Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / СТУФХЦЧШЩЭЮЯ / Силоч Юрий: " Союз Нерушимый " - читать онлайн

Сохранить .
Союз нерушимый... Юрий Витальевич Силоч


        Отгремели ядерные взрывы, прокатилась по стране ужасающая война и на пепелище, движимые ностальгией по «светлому прошлому» люди воздвигли новый Советский Союз — или, верней, страну, которая им притворялась. Дворец Советов, компартия, плановая экономика, старые бренды и в то же время — компьютерные сети, кибернетика, полёты в космос, клонирование и роботы. Этот мир хотели сделать миром Алисы Селезнёвой, но реальность внесла свои коррективы в мечты о всенародном счастье. И майор КГБ Иванов, получивший приказ расследовать загадочное убийство, ещё не знал, что ему придётся проверить, насколько нерушим возрождённый Союз «республик свободных».

        Юрий Силоч
        Союз нерушимый…

        1

        — Этих ещё не хватало…  — процедил один из милиционеров, увидев, как я вылезаю из чёрной служебной «волги». Он знал, что я его услышу — не мог не знать,  — а потому фраза явно была намеренным оскорблением. Но мне очень хотелось спать и, наоборот, не хотелось тратить драгоценное время на дураков. Двадцать шагов от высокого каменного бордюра Кутузовского проспекта, по которому неслись сквозь ночь яркие «Москвичи» и «Лады». Привычным движением я приподнял рукав пальто — и в воздухе соткалось спроецированное запястьем служебное удостоверение, подрагивавшее в холодном октябрьском воздухе.
        — Майор Иванов,  — представился я.  — КГБ. Отойдите за ограждение и ждите дальнейших указаний.
        Люди в форме и в штатском молча и без пререканий отошли в сторону, пронзая меня неприязненными взглядами. Закурили. Тот, что ругался, смотрел с особенной злостью, как будто я у него что-то отобрал.
        — Иванов, как же,  — пробубнил он себе под нос.  — Все они… Ивановы.
        Да-да, всё те же старые песни. Никто не любит сотрудников Конторы: не в последнюю очередь потому, что подавляющее их большинство не полноценные люди, а клоны с имплантированной личностью. Да и времена «чёрных воронков» ещё слишком свежи в народной памяти.
        Я выдыхаю, и изо рта вырывается белое облачко пара, которое поднимается, рассеиваясь. А на его фоне, прямо надо мной, возвышается громада Дворца Советов — почти километр яркой подсветки, стали, бетона, статуй, стекла и обновлённого учения марксизма-ленинизма. Для того чтобы увидеть вершину, где вращается ярко освещённая огромными зенитными прожекторами статуя Ленина, нужно задрать голову вертикально вверх. Дворец нависает, подавляет, вызывает трепет. Нелепый и гротескный центр Нового Союза Советских Социалистических Республик. Дурацкая попытка подражания стилю знаменитых сталинских высоток, стоящая на костях ещё более нелепого комплекса «Москва-Сити». Даже хорошо, что его разбомбили к чёртовой матери.
        На мощёном плиткой тротуаре шириной с заводской цех лежал труп без куска головы. Подойдя поближе, я взглянул на лицо — верней, на ту часть, что уцелела,  — и оно покрылось невидимой для сторонних наблюдателей ярко-зелёной сеткой сканера. Закрутился анимированный белый кружок загрузки — и у меня перед глазами возникло досье убитого. Я широко зевнул, отправив в полёт ещё одно облачко пара.
        Золотарёв Михаил Даниэлевич. «Интересное отчество». Дата рождения есть, а вот дата смерти пока не заполнена — непорядок, опять программа сбоит. Русский. В партии почти с рождения. К уголовной ответственности не привлекался. Не женат. А вот это странно, особенно в нынешние-то времена, когда множество русских мужчин лежат «в полях за Вислой сонной».
        Впрочем, не будем отвлекаться. Трудовой путь: рабочая школа, в девять лет прикреплён к Арзамасскому танковому заводу. Затем государственный институт муниципального управления. Воевал: первый ближневосточный фронт, курсы политработников, первый белорусский фронт, ранение и служба на втором Сибирском в армии Лемешева. А, вот и понятно, почему не женат: вся Сибирь изгажена китайскими грязными бомбами, удивительно, что труп в темноте не светится…
        Далее рост в звании до полковника политической службы, партийная работа, перевод из действующих частей в Москву и венец карьеры — тёплое кресло депутата Народного Собрания. Отличная карьера, ничего не скажешь. Фото и видеоархив я решил пропустить, переписку и историю поиска в Сети тоже — займусь этим потом.
        Я посмотрел на убитого депутата и снова перевёл взгляд на сияющее здание Дворца. Пал Палыч живьём не слезет, пока убийца не будет найден и показательно осуждён: где ж это видано, в центре Москвы, в двух шагах от Дворца Советов убит не кто-нибудь, а целый депутат. Не то, чтоб они были особо важны — законодательной властью Собрание можно было назвать лишь в кавычках,  — но всё равно. Это был плевок в лицо.
        — Я на месте,  — отрапортовал я Пал Палычу, когда вызов от него зажужжал у меня в черепе. Фотографии убитого сменились изображением начальника — лысенького, толстенького, похожего на артиста Леонова, но, в отличие от него, с бесцветными серыми глазами настоящего чекиста.
        — Дай картинку,  — приказал он, и я переключил глаза в режим камеры.  — Это точно он?  — спросил шеф с надеждой.
        — Точно,  — ни с того ни с сего в моём голосе проявилось злорадство, неуместное и неожиданное для меня самого.
        — Твою ж мать,  — простонал начальник с такой тоской в голосе, что мне стало его даже немного жаль.  — Ну твою же мать!.. Ты уже начал осмотр?
        — Нет, я только прие…
        — Тогда начинай!  — резко сказал Палыч, и жалость тут же улетучилась.  — Остальных ребят не жди, они когда ещё подъедут. И держи меня в курсе. Смотри, Сам будет меня насиловать, а я — вас. По цепочке.
        — Да знаю я, знаю,  — скривился я.  — Можно было и не напоминать.
        Пал Палыч отключился.
        — Свальный грех, блин,  — я выругался и приступил к осмотру.
        Для начала ознакомился с заключением баллистической экспертизы и присвистнул от удивления: зависшая в воздухе ярко-красная линия вела к шпилю разрушенной гостиницы «Украина». Кто-то, стрелявший чертовски метко, сумел забраться на самый верх здания, которое уже давно собирались восстановить, но всё никак не могли взяться. Оно стояло так уже несколько десятков лет, скалясь выбитыми окнами из-за уродливой железобетонной стены-саркофага,  — как древний замок с привидениями, полный смертельно опасных сокровищ. Во время первой грязной атомной бомбардировки постояльцы находились внутри, и ценное содержимое отеля уцелело, но безбожно фонило, убивая неудачливых мародёров.
        Пуля нашлась в десятке метров от трупа. Она прошила голову насквозь, ударила в мостовую, выбив изрядный кусок камня, и отскочила в сторону проспекта. Я подошёл и присел, рассматривая её поподробнее. Ничего особенного, обычный армейский боеприпас калибра семь-шестьдесят два. Я тихонько чертыхнулся: отследить простейшую пулю в мире, где уже несколько десятилетий шла война и оружие с боеприпасами производилось непрерывным потоком, было нереально. Когда настоящий я, ныне покойный, работал в московском уголовном розыске нулевых и десятых годов, это было бы несложно. Были знакомства, была агентура, да и стволов, способных на подобное, по всей Москве ходило штук десять одновременно. А тут… Впрочем, отставить упаднические настроения. Не отследим пулю — отследим что-нибудь ещё. А потом возьмём за яйца подонка, отстреливающего депутатов прямо у рабочего места, и покажем, что он был крепко неправ. Выпишем путёвку на урановые курорты южного берега Ледовитого океана.
        Я уже возвращался к машине, когда вновь услышал недовольное шипение милиционера и решил, наконец, обратить на него своё внимание. Обернулся. Молодой старлей, светлые волосы, голубые глаза, крупные славянские черты лица, форма идеально отглажена, досье безупречно. Хоть сразу на плакат.
        — Товарищ старший лейтенант,  — устало выдохнул я.  — В чём дело?
        Стоявшие рядом милиционеры как по команде повернулись к оторопевшему коллеге и мрачно на него посмотрели, словно говоря: «Допрыгался, болван».
        — В понедельник в двенадцать ноль-ноль жду вас у себя в кабинете.
        Летёха крепко сжал зубы, но козырнул и сказал: «Есть!»
        Злится. Ну и пошёл к чёрту. Поору и отпущу с миром, может, ещё проживёт, дурак, воспитает в себе правильные инстинкты. Если научится, на кого можно тявкать, а на кого нельзя.
        — Давай к Украине,  — скомандовал я, усевшись на заднее сиденье и едва не прищемив дверью пальто. Установленный на месте водителя автопилот «Навигатор-М», похожий на пивную кегу с проводами, пискнул и поехал к ближайшей развязке, стоявшей на огромных сваях над обломанными бетонными зубами старого третьего транспортного кольца.
        Мимо проносились дома — как новые, так и довоенные, реконструированные. Огни, огни, огни. Жёлтые, синие, белые, фиолетовые и, конечно, красные — их больше всего. Фонари, растяжки с лампочками, диоды, окна, подсветка зданий, наглядная агитация. По исполинской стене Дворца Советов пробегают одна за другой алые фразы: «Партия — наш рулевой», «Депутат из народа — слуга народа», «Победа будет за нами» и почему-то «Развивайте свиноводство».
        Навигатор повёл машину очень странным маршрутом, руководствуясь какими-то своими принципами. Мы выехали на восстановленный участок третьего кольца, затем свернули на тёмную улочку, полную разрушенных домов, попетляли по району, промчались через пустой туннель и выбрались на Бережковскую набережную. Я мысленно обругал автопилот, поскольку терпеть не мог Москву-реку. Первое время после репликации я был, как и все остальные сотрудники, шокирован, но позже как-то привык к окружающему миру. Ко всему, кроме Москвы-реки.
        Ручей из бурой вязкой жижи, в которой виднелись остовы затонувших речных трамвайчиков и копошились существа настолько отвратительные, что пришлось на всех набережных строить электрические изгороди, вызывал у меня первобытный ужас. Ходило множество слухов о происхождении этих существ, но лично мне наиболее вероятной казалась та, что гласила о биологическом оружии, применённом во время первого удара. Учёные говорили, что эти твари нежизнеспособны и скоро вымрут, так что нужно всего лишь потерпеть, пока бывшие караси с окунями сожрут друг друга, но что-то ожидание затягивалось.
        Навигатор привёз меня на место с опозданием в десять минут, за которые я едва не уснул в машине. Гостиница «Украина» была куда меньше Дворца, но выглядела более стильно. В ней чувствовался имперский дух, которого недоставало новоделу, больше похожему на офис. Если бы ещё не высоченная бетонная стена, скреплённая массивными рёбрами и подпорками из ржавого железа, гостиницу можно было бы счесть красивой. Во времена моей настоящей юности неформалы всех мастей согласились бы отдать правую руку за возможность посидеть тут на крыше, напиться дешёвого пива и поорать под гитару песни Летова. Это забавно: никогда не слышать своими ушами песен Летова, но помнить их почти наизусть.
        Возле саркофага уже стоял наш любимый «чумовоз»  — так мы называли машину службы радиационной, химической и биологической экспертизы — из-за того, что перевозимые ими образцы были способны полностью выкосить население небольшого города. Рядом с ней на бетонном блоке сидел лысый человек в оранжевом скафандре.
        — Валёк!  — крикнул я ему издалека. Он увидел меня и замахал руками:
        — Не подходи ближе! От меня фонит!
        — И не собирался! Я к вашей машине до дезактивации ни на шаг! Передавай файл с отчётом!
        — Лови!
        Архивный файл оказался увесистым. Видеозаписи, куча фото. Я вернулся в машину и принялся его просматривать. Для этого пришлось запустить сознание в два потока, что, хоть и грозило сумасшествием, но существенно экономило время.
        Скелеты на кроватях и в коридорах, перевёрнутая мебель и тележки с чемоданами. Потеки сырости на стенах, проломы и провалы, битое стекло и дроблёный камень. Темнота, мрак, пыль и радиация. На полу — следы армейских ботинок сорок третьего размера. Стрелок шёл уверенно, широкими шагами, следовательно, хорошо знал план здания и торопился. Гильзу не нашли, зато винтовка лежала рядом с входом на крышу: как я и ожидал, обычная армейская, ничего примечательного. Прицел штатный, номер принадлежит восемнадцатой армии, что почти в полном составе полегла во время Смоленского сражения. Хорошо зачищенные следы ржавчины подтверждают предположение, что оружие копаное. Эхо войны. Видеозаписи с камер у гостиницы показывают нападавшего — рост метр восемьдесят пять, худощавый, одет в чёрное и маску, закрывающую лицо. Возле «Украины» он спустился в старый канализационный люк (боже мой, ну и псих, там же один чёрт знает, что водится) и пропал с радаров. Вылезти он мог где угодно. Тупик.
        Я остановил воспроизведение архива и некоторое время сидел, закрыв глаза — боролся с головокружением и ни на что не похожим чувством размноженного сознания.
        Так. А теперь включаем логику.
        Стрелок был очень хорош. Значит, совершенно точно прошёл снайперскую подготовку, воевал. Причём, в боевых подразделениях. Рост есть, размер ноги тоже. Вкупе получается неплохой фильтр. Я вызвал Пал Палыча. Тот принял вызов не сразу и, судя по покрасневшим дряблым щёчкам, уже успел поддать.
        — Нашёл чего?  — подался он вперёд с отчаянной надеждой. Наверняка Палычу уже не раз звонили с самых верхов и требовали голову убийцы, угрожая оторвать его собственную.
        — Да, кое-что есть. Удалённый доступ к базе как всегда работает хреново, поэтому организуй поиск по Московским и областным досье. Мне нужен мужчина, прошедший снайперскую подготовку и воевавший на фронте или в спецподразделениях. Рост — сто восемьдесят пять, размер ноги сорок три. Хотя, нет. Он мог переобуться. К чёрту размер.
        — И что ты предлагаешь?  — набычился Палыч.  — Чтоб сервера Комитета лопатили пятьдесят миллионов досье? Не жирно будет?
        — Ну, тогда давай подождём, пока нас поимеет весь ЦК,  — пожал я плечами.
        Начальник зашипел:
        — Умник хренов. Ладно. Но если из-за тебя сорвётся какая-нибудь операция, то…
        — Ага. Заводите поиск,  — устало сказал я и отключился. Шёл бы он в задницу. Только орать и умеет. Чует, что чистка уже рядом.
        Время шло. Я сидел в машине, поплотнее закутавшись в пальто, грелся и смотрел в окно на то, как ярко горят разноцветные огни Москвы. В тот миг я чувствовал себя обманутым Колей Герасимовым. Да, однажды я очнулся в мире победившего коммунизма. Но тут не было ни космического зоопарка, ни флипов, ни машин времени. Здесь роботы Вертеры легко превращаются из спасателей в убийц, а на космодромах базируются не лайнеры до Марса и Венеры, а орбитальные ядерные бомбардировщики. Девятилетние девочки не играют в волейбол, зато умеют тяжело работать и по житейскому опыту дадут фору взрослым времён моей молодости. А Москва… Да, Москва изменилась. И меняется до сих пор, всё ещё восстанавливаясь после первой бомбардировки.
        Палыч позвонил в самый разгар воспоминаний о моём последнем лете. Я катался на велосипедах по бульварному кольцу и ел мороженое. Тепло, всё зелёное, красота…
        — Есть зацепки. Одна из них любопытнее остальных.
        — Что там?
        — Михаил Вьюнов, снайпер на втором Сибирском фронте.
        — Каком-каком?  — я подался вперёд и заёрзал на сиденье.
        — Ага,  — заулыбался Палыч.  — Даже более того, они с Золотарёвым в одном полку служили. И когда тот в отсутствие командира нажрался и приказал идти в атаку, Вьюнов потерял обе ноги и руку.
        — С ума сойти,  — я, конечно, обрадовался, но подобное везение мне казалось немыслимым. Слишком гладко и быстро был найден потенциальный убийца. Не может быть такого. Только не у нас.
        — Держи адрес. Он и живёт-то рядом. И рядом с домом Золотарёва тоже, если ты понимаешь…
        Я понимал. Трудно, наверное, было ютиться в каком-нибудь панельном клоповнике на тысячу семей и смотреть из окна на сверкающую башню, где обитала партийная элита, в том числе и тот, кто по дурости оставил тебя почти без конечностей.
        — Высылай подмогу на всякий, а пока они едут, я сам постараюсь его взять.
        — Добро.
        Я дал команду и навигатор, пискнув, завёл двигатель.
        Всё оказалось так, как я и ожидал. Один из восстановленных районов за третьим транспортным кольцом был тёмен и мрачен, но чист и даже немного благоустроен — детские площадки, тощие деревца, вынужденные выживать в заражённой почве, ряды серых пластиковых гаражей-капсул. Двадцатиэтажные серые панельные дома стояли параллельно-перпендикулярно друг другу и были похожи, как близнецы, поэтому через пять минут езды по району я в нём окончательно перестал ориентироваться и полагался лишь на навигатор.
        А над всем этим возвышался, похожий на яркий сказочный замок, жилой комплекс «Большевик». Шпиль пронзал багровое небо, уходя ввысь, окна светились, как бриллианты — там на электричестве явно не экономили, поскольку многие клерки Дворца работали даже дома и Партия заботилась об их зрении.
        Машина остановилась, навигатор снова пискнул. Я вышел, захлопнул дверь и направился к подъезду, над которым горела тусклая лампочка, почти не дававшая света. Несмотря на то, что подъезд оказался чист, в лифте пахло мочой и были сожжены все пластиковые кнопки. Пришлось повозиться, стараясь нажать на семнадцатый этаж.
        Деревянная дверь с наклеенными цифрами, рядом написано «Сима — дурак». Кнопка звонка, казалось, была уже произведена старой и вымазанной в побелке. Три звонка мерзко продребезжали внутри квартиры и тотчас же послышались шаги. Да уж, звукоизоляция…
        — Кто?
        — КГБ в пальто,  — я засунул руку в карман и сжал холодную рукоять пистолета.  — Открывайте, Вьюнов. Нам всё известно.
        Молчание. Я отошёл в сторону. Если у этого дуралея нашлась снайперская винтовка, то и автомат может заваляться, и даже граната.
        — Я… Я не знаю, о чём вы,  — сдавленно произнесли за дверью.
        — Открывайте, и я всё вам объясню.
        Звонко щёлкнул замок, дверь открылась, и я заметил, как мелькнуло пятнышко света в глазке у соседей. Люди везде одинаковы.
        Я видел фото Вьюнова, но оно было достаточно старым, с военного билета. С тех пор он изрядно постарел — щетина, сетка морщин, слипшиеся на лбу в ком тёмные с проседью волосы. Стоит перед дверью в семейных трусах и мятой майке-алкоголичке. Вместо ног и руки, как я и ожидал — простейшие электропротезы.
        — Надеюсь, вы не будете делать глупостей,  — я шагнул в квартиру.  — Вы, наверное, слышали, что сотрудникам КГБ очень многое не может причинить вреда.
        — Да, слышал,  — упавшим голосом сказал снайпер.
        Я прошёл в тесную прихожую с кучей обуви на полу. Скользнув по ней взглядом, я заметил армейские ботинки и увидел, что дверь в комнату резко закрылась.
        — Кто там?  — я вытащил пистолет и направил его на хозяина квартиры.  — Говори!
        — Там… Дочь. Моя. У меня есть разрешение!  — торопливо добавил он, испуганно глядя на меня.
        — Пусть выйдет сюда!  — приказал я.
        Вышла девочка лет девяти на вид, заставившая меня обомлеть. Она была настолько уродливой, насколько вообще было возможно. Худая, скрюченная из-за костных болезней, на черепе — огромная фиолетовая пульсирующая опухоль, покрытая светлыми и мягкими детскими волосиками.
        — Боже мой,  — воскликнул я.  — Вьюнов, какой же ты мудак. Ты же в Сибири был, какие тебе дети?! Так, принцесса, дай-ка дядя-милиционер посмотрит квартиру,  — протиснулся я внутрь, косясь, чтобы хозяин не выкинул какое-нибудь коленце.
        Да, пусто. Стены с дешёвыми обоями, полка с цветочным горшком, две кровати — побольше и поменьше, телеэкран-стена, стул, незаметный из-за набросанной одежды, и покосившийся пластиковый шкаф фабрики «Красный плотник». И над всем этим — запах нестираного белья.
        — А где наша мама?  — ласково спросил я у девочки.
        — На работе,  — пролепетала она.  — А почему ты не в форме, дядя-милиционер?
        — Потому что так надо,  — улыбнулся я. Вьюнов же всё больше мрачнел.  — Смотри,  — в воздухе снова соткалась голограмма удостоверения. Девочку это устроило.
        — Где ты был сегодня в девять ноль-ноль?  — повернулся я к снайперу.
        — Ложился спать,  — округлил глаза от удивления Вьюнов.
        — Это правда?  — уточнил я у девочки самым добрым голосом, на который был способен.
        — Правда,  — кивнула она, пряча глаза.
        Значит, интуиция не обманула — и Вьюнов не виноват.
        — А папа всё это время был с тобой?  — вопрос был задан чисто для проформы, но ответ стал полной неожиданностью.
        — Нет.
        Я удивлённо приподнял брови и взглянул на Вьюнова, который изрядно занервничал.
        — Что-о?  — посмотрел он на дочь.  — Чего ты выдумываешь? Я же лёг с тобой, колыбельную спел.
        — Тише!  — рыкнул я на него.  — Не дави на ребёнка. Где был папа? Он куда-то ходил?
        — Да. Лёг. А потом встал и куда-то пошёл…
        — Михаил Алексеевич Вьюнов!  — отчеканил я, поднимая пистолет.  — Вы арестованы за убийство депутата Золотарёва. Я даю вам пять минут на то, чтобы одеться!
        Девочка, услышав металл в моём голосе и увидев напуганного отца, захныкала.
        — Но ведь я был с тобой,  — дрожащим голосом говорил Вьюнов.  — Она маленькая и у неё опухоль! Она может ошибаться. Может, ей приснилось!
        — Мы проверим вас на детекторе лжи и всё выясним. А пока… Четыре минуты!
        — А жене… можно?  — спросил свежеиспечённый арестант, глядя на меня с так хорошо знакомой всем КГБ-шникам смесью страха и ненависти.
        — Мы сообщим сами,  — буркнул я и кивнул на пистолет.  — И помни. Без глупостей. Снайпер…  — я вызвал Палыча и кратко пересказал ему случившееся.
        — Хорошо,  — сказал он.  — Обыск на подходе, «воронок» тоже. Можешь ехать домой. Хороших выходных.



        2

        Пик. Пик. Пик. Пи-ик.
        — Московское время — девять часов,  — произнёс диктор, тщательно копировавший интонации Левитана. Стена-экран включилась, зазвучала старинная мелодия заставки — хорошо всем известный фрагмент из «подмосковных вечеров».
        Я негромко выругался и запустил подушкой прямо в изображение ярко освещённого солнцем Кремля.
        — Солнце красит нежным светом…  — не обратив внимания на мой бунт, захрипела и затрещала древняя аудиозапись.
        Какой-то высоколобый учёный выяснил, что поздние пробуждения вызывают лень, апатию и, как следствие, тоску из-за того, что жизнь проходит мимо. Такие чувства были свойственны лишь зажравшейся довоенной буржуазии и советскому человеку были не нужны. Наш человек должен быть весел, жизнерадостен, как фокстерьер, и постоянно чем-то занят — не то не дай бог начнёт думать.
        Я тяжело вздохнул и понял, что очередной раунд остался за ненавистной техникой. В этот раз я не подготовился: стена уже выдерживала тапки, металлическую кружку, хрустальную вазу, пустую бутылку и кота — что ей какая-то подушка?
        Кстати, о коте. Кровать прогнулась, заскрипели пружины, от мурчания комната мелко завибрировала, и мне в лицо несколько раз ткнулся прохладный гладкий нос.
        — Отвали… Сейчас я встану… Да отстань же ты, зараза,  — бубнил я, морщась, и, в конце концов, Манька, он же Иммануил, громко и презрительно фыркнул. Ощущение было такое, словно я попал под чих здорового мужика.
        — Фу!  — я подскочил на кровати и увидел, как в полутьме квартиры в сторону кухни удаляется гордо поднятый чёрный пушистый хвостище. Дополненная реальность включилась и повесила у меня перед глазами безмятежно пустой ежедневник. Большая редкость для сотрудника КГБ.
        — …Страна моя! Москва моя! Ты самая люби-ма-я…  — допел экран и провозгласил: — Доброе утро, товарищи! Начинаем утреннюю зарядку!
        Ненависть к экрану немного сглаживало то, что вместе со мной вынужден страдать практически весь часовой пояс, исключая, разумеется, тех, кто работает в ночную смену.
        Широко зевнув, я уселся на кровати, яростно протёр глаза от сухарей и скомандовал поднять жалюзи. Они со скрипом поползли вверх, открывая вид на безоблачно-синее небо и впуская в комнату яркий, но болезненный свет осеннего солнца. Он красиво высвечивал каждую пылинку в воздухе и украшал мою унылую берлогу — скомканные вещи, полуразобранные электроприборы, паяльник в полной пепельнице и пустые коньячные бутылки повсюду. Кремль на экране пропал, продолжилось воспроизведение старого чёрно-белого фильма, который я смотрел перед сном. Американский, между прочим, и жутко незаконный. Простому смертному за него могли бы и антисоветчину впаять. К счастью, моя трудная работа предполагала некоторые вольности и послабления.
        — Начинаем утреннюю зарядку!  — после этой фразы обычно начинала играть музыка, и хриплый голос из далёкого прошлого пел «вдох глубокий, руки шире, не спешите, три-четыре».
        Но я, вместо рекомендованного Партией и Правительством размахивания руками, пробурчал что-то недовольно-сонное и пошёл в ванную. Из зеркала на меня взглянула жуткая рожа: какой-то странный мужик, худой, заросший щетиной с проседью, постаревший до срока. Лицо было мне знакомо лишь отдалённо, но я знал, что бритьё, умывание и чистка зубов всё исправят.
        Через пятнадцать минут я уже наслаждался синтетическим кофе, в котором не было кофе, сигаретой, в которой не было табака, и бутербродом, где в масле не было масла, а в колбасе — мяса. Хорошо хоть хлеб был нормальным, а не из опилок. Под ногами огромный чёрный котище довольно хрустел сухим кормом. В каком-то смысле мы с ним питались одинаковой синтетической дрянью, только он, видно, получал куда больше удовольствия.
        Я прикидывал, чем можно занять ленивый день, когда услышал самый непривычный звук из всех — звонок в дверь, едва не заставивший меня подпрыгнуть от неожиданности. Манька тоже отвлёкся от миски, поднял морду, сделал большие глаза, посмотрел на меня и издал вопросительное «мр-р».
        Беспокоить меня могли только по одному поводу — в отделе что-то случилось,  — но почему не позвонили? Предчувствуя неладное, я нахмурился и пошёл открывать. Проскочила мысль прихватить пистолет, но я её отогнал: кто вообще в здравом уме полезет к комитетчику? Лишь добравшись до двери, я сообразил, что всё ещё не оделся и стоял в «форме номер раз» за исключением противогаза.
        — Здравствуйте!  — уверенный высокий женский голос полоснул металлом по ушам. В следующую секунду его могучая обладательница заняла своим телом весь дверной проём. Синий форменный пуховик Департамента Генетического Наследия лишь усиливал впечатление — и без того валькириеподобная барышня выглядела просто необъятной. На красном несимпатичном лице застыло деловое выражение. У ног стоял громоздкий переносной холодильник, похожий на бидон для молока.
        — Давайте всё! И распишитесь,  — приказала она, проецируя оранжевую голограмму маршрутного листа перед моим лицом.
        — Эй-эй!  — я отступил вглубь квартиры, не выдержав напора.  — Ничего я вам не дам. Идите вон отсюда.
        — Что значит, ничего? Как это ничего? По какому праву вы меня прогоняете?
        — Потому что ничего!  — раздражённо сказал я.  — Это моё личное дело. Вас вообще не должно было тут быть. Вы ошиблись квартирой. До свидания.
        — Нет, это не ваше личное дело!  — с её тоном можно было командовать батальонами.  — А государственное! Я должна тут быть! Есть план! Последний пленум дал задание перевыполнить его на пятнадцать процентов! Вы — здоровый мужчина, всё ещё способный…
        — Спасибо, я польщён.
        Перебитой на полуслове «доярке»-ударнице хватило секунды на то, чтобы захлопнуть рот, перегруппироваться и снова пойти в атаку.
        — Вы же знаете, какая у нас демографическая ситуация?  — она была вынуждена сменить тактику и воззвать к сознательности.
        — Знаю,  — кивнул я.  — Девушка, я…  — попытался я поведать суть проблемы.
        — Вам она безразлична?  — перебила меня сотрудница Департамента Генетического Наследия.
        — Нет,  — тут я был совершенно честен: чем скорей ситуация выправится, тем скорей от меня отстанут хабалки из Департамента Генетического Наследия.
        — Вы невоздержанны в сексуальной жизни? Алкоголик?
        — Да, а у вас нет чувства такта,  — рыкнул я.  — И если мы закончили с перечислением недостатков, то послушайте…  — очередная бесплодная попытка сказать главное.
        — А почему тогда сперму не хотите сдавать?
        — Не хочу,  — я рассмеялся, поняв, что мы с «дояркой» практически воспроизвели сцену из «Собачьего сердца».
        Её лицо покраснело, но женщина сразу же взяла себя в руки. Похвальное качество, что ни говори.
        — Тогда подпишите, что отказываетесь! Но предупреждаю, что у вас будут проблемы по партийной линии.
        — Ага,  — смех выправил мне настроение, и кричать расхотелось.  — Хоть по линии спортлото. Не буду я ничего подписывать. До свидания.
        — Как это не будете? Что значит, не будете? Вы сдаёте?!
        Похоже, меня решили взять измором. Я бы закрыл дверь, если смог, но толкать женщину мне не позволяло воспитание.
        — Нет, не сдаю.
        — Тогда подпишите!  — голограмма, показалось, стала ярче.
        — Так,  — я закрыл глаза, шумно вдохнул воздух, в котором витал запах сублимированного кофе и недокуренной сигареты. Сосчитал до трёх. Потом до пяти.  — Вижу, вы тут впервые. Решили план перевыполнить, да? Как ваше имя и фамилия?!  — резко рявкнул я.  — Как зовут вашего начальника?! Кому пожаловаться на вашу работу?!
        — А какое вам дело?  — тут же начала защищаться «доярка».  — Нет, ну нормально? Сдавать отказывается и ещё жаловаться будет?
        — Жаловаться?!  — я повышал голос всё сильнее. Гулять так гулять. Если человек испортил настроение, то нет совершенно никаких причин сдерживаться. Я считал, что в таких случаях нужно платить той же монетой и портить настроение в ответ. Голограмма маршрутного листа исчезла, появилась новая, красная, мерцающая — моё удостоверение.  — Майор Иванов, госбезопасность! А у вас, милочка, большие проблемы!
        Женщина побледнела, словно мукой посыпали. Даже, кажется, в размерах уменьшилась, словно кто-то открыл клапан, и из неё начал выходить воздух.
        — Если бы вы не были так заняты, хамя мне, то услышали бы, что я клон-репликант! А если вас там, в Департаменте, дубоголовых и набранных по объявлению хоть чему-то учат, то вы должны были знать, что реплики стерильны!  — я говорил, искренне наслаждаясь моментом маленького триумфа.  — Проблемы по линии партии?! А какие проблемы у вас будут, если я в понедельник запрошу у вашего начальства…  — перед глазами внезапно возникла картинка входящего вызова. Палыч. Настроение тут же упало ниже уровня моря. Начальство, чёрт бы его побрал, никогда не звонит с хорошими новостями.
        — Так!  — я прервался на полуслове.  — Брысь отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели!
        Доярка исчезла — мгновенно и бесшумно, как будто на атомы разлетелась вместе со своим чёртовым бидоном. Дверь закрылась. Я вернулся на кухню, где невозмутимый Манька гремел сухим кормом.
        — Слушаю.
        — Чего так долго?  — буркнул начальник. Красные глаза, взъерошенный — похоже, не спал всю ночь. Плохой знак. Очень плохой.
        — Да «доярка» привязалась, еле отшил. Ударница.
        — М-м…  — промычал шеф неопределённо.  — Одевайся и давай в отдел.
        Отлично. Самые плохие ожидания оправдались.
        — Вьюнов?
        — Он, родимый.
        — Дай угадаю, он не убивал Золотарёва?
        — Я что, тебе индивидуально всё рассказать должен?!  — рявкнул Палыч, но я даже не обратил внимания. Это можно простить, учитывая то, что ему пришлось не спать всю ночь и держать оборону от перепуганных депутатов, требовавших «вотпрямщас» ввести войска и допросить всех москвичей.
        — Понял. Выезжаю.
        Палыч отключился, а я докурил сигарету и допил успевший остыть кофе, растягивая последние минуты удовольствия. Начинался новый день, не суливший ничего, кроме новой безумной гонки.



