паша поднялся с земли. Он слегка покачивался, осматривая картину боя, к счастью на него пока что никто не обратил внимания. Достав меч, он двинулся к врагам.
        Расклад сил не слишком радовал, врагов осталось трое, включая самого хозяина замка, боеспособных союзников всего двое. На ногах стояли лишь Белогор и Еремей, оба были спешенными, их лошади в испуге бежали. Одна из рук Белогора безжизненно болталась рядом с телом, он отбивался оставшейся, но было видно, что надолго его сил не хватит. Еремей же сошелся в невидимой, но ожесточенной магической схватке с владельцем замка. Оба выглядели уставшими, и Паша не решался определить, кто из них одерживает верх.
        Ян лежал под собственным скакуном, Паша не мог понять, жив ли его верный друг, Иван же безучастно сидел на земле, будто погруженный в транс. Вероятно, это было проделкой колдуна из черной обители.
        Пашу охватило отчаяние, порыв ненависти и бессильной ярости заставил его громко закричать. С этим, устрашающим своей неразборчивостью, боевым кличем, он ринулся в атаку. Щита у него не было, и меч он перехватил двумя руками. Со всего маху, позабыв обо всех наставлениях и правилах, он погрузил меч на ближайшего из противников. Пожалуй, это был самый сильный, самый яростный удар в его жизни, но вот цели этот удар так и не достиг. Противник, тот самый, что сбрасывал Пашу с коня, ловко увернулся от этой дикой атаки неистовствующего берсерка из будущего. Но все же отчаянная атака Паши не была безрезультатной, краснокожий захлебнулся собственной, черной вязкой кровью, и упал на колени. Отвлекшись на Павла, он позволил Белогору сделать выпад, который окончился прошитым насквозь брюхом. В отличие от защитников стен, эти шестеро практически не носили доспехов, вероятно, в этом и заключался секрет такого быстрого бега и повышенной ловкости. Хрипя, уродец упал на колени, Паша смотрел на него через пелену слез. Он плакал, плакал от бессилия вернуть все обратно, от невозможности что-либо изменить.
Но со слезами куда-то уходил и страх, казалось, последние его остатки насквозь пропитывали соленые капли из глаз, которые уносили его наземь.
        — На!  — взревел Павел, изо всех сил размахнулся мечом и снес голову и без того поверженному противнику из преисподней.
        Сейчас он начал понимать, что это за существа и с кем ему приходится сражаться. Каким бы он ни был скептиком, но оказавшись тут, ему пришлось признать существование и ангелов, и демонов, и богов, и, наверное, снежного человека.
        Смерть напарника никак не отразилась на мужестве оставшегося в живых бойца. Птичья его голова никак не давала сосредоточиться на ведении боя, слишком уж непривычным был облик противника, к тому же он постоянно клекотал по-птичьи, и щелках большим желтым клювом. В руках, каждая из которых насчитывала всего по три когтистых пальца, он вертел две коротких сабли с утяжеленными на концах лезвиями. На ногах его было по два сустава, что не только придавало ему повышенную подвижность, но и позволяло совершать головокружительные прыжки. С помощью этих прыжков он пытался увести Белогора и Пашу от своего повелителя, который, в свою очередь был скован поединком с волхвом. Силы Белогора были на исходе, но, пожалуй, он бы смог некоторое время сдерживать пернатого воина, позволив Паше помочь волхву. Но птицеподобный враг был проворен и, вероятно, не так глуп.
        В какой-то момент он сильно оттолкнулся от земли и расправил крылья за спиной. До этого момента они были плотно сложены и скорее напоминали горб. Полет был недолгим, размера крыльев явно было недостаточно, чтобы их обладатель мог свершать полноценные полеты, но эти крылья были в самый раз, чтобы пернатый стремительно спланировал за спины своих противников. Оттуда он ринулся в стремительную атаку. Белогор успел отразить удар, который предназначался ему и даже защитил замешкавшегося Павла. Уже через миг они вдвоем принялись нещадно бить по защите пернатого, надеясь пробить ее или же вымотать врага.
        Паша едва ли успевал реагировать на контратаки пернатого, тот же, в свою очередь, старался в первую очередь бить именно Пашу, почувствовав слабину. Лезвие мелькнуло прямо перед Пашиными глазами, едва не распоров ему лицо, в этот самый момент сзади раздался громкий хлопок. Паша спиной, через кольчугу и плотную рубаху, почувствовал волну нестерпимого жара.
        В желтых глазах с огромными черными зрачками крылатого воина отразилась короткая вспышка огня, которая охватила его хозяина. Из клюва вырвался душераздирающий крик, от которого заложило уши, казалось, крылатый впал в боевое безумие. Его мечи засверкали еще быстрее, обессилевший Белогор был отброшен могучим ударом двусуставной ноги. Паша лишь на миг остался наедине с противником, но этого мгновения хватило, чтобы Пашина хлипкая защита рухнула в один удар. Второй удар жгучей болью поразил его грудь, сабля прорубила кольчугу, а затем и плоть, войдя внутрь на несколько сантиметров.
        Вспышка боли помутила сознание, стало тепло, а после и вовсе жарко. Паша упал на землю, еще в падении он почувствовал пролетающий рядом сгусток огня. Будто из неведомых далей в уши долетел пронзительный визг горящего крылатого воина.
        «Наверно, мы победили…»: мелькнула мысль, но Паша уже не мог цепляться за них, стекленеющие глаза безмятежно смотрели в небо. Чистое, безоблачное небо, которое теперь казалось родным.
        Стало страшно, но тело не повиновалось, его словно заклинило, будто оно начало растворяться и вся Пашина жизнь сгрудилась в голове, будто он стал маленькой точкой где-то возле еще не ослепших глаз.
        «Так вот, как оно бывает»: он хотел сглотнуть слюну, но та была соленой, из уголка губ побежала робкая струйка крови, страх прошел. Прошли все чувства разом, будто их никогда и не было. Осталось лишь что-то отдаленно напоминавшее равнодушие. Перед глазами не осталось ничего, кроме синего неба, в котором будто по заказу, будто то самое желанное, что хотелось видеть перед смертью, возник лик Любавы. Он задержался там лишь на миг, резко сменившись другим женским лицом. Паша смутно понимал, отчего оно показалось знакомым, вспомнился клуб, накануне событий с загадочным перемещением в этот мир и странная встреча с девушкой, обладающей леденящим касанием. Казалось, будто и сейчас его руки вновь коснулся ее холод.
        Он хотел моргнуть, чтобы прогнать наваждение. Медленно, будто засыпая, он закрыл глаза. Но глаза уже больше не раскрылись.
        «Ты еще вернешься»: голос прозвучал эхом, угаснув вместе с сознанием.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к