        3

        — Да-а,  — протянул я, когда увидел труп Вьюнова, лежавший на сверкающей металлической каталке. Проблема была в голове, верней в том, что её верхняя половина отсутствовала. Выше нижней челюсти ничего не было, да и сама она с частью шеи представляла собой кусок угля.
        — Он ведь был там,  — посмотрел я на отчёт патологоанатома.  — Я имею в виду в гостинице,  — радиоактивность тела указывала на это очень недвусмысленно. Армейские ботинки с заражённой пылью и чёрная одежда, найденные в квартире,  — тоже. Маску не нашли, но её можно было выбросить по дороге или банально потерять.
        — Да, это совершенно точно,  — сказал стоявший рядом со мной судмедэксперт Филипп Глебыч. Маленький, с серенькими усами и огромными залысинами, в огромных старомодных очках с толстыми линзами и роговой оправой. Они вкупе с немигающим взглядом и манерой говорить — тихо, нудно — делали его похожим на серийного убийцу.  — Судя по всему, наш стрелок — он.
        — А вот выводы за меня не делай,  — недовольно проворчал я, задумчиво глядя на тело.  — Кто знает, может быть, всё это — просто совпадения. А ты меня с толку собьёшь.
        Глебыч пожал плечами:
        — Как угодно.
        Видимо, он обиделся.
        Первым делом после приезда на Лубянку Палыч вызвал меня в свой кабинет и жестоко надругался, но, скорей, не по злобе душевной, а просто из любви к искусству. Из словесного потока, почти полностью состоявшего из эпитетов, удалось уловить, что единственный подозреваемый отдал концы, отчего святому человеку, не щадящему живота своего на ниве борьбы с преступными элементами, устроили разнос люди столь высоко сидящие, что мне даже представить сложно.
        — Этой ночью я познал такие виды любви, которые тебе и не снились,  — сказал он и подытожил: — Если не хочешь, чтобы я и тебя научил, дай мне результат, который можно предоставить этим ссыкунам из Совета.
        — А ты не думал, что это какие-то разборки ведомств и нам лезть не стоит?  — такое, к сожалению, тоже случалось.
        — Думал,  — кивнул начальник.  — Но это не отменяет того, что у нас один мёртвый депутат и двести сорок девять живых, которые меня терзают, как демоны в аду.
        — Ну мёртвый, ну и что?  — я развёл руками.  — Тоже мне большие шишки, кто их вообще считает?
        — Ты мне эту антисоветчину брось,  — вполголоса пробурчал шеф.  — Совет — это наше всё. Демократия и прочее такое.
        — Ладно, допустим,  — согласился я.  — Но что мне делать-то, Пал Палыч? Оживить его?
        — Спасти меня от острых анальных болей,  — Палыч указал на дверь.  — Либо сам будешь от них страдать. Иди и работай.
        Мне ничего не оставалось, кроме как, собственно, пойти. В морг, к обезглавленному телу главного подозреваемого. Работать в субботу ужасно не хотелось, хотелось только спать, поэтому углубляться в дело я не собирался. Раз уж Палыч хочет отмазку для депутатов — он её получит.
        Я несколько раз внимательно осмотрел труп, снова прошерстил файлы с информацией по делу и пришёл к выводу, что, по сути, его вообще можно было закрыть хоть сейчас: составить пару бумажек, свалить всю вину на палачей из дознания и идти домой пить коньяк.
        К мотиву не придраться, улик завались, даже дочь показала на допросе, что папка куда-то посреди ночи уходил. Идеальное для раскрытия преступление — готовая «палка».
        Однако мне не давало покоя то, что сам Вьюнов упорно держался своей позиции: лёг спать и всё тут. И, судя по записи дознания, которую я, сдерживая тошноту, просмотрел полностью, держался искренне. Даже смог обмануть детектор лжи. Это было очень странно. Ещё более странной была его смерть: когда удалось выбить санкцию на прямое подключение к мозгу и начать процедуру, все его боевые имплантаты, которые должны были отключить при демобилизации, ввели в действие протокол «Плен» и уничтожили носителя.
        Что давало мне рассмотрение этих зацепок? Только потерянный выходной и острые боли, как завещал Палыч.
        Да, можно было найти другого подозреваемого, благо «воронки» свезли на Лубянку кучу народу. Камеры ломились от снайперов-инвалидов, которые наверняка получили увлекательную возможность вспомнить былые подвиги в хорошей компании. Но никто из них так и не смог показать ничего внятного: почти все имели железное алиби, а у одного единственного вместо алиби был такой процент алкоголя в крови, что он не попал бы даже струёй в унитаз, не то, что в голову депутата за несколько километров. Плюс — он не «светился». Так что немногие ниточки, которые позволяли раскрыть дело, сходились в одну точку. Сюда, в морг Лубянки, на блестящий стол, к снайперу без головы.
        Я прикинул, что можно написать в рапорте для Палыча, которым он будет прикрываться от Совета и собственного высокого начальства. Да, история про переусердствовавших дознавателей вполне вписывалась в общепринятую практику.
        — Можешь убирать,  — сказал я, выходя, усатому седому санитару, сидевшему за столом и заполнявшему какой-то потрёпанный журнал. Тот кивнул, но даже не встал — видимо, решил сначала разобраться с делами.
        Прямо на ходу я составил необходимые документы, отправил их Палычу и приготовился ехать домой, но во время подъёма в лифте начальник снова меня поймал — перед глазами повисла недовольная физиономия.
        — Это ещё что такое?  — спросил он, скривившись так, будто только что проглотил горькое лекарство.
        — То, что ты просил, Пал Палыч.
        — Охренел, что ли? Думаешь, двух сраных бумажек хватит, чтобы успокоить эту шайку мудаков?!
        — Тебе должно быть виднее,  — я пожал плечами.
        — Вот мне и видно, что не хватит!  — прикрикнул он.  — Так что давай там, создавай ещё какую-нибудь бурную деятельность. Желательно с грудами отчётов, да чтоб депутатов слеза во время чтения прошибала от нелегкой участи сотрудников Комитета!
        Я вздохнул, всем видом показывая, как меня это напрягает.
        — Не беси!  — прорычал Палыч и отключился.
        Нужно было срочно придумать себе занятие, причём, лучше вне Конторы, где мне было мучительно больно находиться в свой выходной. Поразмыслив, я понял, куда можно было бы наведаться.
        День выдался прохладный, и я пожалел, что оставил дома подстёжку от пальто. Морг располагался глубоко-глубоко под землёй — и мне пришлось подниматься на старом дребезжащем лифте, который останавливался на каждом пустом этаже и произносил их номера каким-то совсем уж замогильным голосом. Вкупе с безлюдьем и особенностями освещения подвалов — туда как будто специально устанавливали исключительно коротящие лампы дневного света — действовало угнетающе.
        На подземной стоянке я застал троицу коллег из соседнего отдела: они о чём-то общались, очень активно жестикулируя. Моего приветствия не заметили — далеко, да и спор был слишком оживлённый. Навигатор, обнаруживший, что я сел в машину, приветственно запищал.
        — Завод имени академика Лебедева.
        Двойной писк уведомил, что адрес не принят. Я повторил несколько раз с тем же результатом и, наконец, не выдержав, пнул железку ногой, прокричав «Завод! Имени! Академика! Лебедева!» и добавив в конце ругательство. Удивительно, но такой подход навигатор понял и, звонко пиликнув, повёл машину к выезду со стоянки.
        Дорога заняла около часа. Пришлось постоять в небольшой пробке там, где автоматизированная система, остроумно названная создателями «Сусанин» восстанавливала провалившийся под землю участок шоссе. Огромная угловатая оранжевая штуковина длиной с вагон поезда громко тарахтела, ворочаясь в густом облаке пара, и сверкала проблесковыми маячками. Иногда из корпуса били сверкающие разряды тока. Она ползла медленно, как улитка, и, точно так же, как улитка, оставляла за собой жирный след нового жирно-чёрного асфальта.
        Завод имени академика Лебедева создавался как оборонный: производил различные электронные штуки, которыми нашпиговывали новосоветских солдат, но в последнее десятилетие выпускал по конверсии и гражданские изделия, прежде всего, протезы. Руки, ноги, глаза, искусственные органы и главные помощники тяжело контуженных — мозговые чипы «Квант». Была и линейка для людей, не потерявших на войне ничего существенного — например, одну из разновидностей «Кванта» любили учёные и студенты, а люди, работавшие физически, армировали скелет и усиливали мышцы.
        В своё время Партия развернула широкомасштабную и до ужаса нелепую кампанию пропаганды самоулучшения, но люди клюнули. Как-никак, новосоветский человек должен быть лучшим во всём. Даже если станет при этом не совсем человеком.
        Машина остановилась у высокого непроницаемого железобетонного забора. Отвесная серая стена уходила вертикально вверх, а над ней поднимались, пронзая бездонное синее небо, трубы и высокие острые башни-шпили, обшитые металлическими балками. На них неплохо смотрелись бы горгульи, но советская школа дизайна подобного не признавала.
        В непропорционально маленькой будке КПП скучал пожилой охранник. На первый взгляд, это казалось несоответствием: важное предприятие — и всего один старик-сторож, но когда он подошёл поближе, то впечатление тут же рассеялось: я понял, что при желании этот дядька сможет скрутить меня в бараний рог.
        Плавная походка, искусственные глаза, моментально просканировавшие и меня и машину, а также подозрительно широкие руки. В таких может быть полный комплект сюрпризов: от длиннющих телескопических лезвий до огнестрельного оружия. Что ещё скрывалось под вытертым чёрным бушлатом, оставалось только догадываться. И на территории завода наверняка есть ещё куча подобных стариков-разбойников.
        — Куда? Договаривались?  — спросил меня сторож скрипучим голосом с интонациями доброго деревенского дедушки.
        — Мне нужна…  — я вызвал записную книжку.  — Екатерина Платонова.
        — Это главный конструктор, что ли?  — прищурил глаз охранник. Я всей кожей почувствовал, что он меня фотографирует.
        — Да, она.
        — А вы откуда будете?
        Я улыбнулся:
        — Контора Глубокого Бурения.
        — Удостоверение ваше можно?
        — А что, ты ещё по базе меня не проверил?  — не сдержавшись, усмехнулся я.
        — Проверил,  — не стал скрывать охранник, улыбнувшись в ответ.  — Но порядок есть порядок.
        Я показал удостоверение и вскоре уже проехал внутрь, на территорию.
        У завода было несколько корпусов, объединённых друг с другом крытыми переходами на уровне второго этажа. В администрацию вела длинная и прямая, как стрела, дорога шириной с проспект. По бокам производственные цеха — серые, рыжие и бурые; ангары из нержавейки, возле которых сидели группками курившие рабочие в синих комбезах. Повсюду стояли красные тяжёлые многотонные «Уралы», чадившие дымом из двойных труб. Что-то грузилось или разгружалось, люди суетились, бегали туда-сюда. Работяги в ржавых экзоскелетах вдвоём куда-то тащили огромный оранжевый контейнер размером с фуру. Сразу видно — предприятие союзного значения, не какая-нибудь шарашкина контора. Все при деле, жизнь кипит.
        Администрация представляла собой исполинский параллелепипед, облицованный мрамором, который, вкупе с формой, придавал ей сходство с надгробием.
        Здание смотрело на мир высокими узкими зеркальными окнами, между которыми кто-то безвкусный поналепил одинаковых гранитных гербов Союза. Иногда на несколько мгновений на стены проецировалась яркая цветная реклама продукции завода — и эти исполинские картинки нешуточно подавляли. Чего стоил один лишь солдат в боевом экзоскелете: складывалось впечатление, что сейчас этот бронированный монстр с выгравированным гербом НСССР на грудной пластине либо наступит на тебя огромным сапогом, либо расстреляет из автомата, калибр которого, в силу пропорций, был как у главного орудия линкора.
        Внутри, в светлом, стерильно-чистом просторном холле тоже обнаружился охранник. Он кивнул, увидев меня, и указал на стойку администратора, где сидела смазливая русая девушка в сером костюме.
        — Подождите, пожалуйста, десять минут,  — прощебетала она, когда я спросил, как пройти к главному конструктору.  — Можете подождать на диване.
        Я тяжело плюхнулся на мягчайший диван, обтянутый белоснежной искусственной кожей и сразу же захотел спать — очень уж на нём было уютно.
        — Иванов Иван Иванович!  — позвала, наконец, секретарь, и я, нехотя вынырнув из мягких объятий, снова подошёл к стойке.
        — Да?
        — Проходите, вас ждут,  — на столешницу легла белая пластиковая карточка — потёртая и исцарапанная. Фамилию, инициалы и фотографию там заменяла крупная надпись «ГОСТЬ».  — Двадцатый этаж, из лифта налево. Далее до конца, двойная дверь с надписью «Приёмная». Не ошибётесь,  — она улыбнулась, и я заметил, что кожа на её лице, так же, как зубы и волосы,  — полностью искусственная. Нет, выглядела она безупречно, но всё-таки что-то такое было в пластических имплантах.
        Я сцапал карточку и отошёл от стойки, гадая, сколько на самом деле лет этой «девушке». Или может, это даже не человек, а какой-нибудь робот. «Лебедевцы» вполне могли заменить львиную долю сотрудников на собственную продукцию, убив этим двух зайцев — и сократить расходы, и прорекламировать товар.
        Я выполнил инструкции администратора и через пару минут стоял у окна приёмной, любуясь видом. Девушка за столом секретаря была точной копией той, что сидела внизу, и я понял, что догадка насчёт роботов оказалась верна.
        Завод находился в одном из многочисленных производственных районов юга Москвы, поэтому и пейзаж был исключительно серый и индустриальный. Однако яркое солнце и безоблачное небо преображали его: совсем как мою запущенную квартиру не так давно. Серые коробки домов тонули в лёгкой белёсой дымке, над которой возвышались трубы цехов и башни офисов. Если бы не погода, моё настроение было бы совсем отвратительным.
        Приёмная была увешана яркими рекламными плакатами, изображавшими счастливых трудящихся с теми или иными протезами. Слоганы гласили: «Кибернетика — светлое будущее всего человечества» и «Новосоветский человек — больше, чем человек». Я бродил, с интересом рассматривая рисунки. На них были запечатлены усатый рабочий с искусственными руками, учёный-лаборант, из головы которого в районе уха высовывалась короткая антенна, и солдат, изменённый настолько, что человеческого в нём осталось всего-ничего — одна фуражка с красной звёздочкой. «Броненосец» яростно топтал массивным стальным ботинком что-то худое, чёрное и скрюченное и отстреливался от полчищ аналогичных созданий из двух наплечных пулемётов, смахивающих на ДШК. Выглядела картинка эпично, что ни говори.
        — Екатерина Павловна ждёт вас. Проходите.
        Я не удостоил робота ответом и потянул на себя массивную деревянную дверь.
        Главный конструктор сидела за огромным деревянным столом, тщательно замаскированным под старину. Столешница представляла собой экран и голографический проектор одновременно: я как раз застал момент, когда над головой и по сторонам от Платоновой кружился хоровод из чертежей, отчётов и диаграмм приятного янтарного цвета. В кабинете было просторно, пол покрывал мягкий зелёный ковёр, на который было стыдно становиться в уличной обуви. Длинный стол для совещаний, резные стулья, шкаф с имитацией книг, на стенах, обшитых тёмным деревом, висят, портреты каких-то партийных бонз. В углу возле окна — кадка с экзотическим растением, в противоположном — флаг Союза.
        Увидев меня, Екатерина Павловна хлопнула в ладоши — и голограммы, следуя за её движением, словно скрылись в столе. Главный конструктор не была красивой женщиной, но что-то в ней притягивало взгляд. На вид лет сорок — сорок пять, крупные черты лица и слегка раскосые глаза, выгодно подчёркнуты косметикой, серый костюм идеально сидит на фигуре. Длинные багровые ногти на тёмных широких ладонях, яркие красные губы.
        Было в ней нечто монументальное. Не женщина — памятник.
        — Здравствуйте,  — начала она без улыбки.  — Проходите, присаживайтесь. Чем обязана?
        Я отодвинул стул и сел, закинув ногу на ногу. Платонова молча достала из ящика стола пачку сигарет, пепельницу и закурила.
        — Я тоже, если не возражаете?
        — Не возражаю,  — конструктор глубоко затянулась. Почему-то это простое действие в исполнении немолодой и некрасивой женщины со стальными глазами и ярко-красными губами выглядело чертовски порочно и возбуждающе.
        — Мне нужно узнать о некоторых особенностях вашей продукции,  — сказал я, усилием воли возвращая себя в деловое русло.  — Конкретно о комплекте снайперских имплантатов. Модель «Зайцев-79-У».
        Она кивнула.
        — Что конкретно вас интересует?
        — Для начала поясню, что весь этот разговор совершенно секретен и разглашение подпадает под статью о государственной измене со всей вытекающей ответственностью,  — отчеканил я, но Платонову это не впечатлило. Лишь очередной кивок, затяжка и облачко дыма. А курит она явно не какую-нибудь дрянь. Даже завидно.  — Недавно произошёл один инцидент. Его главный фигурант — бывший снайпер, у которого был как раз «Зайцев» производства вашего завода.
        — Мы говорим об убийстве Золотарёва, верно?  — спросила конструктор.
        — Возможно,  — нейтрально отозвался я.  — Вернёмся к делу. Мне нужны сведения.
        — Дайте конкретику,  — пожала плечами Платонова. За окнами вспыхнула реклама, заполнившая комнату багровым светом. Губы главного конструктора пугающе почернели, а черты лица заострились. Полное ощущение, что я пришёл продавать душу дьяволу.
        — Меня интересует, возможно ли снова включить блокированные имплантаты?
        — Разумеется,  — свет за окном погас, и ощущение разговора с демоном исчезло.  — Мы предусматривали такую возможность.
        — Как это можно сделать?
        — Только при помощи прямого хирургического вмешательства.
        Я задумался, покопался в документах и быстро пролистал протокол медицинского освидетельствования Вьюнова — стандартная процедура перед заключением под стражу. Но, к сожалению, там было чисто: лишь в разделе «заболевания» нашёлся стандартный фронтовой набор — алкоголизм, посттравматический синдром и депрессия. Ни единого намёка, что снайперу кто-то лазил в голову. «Не сходится».
        — А удалённо?  — спросил я. В начале карьеры я мог бы предположить, что это армейская медслужба недоглядела и демобилизовала из рядов Новосоветской Армии человека с активным боевым железом. Но сейчас, зная драконовские порядки в армии и искреннее нежелание связываться с Конторой, которую хлебом не корми, а дай кого-нибудь посадить, такая мысль мне в голову не приходила. Имплантаты Вьюнова явно кто-то воскресил.
        — Нет, это исключено,  — уверенно сказала Платонова. Она затушила сигарету в массивной стеклянной пепельнице, которой можно было пробивать головы.
        — И всё-таки,  — я не собирался просто так сдаваться. Из слова «нет» пространный отчёт составить нельзя даже при всём моём литературном таланте.  — Я хочу, чтобы вы подумали и рассказали, как это можно сделать.
        — Я же сказала — никак,  — конструктор раздражённо дёрнула плечами.  — Вся конструкция, вплоть до регулятора мочеиспускания и скобы указательного пальца, завязана на одном чипе, включить который можно, только основательно покопавшись в мозгах.
        Она явно пыталась от меня отделаться и давила.
        — Я не прошу говорить мне, что это невозможно,  — мне снова пришлось добавить в голос металла.  — Мне нужны соображения на тему того, что можно сделать. Подумайте об этом, мне нужны догадки, а не отговорки! У единственного подозреваемого по делу был имплантат вашего производства. По документам — отключенный. На деле — активный. И никаких следов хирургического вмешательства. Если не знаете, как это сделать — тем хуже для вас! Потому что кто-то другой знает. И это значит, что в Москве почти тысяча потенциально опасных снайперов. Этого более чем достаточно для того, чтобы обезглавить весь Союз, вы понимаете?!
        Я говорил и с удовлетворением наблюдал, как лицо Платоновой бледнело, а алые губищи на нём становились всё заметнее. Меня самого проняло. О подобном варианте развития событий я не думал. Действительно, можно было бы проявить бдительность, копнуть поглубже, разоблачить очередной империалистический заговор и потом лежать, как раджа из «Золотой антилопы»,  — отмахиваться от сыплющихся мне на голову наград, крича «Хватит, довольно!»
        — Так что будьте так добры, уделите время надоедливому следователю и помогите разрешить вопрос государственной важности. Если вас не затруднит,  — я изобразил хорошо отрепетированную «улыбку гэбиста номер три»  — устрашающую.
        Конструктор кивнула и парой движений вызвала в воздухе оранжевую голограмму — чертёж «Зайцева».
        По его очертаниям можно было понять, в какой части тела располагались те или иные детали.
        Сверху — мозговой имплантат, центр всего. Он напоминал сосновую шишку, обвитую проводами. От него, через шею, толстый шлейф шёл к позвоночнику, в районе плеч расходясь кабелями к локтям, запястьям и указательным пальцам: их специально усиливали для того, чтобы руки не дрожали.
        Основной же шлейф опускался ещё ниже — провода вели к небольшим металлическим пластинкам-обогревателям на груди и животе, овальному, похожему на яйцо, регулятору мочеиспускания, пищеварительному ограничителю и далее — к искусственным коленям и ступням, которые никогда не затекали, сколько не сиди в одной позе.
        Платонова вращала голограмму так и эдак, увеличивала мозг и некоторые узлы, возле которых появлялись поясняющие надписи, какие-то цифры и куски кода. Я снова закурил, наблюдая за её работой. Сейчас она была почти красива, и я понял, как она смогла добиться столь высокого поста — целеустремлённость и искренняя любовь к своему делу.
        — Простите, ничего не могу сказать,  — она увеличила мозг и извиняющимся жестом указала на него.  — Всё сходится к этой детали.
        Судя по масштабу, её нельзя было даже разглядеть невооружённым взглядом. Маленькая такая микросхемка, запрятанная очень глубоко.
        — К ней нет доступа извне, только на аппаратном уровне.
        Я вполголоса выругался.
        — Так что простите, но помочь и правда ничем не могу.
        Я поднялся с кресла.
        — Что ж, в любом случае спасибо за помощь,  — «улыбка номер пять, добрая, чуть усталая».  — Опровержение версии — тоже информация.
        — Не за что,  — красные губы испуганно и фальшиво растянулись, а руки скользнули к пачке сигарет.  — Обращайтесь.
        Я выехал с территории завода, рассеянно кивнул охраннику и скомандовал навигатору двигаться обратно в сторону конторы. Настроение упало ниже некуда, поскольку моя единственная догадка не оправдалась: снайпера никак не могли активировать извне, следовательно… Следовательно, тупик. Если уж даже главный конструктор не смогла понять, что с «Зайцевым» что-то не так, значит, в этом направлении копать точно не стоило.
        Однако, несмотря на недвусмысленный ответ Платоновой, у меня оставалось стойкое чувство, будто я что-то упускаю. Что-то раздражающе близкое, лежащее прямо перед носом. Это плохо: дело начинало меня заинтересовывать, хороня надежду на полноценный воскресный отдых. Когда во мне просыпалась ищейка, я мог работать без сна и отдыха сутками.
        Что ж, если Пал Палыч хотел имитацию бурной деятельности, он её получит.
        — Навигатор!  — приказал я через несколько минут.  — Давай-ка на Горбушку.



        4

        Я припарковал машину там, где заканчивался асфальт и жилые районы.
        Передо мной лежал дикий ландшафт, не тронутый строителями. Граница Хаоса и Упорядоченного была очень чёткой: одно от другого отделял высокий забор, украшенный унылой наглядной агитацией, поверх которой уличные художники рисовали свои полотна. Они были яркими, как сбрендившая радуга, и в половине случаев откровенно похабными.
        Мне особенно приглянулся один арт: роскошные голые женщины окружали плюгавого тощего мужичка, у которого осталась всего одна конечность: та, что болталась между ног и размером превосходила самого инвалида. Он пускал из кривого беззубого рта нарисованную серебрянкой слюну и смотрел на мир слепыми глазами, а рядом в облачке-комиксе неведомый художник написал «Спасибо Партии и Правительству». Я усмехнулся: советский Бэнкси очень верно уловил самую суть явления и передал её с потрясающим цинизмом.
        Здоровенный пролом, из которого торчала оборванная стальная проволока, вёл из одного мира в другой. Дыра в заборе была такой, что можно было пройти, не нагибаясь и не поворачиваясь боком.
        За моей спиной оставались ровные ряды новых районов, где торжествовал порядок и урбанизм, а впереди…
        Я вышел с другой стороны и окинул взглядом ландшафт.
        Передо мной простиралась, насколько хватало взгляда, перековерканная взрывами пустыня. Долины древних площадей, узкие ущелья разрушенных улиц и высоченные горные хребты изуродованного железобетона. В трещинах уже давно росла высокая трава, а на горных пиках, что несколько десятков лет назад были многоэтажными домами — корявые деревца, в основном берёзки.
        Они отчаянно цеплялись за серые валуны и тянулись к солнцу с упорством обречённых. Повсюду валялись перевёрнутые остовы машин. Счётчик Гейгера сходил с ума рядом с ними, поэтому я сразу же, не откладывая в долгий ящик, вытащил из небольшого футляра пару больших коричневых таблеток и проглотил, не запивая. Завтра будет плохо. Очень плохо.
        Я бывал тут — давно, ещё в прошлой жизни, когда за фразу о возрождении Советского Союза меня подняли бы на смех, и сейчас, двигаясь по отдалённо знакомым улицам, старался отыскать взглядом детали погибшего мира.
        Вот лежит наполовину засыпанная обломками, здоровенная оранжевая вывеска, заставившая вспомнить, что тут был торговый центр, в который я никогда не заходил, но несколько раз проезжал мимо(?).
        Ощущение, что за мной присматривают, появилось с того самого момента, как я шагнул за забор, но это было нормально. Я даже не пытался высмотреть следящих, лишь брёл вперёд, перепрыгивая ямы и проломы в земле, обходя радиоактивные корпуса автомобилей и автобусов и стараясь держать направление в этом железобетонном хаосе.
        Очень сильно пахло пылью и чем-то горьким. Ветер свистел в развалинах, и поэтому я не сразу уловил нарастающий гул голосов и тарахтенье древнего дизельного генератора.
        Моё внимание привлекли какие-то яркие пятна на скелете многоэтажки впереди. Я увеличил изображение и понял, что уже почти на месте: на уцелевшей стене висел грубо сколоченный деревянный щит с прибитыми к нему разноцветными буквами от разных вывесок. Они складывались в надпись «Горбушка».
        Добравшись до здания с вывеской, я взглянул вниз, где в исполинской, нескольких километров в диаметре, чашеобразной долине с чёрным обугленным дном располагался тот самый знаменитый на всю страну рынок. Во время первой бомбардировки высоко над этим местом взорвалась одна из самых мощных боеголовок — вот и получилось идеально очищенное от цивилизации пространство.
        Воронка, земля в которой спеклась в стекло от ужасающего жара, была усеяна драными брезентовыми тентами, сараями из подручных материалов и самодельными кривыми лотками.
        В нескольких десятках метров от меня начиналось движение — возле входа в подвал разрушенного дома копошились тощие немытые бородатые мужики.
        Блуждать по Горбушке можно было вечно. Рынок-город был настоящим лабиринтом, застроенным как мусорными лачугами, что рушились от ветра, так и настоящими каменными крепостями — из старых панелей, битого кирпича и железных листов.
        И везде торговали всем, что душе угодно: от сомнительной, но многочисленной еды до новейшей электроники, от батрака-работяги до высококлассного специалиста, не прижившегося в большом городе. Рынок уже много лет сохранял статус одного из немногих царств свободы, которые Контора предпочитала не трогать. Старинная тактика «стравливания пара»,  — ничто не ново под Луной.
        Именно поэтому Горбушка оставалась, хоть и нелегальным, но широко известным и популярным местом. Какое-то время сюда даже автобусы ходили, как в крупные гипермаркеты несколько десятилетий назад.
        Узкие улочки-проходы завалены и заставлены всяким хламом и мусором разной ценности. Кроме того, здесь функционировала куча мастерских — в основном ремонтники, но встречались и ателье, парикмахерские, подпольные кинотеатры и даже бордели, куда пускали лишь своих и лишь по пригласительным билетам.
        Здешним торговым рядам можно было давать названия. Прямой стрелой через всю Горбушку проходил широчайший проспект ношеной одежды. Параллельно пролегал проезд довоенных артефактов, а перпендикулярно им — улица книг, улица компьютерного железа, улица технических самоделок, автомобильный бульвар и нарко-переулок (очень маленький и непостоянный, ибо в Союзе с дрянью боролись безо всякой жалости). Особенно отличалась площадь порнографии, где возле горы картонных коробок с самопальными дисками сидел монополист: постоянно прикладывающийся к бутылке толстый мужик с красным лицом.
        Успех той или иной лавочки легко определялся по вывеске: те, у кого дела шли плохо, довольствовались самодельной, нарисованной на доске масляной краской. Торгаши посолиднее украшали свои лавочки чем-то поинтересней и поярче. Те же, кто добился успеха в своём деле, устраивали возле своих магазинов настоящее световое шоу — сплошной неон, диодные ленты и мигание, способное вызвать приступ эпилепсии. Изгалялись кто во что горазд.
        Рынок полон народу — как-никак выходной день. Рабочие в синих комбинезонах, принесшие на продажу вынесенные с заводов инструменты и материалы, мелкие клерки, пенсионеры, даже мальчишки-школьники в красных галстуках. Взгляд зацепился за стройную женщину, гулявшую в рядах, где торговали копаным довоенным барахлом,  — приталенный чёрный костюмчик с короткой юбкой, «мушка» над верхней губой, яркий макияж и малюсенькая шляпка с чёрной вуалью. Такое ощущение, что она прилетела сюда из двадцатых годов двадцатого века. Лицо показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где именно её видел, поэтому поддался искушению залезть в базу Конторы.
        Перед глазами всплыло личное дело. «Ну конечно»,  — усмехнулся я. Актриса из МХАТа, часто игравшая в кино. Неудивительно, что я её узнал.
        Взятый в базе Комитета адрес оказался верен. Искомый павильон находился вдали от основных проспектов: если можно так сказать, в жилой части Горбушки. Улочка была чертовски узкой, и я окончательно измазал пальто, протискиваясь между стоявшими почти вплотную стенами. Однако для того, чтобы пробраться туда, надо было пройти через переулок, в котором я заметил несколько чрезвычайно неприятных личностей, чьи намерения стали сразу же ясны.
        Завидев меня, они моментально затушили цигарки-самокрутки и развернулись в боевой порядок.
        Позади, в руинах заброшенной лавки, горел костёр в железной бочке. Чуть дальше, буквально за углом, снова начинался рынок — там сидели люди, разложившие на брезенте и полиэтилене свои нехитрые товары: в основном вытащенные из руин книги, газеты, сгоревшую довоенную электронику и прочий мусор.
        — Гляди-ка, кто к нам такой красивый идёт!  — подал голос мелкий заводила, похожий повадками на шакала Табаки из советского мультика. Он сгибался чуть ли не пополам и скалил рот, полный жёлтых гнилых зубов. На его костяшках я заметил вытатуированные цифры — год первой ходки.  — Пальтишко хорошее. Дай закурить, а, красавeц,  — шакал сделал ударение на последний слог. Его дружки осторожно обходили меня с разных сторон. Звякнула об асфальт, разбиваясь и превращаясь в смертоносную «розочку», бутылка «Трёх топоров». Худые, низкорослые, лохматые и оборванные, со следами вырождения на тупых лицах, местные бродяги вызывали у меня не страх, а брезгливость. Размахивать сейчас перед ними ксивой или пистолетом — означало похоронить мою идею в зародыше: кто-нибудь из торгашей обязательно увидит, что по Горбушке шатается гэбэшник, и в три секунды об этом узнает весь рынок.
        — Пшли вон!  — «Не отвлекаться, идти дальше». Я выглядел достаточно респектабельно — не большая шишка, конечно, но на чьего-нибудь телохранителя вполне тянул, поэтому был шанс, что шпана отстанет.  — Покалечу!
        — Ты гляди, какой опасный,  — не унимался «Табаки».  — Партийный ещё, небось, а? Дай сигаретку, а, партийный!
        Он подходил всё ближе и не желал убираться с дороги. Я не чувствовал волнения, лишь раздражение. Когда мы с ним поравнялись, в ладони бродяги сверкнул нож. Сверкнул, резко метнулся к моему животу и застыл.
        «Табаки» заверещал: его запястье сочно захрустело, сжатое моим могучим рукопожатием, усиленным гэбэшными имплантатами. Остальная братия, ещё не осознав случившегося, разом набросилась на меня, завопив что-то ободряющее. Они надеялись на численность и напор, но это меня не пугало.
        Боевой центр в мозгах включился и мгновенно проанализировал ситуацию, а специальная железа впрыснула в кровь боевой коктейль, после чего я пришёл в движение.
        Бродяги стали медленными и неуклюжими, поэтому отбивался я, не напрягаясь: хладнокровными, математически выверенными ударами.
        Шаг к первому, удар в грудную клетку — хруст, крик, тело отлетает прочь. Отскок в сторону, поворот, серия из двух ударов в грудь и лицо — челюсть с остатками зубов неестественно съезжает набок, а нападавшего проворачивает вокруг своей оси на все триста шестьдесят градусов.
        Пригнуться, уворачиваясь от куска арматуры, летящего в голову, ударить в солнечное сплетение… Упс! Кулак легко пробивает дряблую мутировавшую и ослабленную радиацией плоть, пальцы чувствуют внутренности. Мерзко…
        Выдернуть руку, избежать «розочки» и, оказавшись у бутылконосца за спиной, отвесить ему сочного пенделя. Это было бы смешно, если б удар не раздробил ему кости таза. Последний бродяга, нечленораздельно вопя от боли, отлетел на кучу-малу своих друзей, и всё стихло. Боевой центр отключился, адреналин ушёл, время вернулось к своей обычной скорости.
        Торгаши за углом показывали на меня пальцами и о чём-то переговаривались, те бродяги, что выжили, громко стонали, свистел ветер, разносились над рынком гул голосов и далёкая музыка. В воздухе витал запах крови и горелой пластмассы — от бочки, где жгли чёрт знает что. Я посмотрел на окровавленную руку и выругался. Пальто, не так давно получившее похвалу от «Табаки», теперь нуждалось в чистке.
        Искомый человек принадлежал к четвёртому типу торговцев — тех, что уже не испытывали потребности в каких-либо вывесках. Он жил и работал в тесной развалюхе, одна из стен которой представляла собой старый рекламный щит с выцветшим до неузнаваемости рисунком.
        Я трижды постучал кулаком в добротную стальную дверь, вытащенную, видимо, из какого-то жилого дома.
        — Откг'ыто!  — послышался картавящий голос.  — Входите!
        Внутри было темно. На самодельных деревянных стеллажах громоздились старые системные блоки, мотки изоленты, инструменты и ещё целая куча неузнанного мной электронного барахла. Под ногами загремела какая-то деталь.
        — Остог'ожнее, не пег'еломайте ноги. Чем могу быть полезен, молодой человек?
        Я не сразу увидел за стойкой хозяина заведения — старого мужичка с огромным носом, который так и тянуло назвать шнобелем, и грустными глазами, выражавшими всю мировую скорбь. Хозяин был почти полностью лыс, лишь на боках и затылке ещё курчавились пожелтевшие волосы.
        — Извините…  — я прошёл внутрь, внимательно глядя под ноги, чтобы снова не наступить на что-нибудь.  — Вы Моисей?
        — А кто спг'ашивает?  — прищурил глаз владелец лавочки.
        — Выгодный клиент,  — уклончиво ответил я и, похоже, собеседника это устроило.
        — Тогда Моисей пег'ед вами собственной пег'соной. Что я могу для вас сделать?
        — У меня есть друг. Он воевал,  — я вызвал в памяти досье пьянчуги, доставленного вчера в отдел.
        — Ага,  — кивнул Моисей. Ничего не выдавало напряжения, но я всей кожей ощутил, как он подобрался.
        — После войны он работал на людей, которых я представляю. Мы сумели активировать его комплект имплантатов, но теперь возникли некоторые затруднения. И нам нужно отключить их обратно.
        — Так за чем же дело стало?  — спросил хозяин, как ни в чём ни бывало, но я чувствовал: что-то пошло не так. Впрочем, возможно у меня просто паранойя разыгралась — Если кто-то у вас смог включить, так пусть и отключит.
        Чутьё подсказывало, что я на верном пути.
        — Сейчас у нас нет, так сказать, прямого доступа к голове нашего человека. Нам нужно сделать это удалённо. И я пришёл просить вас об этом.
        — А с чего вы взяли, что это вообще возможно?  — с каждым словом прищур становился всё уже и уже. Это даже начинало забавлять, и я попробовал представить, сколько ещё нужно задать вопросов для того, чтобы хозяин полностью закрыл глаз.
        — Я не знаю, возможно ли это,  — пожал я плечами.  — И поэтому пришёл именно к вам. Мне порекомендовали вас как хорошего специалиста. Вы сможете что-нибудь сделать?
        Моисей расслабился — я понял это по исчезнувшему прищуру. Попался.
        — Это пг'авильно, шо меня вам посоветовали. А кто, говог'ите, дал вам г'екомендацию?
        — Я не хотел бы разглашать эту информацию,  — снова уклонение от неудобного вопроса.
        Хозяин кивнул, показав на миг свою розовую, как у младенца, лысину.
        — Г'езонно, понимаю… Что ж. Но ви должны понимать, шо услуга такого г'ода обойдётся недёшево.
        — Разумеется,  — я позволил себе полуулыбку.  — Сколько вы хотите?
        — О-о-о,  — Моисей сделал вид, что разочарован.  — Молодой человек! Нет-нет, ви ничего не говог'или, а я не слышал вашего непг'офесионализма! Кому нужны деньги в Стг'ане Советов?
        — Ах да… Простите. Перефразирую — чего вы хотите?
        — Знаете…  — задумался хозяин.  — Я уже стаг'. И мне давно пог'а было бы остепениться, но всё никак не собег'усь. Мне нужна кваг'тиг'ка. Двушка поближе к центг'у. И с польской мягкой мебелью!  — торопливо добавил он, видя, что я собираюсь возразить.
        — Могу предложить вам только комнату в дезактивированном доме. Без мебели.
        Начался торг. Даже не так — торжище.
        Несколько раз я делал оскорблённый вид и собирался уходить, но Моисей неизменно меня останавливал. Несколько раз сам хозяин говорил мне немедленно покинуть его мастерскую, но позже сменял гнев на милость. Это было очень интересно, весело и познавательно, под конец мы уже бились исключительно из спортивного интереса — кто кого. И к моему стыду, последнее слово осталось всё-таки за хозяином.
        Мы сошлись на однокомнатной с мебельным гарнитуром. Румынским.
        — Яшенька!  — крикнул Моисей куда-то вглубь мастерской.  — Ехай сюда, золотой, тут есть дело.
        Послышалось жужжание небольшого электродвигателя, и вскоре я увидел, кого звал хозяин.
        В инвалидном кресле полубоком сидел скрюченный ребёнок лет шести. Он был невыносимо, концлагерно худ. Но не это заставило меня внутренне содрогнуться, а то, что мальчик был прикован к креслу во всех смыслах: из каждого его сустава торчал длинный провод, уходивший в какую-то странную конструкцию за его коляской. Из головы, посреди взлохмаченной копны чёрных волос, тоже торчал какой-то длинный хромированный штырь.
        А ещё мальчик был совершенно слеп — белые-белые глаза, без малейшего признака радужки или зрачка.
        — Что такое, дядя Моисей?  — тихим голосом спросил он, въезжая, и тут же остановился. Он «смотрел» прямо на меня с видом не менее ошарашенным, чем, должно быть, был у меня сейчас.  — Ой! Это ты! Я давно хотел сказать тебе спасибо!
        — За что?  — в горле внезапно пересохло, а в душе заворочался какой-то иррациональный страх.
        — За то, что спас всех нас.
        «Что? Чертовщина какая-то».
        — Но я же никого не спасал,  — сказал я, косясь на Моисея, который упорно прятал взгляд.
        — А… Извини,  — мальчик улыбнулся. Его зубы оказались неожиданно белыми и здоровыми.  — Я постоянно путаю. Что нужно, дядя?  — к счастью, он перевёл взгляд на Моисея.
        — Этот молодой человек хочет, чтобы ты дезактивиг'овал имплантат у одного человека.
        — Что за имплантат?  — деловито поинтересовался ребёнок.
        — «Зайцев-79-У». Серийный номер…  — я назвал длинный ряд цифр, чувствуя себя полным идиотом. Мальчик всё это время «смотрел» на меня пустыми глазами и не делал никаких попыток его записать.
        — Но он ведь уже отключен,  — округлил пустые белые глаза Яша, когда я закончил.
        — Что?  — даже не пришлось включать актёрское мастерство и изображать удивление. Малец просто не мог сам догадаться.
        — Он отключен!  — уверенно повторил мальчик.  — Могу его включить. Хотите?
        — Что, так просто?  — я изобразил «улыбку номер шесть»  — недоверчивую.  — Этого не могло быть никак. Ты не мог так быстро взломать его чип.
        — Я и не ломал его,  — мальчик едва заметно дёрнул плечами, наверное, это означало пожатие ими.  — Это как… Я просто спросил у него. Попытался найти. Но он был тёмный. Серый весь. Как будто мёртвый. Значит, давно уже,  — непонятно закончил он фразу.
        — Так. Ладно,  — я взял себя в руки. Нельзя позволять сбить себя с толку. Да, это не цыгане, но, тем не менее, я был уверен, что попался на какой-то психологический трюк.  — А ко мне можешь подключиться?
        «Да!»  — раздался неожиданно громкий детский голос в моей голове. Я рефлекторно отскочил, закрывая ладонями уши.
        «Вот видишь. Я знаю. Он отключен».
        — Тебе не о чем волноваться,  — сказал ребёнок вслух.
        — Хорошо, Яшенька,  — несколько натянуто улыбнулся Моисей.  — Езжай в свою комнату, побудь там, пока мы с товарищем побеседуем…
        — Ладно. Только не бери с него ничего. Не будет добра с этого.
        Взгляд хозяина ткнул меня, словно в голову вонзили вязальную спицу.
        — Как он смог это сделать?  — я был шокирован.  — Что это… Что это вообще такое было?
        — Яшенька…  — хозяин замялся.  — Уникум. Дитя Горбушки,  — грустно усмехнулся Моисей, куда-то сразу же задевав акцент.  — Родился тут, на пепелище. Мутант. Овощ. Ходить не мог, говорить не мог, ничего не мог. Даже дышать. В больнице сказали, что он не жилец, поэтому мы здесь собирали для него железки всем миром, и вот… собрали. Он теперь живёт больше в Сети, чем тут. Поэтому и может очень много. Так!  — Моисей встрепенулся, к нему тут же вернулся деловой тон.  — Думаю, нам больше не о чем говог'ить. Если уж Яшенька сказал, бог с ней, с мебелью. Всего добг'ого.
        — Да… До свидания,  — пробормотал я и, повернувшись, покинул мастерскую.
        Дело было сделано. Я всё-таки был прав, и Вьюнова могли активировать удалённо. Но кто?
        Это я и собирался выяснить.



        5

        — Палыч!  — я набрал шефа, чтобы порадовать. Сесть на хвост идее мало — нужно было попросить, чтоб начальник направил силы отдела на работу в этом направлении. Душу грело осознание факта, что именно мой след оказался верным, как-никак, целая куча сотрудников работала по другим зацепкам: винтовка, деятельность убитого — и ничего. И лишь я один, такой весь из себя майор Пронин, всё сразу понял.
        — Да!  — угрюмо отозвался начальник.  — Что у тебя?
        — Интересное. Я узнал, что можно активировать имплантаты удалённо.
        — И что?  — быковато спросил нисколько не впечатлённый этим шеф.  — Что нам это даёт?
        — Это даёт нам то, что в перспективе депутатов могут отстреливать куда чаще. Или не депутатов, а кого-нибудь ещё. Напряги экспертов, пусть хотя бы попытаются найти историю входящих подключений к мозгам Вьюнова. У заказчиков должен быть очень сильный хакер, очень сильный, практически гениальный,  — это тоже пусть кто-то проверит. И ещё: мне нужен спецназ с вертолётом, нужно арестовать кое-кого на Горбушке.
        — Сдурел?  — без обиняков спросил Палыч.  — Может, мне ещё тебе американского президента с Марса выковырять?
        — Президента не надо,  — терпеливо сказал я.  — Нужен спецназ с вертолётом. Поблизости как раз гениальный хакер и один старый жид, из которого можно вытрясти много всякого.
        Шеф задумался на пару секунд.
        — Хрен с тобой, давай координаты. Подниму «Альфу». Ты что будешь делать?
        — Постою рядышком, посторожу, чтобы никто не ушёл.
        Где-то с полчаса я проторчал в грязном переулке, держа в поле зрения вход в лачугу, пока не услышал тихий, но басовитый и мощный шелест винтов. Слева от меня, со стороны «улицы», раздались крики.
        — Облава!  — вопили десятки голосов на все лады. Мимо меня промчался, бешено вращая глазами, седой мужичок с бородой. Он прижимал к груди авоську с какой-то машинерией — сплошь провода и шестерёнки.
        — Атас!  — крикнул он мне.  — Менты!  — и скрылся за ближайшим поворотом.
        Спустя несколько секунд мне в лицо ударили порывы холодного ветра, и над переулком нависла здоровенная туша чёрного Ми-2028.
        Его не зря называли «крокодилом», как далёкого предка — хищная форма корпуса и впрямь делала его похожим на опасного хищника. Где-то недалеко раздалась автоматная очередь — и по бронированному корпусу заплясали искры: пули рикошетили, не причиняя вертолёту никакого вреда.
        Заслонив лицо ладонью от ветра и подняв голову, я увидел, как из круглых боковых люков к земле полетели тяжёлые фалы, и по ним, споро и грациозно, скользнули спецназовцы, облачённые в чёрные бронекостюмы.
        Снова выстрелы, на этот раз явно по «Альфовцам», но поздно — они уже достигли земли. Чёрные фигуры с массивными штурмовыми автоматами в два счёта окружили лачугу и, выбив дверь, забросили внутрь светошумовую гранату.
        Почти сразу же бахнуло так, что я дёрнулся с непривычки, лачуга содрогнулась, со стен и крыши сорвалось облако серой пыли, а спецназ, за те доли секунды, что я был в замешательстве, уже ворвался внутрь.
        Выждав ещё десять секунд, я направился к дверям и очень вовремя — мне навстречу вышел командир отряда, над головой которого висела виртуальная золотая звёдочка. Он снял шлем и оттуда на меня взглянули стеклянные глаза, выглядевшие, как сварочные очки. Узкое и костлявое лицо было неприятным, через всю щеку тянулся тонкий белесый шрам.
        — Взяли?  — спросил я, ожидая услышать в ответ «конечно».
        — Нет!  — неприятно удивил меня командир. Вертолёт над нами повернулся и оказал невидимому стрелку ответную любезность, жахнув из носового пулемёта.  — Их там нет!
        — Как?!  — опешил я, автоматически пригнувшись, когда вертолёт начал стрельбу.  — Какого чёрта?! Они же были там, я лично видел!
        — Я что, вру, по-твоему?!  — прикрикнул командир.  — Нет никого! Можешь сам посмотреть!
        Я выругался и побежал внутрь лачуги, которую обыскивали бойцы «Альфы». Некоторые из них вышли наружу и заняли круговую оборону.
        — Что тут?  — спросил я у спецназовца, который тщательно ощупывал и обстукивал стены. Судя по всему, у него в глаза был встроен универсальный сканер.
        — Ничего,  — пожала плечами громадина в чёрной броне.  — Ни окон, чёрных ходов, ни подозрительных полостей.
        — Да какого?!  — я ударил в хлипкую стену, проломив её.  — Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт!
        — Спокойно,  — усмехнулся боец.  — Осмотр ещё не закончен.
        — Ищите!  — рявкнул я на ни в чём не виноватого «спеца».  — Всё тут переройте, но достаньте!
        Простояв какое-то время у входа, я не удержался и присоединился к «альфе»: метался по лачуге, раскидывал вещи в поисках каких-нибудь улик, открывал коробки и сундуки — но ничего, лишь создавал бесполезную суету и мешал специалистам. Спустя десять минут в ухе тихонько зашипел передатчик. Говорил командир.
        — Надо улетать отсюда и поскорее. Вы с нами?
        Я сжал кулаки и тихонько выматерился, но делать было нечего:
        — Да. Конечно, с вами,  — досадно было уходить вот так, несолоно хлебавши.
        Снаружи «Альфовцы» уже цепляли фалы к поясам. Один из бойцов крепко ухватил меня подмышками, и в тот же миг мы вознеслись к серым небесам, которые «крокодил» рубил на ломти своими чудовищными винтами.
        В брюхе вертолёта было темно, душно и тесно, поэтому за время полёта я вспотел и ещё больше разозлился. Мистика какая-то. Как сквозь землю провалились. Причём ладно если б мальчик был здоров, можно было бы пролезть в какую-нибудь дыру или подкоп, но он же, чёрт возьми, инвалид! С таким креслом, как у него, не во всякую дверь пролезешь, не то что в пролом. Вопросы, одни вопросы.
        — Эй! Ты где сейчас?  — прервал мои размышления Палыч. Перед глазами повисла его морда — печальная и замученная.
        — Лечу в отдел.
        — Взяли?  — поинтересовался он.
        — Нет,  — раздражённо рыкнул я, предвкушая вопли и упрёки в некомпетентности.
        — Почему? А, ладно, потом, всё потом. Сейчас я дам команду высадить тебя на ближайшей площадке. Вызывай машину и срочно дуй на адрес.
        Плохое предчувствие. Очень плохое.
        — Что случилось?  — осторожно спросил я.
        — Убийство случилось,  — устало ответил Палыч.  — В Собрании минус ещё один депутат.
        — Ах ты ж!..  — я завернул короткую, но жёсткую тираду из нескольких слов. Спецназовцы покосились, но ничего не сказали.
        — Ага, полностью согласен. Похоже, ты был прав. Накаркал, сукин сын… Давай на место, короче. А я — спать на пару часов. Прикажу будить меня только в случае ядерной бомбардировки или поимки заказчиков, поэтому давай там… Проявляй разумную самостоятельность.
        — Есть проявлять разумную самостоятельность,  — с напускной бравадой отозвался я. Несмотря на признание моей правоты, на душе было паршиво.  — С аналитиками связался? Они ищут хакеров?
        — Ага. Они сами тебе позвонят, как что-то найдут.
        — Принял. Давай, Пал Палыч, приятных снов.
        — Ой, да пошёл ты…  — шеф отключился.
        Меня высадили на крыше жилого комплекса образцового содержания, практически в двух шагах от Дворца Советов. Даже на расстоянии он возвышался так, словно я стоял у его подножия. Ленин на крыше незаметно для глаза вращался, указывая рукой на солнце, словно призывал человечество последовать за Икаром. Зеркальные окна и стальные гербы ярко сверкали, а с севера порывистый ветер нёс серые унылые тучи.
        В который уже раз я удивлялся тому, как близко и в то же время невообразимо далеко находятся два совершенно разных мира: анархическая Горбушка и незыблемо-тоталитарный Дворец Советов.
        Вертолёт «Альфы» развернулся и помчался на восток, в сторону Конторы, а я, отыскав выход с крыши, покинул дорогое жильё партийных начальников, немало шокировав своим появлением старичка-консьержа.
        Он провожал меня испуганным взглядом — похоже, увидев вертолёт, подумал, что Контора опять прибыла по душу какого-нибудь жильца. Такое часто бывало — фавор и опала в стране советов шли бок о бок.
        — Всё в порядке?  — голос был едва слышен из-за включенного на полную громкость малюсенького телевизора.
        — Да,  — кивнул я и вышел, стараясь поддерживать загадочный вид.
        Снаружи уже ждала моя «Волга».
        Я несколько раз произнёс адрес, раздражаясь всё сильнее, пока навигатор, наконец, не пиликнул и не повёз меня к месту преступления.
        В центр, к грандиозному бассейну «Москва» у метро Кропоткинская. Машина выехала на автостраду и набрала умопомрачительную скорость. Мимо проносились новые безликие кварталы и старые, упрятанные за высоченные серые стены-саркофаги. «Волга» то ныряла в глубокие туннели, освещённые тусклыми жёлтыми лампами, то снова показывалась на открытых участках. Не прошло и десяти минут, как я уже был на месте, правда, с тошнотой из-за постоянных резких маневров. Навигатор вывел на бывшую Пречистенку — древний и некогда очень любимый мной район. Тишина, зелень сквера, обилие музеев и красивая архитектура делали его одним из тех мест, где чувствовался дух города — того самого, древнего, а не нового, вечно куда-то спешащего. Старинные особняки с колоннами и лепниной, белые монастырские постройки с узкими зарешеченными окнами, мемориальные доски,  — всё это безумно мне нравилось. Поэтому сейчас я с искренней болью в сердце смотрел на эту самую улицу и не узнавал её.
        От похожей издалека на Колизей громадины, снова построенной на месте руин Храма Христа Спасителя, в небеса поднимался колоссальный столб белоснежного клубящегося пара. Страшно было даже представить, сколько электричества потребляла такая махина. Из знакомых мне мест остался только сквер с загаженным памятником Энгельсу, на голове которого денно и нощно сидели неистребимые голуби. Кроме него уцелели музеи Толстого и Пушкина, а также одна из монастырских построек у сквера. Всё остальное изменилось до полной неузнаваемости. Вместо узкой улочки — широкий проспект, поражающий воображение, но совершенно неприспособленный для жизни. Особняки исчезли: новокоммунисты почти полностью перестроили район — и на месте усадеб «проклятых капиталистов» ныне громоздились высокие каменные семи- и восьмиэтажки, построенные по чертежам Сталинских времён.
        Новая власть хотела в точности осуществить древний план переустройства центра и создать ту Москву, которую когда-то видели в своих фантазиях Сталинские архитекторы. Тогда ещё Дворец Советов должен был получиться куда меньше и располагаться тут — на месте бассейна. А проспектам, примыкавшим к главному строению всего коммунистического мира, было суждено стать центром государства мирового пролетариата. Населять их планировалось исключительно высшими партийными чинами, генералитетом, знаменитыми учёными и деятелями культуры.
        Но получилось как всегда.
        После того, как район был перестроен и заселён, Дворец Советов решили перенести, а дома с номенклатурой, разумеется, остались.
        Получился интересный казус: широкие проспекты вели к бассейну, а к Дворцу советов приходилось добираться чёрт-те как. Это создавало чудовищные проблемы с транспортом, особенно по утрам, когда вся эта орава ехала на работу.
        С этим, конечно, пытались справиться, например, при помощи широкой подземной трассы. Но до её сдачи в эксплуатацию было ещё далеко, и длинные кортежи каждое утро стабильно застревали в пробках, состоявших исключительно из тех самых кортежей.
        Машина остановилась у старого особняка, уцелевшего во время сноса лишь благодаря тому, что это была какая-то знаменитая усадьба. Интересное розовое двухэтажное здание с высокими окнами, закруглявшимися вверху. Вход — слева: массивные деревянные двери, на которых красовались огромные ручки из потемневшей меди. Рядом табличка — «Управа Района Хамовники». Немного дальше стояла «скорая» и легковой милицейский «москвич»  — жёлтый, с синей полосой.
        Я прошёл внутрь (дверь подалась очень тяжело и неохотно) и увидел стойку, за которой сидела очень нервная пожилая женщина, из-за причёски похожая на пуделя.
        — Нельзя! Приёма нет!  — взвизгнула она, заметив, как я вхожу. Удостоверение её успокоило.  — А… Простите. Проходите, товарищ…  — она подслеповато прищурилась…  — майор. Второй этаж, там уже работают ваши.
        Широкая лестница, устланная мягким красным (но грязноватым) ковром, привела меня на второй этаж. «Наши» обнаружились поблизости — в коридоре, напротив двойных дверей с золочёной табличкой «Приёмная». Судмедэксперт ходил туда-сюда со скучающим видом — он давно зафиксировал всё на фото и ждал, когда я дам отмашку и можно будет увозить тела для вскрытия. Поблизости торчали двое совсем молодых курсантов из милицейского училища: с виду обычные курносые и веснушчатые дворовые пацаны, которым кто-то смеха ради выдал тёмно-серую форму и погоны с буквой «К». Наглядная демонстрация катастрофической нехватки кадров.
        Я присвистнул, когда узрел место преступления во всей красе.
        Напротив приёмной располагался стеклянный шкаф, аналоги которого можно было найти в любой организации: там хранились всякие вымпелы, кубки и прочая лабуда, выигранная конторой или её сотрудниками. И вот рядом с этим шкафом, разбитым вдребезги, посреди вымпелов, мятых жестянок, выкрашенных под золото, и заляпанных кровью грамот, в красной луже лежал завязанный в три узла труп.
        Меня чуть не стошнило при виде такого надругательства над человеческим телом. Серьёзно — это выглядело просто омерзительно. Руки, ноги, голова, торс — всё перемешано так, будто тело было колодой карт, и убийца её перетасовал. Белели осколки костей, кое-где прямо из кожи и обрывков ткани торчали длинные острые куски стекла и дерева.
        В конце коридора лежало второе тело — мужчина в мятом сером костюме и рыжих ботинках. У этого трупа отсутствовала верхняя часть головы, а от шеи и нижней челюсти ещё шёл едва заметный дымок, вонявший горелой пластмассой и пережаренным мясом.
        — И снова привет, Филипп Глебыч,  — поприветствовал я судмедэксперта. Он пожал мне руку.  — Ну, рассказывай.
        — История такова,  — начал он тихим голосом, похожим на завывание ветра в лабиринте склепов и могильных плит,  — вон тот мужик без головы — Ухтин Павел Петрович. Бывший фронтовик, инвалид всего, что только можно. Старшина ВДВ. Принимал участие в Варшавской десантной операции, там же попал под обстрел, из которого выбрался только наполовину. После лечения и демобилизации вернулся в Москву и устроился сюда завхозом.
        Я слушал, кивая.
        — Кто ж тебе всё это рассказал?
        — Местные,  — пожал плечами судмедэксперт.  — Пока не гавкнул на них, не отстали, всё тараторили.
        — Продолжай,  — попросил я.
        — Был на хорошем счету, работал усердно, пил умеренно. Но сегодня, во время визита депутата Лукацкого, пошёл в приёмную и в два счёта превратил его тушку… Собственно, в это,  — Глебыч, не подобрав подходящего сравнения, указал на тело.  — А сам старшина после этого самоубился. При помощи имплантатов, судя по всему. Следов алкоголя или наркотиков у него в крови не найдено.
        — А что с Лукацким?
        — А ты сам не видишь?  — эксперт посмотрел на меня со всей мировой скорбью во взоре.  — Старшина его просто уничтожил. Более подробный список травм составлю, когда окажусь в Конторе. Хотя можно было бы ограничиться одним словом «фарш».
        — У старшины были отключены боевые имплантаты?  — поинтересовался я.
        — Без аугментаций сделать такое с человеком невозможно, будь ты хоть трижды десантник.
        — Поня-ятно,  — протянул я. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы сделать вывод о сходстве этого убийства с предыдущим. Жертвы-депутаты, убийцы-фронтовики, а когда дело сделано, инструмент самоустраняется. Я вызвал перед глазами досье Лукацкого. Даты, учёба, рабочий путь… А вот и то, что мне нужно. Второй Белорусский фронт. Штабист, принимал участие в планировании Варшавского десанта. Занятно. Это было, безусловно, заманчиво — решить, что убийство произошло на почве ненависти к офицеру, из-за которого старшина остался инвалидом. Красиво получается. Очень красиво. И расследовать, вроде, ничего не надо. Снова на месте и мотив, и улики, и сам убийца. Тоже дохлый и потому немой. Можно было хоть сейчас подшивать информацию в соответствующую папочку и составлять рапорт.
        Но это явно была попытка скрыть истинные мотивы.
        Причём, не в пример прошлому разу, попытка достаточно топорная. Возможно, я просто параноик и игнорирую старую добрую бритву Оккама, но что-то внутри меня буквально кричало, что надо пинать экспертов. Пусть ищут хакера, способного на подобное, пусть восстанавливают мозги из дыма и сажи — плевать.
        — Сейчас я осмотрю тут всё, а потом пойду опрашивать сотрудников,  — сказал я, наконец, Глебычу.  — Пять минут и можете грузить.
        — Насчёт опроса… Всё от начала и до конца видела девушка-секретарь, но её только что забрали.
        — Кто? Куда?  — удивился я.
        — Психушка.
        «Ну да, действительно»,  — подумал я. Если уж у меня вид места преступления вызвал отвращение, то что говорить о несчастной секретарше…
        Я подробно, борясь с тошнотой, осмотрел тела и вывернул карманы, но не нашёл ничего интересного: документы, карточки, немного наличных денег. У старшины, к моему изумлению, под рубашкой блестел маленький серебряный крестик. Пока я копался, на второй этаж поднялись две здоровые бабищи в белых халатах и колпаках — они несли с собой носилки.
        — Забирайте,  — скомандовал я, когда закончил, и санитарки утащили негромко похрустывающее тело Лукацкого. Курсанты наблюдали за этим с бледными лицами и, похоже, жалели о выборе профессии.
        Опрос продлился недолго: сотрудники управы не могли сказать ничего важного, поскольку в момент убийства находились на рабочих местах. Это меня не сильно расстроило — меньше бумажной работы, и я спустился к женщине-пуделю.
        — Мне нужен доступ к записям камер,  — сказал я, и вахтёрша, быстро закивав, поднялась, уступая мне место.
        Я плюхнулся на старое скрипучее офисное кресло и взглянул в большой монитор марки «рубин», на котором был виден каждый закуток управы.
        — Когда всё произошло?
        — Тринадцать-одиннадцать,  — охотно ответила женщина и нависла у меня над плечом, собираясь смотреть.  — Не стойте над душой, пожалуйста,  — оскалился я, и вахтёрша сразу же отпрянула.
        Признаюсь, момент убийства был мне не так интересен, больше хотелось понаблюдать за старшиной-завхозом.
        Для этого я начал смотреть запись с часа дня. Завхоз нашёлся в одной из пристроек: в царские времена там обитала прислуга, а сейчас располагался небольшой склад, где громоздились горы списанного хлама — устаревшая и сломанная техника, мебель и прочий хлам. Завхоз — плечистый седой мужик с шикарными усами — ковырял на древнем верстаке какую-то штуковину. Параллельно я наблюдал за передвижениями Лукацкого по управе. Вот он вошёл в здание, за пять минут до собственной гибели. Перекинулся парой слов с вахтёршей, направился на второй этаж… Я перевёл взгляд на старшину. Да! Ухтин положил отвёртку на верстак и вышел. Двигается уверенно и целеустремлённо, не оглядываясь по сторонам. От былой расслабленности не осталось и следа.
        Лукацкий поднимается на второй этаж — старшина в захламленном внутреннем дворике.
        Депутат заходит в приёмную — его будущий убийца на дальней лестнице.
        Лукацкий говорит с секретаршей, недовольно кривится и после небольшого монолога собирается присесть в кресло — Ухтин в приёмной.
        Я с любопытством наблюдал, как он подошёл к депутату, который задал ему какой-то вопрос, и… не заметил, как всё случилось. Пришлось перемотать и запустить в замедленном действии, но даже так руки старшины двигались очень быстро. Удары, захват, болевые приёмы, излом, бросок — всё это уместилось в половину секунды.
        Депутат вылетает в коридор и разносит вдребезги шкаф с кубками, а Ухтин выходит следом и пятится до стены, окидывая взглядом дело рук своих. Яркая вспышка — и его тело валится на пол.
        Конец.
        Я просматривал сцену убийства несколько раз, с каждым разом забираясь всё дальше в «прошлое». С утра Ухтин был совершенно нормальным мужиком. Улыбался, пританцовывал в такт музыкальной передаче по телевизору, угостил вахтёршу конфеткой. И потом такая резкая перемена, сделавшая его хладнокровным сверхсосредоточенным убийцей. Контраст, однако. Я глянул на часы: с момента провала спецоперации на Горбушке прошло чуть больше сорока минут. Палыч дрых, эксперты молчали. Новых зацепок не было, и сделать пока я ничего не мог. Значит, оставалось только ждать.
        И надеяться, что ещё одной жертвы не будет.



        6

        Я сидел за столом охраны и составлял протокол, когда почувствовал это.
        Хотелось бы подобрать для ощущения сравнение поинтереснее, но на ум приходит только изнасилование. В правый висок, в область, где у меня прятался дополнительный процессор, словно вонзили с размаху раскалённый лом. А потом пришёл голос. Он доносился отовсюду сразу и отдавался эхом, будто в громадном соборе, но я догадался моментально — он в моей голове. И принадлежал этот голос ребёнку.
        — Иван Ива… А, как интересно. Я и не знал, какое у вас настоящее имя.
        Я взвыл от боли так, что вахтёрша, стоявшая рядом, взвизгнула и, нависнув надо мной, заверещала, повторяя раз за разом один и тот же вопрос: «Всё в порядке? С вами всё в порядке?»
        — Простите, эта боль из-за расстояния и мощности. Я ненадолго,  — голос атаковал меня со всех сторон, и я понял, что чувствуют шизофреники. В глазах потемнело, помутилось, всё вмиг стало золотым и чёрным, словно в мире остались лишь эта два цвета.
        — Сдавайся!  — прорычал я.  — Тебе не скрыться от нас.
        — Ещё как скрыться,  — что это было, звонкий детский смешок? Жутко.
        — Это не я, Иван Иванович. Я не взламывал ни…  — ломом в виске словно пошевелили, перемешивая мозги в горелую кашу. Я взвыл ещё сильней и упал с кресла, глядя, как предметы теряют очертания, превращаясь в чёрно-жёлтую мешанину.
        — Не смей! Оставь в покое память!  — заорал я и увидел, что вахтёрша, отпрянув, побежала к выходу, призывая врача.  — Это преступление, щенок!
        — …ни имплантаты Вьюнова, ни этого старшины,  — продолжил мальчишка, узнав необходимое.  — И даже если бы я захотел, то не смог бы контролировать их. Но тот, кто убивает, может. Я вижу чьё-то огромное сознание тут, в Сети. Оно визуально похоже на рой, но это не он. И оно мёртвое. Или не мёртвое,  — мальчик понёс полнейшую околесицу, боль усилилась настолько, что я перестал что-либо воспринимать. Кто-то прибежал, лицо, похожее на утопающую в полутьме золотую маску повисло у меня перед глазами.  — Вот! Вот!  — вскрикнул Яша торжествующе.  — Я увидел. Путь ведёт наверх и вниз, товарищ майор. Или вниз и наверх! Чёрт, непонятно.
        — К кому?  — прохрипел я, чувствуя, что ещё немного и потеряю сознание.
        — К Разуму,  — именно так он и произнёс это, словно с большой буквы.
        Боль ушла. Звуки, цвета, ощущения,  — всё это постепенно включалось. Электроника медленно устраняла когнитивные искажения, возникшие из-за грубого вторжения в мозг.
        Рядом со мной сидел Глебыч, к счастью, не успевший уехать. Его лицо рывками попиксельно возвращало себе нормальный цвет и с каждым мгновением всё меньше походило на маску.
        Судмедэксперт заметил, что я очнулся, и пробубнил больше для себя:
        — Зрачки задвигались, на свет реагируют,  — он посветил мне в глаз фонариком, и я инстинктивно заслонился ладонью, запоздало осознав, что координация движений тоже в порядке.
        — Всё-всё…  — прохрипел я, усаживаясь на полу и прислоняясь спиной к столу вахтёрши. От Глебыча, который пытался уложить меня обратно, я лишь отмахнулся.  — Всё в порядке. Сейчас очухаюсь.
        — Что это было?  — строго спросил он.
        Я пораскинул мозгами, стоит рассказывать о случившемся или нет.
        — Да так. Экстренная связь.
        — Ты хоть предупреждай в следующий раз…  — заворчал судмедэксперт.  — Помощь нужна? Калибровка или что-то ещё?
        — Коньячку пятизвёздочного стаканчик,  — оскалился я.
        Глебыч дёрнул губами, что, учитывая его неэмоциональность, можно было расценить как широкую улыбку.
        — Может, тебе ещё женщину голую?
        — Не,  — я помотал головой.  — Они у тебя холодные все. Дай руку.
        Глебыч помог подняться. В голове окончательно прояснилось, и план дальнейших действий созрел сам собой. Да, пацан был очень странным. Да, он был прекрасным хакером — таким, что смог обойти ни много ни мало, а Гэбэшную систему защиты. Да, он был вне закона. Но почему-то мне хотелось ему верить. Это было глупо и иррационально, возможно он даже внушил мне мысль, что невиновен… Стоп!
        Я застыл.
        Он точно не мог устроить какое-нибудь наваждение? Реален ли этот мир?
        Я осмотрелся вокруг, тщательно выискивая изъяны текущей реальности, и незаметно ущипнул себя за запястье.
        — Что опять?  — спросил судмедэксперт.
        — Да так…  — недоверчиво ответил я. Всё, вроде, было на своих местах: ни повторяющихся чёрных кошек, ни какой-нибудь иной жути.  — Показалось.
        «Вниз-наверх или наверх-вниз? Хрень какая-то».
        Труповозка эксперта неторопливо покатила в сторону Конторы. Моя дорога вела туда же, но добраться было необходимо быстрее. Поэтому я и дал команду навигатору включить спецсигналы и рвануть со всей возможной скоростью.
        Моя паранойя работала на полную катушку — и пообщаться с Палычем следовало лично. В противном случае этот… Разум может как-нибудь узнать о том, как мы собираемся его искать.
        Чёрт, это даже в мыслях похоже на бред сумасшедшего! А глюки к делу не подошьёшь. Палыч за такие выкрутасы точно не погладит меня по головке: придётся долго доказывать, что я не верблюд.
        У меня было предостаточно времени для того, чтобы всласть попредаваться мрачным размышлениям, поэтому я не сразу заметил, что машина, оказывается, уже давно стоит на дороге без движения.
        — Что за?  — пробубнил я, увидев, что широкая эстакада, огибавшая центр и в районе съезда превращавшаяся в «бутылочное горлышко», была полностью запружена машинами, в том числе и жёлто-синими милицейскими «москвичами». Их тупоносые, словно высеченные из камня корпуса, я узнал бы за километр и без всяких имплантатов.
        Возвращаться назад было не с руки: слишком уж долго и неудобно вышло бы добираться до Конторы окольными путями, поэтому я, кряхтя, вылез из машины и быстрыми шагами направился в сторону происшествия. Водители вытягивали шеи, стараясь разглядеть, что там впереди делается, а я ёжился от холодного ветра и смотрел в затянувшееся небо, ставшее серым и неприветливым. Облака были тёмными и свинцово-непроницаемыми, будто над Москвой пролетали скалы. Справа, в паре километров от меня, сверкала бело-голубыми разрядами электрическая ограда Москвы-реки и ярко алели звёзды на башнях Кремля.
        Люди сгрудились, заполняя всё пространство между машинами и, чем ближе к месту ЧП, тем плотнее становилась толпа.
        — Что случилось?  — спрашивал я у окружающих, работая локтями и получая в ответ незлые тихие матерки.  — Пропустите, сейчас разберёмся!
        Всё стало понятно в тот момент, когда пьяный женский голос резанул мои уши.
        — Ты охренел что ли, а?!
        Ему вторил другой — ещё более громкий, визгливый и мерзкий.
        — Безработным хочешь стать?! На фронт хочешь поехать?! Права отдал быстро!
        Подойдя ближе, я увидел место ДТП. Белая красавица «Чайка» с длинным капотом и красными правительственными номерами на бампере стояла в глубоком «поцелуе» с проржавевшей салатовой «Копейкой», которой только с виду было лет тридцать. Задняя дверь «копейки» деформировалась от удара, и рядом с ней на асфальте валялись мелкие картофелины, которые высыпались из мешка, лежавшего на заднем сиденье.
        Хозяин — сморщенный старичок с искусственными руками, ногами и глазами — ходил и, собирая урожай в горсти, относил обратно в машину. На петлице пиджака я заметил несколько неброских орденских планок.
        Шестеро юнцов в серой форме с лейтенантскими погонами — такие же мальчишки, как и те, что помогали судмедэксперту — пытались оттеснить от «Чайки» двух женщин в длинных ярких платьях. Причёски, макияж, высокие каблуки, классные фигуры, золотые украшения, но — нетрезвые голоса и хищные лица, обезображенные бурными возлияниями и последующим отупением. Блондинка и брюнетка.
        — Я повторяю, пройдёмте в машину!  — голос лейтенанта дрогнул. Он попытался взять блондинку за руку и отвести в «Москвич», но пьяная особа дёрнулась и полоснула его красными ногтями по лицу.
        — Руки убери от меня! Да я тебе сейчас!  — прелестные губки говорили такие вещи, что удивился даже я, имевший дело с матёрыми уголовниками.
        Брюнетка подскочила к подруге и принялась колотить лейтенанта, к которому поспешили на помощь другие милиционеры, старавшиеся оттащить неадекватных дамочек, но на деле только мешавшие друг другу.
        — Мужики, да чё мы стоим-то?  — где-то в районе моего пупка, вставал на цыпочки и толкался мелкий мужичок в синем комбинезоне. Бородка клинышком и кепка делали его похожим на Ильича, и он, видимо, об этом прекрасно знал и сходством гордился.  — Какого хрена, а, мужики?
        — Да вдарьте вы им, ребята!  — вторил ему огромный красномордый работяга в затёртой куртке с эмблемой какого-то завода.  — Сколько ж можно им так?
        — Вдарь! Давай! Вдарь! Попробуйте только, отдача замучает!  — взвились бабы. Блондинка предприняла ещё одну попытку пробраться к машине, однако на пути встала троица милиционеров, на которых она налетела разъярённой фурией.  — Пустили меня быстро! Убрались от машины!
        — Мужики, а чё мы-то терпим, а? У ментов-то инструкции, а мы-то чё?  — снова подал голос «Ильич».
        — Да какая тут инструкция?  — пробасил здоровяк.  — Они ж шишки!
        — Да сколько ж можно-то терпеть, то, а?  — не унимался мужичок.  — А вон коньячок-то у них! Настоящий, небось!  — на асфальте рядом с машиной и впрямь валялась хорошо початая бутылка армянского коньяка.  — И фамилии вон какие! Жиды они там все! Ничего, скоро будет им… Вон, уже начали их стрелять! Скоро до всех дотянутся! Всем покажем!
        Я понял, что дело запахло жареным. Нервный «Ильич» заводил толпу даже без броневика. Его резкие выкрики настраивали людей против пьяных женщин, атмосфера накалялась прямо на глазах. Я ласково взял провокатора за шкирку и повернул к себе.
        — Вали отсюда подобру-поздорову,  — шепнул я ему на ухо, и мужичок, побледнев, принялся толкаться обратно к своему тарантасу. Не знаю, что сработало больше, мой голос или пистолет, который я незаметно приставил к его рёбрам.
        Я вышел из толпы и направился к юнцам в форме:
        — Что тут такое?
        — Гражданин, отойдите! Не мешайте!  — он насупил брови, но детский голос и серая кепка, умостившаяся на длинных оттопыренных ушах, делали его не грозным, а, скорей, смешным.
        — Майор Иванов, КГБ,  — даже не потребовалось показывать удостоверение. Лейтенант испуганно округлил глаза.  — Почему не урегулируете ситуацию?!  — прошипел я.  — Есть инструкции, почему не следуете?! Мне напомнить порядок действий сотрудника при задержании или отправить вас подучить его обратно в университет? Что происходит?
        — Это родственницы депутата Народного Собрания,  — юнец сник.  — Что нам делать, товарищ майор?  — как-то совсем по-детски спросил он и захлопал пушистыми ресницами.
        — Инструкции соблюдать,  — прорычал я и, отодвинув лейтенанта, направился к пьяным мегерам, которые всё ещё избивали безответных милиционеров.
        — Пр-рекратить!  — рявкнул я, когда дошёл до места драки.  — Фамилии!
        Брюнетка переключила своё внимание на меня.
        — А на каком основании вы…
        — Майор Иванов, КГБ,  — я спроецировал удостоверение — но в этот раз небольшого размера, стараясь не светить им перед разгневанным пролетариатом, готовым устроить дамочкам суд Линча.
        — Алина Рашман,  — искривлённые в усмешке губы словно спрашивали «ну и что ты нам сделаешь?»
        — А она?  — я кивнул на блондинку.
        — Валентина. Тоже Рашман,  — всё та же ухмылка.
        — В машину!  — скомандовал я, кивая на милицейский «москвич».
        — Ой, тут ещё один нарисовался, хрен сотрёшь!  — Валентина оставила милиционеров и подскочила ко мне. Юнцы в погонах вздохнули с облегчением.  — Что, фамилию не слышал?! Прикажи им дать нам проехать! Моей подруге плохо, мы в больницу едем!
        — В машину, дамы,  — вот чего я не любил, так это пьяных женщин, считающих, что им море по колено. Омерзительное зрелище.  — Повторяю последний раз. И освободите дорогу, вы мешаете важному расследованию и тратите время сотрудников.
        — А то что?  — блондинка встала, уперев руки в бока.
        Препираться было бессмысленно. Если уж ГБ-шника они не испугались, то, как говорится, медицина бессильна.
        Я вытащил из кармана пальто наручники и ловко схватил Валентину за предплечье, но та вцепилась в мою ладонь своими красными когтями, крича, что я ей завтра принесу своё удостоверение вместе с извинениями за причинённые неудобства. Я, собственно, не слушал, что она там лопочет, потому как боялся выйти из себя и размазать этих сраных родственниц по асфальту тонким слоем.
        Шокер, спрятанный в костяшках пальцев, был включен заранее, поэтому удар в солнечное сплетение отбросил блондинку назад и отправил в глубокий нокаут. С неправильным и гадким чувством удовлетворения я заметил, как она проехалась ярко накрашенным лицом по асфальту и затихла.
        На миг мне показалось, что разговор окончен и такой демонстрации силы достаточно, но подруга-брюнетка накинулась на меня и впилась ледяными пальцами в шею. В нос ударил запах перегара, уши заложило от визга.
        Ещё один удар, треск разряда ласкает слух — и на асфальте уже два тела. Я обернулся, услышав крики и подумав, что народ собирается порвать женщин голыми руками, но причина была в другом: пролетарии просто ликовали от свершённого правосудия. Сейчас я был их героем и слушал одобрительные возгласы, словно осыпаемый лепестками роз гладиатор на арене.
        Теперь настала очередь милиционеров.
        — Вождение в пьяном виде, попытка скрыться с места ДТП, сопротивление аресту и нападение на сотрудника при исполнении!  — прорычал я им.  — Проверю — чтобы сегодня же их привлекли по этим статьям! И этого… Рашмана чтоб не боялись: он завтра же у меня поедет осваивать Крайний Север!
        Я подошёл к «Чайке», чувствуя, что злость ещё не ушла. Ухватившись за бампер обеими руками, я потянул тяжеленную стальную тушу на себя, вытаскивая её из «Копейки», и за половину минуты столкнул под откос, чтобы не мешала движению. Дорогая машина, недоступная простым смертным, скатилась по высокой насыпи и врезалась в бетонный забор внизу.
        — По машинам!  — зычно скомандовал я пролетариату, как командир танковой роты в каком-нибудь кино. Пролетариат подчинился своему герою, а я, вернувшись в «волгу», всю оставшуюся дорогу думал, как сказать разбуженному Палычу о Разуме и не загреметь после этого в психушку.



        7

        Честно говоря, я думал, что шеф меня пошлёт подальше. Или вызовет санитаров с приказом связать сбрендившего сотрудника и поместить в помещение, где стены мягкие, а еда жидкая.
        Но он в очередной раз повёл себя совершенно не так, как я ожидал.
        Не стал орать по своему обыкновению. Выслушал внимательно, временами кивал. Весь он был какой-то помятый и серый — даже лысина словно сморщилась и выцвела. Глаза глубоко запали, обычно мясистый нос странно заострился. В кабинете можно было вешать топор из-за сизого табачного дыма, а на столе громоздились пустые кружки из-под кофе.
        — Принял,  — просто сказал он, когда я закончил доклад.  — Иди, кстати, и от моего имени тряхни спецов. Они должны были уже составить список хакеров, способных на такое. И подготовить предварительный отчёт о проверке возможности удалённой активации имплантатов.
        Кивнув, я отправился на выход из кабинета, но остановился на полпути.
        — Значит, это точно не разборки между ведомствами?
        — Похоже на то.
        «Ясно»,  — подумал я.  — «Плохой знак. Начальство не слезет с нас до тех пор, пока не найдём гадёныша».
        — А у остальных есть что?
        — Ни хрена у них нет. Винтовка, пуля, связи, деятельность, семья — везде глухо. По второму трупу тоже. Поэтому пока сосредоточимся на твоей зацепке и будем искать компьютерщика… Молодец, товарищ майор,  — Палыч поднял глаза.  — Родина вас не забудет.
        — Но и не вспомнит,  — растянул я губы в усмешке и вышел прочь.
        Эксперты сидели в подземелье: их вотчина занимала почти весь минус третий этаж. Ярко освещённые белыми химическими лампами коридоры и кабинеты были выложены стерильно белой же плиткой. Вместо стен — перегородки из толстого стекла, иногда замутнённого для пущей секретности. И никаких табличек: человек без специального приложения для дополненной реальности тут потерялся бы в два счёта.
        Мне нужен был один из крайних кабинетов, в дальнем крыле, к которому вёл изгибавшийся в дугу коридор, тянущийся на добрую сотню метров. На этаже царила гулкая, пещерная тишина, и лишь мои шаги отдавались эхом, которое ударялось о стёкла, за которыми работали люди в белых халатах. Или уже не совсем люди.
        Вытяжка в небольшой, но жутко прокуренной комнате давно не справлялась ни с табачным дымом, ни с пылью, ни с запахом немытых мужских тел. Провода здесь были повсюду — змеились по полу, покрывая его сплошным ковром, тянулись по воздуху от одного громадного серверного шкафа к другому, свисали с потолка, как лианы, и оплетали три огромных кресла, в которых утопали три заросших волосами и отвратительно тощих голых мужика.
        Эксперты всё меньше времени проводили в реальном мире и пользовались физическим телом лишь для того, чтобы закурить, но, по слухам, они работали над автоматизацией и этого процесса. Их бренные тушки были усеяны гнёздами для подключения, к которым и тянулись все эти кабели — разных цветов и размеров, начиная от простой витой пары и оптики и заканчивая квантовыми, работавшими по неизвестному мне принципу. Провода скрывались под густыми зарослями волос, и создавалось полное впечатление, что одно плавно переходит в другое, словно я находился в храме каких-то современных технобожеств. Впрочем, это было недалеко от истины. Боги-не Боги, но на всевидящих Оракулов они вполне тянули.
        — Ребят, у меня принтер не печатает и делает так: пик-пик-пик,  — сказал я, войдя внутрь и стараясь дышать ртом.  — Вы ж программисты, почините, а?
        Перед глазами всплыло окно чата: ответом вслух меня не удостоили.
        «В.СмирнOFF: Это ты что, подколоть решил?
        УмЧестьИСовесть@^: Ага. Но мясо как всегда не может в юмор».
        — Зато я могу срать не под себя,  — улыбнулся я.  — И с женщинами спать. Ну, теоретически.
        «УмЧестьИСовесть@^: Женщины — для слабаков, не познавших прелести порно в жанре соцреализм.
        Главнюк: Ты за результатами?»
        Начальник, как всегда, не поддержал нашу пикировку. И он, честно говоря, меня пугал: если остальные ребята сохраняли хоть какую-то человечность, то в Главнюке, бывшем Григории Мелешко, этого практически не осталось. Один холодный разум. Я удивлён, почему он ещё не сбежал в сеть окончательно, оставив материальное тело умирать. Мотивация существа, которое ни в чём принципиально не нуждается, оставалась для меня загадкой.
        — Да, за ними,  — кивнул я.  — Список готов?
        «Главнюк: Да. Оперативники на местах проверили — они там».
        Всего несколько имён и фамилий. В разных точках Союза — Ленинград, Томск, Берлин, Гданьск, Пловдив, Исламшехр… И целых два в Москве.
        Я поискал информацию: этих людей ещё не поймали потому, что каждый из них находился под колпаком и на свободе был полезнее. Понадобится, например, каким-нибудь Иранским басмачам взломать какой-нибудь сервер, обратятся они к скромному пареньку в Исламшехре — и готово: становятся звёздами круглосуточного реалити-шоу. Только зрителей обычно всего четверо, и сидят они не дома у телевизора, а в неприметном грузовичке на соседней улице.
        — Спасибо,  — поблагодарил я Главнюка.
        Позади что-то зажужжало, и я увидел хромированный манипулятор, который приставлял к губам УмЧестьИСовесть@^ зажжённую сигарету.
        — Перед тем, как уйти, есть ещё одно дельце. У меня есть план и мне нужна будет ваша помощь…
        Палыч снова пил кофе, вперившись невидящим взглядом в столешницу.
        — Есть информация,  — я переслал ему список.  — Надо брать. Всех разом.
        — Хорошо, я свяжусь с регионами и дам команду на проведение операции. Но это несколько часов, не меньше.
        — Да, я понимаю. И ещё нужно приказать, чтобы спецы отключили доступ к сети «из головы».
        Палыч поморщился.
        — Да знаю я, знаю!  — раздражённо сказал я.  — Да, половина всех взаимодействий в отряде на этом завязана, но что остаётся делать? Не умрут, покричат друг другу голосом.
        — Ой, повыделывайся мне ещё тут!  — взвился Палыч.  — Знает он…  — кружка с громким стуком опустилась на какую-то бумагу, оказавшуюся под рукой. По ней начало расплываться кофейное пятно. Впрочем, также быстро шеф и успокоился.  — Ты сам что делать собираешься?
        — Участвовать.
        — Кого будешь брать?
        Я задумался и вызвал оба досье. Первый «москвич» был ничем не примечателен — покрытый татуировками юноша с угрюмым взглядом, простая шпана, вчерашний детдомовец из семьи репрессированных. Уже отсидевший срок по малолетке. А вот второй…
        — Сектанта, скорей всего.
        — Самое вкусное ухватил,  — усмехнулся Палыч.
        — И самое опасное,  — возразил я.
        — Добро. Можешь пока пойти отдохнуть. Тут тебе не налёт на базар. Готовиться надо вдумчиво.
        — Да, насчёт этого. У меня есть идеи. И я хочу, чтобы их включили в план.
        Ближайшие несколько часов я провёл в кабинете знакомого оперативника, скорчившись на небольшом диванчике и укрывшись синим солдатским одеялом, внешний вид и колючесть которого не менялись, наверное, уже лет триста.
        Я открыл глаза и, вытянув голову, увидел, что тьма не рассеялась. За окном была глубокая ночь, лишь светились ярко фонари и неоновая наглядная агитация на соседнем здании. Внутри черепа зудел входящий звонок от Палыча.
        — Подъём. Полтора часа до операции.
        — Ты внёс мои коррективы?  — поинтересовался я судьбой своих предложений.
        — Да, будь по-твоему.
        Я отключил звонок, широко зевнул и, с наслаждением потянувшись, снова отправился в подземелья — туда, где вокруг эскадрильи чёрных вертолётов суетились небритые техники в промасленных комбинезонах, роботы-погрузчики и прочая обслуга.
        В раздевалке было шумно: у бесконечных рядов железных шкафчиков в сырой полутьме толкались, грубо шутили, громко хохотали и лязгали стальными конечностями полуголые шкафообразные Железные дровосеки. Это был единственный момент, когда заступающая смена имела возможность пообщаться с теми, кто уходил на выходной. Штурмовики надевали тяжёлую чёрную броню и царапали подошвами тяжёлых ботинок каменную плитку пола.
        — О, здорово!  — поприветствовал меня один из бойцов: выше на голову, с широченной челюстью и светлыми мягкими локонами младенца.  — Это мы с тобой полетим?
        — Ага,  — я пожал ладони размером с совковую лопату: ему и остальным штурмовикам.  — Скоро увидимся!
        Поднявшись по длинной лестнице, где лампочки горели через одну, я очутился в арсенале.
        — Чего изволите?  — Фёдорыч, эдакий благообразный старичок-боровичок, меня узнал и заулыбался. Он стоял за деревянной стойкой, как на обыкновенном армейском вещевом складе, и, если бы я не знал, что у нашего старшины медалей до пупа и в теле железа больше, чем плоти, это показалось бы мне вопиющим нарушением правил безопасности, учитывая то, какие сокровища хранились за его спиной.
        — Давай-ка мне «троечку»,  — назвал я номер класса брони.
        — А может, «четвёрочку»? Сектанты вас там не плюшками кормить будут.
        Я задумался и вспомнил «четвёрочку»  — бронежилет с воротником, наплечниками и паховой пластиной, шлем, как у скафандра, щитки на руках и ногах, кевлар вместо ткани — практически скафандр.
        — Нет, всё-таки давай троечку.
        — Ну, как знаешь,  — поджал губы Фёдорыч и, пошевелив усами, полез куда-то под стойку.
        Мне стало неудобно, что я пренебрёг его советом.
        — Всё нормально будет. Я же и так бронированный.
        — Бронированный-не бронированный, а в туннеле всякое может быть. Газы, электричество, растяжки. Да и стрелять будут в упор,  — я слушал ворчание завхоза и вспоминал того, кто недавно стал убийцей депутата.
        Как его фамилия? Забыл уже, чёрт. Наверное, он был таким же. Прежнее поколение, родившееся во время войны и не заставшее мирного времени, вовсю хлебнуло лиха, но это сделало их не злыми, а наоборот. Те немногие окопники, кто уцелел в пекле Величайшей Отечественной Войны, были добрыми. Очень добрыми. Ценили жизнь — каждый момент — и любили её беззаветно, какой бы она ни была.
        — Чего ты?  — Фёдорыч вырвал меня из размышлений.  — Лицо у тебя какое-то…
        — А…  — опомнился я.  — Прости. Задумался.
        — Оружие какое?
        — «Кувалда» и «Стечкин».
        Завхоз на пару минут скрылся в бесконечных рядах огромных шкафов и, вернувшись, со стуком положил передо мной огромный двуствольный автоматический дробовик и массивный воронёный пистолет с длинным магазином. Оружие выглядело так, словно его слепили из стальных параллелепипедов — много острых углов, грубый необработанный металл и почти нулевая эргономика, но зато феноменальная надёжность и умопомрачительные ТТХ. Да и производить их можно было в огромных масштабах и буквально на коленке: как раз то, что нужно для большой войны. Есть некоторая ирония в том, что советская конструкторская школа смогла нормально развернуться только в таких условиях.
        Коробки с патронами Фёдорыч вытащил из бездонных карманов старых камуфляжных штанов, но те, несмотря на уменьшение веса, всё равно отвисали едва ли не до щиколоток.
        — Спасибо!  — улыбнулся я завхозу и, собрав в охапку снаряжение, потопал к ближайшей лавочке — деревянной, отполированной десятками задниц.
        Спустя ещё час я, облачённый в броню, вооружённый до зубов и посвящённый в план штурма, шёл по высокому тёмному туннелю в молчаливой компании «Альфовцев». Сегодня дежурили уже знакомые мне по предыдущим операциям ребята. Все они — и так, как на подбор здоровенные — из-за тяжёлой брони выглядели натуральными Гаргантюа. Фёдорыч таки впихнул им всем «четвёрочку». Спорное решение: чёрт его знает, что там эти сектанты у себя в подземельях понастроили и понарыли, а если застрять в узком лазе или быть погребённым под завалом — никакая сталь не поможет. Впрочем, от огня в упор она защитит — это точно.
        В сырой полутьме горели огоньки сигарет. Обычно весёлые и дружелюбные здоровяки сейчас, как и перед любой операцией, были мрачны и собраны. Хохмить пытался только самый молодой — тот, что отловил меня в раздевалке, но его никто не слушал. Остальной народ подобрался тёртый и, потому, немногословный. Гул прогреваемых двигателей вертолёта слышался издалека, но когда мы подошли поближе, тут же стих и вернулся к своему обыкновенному негромкому жужжанию.
        Чёрный «Ми-2028» перемигивался габаритными огнями и медленно вращал лопастями. Загрузились, не торопясь и не толкаясь, но споро и без задержек. Привычно так. Буднично. Я почувствовал отголоски боевого азарта.
        Дурацкое чувство. Волнение усиливается, и ощущение это тягучее и туманящее разум. Но растёт и ширится оно лишь до тех пор, пока не прозвучит первый выстрел: тогда ожидание закончится — и настанет пора делать свою работу. Причём делать лучше, чем плохие парни с пушками по другую сторону баррикад.
        Внутри вертолёта горело лишь аварийное красное освещение, в котором ничего нельзя было рассмотреть. Шелест и жужжание сменились свистом винта, набиравшего обороты. Я пристегнулся и откинулся на спинку кресла, рядом со мной тем же самым занимались бойцы — щёлкали пряжки, затягивались с шуршанием ремни, поскрипывало снаряжение, лязгало оружие.
        — Готовы,  — отрапортовал командир, безликий из-за шлема с затемнённым забралом. Вертолёт плавно поднялся вверх, и у меня в ушах застучали барабаны битвы. Не хватало музыки: в прошлой жизни такую обычно вставляли в фильмах, когда компания крутых ребят собиралась на задание. Что-то небыстрое, но ритмичное и очень тяжёлое, чтобы хотелось замедлить время: все замедленные моменты под тяжёлую музыку выглядят круто.
        Я заговаривал сам себя до тех пор, пока не понял, что полёт уже почти закончился — в микроскопическом иллюминаторе проплыла ярко освещённая Останкинская башня, на вершине которой развевалось алое полотнище с серпом и молотом.
        Голос пилота, прозвучавший в голове, лишь подтвердил эту догадку:
        «Две минуты».
        Спецы подобрались в предвкушении высадки.
        — Надеюсь, никому не надо напоминать, чтобы доступ к Сети в мозгах отключили?  — спросил я.
        Никому. Чёрные фигуры молчали в ожидании команды на выход — как статуи. Статуи, готовые в любой момент ожить и сеять смерть.
        — Пошли!  — захрипел динамик на потолке. Аварийные лампы загорелись ярче и завращались, словно разбрызгивая по бортам и полу кляксы красной краски. Я вытянул длинный трос, прицепил карабин к поясу и собрался высаживаться — последним. Открылись люки, и спецназовцы с неправдоподобной для их комплекции быстротой начали выскакивать прочь. Я последовал за ними. Москва переливалась яркими огнями, но под нами расстилалось многокилометровое пятно абсолютной темноты, словно мы прыгнули в чёрную дыру.
        Впечатление усиливалось из-за того, что это пятно окружала то и дело пускающая голубоватые разряды изгородь — как на набережной Москвы-реки. Лишь оказавшись на раскисшей из-за дождей земле и включив тепловизор, я увидел вокруг себя корявые силуэты деревьев. Вдали белело круглое строение с большими окнами, очевидно, старый вестибюль метро «Ботанический сад».
        Спецы сразу же выстроились в боевой порядок и направились вдаль от станции — туда, где в земле зиял огромный провал, ведущий во тьму. Счётчик Гейгера возле него громко затрещал, что было неудивительно: тут куча металла, впитывавшего в своё время радиацию, как губка. Вокруг нас что-то шуршало палой листвой — скорее всего, ветер, но один раз в поле зрения промелькнула и пропала какая-то серая неясная тень, заставившая меня крепко вцепиться в дробовик.
        В кровь поступало всё больше адреналина, а барабаны войны в голове звучали громче и ускоряли ритм. Мы спустились на дно старого туннеля метро, и бодро, но соблюдая осторожность и внимательно глядя по сторонам, двинулись вперёд. Спецы сперва старались не шуметь, но это было бесполезно: туннельное эхо усиливало каждый шорох.
        Как же тут воняло! Мертвечина, гнилая вода, плесень и непередаваемый аромат отсыревающей штукатурки. С потолка капало, под ногами хлюпало, и чавкал мох. Туннель шёл под уклон, и туда, в темноту, тёк небольшой ручеёк. Отовсюду торчали куски арматуры, по земле змеились толстые кабели, ранее висевшие на стенах. Кое-где встречались небольшие обвалы, но в целом ничего особо ужасного. Один раз на путях встретились остатки баррикады, за ней обнаружился небольшой столик, пара стульев и железная бочка, изнутри покрытая сажей.
        — Рации у всех включены?  — спросил командир, и я, устыдившись, незаметно вставил в ухо гарнитуру.
        Мы спускались всё дальше и дальше, как казалось, в самый ад.
        — И чего их раньше не выкурили?  — пробубнил рядом со мной тот самый молодой спец.
        — Анекдот про неуловимого Джо слышал?  — усмехнулся я.
        — Ага. Вот только не пойму, у них правда там…  — он сделал паузу и страшным шёпотом произнёс,  — …троцкизм?
        Я громко фыркнул, и командиру, повернувшемуся ко мне, не потребовалось поднимать забрало, чтобы я понял, как именно он на меня посмотрел.
        — Нет у них троцкизма. Зато есть толпа идиотов. Инвалиды и ветераны войны собрались в одном месте и ударились в религию. Причём ударились, похоже, головой, потому как они против любой электроники и, ходят слухи, что ещё и поголовно без причинных мест.
        — Да ну!  — не поверил боец.  — Серьёзно, что ли?
        — Совершенно,  — кивнул я.  — Правило такое. Искупление или что-то вроде. У них же от религии мозги набекрень. Вот и живут.
        — Ого!  — удивился сапёр — могучий мужик, шедший рядом со мной с полным рюкзаком взрывчатки.  — Что же они там жрут?
        — Да чёрт их знает,  — пожал я плечами.  — Сам удивляюсь. Иногда выходят на поверхность в костюмах химзащиты, подстрелят пару ворон и назад. Смешные.
        — Смешные-не смешные,  — вклинился в радиоканал командир,  — а нескольких вояк уложили. Отставить базар, не в кабак идём.
        В эфире стало тихо, лишь слышалось периодически потрескивание в гарнитуре. Да, сектанты в своё время смогли отстоять свою независимость: позиция была очень уж хороша.
        Когда упали ракеты, на ВДНХ спаслось множество людей. И за то время, пока в стране и мире творился кромешный ужас, там появилось целое государство, которое вело успешные завоевательные войны с соседними станциями и обеспечивало себя всем необходимым за счёт трофеев. Оружие, патроны, топливо, консервы — всего этого было навалом в тайниках и схронах.
        Во время проведения Большой Спасательной Операции в Москве ВДНХ стала длинной и болючей занозой в заднице новорожденного государства. Эмиссаров новосоветского правительства встретили пулями, приняв то ли за мутантов, то ли ещё чёрт знает за кого. И после этого практически в центре радиоактивных руин Москвы развернулась новая война — подземная. Она была короткой — всего пара недель, но очень насыщенной. Встречалось всё: и позиционные бои, и внезапные рейды, и ловушки а-ля Вьетнам, хитроумные и коварные. Тем не менее, несмотря на упорное сопротивление, полноценно противостоять могущественной империи маленькая, но очень гордая станция не могла — ресурсы не те.
        Входы залили бетоном, а туннели и технические проходы взорвали, оставив жителям лишь один выход на поверхность — через ботанический сад, в котором, по слухам, творилось странное и часто пропадали люди.
        ВДНХ сдалась непокорённой: лидер был разумным человеком и предпочёл обойтись без лишних жертв. Жители покинули станцию и растворились среди нового мира, а новая власть оставила её практически нетронутой — совсем не до того было — повсюду шла большая война, уже названная Величайшей Отечественной. И вот спустя десятилетия подземелье приняло новых постояльцев — секту скопцов. Они были, в принципе, ребятами мирными. Пара погибших милиционеров, забредших не туда, и неудачная военная операция, когда проблему попытались решить наскоком,  — не в счёт.
        Сектанты никому не докучали, молились, постились, отрезали гениталии и дальше зоны отчуждения вокруг ботанического сада не выходили. Словно и не было их на белом свете. Старейшина провозгласил принцип невмешательства в дела внешнего мира, и это было просто здорово: если человек сам додумался отрезать себе кое-что важное ради некоего божества, ему нечего делать в обществе. Главная причина, по которой власти закрывали глаза на их существование: штурм напичканной ловушками станции обошёлся бы слишком дорого при сомнительной выгоде от уничтожения нескольких двинутых кастратов. Так что, если бы в их ряды не проник подозреваемый в организации убийства целых двух депутатов, то вымерла бы секта сама через пару десятков лет.
        Тут повсюду виднелись следы былых боёв — баррикады, щербины от пуль на металле и бетоне. Да, перестрелка в здешней тесноте — это, конечно, страшно…
        — Что-то тихо,  — пробурчал командир. Мои барабаны били с совершенно диким ритмом, сердце стучало им в такт, ладони потели, а кровь кипела. Палец на курке зудел, чёрт на левом плече умолял выстрелить хоть куда-нибудь — просто в черноту туннеля. Тепловизор показывал впереди какие-то неясные тепловые пятна, но нельзя было с уверенностью сказать, что это именно люди, а не…
        Вспышки!
        Звуки выстрелов в закрытом пространстве больно бьют по ушам. Я бросился прямо в ручей подо мной и вжался в пористый склизкий бетон, вонючая ледяная вода накрыла меня с головой.
        Бойца из головного дозора сразу же опрокинуло на землю сверкающими пунктирами трассеров, и кровь его в тепловизоре засветилась, как стереотипная радиоактивная жижа в каком-то кино. Остальные отреагировали мгновенно: залегли и открыли огонь из своих чудовищных автоматов.
        Нас поймали профессионально: подпустили на максимальное расстояние и вжарили из трёх-четырёх стволов, включая, судя по звуку, тяжёлый пулемёт. Пальба слышалась отовсюду — спецы мгновенно сориентировались и вовсю давили укрепление.
        Откатившись в сторону и кое-как прицелившись, я увидел, что впереди, за баррикадой из стальных рельс, нагромождённых поперёк туннеля наподобие решётки, вспыхнули первые два взрыва. Громкие хлопки гранат высветили человеческие силуэты, над моей головой прокатилась жаркая волна, рядом с ухом прожужжал мелкий осколок, загремели упавшие рельсы.
        «Альфа» быстро перехватила инициативу и пошла в атаку, не прекращая стрельбы. Я поднялся и, пригибаясь, последовал за ними, жалея, что не послушал совета Фёдорыча и не взял «четвёрочку».
        Взрыв!
        По шлему застучали мелкие камешки, в руку и грудь ударили осколки. Не страшно. Яркая вспышка ослепила мой ПНВ, но я увидел, как, нелепо взмахнув руками, упал ещё один боец из авангарда. Я не понял, кто это был, видел лишь тёмный силуэт, у которого, кажется, не хватало ноги.
        — Свалите нахрен!  — заорал пулемётчик, и в тот же миг пространство перед ним очистилось: все мгновенно залегли. Грянула длинная очередь, три ствола выплюнули свинец, гильзы застучали по стенам. В воздухе стало душно от раскалённого металла.
        Эффект оказался таким же, как если бы в муравейник вставили стальной прут и как следует им поворошили. Утяжелённые пули сминали всё на своём пути, прошибали стальные перегородки, дробили камень и выкашивали защитников баррикад.
        Пока пулемётчик прижимал сектантов, остальная группа получила шанс опомниться и снова ринуться в атаку. Едва стихли выстрелы с той стороны, мы снова поднялись и, поддерживая друг друга огнём и хриплым матом, бросились вперёд. Невероятно, но на той стороне ещё остались живые: по нам снова стреляли. Вдалеке на станции завыла сирена. Я перемахнул через баррикаду следом за парой бойцов из авангарда. Жажда действия и адреналин гнали меня к цели вопреки здравому смыслу, кричавшему, что не стоит лезть на рожон.
        Я заметил покорёженный древний пулемёт ДШК, когда по нам снова открыли огонь.
        Бойцы остановились, заслоняясь могучими бронированными руками от пуль, словно по ним стреляли горохом мальчишки. Свинцовое угощение, заготовленное для нас, ударялось о бронепластины, искрило и, тонко взвизгивая, рикошетило по сторонам. Защитники успели отступить и перегруппироваться — вот чёрт!  — дальше по туннелю огрызалась ещё одна баррикада, а места, чтобы спрятаться от пуль, не было совершенно. Кто-то вскрикнул: боец позади меня запрыгал на одной ноге, стараясь избавиться от огромного медвежьего капкана.
        Снова ударил пулемёт, впереди взорвалась ручная граната, и о мою броню снова лязгнул осколок. Я залёг за грудой камня и металлического хлама, по которой беспрестанно палили защитники. Рядом со мной, присев на колено, стрелял командир. По нему палили тоже — и достаточно метко. Его шлем три раза взрывался снопом искр, и лишь на четвёртый он упал на землю, обхватив голову руками, и громко взвыл, забыв отключить рацию.
        — Медик!  — завопил я во весь голос, подбежав и перевернув командира, но тот меня прервал.
        — Отставить медика! Всё в порядке! Прижимаем и прорываемся!
        Я инстинктивно наклонился, услышав громкое шипение — и вовремя — над моей головой пронёсся заряд из древнего гранатомёта. Он взорвался где-то позади нас, в рации раздался громкий вопль — судя по всему, последний. Пулемётчик работал без перерыва, его трёхствольный «Дегтярёв» с ленточным питанием выплёвывал пули сотнями, но в огромном коробе за спиной боезапаса было ещё предостаточно. Когда оружие начинало с характерным отрывистым звуком «плеваться», боец приседал, окуная перегретые части в ручей, и стрелял дальше. Поднятый пар от ручейка из-за постоянных вспышек окрасился ярко-оранжевым, как будто в туннеле объявилось привидение.
        — На счёт «три»!  — командир решил прорываться, и я, зарычав для пущей храбрости, приготовился покидать своё убежище. Это трудно, очень трудно, с психологической точки зрения, но надо себя заставить.
        Командир дал команду, и мы грянули — все одновременно, стараясь подавить чёртову баррикаду. Бог с ними, с автоматами — это обычные древние «Калаши», но вот РПГ и пулемёты — штука однозначно неприятная.
        — Щас я им оторву всё, что осталось!  — мой знакомый выругался и вырвался вперёд, но внезапно споткнулся, провалившись ногой в какую-то яму. Он кричал, ужасно кричал, но времени помочь совершенно не было: бежать, бежать, бежать, несмотря на шквальный огонь.
        Пули больно бьют в грудь и отбрасывают назад, хлопки ручных гранат оглушают. Бронежилет пробит как минимум в двух местах, но подкожные пластины сдержали удар. Я растратил весь боезапас, нырнул в укрытие, запнувшись и растянувшись на бетоне, торопливо перезарядился и продолжил стрелять, но абсолютно не видя противника. Хаос. Полнейший хаос.
        В конце концов, наш свинец возобладал над их свинцом — и бой закончился. Резко: так же, как и начинался… Я посмотрел на часы. Три минуты. Всего три минуты, в которых уместилась целая жизнь. Я был разгорячён и промок из-за чёртового радиоактивного ручья, наверное, поэтому меня и заколотило, словно в лихорадке.
        Мы осторожно двинулись, оставив позади медика. Больше не было никакого сопротивления, лишь приближавшийся с каждым шагом вой тревоги на станции.
        — Осторожно! Под ноги смотрите!  — напомнил командир, небезосновательно опасавшийся мин и прочих ловушек возле очередной баррикады.  — Мелкий, ты как там?  — спросил он у моего знакомца, которого сейчас перевязывал санитар.
        — Нога,  — прошипел он.  — Хрень типа волчьей ямы. Всё в мясо.
        — Не ссы, вернёмся — новую тебе сделаем, ещё лучше.
        На занятой нами позиции валялись разорванные и почерневшие от огня трупы. Они были изрешечены осколками и пулями, которых мы не жалели во время атаки.
        Один из сектантов лежал на животе, вытянув руку в сторону станции, только ноги его остались у баррикады, а тело — в десятке метров от неё. Рядом с помятым РПГ нашёлся ещё один, словно надкушенный динозавром с разных сторон.
        Пулемётчик усмехнулся:
        — Моя работа.
        — Ого. А я думал, что при попадании остаётся дырка поменьше…  — пробурчал я больше для себя, рассматривая раны диаметром с голову, но спецназовец воспринял это на свой счёт и рассмеялся.
        — Это ещё ничего. Обычно вообще не остаётся достаточно тела, чтобы оценить размер дырки.
        Вся баррикада была в круглых пулевых отверстиях.
        Они накладывались друг на друга, образуя странные узоры, в которых угадывались очертания лиц и животных. Поодаль, рядом со стеной и очередным трупом валялся протез ноги — простой, деревянный, без какой-либо электроники.
        Я просмотрел туннель во всех возможных диапазонах: от ультрафиолетового до инфракрасного и теплового,  — и заметил несколько тоненьких ниток, которые вели к связкам гранат, висевшим на потолке в старых авоськах.
        — Вот тебе и новый год…  — сказал командир, тоже заметивший ловушки.  — Ступаем осторожно! Всякие дощечки, картонки и прочую хрень не топчем!
        Барабаны в моей голове, успокоившиеся во время боя, снова начали громкую отбивку. Впереди показалось красноватое свечение — дошли. Вот только почему так тихо?
        — Стоять!  — фальцетом завопил мегафон, и мы моментально рассосались по туннелю так, словно там никогда никого не было. Я упал за большой кусок бетона, вывороченный из стены неведомой силой.
        — Ни шагу дальше! Уходите, или мы взорвём туннель!  — от голоса хотелось смеяться: говорил он грозные вещи, но произношение делало их похожими на передразнивание.
        — Майор Иванов, КГБ!  — закричал я.  — У вас находится опасный преступник! Выдайте его, и никто не пострадает!
        — Иванов?  — переспросил переговорщик.  — А не тот ли ты Иванов, что под Белградом меня к расстрелу приговорить хотел за пачку сербских сигарет?
        — Нет! Я другой.
        — Да все вы там… Уходи, майор! И людей своих забери! С Дону выдачи нет! А не то все тут поляжем!
        — Поляжем!  — пообещал я.  — Но вы к богу своему не попадёте!
        — Чего это не попадём?
        Я нервно хихикнул — голос меня забавлял.
        — Потому что бог вас не примет с работающим железом в теле. Я прав?
        — Наше железо давно неактивно, нехристь!  — уверенно сказал сектант.
        Я молча вытащил из кармана небольшую алюминиевую коробочку с антенной — простейший приёмо-передатчик всего с одной кнопкой, что-то вроде древнего Wi-Fi роутера — и примерился к расстоянию. Вроде должно добить даже с учётом экранирования. Советская техника, она такая. Нажать на кнопку и подождать полминуты.
        — Чего молчишь, нехристь?!  — гневно пищал сектант.  — Мы вас не звали! Пошли вон, а не то всё взорвём.
        — Сейчас-сейчас!  — отозвался я и подмигнул командиру спецотряда.  — Сейчас всё будет.
        Негромкий вскрик не был усилен мегафоном, но всё равно оказался хорошо слышен в тишине туннеля, прерываемой лишь журчанием ручейка.
        — Как вы это сделали?! Его же отключали! В голову ко мне влезли, ироды!  — испуг в голосе стал просто музыкой для моих ушей.
        — Мы отключим всё обратно, если выдашь нам Ионо! Давай сюда этого сраного литовца — и мы уйдём! В противном случае вам не яйца, а головы придётся друг другу отпиливать!
        Недолгое молчание, переговоры вполголоса, несколько негромких восклицаний.
        — Ждите!  — от волнения голос переговорщика стал ещё выше, хотя это, казалось, было невозможно.
        — Пищит, как дочкина игрушка,  — тихонько сказал пулемётчик, вызвав серию смешков.
        Примерно через десять минут послышались вскрики и гомон голосов. Отряд оживился, и я, подняв голову, увидел, что к нам движется целая делегация.
        Десяток нездорово пухлых бородатых мужиков в поношенной форме Новосоветской армии возглавлял колоритный седобородый старик с безумными глазами, одетый в самодельную чёрную рясу с погонами капитана. Вместе с ними был ещё один человек — в классической синей робе заводского рабочего. Его руки связали за спиной, а на голову зачем-то нацепили мешок.
        — Сюда идитя!  — сказал капитан в рясе, пройдя половину пути.  — Без оружия!
        — Только без глупостей!  — предупредил я и, оставив дробовик, пошёл навстречу.
        — Вот он!  — старик улыбнулся, обнажив все свои три гнилых зуба.  — Забирайте и идите! Идите!
        Сопровождающие толкнули Ионо мне под ноги, тот упал на колени и застонал.
        — Ну вот. «Выдачи нет, выдачи нет»,  — передразнил я, с нескрываемым удовольствием наблюдая за тем, как перекосило от злости лицо сектанта.  — Сейчас я заберу его — и мы с отрядом пойдём на выход. Делать подлянки и стрелять в спину не советую: это может плохо кончиться.
        — Да не будем, не будем!  — запричитал старейшина.  — Только железо отключи. Не по-христьянски это.
        — А стрелять первыми, значит, по-христьянски?  — я угрюмо взглянул на старика.
        — А стрелять — по-христьянски!  — уверенно повторил мои слова священник.  — Сами живёте без бога и другим не даёте, черти краснопузые! Давай уже! Забирай этого… Хакера!  — последнее слово он произнёс как ругательство.
        Я помог Ионо подняться на ноги и снял мешок для того, чтоб посмотреть на его рожу. А ну как старик меня обмануть решил?
        Да, это был он. Хенрикас Ионо — белобрысый тридцатилетний мужик с арийскими чертами лица и голубыми глазами, которые смотрели с холодной ненавистью и презрением.
        — Лабвакар,  — оскалился я.
        — Это по-латышски!  — вскинул голову хакер.
        — А мне плевать,  — я передал по рации, что мы готовы выступать.
        Отряд выстроился для прикрытия тыла. На обратном пути мы забрали сапёра, санитара, двух раненых и одного «двухсотого».
        Бойцы взвалили на себя товарищей, которые из-за наркотика тихонько пели песни и хихикали, а командир без слов взял на руки тело погибшего. Нас никто не преследовал, и тишина туннеля нарушалась лишь воркованием накачанных наркотиками бойцов да ручейком, который уже не воспринимался на слух.
        Люди старались не смотреть на погибшего, но я знал, что это лишь до окончания операции. Когда они доберутся до базы, закончат дежурство и вновь станут обычными людьми, чувство потери навалится, как груда металла, упавшая с небес. Друзей терять всегда тяжело, а в таких отрядах служили только друзья.
        Командир внезапно остановился и повернулся к сапёру, когда мы отошли метров на пятьсот:
        — Как там? Не пора?
        — Да, наверное, пора,  — пожал плечами сапёр после двухсекундного раздумья, и земля содрогнулась. Старые туннели встряхнуло, чугун застонал и заскрипел, а бетонная крошка посыпалась нам на головы. Отряд обдало волной горячего воздуха и пыли, от которых я инстинктивно закрылся рукой. Несколько раз громко чихнув, я протёр глаза, сняв предварительно перчатки — чёртова пыль!
        — Ну, вот и всё,  — жёстко резюмировал командир, оглянувшись на завал. И повторил уже тише, словно для мертвеца у него на плече.  — Мы отомстили.
        А я покосился на Ионо и подумал, что лучше б ему оказаться тем самым хакером, которого мы ищем. В противном случае вина за смерть офицера «Альфы» целиком ляжет на меня.



        8

        — Куда его?  — спросил, оторвавшись от старомодной бумажной книги, молодой и щеголеватый дежурный офицер. Он уставился на Ионо, которому вкатили конскую дозу снотворного и немножко прооперировали. Два санитара везли хакера на каталке следом за мной.
        — В «Бункер».
        — Распишитесь!  — отчеканил лейтенант и кивнул на стойку. Там, рядом с новенькой офицерской фуражкой с красным околышем и звёздочкой, лежала заляпанная предыдущими прикосновениями считывающая пластинка. Я с некоторой брезгливостью приложил к ней большой палец и дождался, пока загорится зелёная лампочка.
        — Проходите! Камера номер три!  — дежурный снова углубился в чтение устава и более не обращал на нас внимания.
        «Явно чей-то знакомый или сынок»,  — подумал я. Крепкий, молодой, здоровый, с зализанными воском волосами и отвратительно упитанный. При виде него во мне проснулся праведный гнев, из-за которого приходили на ум слова, которыми любили бросаться при виде несправедливости уцелевшие фронтовики: «В окопы бы тебя, сукиного сына!»
        «Бункер» представлял собой тесную допросную камеру, обшитую стальными листами двадцатисантиметровой толщины. Ничего лишнего: только два прикрученных к полу стула, стол следователя и убранные за грязное бронестекло лампы под высоким потолком. Никакой связи с внешним миром: полный информационный вакуум.
        У входа санитары расстегнули ремни, удерживавшие Ионо на каталке, и с кряхтением занесли этого недоделанного арийца в допросную. Они пообещали, что сейчас введут препарат — и через десять-пятнадцать минут клиент будет готов к разговору, на что я попросил их особо не торопиться и ушёл пить кофе.
        Спать хотелось ужасно: ночь выдалась бурная — и мой несчастный организм, стоило ему оказаться в тепле и спокойствии, тут же настойчиво потребовал пойти и отключиться минут на шестьсот. Первые пять минут я провёл возле кофемашины, которая хрипела, трещала, тряслась и стонала, как будто не кофе варила, а собирала на конвейере танки.
        Синтетическое пойло оказалось ожидаемо мерзким. Его не спасал даже искусственный молочный порошок — на языке постоянно чувствовался привкус соды. Не знаю, из-за чего он там появлялся и какие реакции происходили в моём организме после попадания этих ядохимикатов внутрь, но напиток чертовски бодрил.
        «Интересно, где его производят?»  — подумал я и, взяв полупустую упаковку со странными рыжими кристаллами, похожими на сахар, прочёл: «Брянский Завод Консервации и Минеральных Удобрений». Это многое объяснило.
        В голову настойчиво лезла дурацкая картинка, где на бескрайних кофейных плантациях Брянщины вкалывали измождённые негры, а какой-нибудь злобный помещик, словно сошедший со страниц поэмы Некрасова, в это же время тащил к себе в барский дом для угнетения чёрных девок в сарафанах и кокошниках. Красота.
        «А ведь забавно получается»,  — поглядел я на бурую вязкую жижу. Я никогда не пробовал в этой жизни настоящего довоенного кофе. Может, он на самом деле совсем другой. Может, этот кофе намного лучше. Может, память моя, на самом деле, вся целиком создана и срежиссирована тут, как говорится, «в кровавых застенках КГБ». Впрочем, нет, о таком лучше не думать. Недосып рождает в голове странные мысли и ассоциации.
        Когда я вернулся и захлопнул за собой тяжёлую стальную дверь, Ионо уже пришёл в себя и сидел, прикованный к стулу несколькими парами усиленных наручников, больше похожих на древние кандалы. Синяя роба лишь усиливала классический образ киношного каторжника, не хватало лишь чугунного шара на цепи.
        — Поговорим,  — я поставил два стаканчика с кофе на стол.
        — Вы принесли мне кофе?  — удивился хакер.
        — Размечтался,  — оскалился я. Разговор предстоял очень долгий, и мне не хотелось бегать по Лубянке туда-сюда в поисках допинга.
        — Что вы со мной сделали?  — спросил Ионо, косясь на свои руки.
        — Обезопасили,  — я злорадно ухмыльнулся.  — Так! Давай определимся сразу. Сотрудников у нас мало, должность хорошего полицейского постоянно вакантна, поэтому с тобой будет говорить только плохой.
        — Итак,  — я спроецировал голограмму с загруженным личным делом Ионо и начал пролистывать материалы,  — тебя разыскивали за взлом базы продовольственных карточек, махинации с талонами на бензин и мебель, а также — ай-яй-яй — с очередями на квартиры и машины.
        — Доказательства?  — изогнул бровь Ионо.
        Настал черёд удивляться мне.
        — А с каких пор нам нужны доказательства? И не перебивай, будь добр, я не хочу переходить сразу к части, где тебя избивают в кровь… Так вот, кроме всего сказанного, в твоих золотых руках и остальной тушке мы нашли множество самодельного «железа»: от запрещённых передатчиков до оружия. Но это всё,  — я немного театральным жестом «схлопнул» голограммы,  — полная фигня в сравнении с главным, дорогой товарищ. На этот раз ты влип по-крупному. Я готов выслушать, как ты организовал убийство двух депутатов.
        Каменное бесстрастное лицо Ионо на миг вытянулось, но он быстро водворил на место прежнюю постную рожу. Я включил в левом глазу тепловидение, чтобы увидеть, когда он соврёт и прищучить.
        — Я жду,  — напомнил я о своём существовании через полминуты напряжённого молчания. Хакер сверлил меня взглядом.
        От него очень плохо пахло: сказывалась жизнь в метро, а из-под не до конца застёгнутой робы виднелись уродливые металлические разъёмы с проводами.
        Похоже, этот засранец очень ценил свою морду: все аугментации были скрыты под одеждой.
        — Я не убивал их,  — осторожно заявил Ионо. Видимо, опасался, что это была ловушка.
        — Верно,  — кивнул я, ухмыляясь.  — Ты — нет. Понимаешь, о чём я?
        — Нет!  — ответил хакер намного увереннее, а я едва не расплылся в торжествующей улыбке. Вот он. Попался. Его нос, щёки и подмышки немного нагрелись. Этого не случилось бы, говори он правду.
        Я отпил немного из стаканчика. Хотел посмаковать, но понял, что это была дурацкая затея.
        — Ты врёшь мне,  — спокойно сказал я, грозя хакеру пальцем.  — И если не хочешь, чтобы я перешёл к форсированным методам допроса, советую начать говорить. Чем меньше ты отнимешь у меня времени, тем больше у меня будет желания походатайствовать за тебя перед судьями.
        — Так ты хочешь повесить на меня тех двоих и выбить признание?  — кривая усмешка прорезалась на бледном высокомерном лице.  — Тогда действуй, чего ты ждёшь? И о каком ходатайстве вообще может идти речь, о замене расстрела в голову расстрелом в сердце или пожизненной урановой каторгой? Хрен тебе, а не признание.
        Недурно, даже очень.
        — Допустим. Но если я неправ и ты невиновен, то попробуй доказать мне это.
        — Что-о?  — удивился Ионо.  — Это ты меня выдернул и плетёшь какую-то чушь про депутатов, о которых я и слыхом не слыхивал. Вот ты и доказывай.
        Врёт, сукин сын. Совершенно точно врёт. От рассинхронизации зрения немного кружилась голова, но я отчётливо видел честнейшее лицо с печатью лжеца — специфическим красно-синим тепловым рисунком, похожим на тест Роршаха.
        — Ты забыл, что находишься немножечко в КГБ,  — усмехнулся я.  — И тут презумпция невиновности не работает. Что ж, если хочешь, чтобы мы ничего не доказывали, давай поступим проще: я звоню в ОБХС, оттуда приезжают ребятки и после «птицы-тройки» тебя расстреливают. На всё про всё — пять дней. Правосудие, как обычно, будет скорым и безжалостным, а ОБХС-ники мне даже коньяк поставят. У них-то давно на тебя зуб.
        — Чего ты хочешь от меня, я не могу понять?!  — ощерился хакер.  — Не знаю я ничего ни про каких депутатов. Поймал — и ладно. Отправляй к ОБХС и пей свой коньяк, только голову не морочь!
        — Врёшь!  — прикрикнул я.  — Не думай, что я не вижу! Вся твоя электроника деактивирована, ты больше не можешь контролировать себя, как раньше! Не зли меня! В твоих интересах доказать, что я неправ. Если не ты — то кто?
        — Я. Ничего. Не знаю.
        Со вздохом сожаления я засучил рукава и неторопливо, наслаждаясь моментом, зашёл за спину подозреваемого. Тот делал вид, что мои маневры его не пугают, но обмануть не мог: участившийся пульс и мелкие капельки пота говорили сами за себя.
        — Что может сделать мощный шокер с твоим «железом»? Оно рассчитано на перегрузку?
        Я поднёс костяшки кулака к металлической спинке стула и постучал. Ионо дёрнулся.
        — Ну?  — спросил я перед тем, как долбануть подозреваемого током.  — Последний шанс нам с тобой поговорить нормально.
        Хакер упрямо молчал. Напряжённый, приготовившийся к удару.
        — Как хочешь,  — я пожал плечами и хотел подать ток, но Ионо вскрикнул:
        — Стой! Стой-стой! Я всё скажу, ладно? Только давай без тока!
        Отступая назад, я чувствовал даже некое разочарование. Как будто у ребёнка конфету отняли.
        — Итак,  — я сел на своё место.  — Говори.
        Ионо пожевал губами.
        — Для начала… Я не убивал тех депутатов. И я вообще к этому делу никаким боком. Правда.
        Не врёт, чёрт его побери. Но нужно держать ухо востро.
        — Если я расскажу всё, что знаю, ты можешь гарантировать мне послабления?
        Я едва сдержал глупую шутку, вроде: «Тебя, я гляжу, и так послабило».
        — Смотря, что ты натворил и насколько можешь мне помочь. Учти, ты не спрячешься за хитрыми формулировками. Мне нужна конкретика.
        — Да-да, это понятно. А мне нужны гарантии.
        Ты глянь — ещё и торгуется, стервец.
        — Гарантии есть. Я смогу уговорить заменить тебе расстрел пожизненным. А принимая во внимание, что ты хороший специалист, никто не станет тебя гробить в шахте. Ты же работал в Каунасе на одном из филиалов «Электроники», верно? Ну вот и будешь кодить или паять в какой-нибудь шарашке. Всё зависит от информации. Дай мне что-нибудь.
        Ионо задумался на пару секунд.
        — Ладно, согласен. Я, правда, солгал сначала. Как-никак, с вашим братом лучше отрицать всё, вплоть до собственного существования, а то все свои висяки свалите.
        Я кивнул:
        — Продолжай,  — с другим подозреваемым можно было бы поиграть в справедливость, но Ионо был тёртым калачом и знал о методах Конторы не понаслышке.
        — Я слышал про убийство депутатов. И кое-что ещё. Понимаю, что сказанное будет выглядеть как бред, но об этом вся Сеть шумит.
        — Вся Сеть?  — я скептически приподнял бровь.  — Что-то я нигде ничего не слышал.
        Ионо усмехнулся:
        — Я говорю не о вашей Сети, а про Айсберг. Ты должен был слышать о нём.
        О, да. Я слышал. Ещё как слышал. По слухам, последнее место в мире, где обитала настоящая свобода и анонимность. Это была не официальная сеть Союза, созданная для регулирования плановой экономики и предназначенная для передачи информации между серверами министерств, а нечто другое, похожее на старый добрый Интернет, только доступный лишь единицам. Там, разумеется, работали наши сотрудники, но они, в основном, просто собирали информацию, так как поймать кого-либо, умеющего шифроваться, было очень непросто.
        — Да, слышал,  — подтвердил я.  — И что же там говорят?
        — Какое-то время назад пропал один из наших. Его ники: Унгерн, Чёрный барон и, реже, Тевтонец. Перед исчезновением он говорил, что познакомился с каким-то крутым специалистом, который обещал его многому научить. Таких, мол, никогда не встречал, очень умный мужик. Чтоб ты понимал, гражданин начальник, Унгерн сам был одним из лучших, хвалил кого-то очень редко, и потому такая характеристика из его уст очень впечатляла. С тех пор пропало ещё несколько спецов. И кто-то, я не знаю кто, сделал практически невозможное: сумел хакнуть базу БАМ-а.
        — БАМ-а? Того самого?
        — Не того, который железная дорога, а того, который крупнейший в Айсберге магазин запрещённых штуковин. База была децентрализована и запрятана глубже некуда. Несколько десятков мелких серверов по всему Союзу, сотни физических носителей, специально написанные протоколы шифрования, ключи у разных людей, прокси чуть ли не через сотые руки,  — и кто-то всё это расковырял за пару дней.
        Увлекательно рассказывает, сукин сын. И не врёт.
        — Мы прозвали его Разум. Пытались пообщаться, но он груб и неразговорчив. Кроме того, выйти на него очень сложно. Я знаю, почему Контора ищет хакеров: слухами земля полнится. Депутатов убили чужими руками, взяли людей под контроль через боевые имплантаты. Кроме него, никто не сможет это сделать.
        Я всматривался в лицо Ионо, стараясь найти хоть малейшие признаки лжи,  — и не находил.
        — Хорошо. Давай только уточним некоторые детали…
        Я гонял хакера по его показаниям, задавал уточняющие вопросы, пытался подловить на несоответствии или лжи, иногда кричал и угрожал, пару раз всё-таки ударил его шокером, но это всё было бесполезно. Ионо не лгал.
        Когда я вызвал перед глазами часы, то обнаружил, что прошло очень уж много времени с момента начала допроса. В «бункере» воздух стал серым от табачного дыма, а к первой паре стаканчиков кофе прибавилось ещё две. Стол был перепачкан коричневыми мокрыми липкими пятнами, а Ионо окончательно измотан.
        — Ладно. Сейчас тебя отведут в камеру.
        — Мы же договорились?  — спросил хакер настороженно.
        — Да,  — соврал я.  — Я поговорю с твоей «тройкой». Можешь быть свободен. Работай хорошо — и, может быть, даже заслужишь амнистию.
        Покинув бункер, я направился к кофемашине. Поскольку я засыпал прямо на ходу, кофе хотелось колоть внутривенно. Рядом с ближайшим аппаратом уже кучковались ребята из отдела — такие же помятые.
        — Ну что?  — спросил наш альфа-самец Вадик, высокий, плечистый и курчавый.  — Сознался?
        — Не-а,  — я занял очередь к тарахтящей машине.
        — А чего так?  — удивился коллега.  — Мой, вон, сознался,  — оскалился он.
        — И мой тоже,  — поддакнул молодой человек, только недавно «воскрешённый» взамен утилизированного предшественника.
        — Как это так: у всех сознались, а у тебя — нет?  — хохотнул Вадик.  — Хочешь, я его… того?
        — Не, не надо,  — покачал я головой, устанавливая кружку под струю кофе.  — Я сам как-нибудь. Того.
        «Альгвазилы хреновы».
        — Ну, как знаешь.
        Кофе не принёс облегчения. Я прислонился к стене, закрыл глаза и простоял так несколько минут, пока не вздрогнул, поняв, что выключаюсь.
        Нельзя. Нельзя. Надо пойти к себе в кабинет, отрапортовать Палычу о зацепках и продолжить заниматься делом. Побегать по Москве, пострелять во всяких врагов народа — и сонливость сама уйдёт.
        Возле моего кабинета топтался незнакомый тип в серой милицейской шинели со сверкающими медными пуговицами. Я прошёл мимо, обратив на него внимания не больше, чем на предмет мебели.
        — Товарищ майор?  — окликнул меня «предмет мебели».
        Я обернулся и вспомнил, что где-то его видел.
        — Да?
        — Старший лейтенант Морозов,  — он стоял передо мной навытяжку и старался скрыть волнение.  — По вашему приказанию… К двенадцати часам.
        И тут я вспомнил. Вспомнил и расхохотался. Тот самый дерзкий старлей, которого я ещё в пятницу припугнул визитом ко мне, всё-таки заявился. И, судя по бледному виду, уже успел попрощаться с родными и представлял себя где-нибудь в Воркуте.
        Милиционер удивлённо смотрел на меня, не понимая, что вызвало такую реакцию. Я, должно быть, выглядел жутковато. Помятый, заросший щетиной, с кругами под глазами и хохочущий. Встретишь на тёмной улице — испугаешься.
        — Иди отсюда. И больше не дерзи взрослым дядям,  — отмахнулся я от старлея и вошёл внутрь.
        Уже почти опустив задницу в своё кресло, я увидел перед глазами иконку входящего звонка. Палыч.
        — Ко мне! Пулей!  — прошипел он и отключился. Загадочно… Я собрался и направился в начальственный кабинет, затаив нехорошее предчувствие. Однако будущее показало, что даже мои самые плохие прогнозы были безнадёжно оптимистичными.



        9

        В приёмной было пусто. Либо Палыч, психанув, прогнал и эту секретаршу, либо… В принципе, первое случалось достаточно часто: шеф был чертовски вспыльчив и требователен к подчинённым. Я часто слышал, как он кричал на очередную девушку: «Обезьяну в цирке в шахматы играть научили! А тут дура здоровая с десятого раза не может правильно кофе сварить!»
        Кофе Палыч любил пламенно и ошибок никому не прощал. Неудивительно: пил-то он не минеральные удобрения, а настоящий зерновой, доставаемый через десятые руки.
        Я потянул дверь на себя, вошёл в кабинет и понял, что всё пропало.
        Во-первых, воздух. Сквозь открытое настежь окно задувал холодный ветер, и от былой дымовой завесы не осталось и следа.
        Во-вторых, Палыч. Он был бледен, дёрган и замучен. Сидел за своим столом, обхватив голову, и обречённо смотрел на меня.
        И в-третьих, десяток вооружённых офицеров в тёмно-зелёной форме и фуражках. По бокам, впереди, за столом Палыча, у книжного шкафа. Едва я приоткрыл дверь, они сразу же взяли меня на мушку.
        — Проходите, не стесняйтесь!  — за столом для совещаний, повернувшись к двери и закинув ногу на ногу, развалился старик в длинном чёрном пальто. Седые усы и короткая армейская стрижка. Морщины выглядели так, словно были вырублены в коричневой выветренной скале. А глаза — стальные, выцветшие и пугающие, как у удава, собирающегося тебя загипнотизировать и сожрать.
        — Здрасьте,  — оскалился я.  — А что это вы тут делаете?
        Несмотря на то, что я вёл себя вызывающе, внутри как будто что-то оборвалось. Если пришли за Палычем, то и нам, его подчинённым, не уцелеть. Чистка ли это, служебное ли расследование,  — неважно, в любом случае это не сулило ничего хорошего.
        — Плюшками балуемся,  — скала треснула: оказывается, она умела улыбаться.  — Товарищ майор! Вы обвиняетесь в государственной измене, преступной халатности, шпионаже в пользу США и поддержке врагов народа!  — объявил мне старик.  — Наручники!
        Мир покачнулся, руки завели за спину, на запястьях защёлкнулись браслеты шоковых наручников. По голове словно стукнули пыльным мешком: сознание отключилось — и из деятельного майора КГБ я за пару мгновений превратился в апатичного неудачника. В голове вертелась лишь одна мысль: «Вот и за мной…»
        — Без глупостей, товарищ!  — предупредил грозный голос за спиной, и в ту же секунду меня, развернув, вытолкали из кабинета. Я сумел бросить прощальный взгляд на Палыча — губы белые, челюсти сжаты, в глазах отчаяние. А каменный старик, повернувшись, сказал/произнёс/выдал:
        — Следующего давай. Номер ноль-восемнадцать. Звони!
        Значит, и правда весь отдел…
        Меня вывели старым потайным ходом, которым практически не пользовались: узкий коридор, весь в пыли и паутине, но на бетонном полу отчётливо видны свежие следы сапог — видно, кого-то уже вели.
        Поворот, ещё один, железная дверь со скрипучими петлями. В нос шибает какой-то медицинский запах, и я, подняв голову, обнаруживаю себя в просторной серой комнате, заполненной странными хромированными приборами, внушающими страх одним своим видом. Рядом с большим столом, над которым нависает лампа, похожая на шляпку поганки,  — три человека в белом. Здоровые, плечистые, в колпаках и стерильных повязках. На фартуках — красные брызги.
        Стоило мне их увидеть, как ноги напрочь отказались идти дальше.
        — Нет!  — шепчу я и пытаюсь попятиться, не обращая внимания на пистолетный ствол, уткнувшийся в затылок.  — Не надо!
        — Надо, Федя,  — хохотнул, подходя поближе, один из санитаров.  — Надо!
        Я закричал, едва не потеряв рассудок от паники. Рванулся, стукнул санитара лбом в лицо, услышав сочный хруст, и сразу же сознание помутилось — офицер заехал мне по макушке чем-то тяжёлым, после чего мне стало тепло и мягко.
        — Шокером его!  — орёт тот, кому я сломал нос. Он срывает маску, и из-под неё на пол, выложенный жёлтой потрескавшейся кафельной плиткой, капают чёрные капли.
        — Не надо!  — верещу я. Последний рывок. Удар током в районе запястий, запах горелой проводки. Падение.
        Лица, склонившиеся надо мной.
        Занавес.
        Тьма.
        Камера, в которой я очнулся, оказалась такой же, как и всё остальное в этом забытом всеми богами крыле: тёмная, пыльная и древняя. Я не удивился бы, если б внутри меня ждал скелет в истлевшей форме с красноармейскими ромбами в петлицах. Воняло туалетом и сыростью. На стене рядом с моей головой была нацарапана неумело замазанная краской цифра «1984». Интересно, что имел в виду автор надписи: роман Оруэлла или год, когда он сидел в этой камере? Кто теперь скажет?
        У меня не получилось запустить диагностику. Дополненная реальность тоже не работала. И связь. «Ожидаемо»,  — подумал я, прикоснувшись ладонью ко лбу и нащупав шершавый бинт. Ну конечно. Операция. Проводил ли её тот же доктор, которому я несколькими часами ранее сдал Ионо? Ирония судьбы. Я бы засмеялся, будь у меня ещё силы. После мысли о моём поведении у врачей стало стыдно: кричал, как ребёнок, у которого собираются брать кровь из пальца. Хотя… Чего теперь стыдиться? Да и разбитый нос — это даже повод для гордости. Я долго думал над тем, в чём провинился перед советской властью. Вспоминал.
        Вспоминал тот самый день в начале двадцать первого века, когда никто не знал, что скоро старому миру придёт конец. Наш отдел собрал у себя начальник и какие-то яйцеголовые предложили за деньги принять участие в научном эксперименте.
        Десять тысяч рублей и выходной за четыре часа личного времени, прохождение тестов, сдачу крови, рентген всего, чего только можно, и самое главное — долгое и унылое сиденье в какой-то штуке, напоминавшей мотоциклетный шлем. Один из учёных, похожий на Шурика из комедий Гайдая, задавал мне вопросы, в том числе и довольно странные. Иногда провоцировал на агрессию, иногда на смех и, в конце концов, сказал принять таблетку, после которой я на полчаса отключился.
        Собственно, это последнее, что я помню. Как потом оказалось, учёные собирали что-то вроде слепков наших личностей, которые значительно позже, уже после войны нашли другие учёные, советские…
        Нас клонировали, ДНК изменяли, усиливая физические данные и помогая телам приспособиться под кучу вживляемых железяк. Да, из-за повышенного износа срок жизни составлял лет двадцать пять, но это, опять же, плюс для Конторы. Никакого карьерного роста, начальники из числа настоящих людей будут оставаться на своих местах практически вечно. Шанс, что кто-то взбунтуется и захочет сделать бяку, минимален: кто в здравом уме попрёт против того, кто имеет над тобой полную власть? Да и проштрафившегося клона-репликанта можно утилизировать безо всяких проволочек — формально мы даже не люди. И Контора этим пользовалась, регулярно устраивая чистки сотрудников, которые были слишком стары или слишком сильно возненавидели Союз для того, чтобы продолжать на него работать. А потом создавали его точную копию — и всё начиналось сначала.
        К счастью или несчастью, оборудование, позволявшее делать подобную съёмку сознания, было утеряно. Над его восстановлением работали и добились определённых успехов, но полноценных слепков создать всё ещё не могли, так что души тех, кто погиб давным-давно, никак не могли оставить в покое, воскрешая снова и снова. Такая вот реинкарнация. Бесконечный ад.
        Мы, безусловно, были нужны Союзу. Получившие образование до войны, с колоссальным опытом, эрудированные, сильные — не чета всяким голодранцам из радиоактивных лесов. А ещё мы были чрезвычайно удобными.
        Идеальные расходники. Дрова для печи, в которой сгорят все враги народа.
        От размышлений заболела голова, и захотелось спать, чем я сразу же воспользовался. При жизни не выспался, так хоть перед смертью… Но дверь вновь заскрипела, и пара офицеров поволокла моё апатичное туловище по коридорам. Они втолкнули меня в тесную, душную и узкую, как пенал, комнатёнку без окон. Внутри сидели три человека, во главе — уже памятный мне старик из камня: в этот раз в генеральской форме. По бокам расположились невзрачные подполковники.
        — Товарищ майор!  — отчеканил старик.  — Суд рассмотрел ваше дело и счёл доказательства обвинения убедительными! За государственную измену, преступную халатность, шпионаж в пользу США и поддержку врагов народа вы приговариваетесь к расстрелу. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Срок исполнения — завтра утром. Ваше последнее слово?
        — Отсосите мой…
        Удар прикладом по голове: пол стремительно вырос перед глазами и стукнул по лицу, но я захохотал, несмотря на то, что было очень больно — кажется, задели операционную рану.
        Меня подняли и оттащили обратно. Вскоре стало ясно, что догадка насчёт раны верна: стоило вновь улечься на жёсткую койку, как с затылка потекло, собираясь в лужу, что-то тёплое и липкое. Отлично, просто отлично. Скончаться не от пули, а вот так — сдохнуть самостоятельно из-за раны — это будет верх неудачливости. Я даже не успею сделать одну из тех забавных штук, которые запланировал на время расстрела. Например, скомандовать «Огонь», как какой-то мексиканский революционер. Или отпустить чрезвычайно едкую шутку. Нельзя, нельзя так уходить, надо держаться…
        Держаться, что бы ни случилось.
        Боль в голове нарастала. В мозгу пульсировал огненный шар, с каждым биением сердца становившийся всё горячей. Сначала я скрипел зубами и ворочался, потом стонал, мечась в бреду и размазывая волосами натёкшую кровь, пока, в конце концов, приступ, показавшийся бесконечным, не скрутил мою несчастную тушку винтом. Я не видел ничего, кроме вспышки сверхновой, что захватила всё сознание и уничтожила личность. И на удивление, после этого последнего захода, боль отступила. Я бессильно обмяк на досках и зарыдал: от внезапно пришедшей эйфории, порождённой отсутствием страданий.
        — Эй!
        Голос раздался совсем близко. Я открыл глаза и обвёл замутнённым взглядом камеру. В ней ожидаемо никого не оказалось.
        — Эй, майор. Ау-у!
        Ну всё. Глюки. Сперва резкое прекращение болей, потом это. Я много читал о том, как к безнадёжно больным в последние минуты возвращалось сознание. А значит, это конец. Я утёр сопли и мужественно приготовился умирать.
        — Майор! Ответь, чёрт бы тебя побрал.
        Голос был молодым и явно незнакомым. Так вот ты какая, шизофрения. Я засмеялся.
        — Чего ржёшь? Ответь! Ты меня слышишь?
        — Слышу-слышу,  — скопировал я интонации зайца из «Ну, погоди».
        — Отлично. Ты хочешь выбраться?
        — Да,  — нервно хохотнул я.  — Конечно.
        — Тогда слушай внимательно!
        Я, как ошпаренный, подскочил на койке, несмотря на то, что это вызвало очередной спазм. Это не галлюцинация. Перед глазами мигал, время от времени угасая, значок входящего подключения. Связь работала.
        — Не может быть…  — ошарашенно пробубнил я. Может, это тоже сумасшествие?
        — Ты меня слушаешь?!  — раздражённо спросил голос.
        — Да,  — уверенно кивнул я, быстро сориентировавшись и решив, что лучше уж такое сумасшествие, чем апатия и потеря воли к сопротивлению.  — Я слушаю.



        10

        — Расклад простой,  — вещал голос в моей голове.  — Завтра утром тебя расстреляют. Но её величество Фортуна тебе сегодня улыбнулась во все шестьдесят четыре зуба и послала меня.
        — Так. Стоп,  — нужно было узнать хоть что-то о нежданном спасителе.  — Как ты включил связь?
        — Ну, технически говоря, я её не включал. У тебя в голове есть приёмник, пусть и неактивный, а это значит… М-м-м…  — неопределённо сказал голос.  — Ты же из двадцатого века, да?
        — Почти,  — погрешность была невелика.
        — Телефоны. Карманные коммуникаторы или как их там? Даже после отключения они оставались видны в сети для специальных устройств. Если сравнивать, то ты — телефон, а я — такое устройство. Остальное — дело досконального знания матчасти плюс небольшое количество магии.
        — Магии?  — кажется, я всё-таки сходил с ума.
        — Если я начну тебе объяснять, ты точно решишь, что двинулся, и ляжешь на койку умирать. Да и не нужно тебе ничего знать. Если примешь мои условия, сам увидишь, как всё происходит.
        — И каковы условия?  — я старательно отгонял ощущение, что говорю с серой стеной камеры.
        — Я тебя вытаскиваю, а ты взамен поработаешь на меня какое-то время. Извини уж, но мне нужен человек с твоими навыками. И железом. Даже, наверное, больше железом.
        — Звучит обидно,  — хмыкнул я.
        — Ты можешь оставить всё как есть и пожаловаться завтра расстрельной команде,  — я живо представил, как говорящий пожимает плечами.  — Уверен, они поймут и поддержат.
        — Ладно, ладно,  — сказал я, чувствуя себя так, словно только что подписал кровью потрёпанный пергамент с текстом на латыни.  — Чёрт с тобой. Что нужно делать?
        — Ну, для начала приляг поудобнее. У тебя подушка есть?  — зачем-то поинтересовался голос.
        — Ага. А ещё пуховая перина, телевизор и минибар.
        — Ты мне уже нравишься,  — хохотнул спаситель.  — Тогда зажми зубами кусок одежды потолще и ложись.
        — Зачем?
        — Затем, что я не хочу отвечать на кучу глупых вопросов,  — раздражённо сказал голос.  — Считай это первым заданием.
        Чувствуя себя полным идиотом, я взял пальто, валявшееся на полу, лёг на нары и закусил рукав. Шерсть колола и щекотала язык.
        — Готов?
        Я издал некий звук, похожий на «ага».
        — Поехали.
        Боль. Невообразимая и настолько всеобъемлющая, что в первые мгновения я перестал осознавать себя от шока. Она не была чем-то отдельным и враждебным — наоборот, слилась с сознанием настолько, что моё «я» просто растворилось и стало с ней единым целым. Потом, когда ощущения притупились, мы вновь раскололись, но я всё равно словно плавал в раскалённом добела море, не видя ничего, кроме яркого света перед глазами.
        — Жив?  — всё закончилось так же резко, как и началось.
        С неудовольствием я обнаружил, что мой рот полон шерсти, а сведённая судорогой челюсть болит.
        — Да,  — я тут же принялся отплёвываться, несмотря на то, что даже говорить было больно.
        — Фух!  — выдохнул с облегчением голос.  — Это радует. Фортуна тебе улыбнулась дважды. Надеюсь, дальше будет так же.
        — В каком смысле улыбнулась?  — прохрипел я, стараясь избавиться от волос во рту.
        — Ну, если между нами, то активация имплантатов могла запросто вскипятить тебе мозги. Я тут немного заддосил твой процессор, вызвал перегрев и плавку. Тот кусочек полимерного сверхпроводника, который удаляли хирурги, расплавился и снова спаялся. Хэппи-энд.
        — Охренеть,  — вымолвил я, наконец-то, более-менее очистив рот.  — И какие были шансы?
        — Пятьдесят на пятьдесят,  — уклончиво ответил голос.
        — В смысле, либо я поджарюсь, либо нет?  — усмехнулся я.
        — Именно. Ты догадливый, мы сработаемся. Кстати, тебя сегодня по голове не били?  — поинтересовался неведомый спаситель.
        — Били,  — кивнул я, прикоснувшись к макушке и нащупав бинты, успевшие покрыться застывшей коркой крови и волос.  — А что?
        — А-а. Тогда ясно, почему связь так легко заработала,  — непонятно отозвался спаситель.  — Итак. Предлагаю следующее: я буду следить за камерами видеонаблюдения и проведу тебя мимо постов, а ты уж постарайся не попасться никому на глаза.
        — Понял,  — я надел пальто, на рукаве которого ещё виднелись следы укуса.
        — Тогда вперёд!.. А, чёрт. Забыл. Сейчас.
        Включилась дополненная реальность, и перед глазами замелькали системные сообщения:


        «Центральный процессор активен.
        Загрузка…
        Добро пожаловать, товарищ Майор!
        Система мускулатуры и скелета «Поддубный»  — активна.
        Система ускоренной передачи нервных импульсов «Эхо»  — активна
        Система зрения и наведения «Алмаз»  — активна…»

        Железки оживали одна за другой, отчего всё тело зудело и вибрировало — побочный эффект от перезагрузки нервной системы.
        Мышцы наливались силой, осанка выпрямлялась, а видимые предметы кажутся чётче и ярче. Перед глазами пробежали краткий моральный кодекс строителя коммунизма и несколько лозунгов, среди которых снова оказался некогда позабавивший меня «Развивайте свиноводство». Похоже, с ним были реальные проблемы.


        «Калибровка завершена. Все системы активны. Удачного использования, товарищ майор!»

        — На выход, с вещами!  — скомандовал голос, и я, чувствуя огромное удовольствие, саданул кулаком в стальную дверь.
        Первый удар деформировал её, а второй снёс к чёртовой матери с петель и отбросил к стене коридора. Я взглянул на окровавленные костяшки пальцев и понял, что во время активации инстинктивно выключил болевые ощущения.
        — Повоюем,  — с кривой ухмылкой я вышел в пыльный тёмный коридор.
        — Налево,  — приказал проводник, но я сделал несколько шагов вправо и, остановившись возле соседней камеры, примерился и её открыть.  — Эй! Какого хрена ты делаешь?
        — Собираюсь освободить остальных,  — я нанёс железяке могучий удар.
        — Мы так не договаривались! Ты сбрендил?! Отойди! Одно дело вывести одного, а другое — весь ваш отдел! Ты даже не знаешь, где они сидят!
        — Я. Освобожу. Своих!  — отчеканил я.  — Точка.
        — Кажется, ты не понял,  — лёгкий разряд тока заставил меня вскрикнуть.  — Никого ты освобождать не будешь — сам бы вышел. Ты всё ещё в центре Лубянки, не забывай. Поэтому давай без лишнего геройства. Коллективизм — это, конечно, похвально, но сейчас, пожалуйста, больше думай о собственной шкуре.
        — Ну ты и сволочь,  — процедил я.
        — Ага, а ты весь из себя белый и пушистый майор КГБ. Налево!
        Я дошёл до конца пустого коридора и увидел дверь, за которой обрывались следы офицерских сапог.
        — Та-ак,  — сказал голос.  — Жди команды. А когда дождёшься, открывай осторо-о-ожно и без скрипа… Пошёл!
        По ту сторону располагалась пустая приёмная.
        Мебель у стен, картонные коробки с вещами, на деревянных панелях стен светлые квадраты — там раньше висели картины. На полу валялись документы с печатями и резолюциями, а ближе к выходу, спиной ко мне два офицера в зелёной форме и фуражках рассматривали внезапно оживший принтер. Я находился от них буквально в нескольких шагах.
        — Шокер!  — раздалась команда и я, не задумываясь, подчинился, бесшумно метнувшись вперёд и обеими руками достав офицеров — правого в шею, левого в спину под лопаткой. Сверкнули разряды, затрещало электричество — и люди в мундирах бесшумно повалились на ковёр рядом с растоптанными бумагами.
        — Возьми оружие, пригодится.
        Это был самый бесполезный совет, поскольку я опередил голос и уже вытащил из скрипящих кожаных кобур два «ТТ-Н». Неплохие машинки, но, как по мне, слишком тяжёлые, и отдача чересчур большая. Я предпочитал «Стечкина», но старый Фёдорыч с его безграничным арсеналом теперь был по другую сторону баррикад, так что выбирать не приходилось.
        — Как выйдешь, направо! Стой, не выскакивай!  — я застыл за углом и, присев, выглянул наружу. Там стояли ещё два сотрудника — на этот раз в штатском.
        — Отвлекаю…
        Один из сотрудников прикоснулся пальцем к уху.
        — Да. Понял. Пошли!  — повернувшись, сказал он второму.  — Срочно в триста тридцатый кабинет!
        Голос дал дальнейшие указания:
        — Дождись, пока они уйдут, и давай дальше.
        Неизвестный спаситель вёл меня по коридорам, переходам и лестницам Лубянки с ювелирной точностью. Я то спускался на несколько этажей вниз, то поднимался чуть ли не на крышу. Иногда требовалось поворачивать и двигаться в обратном направлении. Встречавшихся мне на пути сотрудников Конторы неизвестный спаситель отвлекал, давая возможность их обойти или проскользнуть мимо незамеченным. Я ползал на животе и четвереньках, крался, прятался за углами и прислушивался, но с каждым шагом и каждым удачным маневром нервничал всё больше, поскольку чувствовал, что вечно такое везение продолжаться не может. Рано или поздно меня обнаружат, даже несмотря на кажущегося всесильным помощника. Что делать в этом случае, я не знал и старался пока не задумываться. Смогу ли я выстрелить в бывших товарищей по оружию? Смогу, конечно, всё-таки я не нервная институтка, но это будет непростое решение. По крайней мере, в первый раз.
        Всё дальше и дальше по коридорам. Тёмные необжитые и светлые, широкие, с паркетом, ковровыми дорожками, портретами в рамах и цветами в кадках.
        Лёгкость, с которой я обходил патрули и служащих, не могла меня обмануть — самая трудная часть ждала впереди. Плутать по зданию можно было сколько угодно, но в любом случае придётся выходить. И тут точно возникнут проблемы.
        — Что дальше?  — спросил я, останавливаясь у двустворчатых железных дверей с небольшими круглыми окошками-иллюминаторами.
        — А что, это не очевидно? Вперёд, разумеется. Если не будешь слоном, всё обойдётся. Угонишь машину и поедешь, и помчишься…  — последние слова мой ангел-хранитель произнёс нараспев.
        — Смешно. Очень.
        — Лучше не веселись, а приготовь оружие. А, и можешь эдак пафосно повести плечами и размять шею. Я сейчас наблюдаю за тобой со спины, и это здорово походит на кадр из какого-нибудь фильма.
        Я наклонил голову налево, хрустнув позвонками.
        — Шика-арно,  — протянул голос.  — Их там всего трое. Два оперативника и какой-то сраный клерк.
        Не «всего», а «целых два оперативника». Хреново.
        Я осторожно толкнул дверь и, не распахивая до конца, просочился внутрь. Воздух на парковке пропах бензиновым выхлопом. Пространство было по-советски колоссальным: размеченное белыми линиями бетонное поле с колоннами, выкрашенными облупившейся оранжевой краской, уходило вдаль, насколько хватало взгляда. Немногочисленные в это время суток машины стояли на пронумерованных местах: каплевидные «Жигули» соседствовали с угловатыми «Москвичами», словно собранными из конструктора, и хищными чёрными «волгами» с длинным капотом.
        Негромкие голоса звучали совсем рядом — за колонной и служебной «волгой».
        — Кто там?  — шёпотом спросил я у своего ангела-хранителя.
        — Опера. Осторожненько…
        Я подкрался к оказавшимся поблизости тёмно-зелёным гражданским «жигулям».
        — Разблокируй и заведи!  — сказал я хакеру и, аккуратно выглянув, рассмотрел моих будущих противников.
        Лица незнакомые, видимо, из другого отдела. Я застал момент, когда старый и опытный сотрудник, чем-то похожий на меня, втолковывал новичку тонкости работы:
        — Не суйся. Никогда не суйся вперёд. Твоя цель — не погибнуть за Родину. Пусть за тебя погибнет кто-то другой, а ты выполнишь задачу. Родине от твоего трупа толку мало. Так что не горя…
        — Вы что тут делаете, товарищ?!  — возмущённый окрик за спиной произвёл эффект, сравнимый с нырянием в ледяную прорубь.
        Позади меня стоял низенький лысый человечек в костюме мышиного цвета. Крупный нос, портфель в руках, на брюках в районе икр капли рыжей грязи — я успел в деталях осмотреть служащего за те мельчайшие доли секунды, пока, метнувшись с низкого старта, летел по воздуху, чтобы приложить его шоковыми костяшками в грудь, словно дефибриллятором.
        Вспышка, вопль, тело оседает мешком. Я рухнул на него, перекатился на бетон и, не теряя времени, постарался на полусогнутых покинуть поле боя, но уже понял, что безнадёжно опоздал: опера подозрительно затихли.
        — Стой, стреляю!  — молодой звонкий голос прорезал тишину стоянки и понёсся вдаль, ударяясь эхом о колонны.
        Запаниковав, я нырнул «рыбкой» вперёд и больно приземлился на пол. Громкий хлопок заставил меня вздрогнуть и засучить ногами в попытке полностью скрыться за колонной. К счастью, оперативник замешкался на долю секунды: пуля выбила над моей головой кусок бетона размером с кулак, сверху посыпалась пыль и каменная крошка.
        — Не предупреждай, щенок! Стреляй сразу!
        Ожил голос в голове:
        — Прости, я не видел его. Эй!  — вскрикнул он.  — Тебя обходят! Старик слева!
        — Тревога! Тревога!  — я слышу, как опытный опер докладывает на центральный пост.
        Скоро тут будет жарко. Сесть в машину? Не выйдет. Прострелят покрышки, а без них я далеко не уеду.
        — Давай!  — командует невидимый оперативник, и тут же над моей макушкой начинают жужжать и свистеть пули. Выстрелы грохочут так, будто кто-то бьёт молотком по рельсу. Меня давят огнём, не дают поднять головы — я понимаю это, но ничего не могу сделать и из-за этого впадаю в отчаяние, рискуя совершить глупость. Адреналин активирует боевой режим, и мир вокруг замедляется — облачка серой бетонной пыли медленно раздаются в стороны и столь же неторопливо оседают.
        — От тебя на три!  — очень медленно вопит голос в моей голове, и я отпрыгиваю в сторону, прямо в полёте разворачиваясь и стреляя по-македонски в жилистого светловолосого парня в чёрном пальто. Включается рассинхронизация зрения, сознание запускает дополнительный поток для обработки действий рук, и, как результат, оба ствола направлены точно в цель. Ухо обжигает резкая боль, а мои пистолеты с громким гавканьем выплёвывают тяжёлые пули, которые опрокидывают несчастного новичка на землю, разбрызгивая его мозги, внутренности и куски металла по грязному бетону. Вот тебе и сложное решение: хорошо, что в боевом режиме мысли почти отключаются. Я не вижу лица убитого и не думаю о последствиях, а помню лишь о том, кто остался за моей спиной.
        Имплантаты у сотрудников одинаковы, поэтому сейчас мы в равных условиях — и всё решит опыт, как в старые добрые времена. Словно комета, я лечу сквозь облако бетонных осколков. Голос предупреждает «Сзади!», и я, ещё не видя, что меня ждёт, заношу руки за голову и яростно жму на спуск.
        Воняет порохом, отдача бьёт по запястьям, клацает затвор. Едва чёрная фигура появляется в поле зрения — в самом уголке глаза — как я мгновенно делаю поправку, и последние патроны уходят точно по адресу. Силуэт старается увернуться и навести на меня оружие, но мои пули быстрее — и противник корчится, вздрагивает, падает… Мой коллега допустил ошибку — не учёл смену позиции и целился изначально не туда. Я бы не прокололся так глупо.
        После падения боевой режим выключился, и я выругался от боли в сбитых локтях и коленях. Под потолком загорелись красные аварийные лампы, на которые я испуганно вскинул голову.
        — Быстрее! Быстрее!  — поторопил меня хакер, но я и без того знал, что нужно спешить, в противном случае, меня загонят в угол и пристрелят как собаку.
        К чёрту жигули. Я подбежал к ближайшей «волге», расколотил рукоятью пистолета бронестекло (Ай! Больно!) и открыл дверь изнутри. Вырвав и выкинув ведро-навигатор, я в два удара сбил пластиковую панель, скрывавшую систему зажигания.
        Быстро найдя нужные провода, вытянул их, зачистил зубами и несколько раз безуспешно чиркнул один о другой. Бесполезно. Они жужжали, искрили, но без толку.
        — Давай!  — голос дрожит от напряжения.  — Дава-ай! Ну же!
        — Вообще-то я могу её взломать, дай мне пару ми…
        Чирк. Чирк. Бз-з!
        Двигатель зарычал, вызвав у меня радостный вопль.
        — Сами с усами!  — огрызнулся я и, схватившись за баранку, вдавил педаль газа до упора в пол.
        Машина с пробуксовкой, оставляя позади чёрные следы покрышек, рванулась вперёд. «Волга» чёрной стрелой мчалась мимо колонн и припаркованных машин. Показался стремительно приближающийся въезд, и я громко выругался — шлагбаум был опущен, а путь наружу уже преградили двумя чёрными машинами, за которыми прятались закованные в броню стрелки.
        А древние гермоворота — металлические чудовища, висевшие до этого недвижно десятилетиями,  — медленно опускались вниз.
        Разворачиваться и убегать? Чёрта с два! Чувствуя, как в крови бурлит бесшабашное веселье, вызванное близостью смерти, я и не подумал затормозить. Наоборот, не убирая ноги с педали, разгонялся до предела, направляя «Волгу» в небольшой просвет между машинами оцепления и пригибая голову. Жаль лишь, что не успел пристегнуться.
        Стрельба, звук разбитого стекла, мне за шиворот валятся мелкие колючие осколки. Лопается одна из шин, машина явно забирает левее, а я забористо матерюсь, предвкушая…
        Удар!
        Слева, справа и сверху слышен оглушительный скрежет металла. Меня царапает со всех сторон, из лёгких вышибает весь воздух, рёбра трещат, но я не убираю ногу с газа и жму, жму, жму как можно сильнее, стараясь выдавить из машины не сто, а все сто десять процентов. Нервы, как натянутые струны, я хрипло ору, помогая двигателю, стремлюсь вперёд, бьюсь грудью о руль — и добиваюсь-таки своего. Когда моя ласточка вырывается на свободу и ускоряется, меня охватывает ни с чем несравнимое ликование. Ворота позади.
        «Да! Да-а!»  — хочется смеяться и показывать оставшимся за спиной сотрудникам неприличные жесты.
        Двигатель натужно свистит, борта помяты, а седан превратился в кабриолет, но я сделал главное: въехал в широкий и ярко освещённый туннель, забиравший вправо-вверх. В конце него находится ещё один КПП, но он предназначен для обороны от вторжения извне, и проскочить его изнутри не составит никакого труда.
        А это значит, я выбрался.
        Или почти выбрался — это мне лишь предстояло узнать.



        11

        Бойцы из оцепления, разумеется, стреляли мне вслед, но слишком поздно — я уже свернул и скрылся из виду. Радость и яростное желание жить затопили сознание потоком гормонов. Туннель поднимался вверх по широкой спирали, один раз встретилась гражданская «Таврия», спускавшаяся на парковку, где её ожидал сюрприз в виде обозлённых гэбэшников. Водитель таращился на меня из-за прозрачных стёкол, а я скалился, как полный идиот.
        Последний виток остался позади, сразу за ним выезд: из полукруглой арки пробивался едва заметный свет раннего утра. Я снова нажал на газ, разгоняясь после петляния, и, разбив в щепки красно-белый пластиковый шлагбаум, вырвался на свободу. Нужно торопиться — Контора просто так меня не выпустит из своих лап, и погоня, скорее всего, уже в пути.
        Небо над Москвой светлело — начинался новый день. Покалеченная «волга» неслась по безлюдной утренней Москве, холодный воздух хлестал меня по лицу, а за спиной раздался звук, который я меньше всего хотел сейчас слышать,  — сирены. В зеркале появились три машины с синими мигалками на крышах, которые, выстроившись в ряд и перекрыв всю улицу, быстро меня нагоняли. «Чёрные воронки» Конторы неслись на всех парах, стремясь догнать бывшего сотрудника, отказавшегося спокойно занять своё место в крематории.
        — Куда теперь?  — крикнул я.
        — Эм-м-м…  — замешкался голос.  — Пока не знаю. Давай там, держись, я посмотрю, что можно сделать.
        Я выматерился и продолжил «давать», но искалеченная колымага с пробитым колесом никак не могла соперничать с загонщиками в скорости. Из окна средней машины высунулся человек, и в мой багажник, выбив сноп искр, угодила первая пуля.
        — Чёрт!  — я резко выкрутил руль влево, пытаясь увильнуть от огня, и чуть было не врезался в стоявшую на приколе жёлтую бочку с надписью «Квас».
        — До угла!  — ожил голос.  — Потом налево. Увидишь вывеску «Гастроном» на правой стороне — останавливайся и дуй в переулок.
        — И что там?  — я сжался на сиденье, искренне жалея, что не могу уменьшиться в размерах. Преследователи приближались, их выстрелы уже вовсю барабанили по корпусу машины. Лопнуло второе колесо — и несчастная «Волга» в маневренности сравнялась с чугунным утюгом.
        Домчавшись до нужного поворота, я снова выкрутил руль — и закричал. Мне навстречу летел оранжевый «москвич». Снова заскрежетало железо, но мы, к счастью, не столкнулись, а всего лишь потёрлись боками. Машины были на волоске от удара лоб в лоб, я чётко видел бледное, как полотно, лицо водителя, пронёсшееся на расстоянии вытянутой руки.
        Впрочем, всё, что ни делается,  — к лучшему. Это небольшое ДТП лишь помогло мне войти в поворот. Вывеску «Гастроном» я увидел сразу: на полутёмной утренней улице синие неоновые буквы горели, как взрыв сверхновой. Резко затормозив, отчего машину развернуло, я выскочил, не открывая дверей, и бросился в полутёмный переулок. Сзади завизжали тормоза, пуля раскрошила асфальт рядом — стреляли по ногам, чтобы не убить.
        Я изо всех сил нёсся по заваленной мусором подворотне, зажатой между стенами двух высотных домов. Под ботинками звенели бутылки, шуршал полиэтилен, скрипел пенопласт, влажно чавкали какие-то помои. Только вперёд! Не оглядываясь и чувствуя себя тараканом, бегущим по картонному лабиринту к наживке. Прямая подворотня идеально простреливалась, и потому, я, то и дело спотыкаясь о мусор, старался бежать зигзагами, чтобы между мной и преследователями оказалось как можно больше посторонних предметов.
        — В конце разрушенный венткиоск метро. Дырка в земле, короче. Прыгай туда!  — приказал Голос.
        — Сдурел?! Там же лететь…  — возмутился я, но спаситель не дал мне договорить.
        — Конечно-конечно. Если такой умный, можешь сам попытаться вырваться из оцепленного квартала!
        Я зарычал, увидев перед собой искомые руины. Дополненная реальность услужливо отметила, что вот тут, в обтянутых жёлтой лентой мрачных руинах с ржавой сеткой, находится глубокая дырка, ведущая в самый ад. Надо было решать сейчас. Выбор прост: переломать все кости и, возможно, умереть либо пробежать мимо и умереть уже точно, попав в цепкие лапы бывших коллег. Вся проблема была в инстинкте самосохранения, который умолял ни в коем случае не прыгать туда, где темно и страшно.
        Но я прыгнул.
        Разбежавшись как следует и чувствуя, как бешено колотится сердце, я направил себя в чёрный провал, как пилот-камикадзе свой самолёт во вражеский авианосец.
        — Ах ты ж грёбаный ты…  — громко заорал я в предвкушении приземления, и ахнулся вниз, в кромешную темноту.
        Я летел полторы секунды и приземлился прямо на спину — очень и очень больно. Но радоваться рано: это был ещё не конец истории. Огромная вентиляционная шахта уходила вниз под крутым уклоном, и я, словно гиря, сброшенная в мусоропровод, ехал, собирая позвоночником все мельчайшие неровности металла, старые ветки и прочий хлам, нанесённый за десятилетия.
        Я корчился и матерился, перед глазами мигали целые гирлянды индикаторов опасности, а список сообщений о повреждениях перевалил за сотню, когда я, наконец, проломив очередное хлипкое препятствие, вылетел в чёрную пустоту, шмякнулся на что-то твёрдое и холодное и потерял сознание.
        В забытьи было хорошо и спокойно. Я валялся без сознания, но в то же время осознавал какие-то вещи, словно продолжал видеть и слышать. Это было очень похоже на позднее субботнее утро, когда сон уже некрепок, но вставать ещё не хочется. Рядом раздавались какие-то голоса, но они вполне могли мне почудиться: это было бы совсем неудивительно, если учесть все испытания, выпавшие на долю моей многострадальной головы.
        Первым, что я ощутил, стал холод.
        От него сводило конечности — и, стоило лишь пошевелиться, как мышцы тут же отзывались мерзкой тягучей болью. Ноги, руки, шея,  — ныло и стонало всё тело, поэтому пришлось потратить некоторое время, сидя в темноте и разминая ставшие чужими мышцы сквозь одежду. Затем я включил ночное видение, поднялся на ноги и немного попрыгал.
        ПНВ не помог, а тепловидение барахлило: я не видел ничего, кроме выщербленных кое-где каменных плит, на которых стоял, но эхо подсказывало, что помещение очень большое. А когда в дополнение к эху запоздало включилась логика, я понял, что не мог оказаться нигде, кроме как в метро.
        Позади темнел какой-то провал, и я заметил, присмотревшись, что там стоит вода, подёрнутая плёнкой тины. Из неё торчали всякие коряги и металлическая арматура, на поверхности плавал хлам неопределённой формы. Этот водоём ограничивался облицованной мрамором стеной, и я, когда прошёл немного дальше, разглядел буквы «Ко. сом. льская».
        «Да, ну и забрался же я…»
        — Эй, Голос в голове!  — позвал я.  — Эй! Ау…  — в пустоте станции мои слова прозвучали странно и страшно. Я не боялся темноты, но сейчас что-то подсознательное и первобытное велело мне заткнуться и пугало картинами кошмарных созданий, лезущих из туннелей и желающих меня сожрать. Нужно было искать выход. Я много раз бывал на этой станции в прошлой жизни и помнил её совсем другой — самой, наверное, красивой во всём московском метрополитене. Яркая мозаика, простор, массивные люстры под потолком.
        Поэтому непривычно и жутко было видеть это место таким — брошенным, затопленным, сырым и обветшалым. Дрожа от холода, я брёл, тщательно глядя себе под ноги, но всё равно спотыкался: путь преграждали всякие тряпки и куча бурых трухлявых палок, разлетавшихся в пыль от одного прикосновения. Я шёл, пиная их ногами ради развлечения, но лишь до тех пор, пока не пнул, как мне сперва показалось, детский резиновый мяч. Он перевернулся и отлетел в сторону, звякнула пустая консервная банка — и меня прошиб холодный пот: «мяч» смотрел на меня чёрными пустыми глазницами.
        Я глухо застонал. Дурак, надо же, какой дурак! Всё это время я топтал десятки непогребённых тел. Эта станция была настоящей братской могилой: только осознав это и оглядевшись (будто что-то щёлкнуло в голове), я с ужасом увидел вокруг не горы мусора, а последнее пристанище людей, пытавшихся спастись от катастрофы в метро.
        Тут было множество кострищ, возле которых на истлевших синих одеялах, плащ-палатках и расстеленной одежде лежали скелеты: большие, поменьше и совсем маленькие. Рядом с последними обычно находилось больше всего упаковок из-под лекарств, консервных банок, пустых пластиковых бутылок и одноразовых шприцев. Я закусил кулак, чтобы не закричать. В ином случае я чувствовал бы себя, как археолог на месте заброшенного городища, но тут, именно тут, на этой самой чёртовой станции могли лежать мои старики-родители, жена и… нет, стоп. Об этом точно нельзя думать, чтобы не рехнуться. Мне стоило огромного труда забыть, что у меня когда-то была семья, и сейчас было самое неподходящее время для того, чтобы это вспомнить. «Археолог. Я просто долбаный археолог'.
        По расположению скелетов можно было понять многое. Я бродил вокруг, наблюдая и восстанавливая картины случившегося.
        Вот лежит крупный и широкий костяк — мужской. На черепе — труха в форме бейсболки с кокардой, внутри рёбер — жетон, у пояса — пряжка ремня и пистолет Макарова. Остальное истлело и обратилось в пыль. Рядом — ещё три человека, застывшие в странных позах, словно, валяясь в выходной день на диване, пытались перевернуться на живот и взять телефон, лежавший на подлокотнике. Их руки тянулись к полицейскому. Интересно, что за драма тут приключилась? Что им понадобилось от блюстителя порядка? Непонятно. Ничего не понятно.
        У лестницы, ведущей наверх, нашлась груда костей и черепов. Изуродованных, пробитых, переломанных. Поодаль — ещё, но эта куча упорядочена, руки к рукам, ноги к ногам, несколько черепов выложены горкой. В двух шагах — закопчённая походная горелка, сломанные кривые ножи, пластиковые вилки, пара армейских котелков и одноразовые тарелки.
        «Я археолог, я археолог'.
        Гермоворота были ожидаемо закрыты. Как в бреду, я шёл, не разбирая дороги и наблюдая картины столь жуткие, что мозг отказывался верить в их реальность. Нужно было как можно скорее выбираться, и поэтому я, обнаружив в технических помещениях станции пролом в стене и вырытый туннель, ведущий наверх, полез, не задумываясь над тем, сколько придётся подниматься, и даже не помня глубины станции.
        Перемазавшись в земле по уши, ободрав ногти и сбив колени при падении, я ощутил на лице дуновение холодного горького сквозняка. Лаз вёл в один из старых канализационных коллекторов — полукруглый, с бетонными стенами и вонючим ручейком на дне. Тепловизор всё ещё не функционировал, работая в режиме калейдоскопа, а для ПНВ, даже такого чувствительного, как мой, было слишком темно. Нашарив в тёмно-зелёной из-за ночного видения тьме лестницу, я поднялся наверх. Казалось, что подземные приключения закончились, но, толкнув люк, понял, что я ошибся — чёртова железка не поддавалась.
        Ничего. Вероятно, забетонировано. Я ударил ещё несколько раз — больше для очистки совести, пока не понял, что ржавая лестница вот-вот обрушится. Сейчас надо мной, скорее всего, бетонная пробка толщиной в несколько метров и новый корпус Ленинградского вокзала.
        Пришлось спуститься и идти дальше.
        К тому моменту, как нашёлся не заблокированный технический лаз, прошло уже достаточно много времени. Я окончательно потерял направление, замёрз и не знал, куда туннель меня выведет. Было бы забавно столько времени плутать, пережить шок и, в конце концов, вылезти напротив здания КГБ.
        Приподняв тяжёлый люк, я постарался осмотреться.
        Рассвело. Сверху накрапывал мелкий мерзкий дождик, а порывистый свежий ветер гнал по небу огромные свинцовые тучи. Вокруг меня простирался незнакомый спальный район, совсем как тот, в который я приехал арестовывать ныне покойного Вьюнова.
        Пусто. Все на работе, дети в школах, погода дерьмовая,  — вероятность натолкнуться на кого-либо минимальна. То что надо для беглеца.
        Первым делом, выбравшись из люка, я понял, что мне жизненно необходимо согреться. Холодный ветер задувал под дырявое сырое пальто и уносил остатки тепла. Дрожа всем телом и клацая зубами, я помчался по лужам к ближайшему подъезду.
        Бесполезно. Дверь заблокирована, домофонного кода я не знал, а дозвониться никому не получалось — никто не брал трубку. Я обежал несколько окрестных домов и, отчаявшись, решил уже лезть обратно в канализацию, как вдруг заметил, что одной из дверей мешает закрыться кирпич. Возликовав, я понёсся к подъезду, обсаженному густыми кустами сирени и высокими рябиновыми деревьями, чьи спелые ягоды ярко алели на ветках.
        Через минуту грязный и избитый майор КГБ довольно улыбался и млел, обнимая выкрашенную зелёной краской батарею, под которой стояли две металлические мисочки с куриными костями, а на вонючей тряпке лежали, недовольно косясь на меня, два облезлых рыжих кошака.
        Я подумал о Маньке, и мне стало мучительно больно. Это был не просто кот — это был мой друг. Кто его покормит? Кто будет ухаживать? Не выгонит ли его на улицу новый хозяин?
        От тепла меня очень быстро начало клонить в сон.
        — Голос… Голос, мать твою…  — бормотал я, стараясь не моргать.  — Куда же ты, сукин сын, делся?
        Очень быстро пришёл сон. Усталость взяла своё и я бессовестно задрых, положив голову на пыльную жёсткую батарею. Но поспать как следует было не суждено.
        — Эй! Ты кто такой?!  — внезапный дребезжащий женский вскрик прямо над ухом заставил меня дёрнуться. В лопатку чем-то чувствительно ткнули.  — А ну пошёл отседова!
        Нехотя отвалившись от тёплой батареи, я чуть не рухнул на пол, удержавшись лишь благодаря тому, что угодил рукой в миску с костями. Прямо перед моими глазами стояли дряблые ноги в засаленных красных тапках и шерстяных носках. Эти ноги были закованы в поддерживающий аппарат — чёрные полоски стали и простейшие внешние суставы,  — но их хозяйка всё равно опиралась на рыжую клюку с резиновым набалдашником.
        — Ты что делаешь, гад? Всю Барсикову еду испортил!
        Ободранный Барсик с порванным ухом лежал на тряпке под батареей, засыпая и щурясь, и никакого недовольства не выражал.
        — Простите…  — пробубнил я, ещё толком не проснувшись.  — Простите. Я ухожу уже. Ухожу… Извините,  — я попробовал поправить миску, но получил клюкой по голове.  — Ай!
        Подгоняемый ругательствами согнутой старухи в дурацком халате, я покинул подъезд и снова оказался на улице под пронизывающим ветром. Лишь постояв минутку и очухавшись, понял, какой же я идиот.
        Можно было рявкнуть, чем-нибудь пригрозить, в конце концов, применить силу… Хотя, нет, это дурацкая идея. Обиженная бабка могла вызвать милицию, и тогда мне стало бы совсем худо. В поле зрения попало моё изгвазданное землёй и порванное пальто, ещё вчера выглядевшее очень даже презентабельно,  — и стало ясно, что старуху мне обвинить не в чем.
        Выглядел я и впрямь жутко. Одежда грязная и рваная, руки чёрные, со сломанными ногтями, на голове — окровавленные бинты и слипшиеся волосы… Запаха я не чуял, но был уверен, что пахну явно не ландышами.
        — Я бычок подниму, горький дым затяну…  — пропел я себе под нос. Курить и есть хотелось неимоверно. Песня пришлась как нельзя кстати, учитывая, что в ней были слова: «Я простой советский бомж, а не шпана».
        Надо было что-то срочно придумывать. Например, искать другой подъезд. Вместе с холодом, вновь пробиравшимся под одежду, в душу просачивалось отчаяние. Сейчас я был один и ощущал себя букашкой на фоне огромных серых многоэтажек, которые в этот момент были олицетворением отвернувшегося от меня мира. Помощи ждать было совершенно неоткуда: да и я, успев привыкнуть за годы службы к негативному отношению людей, даже предположить не мог, что кто-то согласится меня выручить.
        Пока я стоял и раздумывал, за спиной запищал домофон. Обернувшись, я увидел давешнюю старуху: высунув голову из дверей, она смотрела на меня с подозрением, вздёрнув нос, который лет эдак двадцать назад я мог бы счесть хорошеньким.
        — Уже ухожу,  — я примирительно поднял руки. Ссориться не хотелось: ну её к чёрту эту милицию.  — Простите ещё раз.
        Вести себя нужно как можно вежливее, иначе Контора по обращению мигом поймёт, кто это там хулиганит, и перекопает весь район. В голове до сих пор звучало:
          «…Люк открою, полезу домой.
          Не жалейте меня, я прекрасно живу,
          Только кушать охота порой».

        — Заходи,  — сказала старуха и открыла дверь пошире.
        Я замешкался. Это было странно.
        — Да не надо, наверное. Я пойду…
        Но старуха всё восприняла по-своему.
        — Ишь, стеснительный какой,  — насупилась она.  — Заходи давай!
        Её голос пробудил во мне маленького мальчика, которого родители загоняли домой после прогулки. Был, конечно, определённый риск какой-нибудь пакости, но я решил, что побыть в тепле еще несколько минут мне точно не повредит.
        Мы поднялись на второй этаж, и я смог, наконец, рассмотреть благодетельницу. Она принадлежала к числу женщин, которые в старости не распухают безобразно, а наоборот, высыхают до состояния вяленой воблы. Несмотря на поддерживающий аппарат, она еле шла, опираясь одной рукой на перила, где какой-то малолетний хулиган нацарапал бессмертное «Миша+Катя=любовь», а другой — на трость, которой не так давно меня колотила.
        Я предложил помощь, но старуха лишь фыркнула.
        Понимаю.
        Сам бы, наверное, побрезговал.
        Когда я вошёл в квартиру, по коже пробежали мурашки: от атмосферы и ассоциаций, которые она вызвала.
        В тесной полутёмной прихожей-коридоре тихонько тикали механические часы, а слева из кухни доносились приглушённые голоса. Заглянув, я увидел, что по маленькому телевизору, накрытому сверху вязаной салфеткой, шёл какой-то современный сериал: что-то про войну, любовь и шпионов. «Наши», разумеется, с трудом, но побеждали. Пахло выпечкой, тяжёлыми духами, пылью и старой одеждой. На потемневшем от времени деревянном трюмо лежала куча мелкого хлама, а на зеркале я заметил цветную фотографию женщины, очень похожей на хозяйку. На пуфике покоились старые газеты.
        Поток воспоминаний захлестнул меня.
        Я немало прожил в Новом Союзе и успел понять, что при всём настойчивом копировании внешних признаков, названий и лозунгов это было другое государство. Все настолько хорошо делали вид, будто мы живём в том самом Союзе, что, в конце концов, игра прижилась — и люди на самом деле в это поверили. Фальшь сквозила во всём, многие детали были словно пародией на самих себя, но тут, в этой самой квартире, расположенной в одном из новых районов разрушенной Москвы, я, наконец, почувствовал себя как дома, в детстве.
        Тут, чёрт возьми, даже пахло так же, как у моей бабушки.
        — Иди в ванную!  — проворчала старуха.  — Разувайся только!  — из-под трюмо, заваленного старой косметикой, лекарствами и исписанными бумажными листочками, появились пыльные растоптанные тапочки.
        Я снял пальто и огляделся в поисках крючка, на который его можно было бы повесить, но у меня его вырвали и бросили на пол у двери.
        — Постираю! Пошли!  — старуха загнала меня в ванную и, отодвинув шторку, объяснила не терпящим возражений тоном школьной учительницы.  — На стену не лей, плесень мне тут не нужна! Тазики на пол выставь!  — тонкий коричневый палец ткнул в старые тазы, сделанные, судя по толщине, из танковой брони.  — Шампунь и мыло в шкафчике! Мочалку бери синюю! Будешь выходить — под ноги постели тряпку!  — хозяйка зацепила клюкой кусок полосатой ткани, в котором я узнал старый халат.  — И воды чтоб немного! Переодёвку сейчас дам. И не вздумай мне тут!  — погрозила она мне и вышла.
        Хотелось закрыться, но я не обнаружил ни крючка, ни шпингалета, поэтому, пожав плечами, сбросил на пол грязное вонючее тряпьё, в которое превратилась одежда, осторожно размотал бинт, и, забравшись в ванную, включил воду, да погорячее. Я с наслаждением отскребал грязь, пока не вскрикнул, увидев, что ко мне за шторку просунулась дряблая рука, которая принялась закручивать вентиль.
        — Я говорила, чтоб воду не лил!
        — Эй!  — не сдержал я гневный возглас.  — Я тут вообще-то без одежды!
        — Чего я там не видала?  — проворчала хозяйка и скрылась.
        Когда я вылез и осмотрел голову, на которой белел послеоперационный шрам, уже успевший немного затянуться, то заметил, что моя одежда вместе с пистолетами в карманах исчезла, зато появилась табуретка с каким-то белым мужским бельём и трико с дыркой между ног. Одежда была великовата и пахла затхлостью, но всё равно я был чертовски за неё благодарен.
        Зачем старуха это делала? Я решительно не понимал и оттого чувствовал себя неловко.
        После того, как я вышел из ванной, туда сразу же ворвалась хозяйка.
        — Я же говорила, на стену не лить!  — проворчала она.
        — Простите,  — промямлил я.  — Я старался.
        — Старался он…  — уничтожающе посмотрела на меня старуха и стала вытирать стену той же тряпкой, на которой я стоял минутой ранее. Получалось у неё плохо — спина практически не разгибалась.
        — Давайте помогу,  — предложил я, но ответом меня не удостоили.
        После проверки ванной хозяйка отвела меня на кухню, усадила за стол и поставила дымящуюся тарелку ароматного борща. Очень быстро рядом появилась стеклянная банка с искусственной сметаной, блюдце со свежими пирожками и пара кривых бледных огурцов.
        От острого чувства благодарности перехватило дыхание.
        — Спасибо огромное,  — выдавил я, наконец.
        — Ешь-ешь,  — в этот раз голос хозяйки прозвучал без привычных мне командирских ноток, но я подчинился куда охотнее.
        Это был самый вкусный борщ в моей жизни — и не потому, что я был голоден. Поначалу я пытался сдерживаться, но очень быстро потерял контроль и поглощал эту вкуснотищу, урча от удовольствия и хлюпая. Пирожки оказались с картошкой и, как только что борщ, открыли для меня новые горизонты вкуса привычного блюда. Мягчайшее тесто, которое таяло во рту, картошечка с лучком внутри — боже мой, я хотел бы быть внуком этой вредной старушенции. Расправившись со всем, что было предложено, и откинувшись на спинку деревянного стула, я горячо и многословно поблагодарил хозяйку.
        — На здоровье,  — коротко ответила она.
        — Почему вы вернулись?  — задал я, наконец, давно вертевшийся на языке вопрос.
        — Да у нас тут часто шарятся всякие. Но ты единственный, кто извинялся и прощения просил. Интеллигент, вроде. Да и жалко стало. Котов-то кормлю, хоть соседи и не дают, а тут человека выгнала.
        — Спасибо,  — сказал я ещё раз.  — Даже не знаю, как вас благодарить… Э-э…  — я замешкался, поняв, что до сих пор не знаю имени хозяйки.
        — Зинаида Григорьевна.
        — …Зинаида Григорьевна,  — улыбнулся я.
        — Что с тобой случилось-то? Пальто хорошее. Да и остальной костюм тоже, вроде, ничего. Приличный человек, вежливый. А в грязи и у батареи вертится.
        — Не помню,  — я пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело как можно искреннее, и прикоснулся в голове.  — В больнице очнулся. А там и так мест нет. Лежал в коридоре, а потом надоело на казённых харчах. Сбежал, думал, вспомню что. А вот, не вспомнил.
        — Складно излагаешь,  — Зинаида Григорьевна сощурила правый глаз, и я почувствовал себя на допросе.  — Ладно, допустим.
        — Я не хочу вас стеснять,  — помотал я головой.  — Как только высохнет одежда, я уйду. Спасибо, вы и так много для меня сделали,  — я только что понял, что своим присутствием в квартире обрекаю хозяйку на неприятности.
        — Ишь, уйдёт он,  — в голос вернулись знакомые мне ворчащие старческие нотки.  — Так сделаем: на сегодня можешь остаться, я тебе в зале постелю. Но дверь запру, чтоб не баловал!  — я решил не уточнять, зачем Зинаиде запирающаяся дверь в зал при отсутствии шпингалета в ванной.  — А завтра пойдёшь работу искать. Одёжа не успеет высохнуть, небось, я тебе старую дам, дедову.
        — Спасибо,  — я горячо закивал.  — Спасибо огромное.
        «Интересно, куда она дела мою одежду и пистолеты?»
        — А пока — удружи-ка бабке. Надо по дому кой-чего. Я-то сама сделать не могу, хожу еле-еле…
        Разумеется, я согласился помочь, и в итоге Зинаида гоняла меня по дому весь день и вечер, так что борщ и мытьё я отработал сполна. Для начала я разгрёб и выбросил старые громоздкие штуки, которыми был забит весь балкон. На помойку пришлось вынести несколько больших коробок всякого барахла. Каждую вещь Зинаида, казалось, отрывала от сердца и решалась выбросить, только если понимала, что она ей совсем не нужна и в ближайшие несколько лет точно не пригодится. Старые электронные детали, треснувшая посуда, безнадёжно сломанная старая газовая плита — всё это я, облачившись в «дедово» и скрывая лицо шарфом, оттаскивал на помойку.
        Коричневый пиджак был слишком широк, а брюки длинноваты, но зато серый плащ сидел, как на меня пошитый. Судя по размерам, муж Зинаиды, которого я видел на фотографиях в старой электронной рамке, был мужчиной крупным — офицер-десантник с широкими даже в старости плечами, квадратной челюстью и глазами убийцы.
        — Быстро помер, стервец,  — рассказывала о нём Зинаида.  — Сидели, телевизор смотрели, а тут раз — и нету. Аж завидно. Старый осколок в кровоток попал и всё… А я эту костлявую уже жду-не дождусь, разваливаюсь на части, а её всё нет и нет.
        Вытащив мусор, прибив прикроватную полку на полметра ниже, натянув пару бельевых верёвок на балконе, подклеив обои у потолка и прочистив стояк раковины, я, наконец, получил высочайшее разрешение отдохнуть.
        — Только перед этим последнее задание тебе. Подкрути дверцу шкафа. У деда инструменты возьми.
        «У деда» означало «в небольшой кладовке». Офицер был дотошным и любил во всём порядок: баночки с рассортированными гвоздями, каждому инструменту своё место в самодельном шкафчике с ячейками, гаечные ключи на стенах висели в порядке возрастания размера.
        Взяв отвёртку, я прошёл к шкафу в зале и, открыв дверцу, чуть не присвистнул. Там висел гражданский женский пиджак с кучей наград: от воротника до пупа. Среди них особенно выделялась золотая звезда с цифрой «50» — знаменитая штука. Цифра соответствовала числу лично уничтоженных противников.
        Зинаида увидела моё удивление и нахмурилась:
        — Чего пялишься? Крути давай. Вон, сверху отвалилась почти!
        — А вы где служили, если не секрет?  — спросил я, орудуя отвёрткой и возвращая дверце исходное состояние.
        — Санитаркой,  — пробурчала старуха.
        — Что ж это за санитарка такая, с «полтинником»?
        — Ну, знаешь, как это бывает? Молодая девушка, офицер-командир. Я ему говорила, мол, хочу цацку, он и выписал.
        — Ага. «Полтинник». Выписал,  — я попробовал несколько раз открыть и закрыть дверцу.
        — А ты чего такой любопытный, а?  — перешла Зинаида в контрнаступление.  — Интересно, чтоль?
        — Простите,  — оскалился я.  — Можете не рассказывать.
        Зинаида ушла, оставив меня одного в зале. Я осмотрелся, прошёл вдоль книжного шкафа, где за стеклом покоились старые тома, скользнул взглядом по обязательному для любой старой женщины пропылённому сервизу и лишь потом обратил внимание на фотографию на стене — не электронную, а простую, бумажную.
        Сперва я не узнал Зинаиду: с пожелтевшего листка бумаги на меня смотрела угрюмая и красивая очень суровой красотой женщина в чёрном берете с красной звёздочкой. На её кителе красовалась только одна награда — тот самый «полтинник». Воровато оглядевшись, я вытащил фото из рамки, перевернул и увидел надпись: «Гожув-Велькопольски» и дату — почти сорок лет назад.
        Плюхнувшись в зале на диван, застеленный покрывалом с оленями (Боже мой! Это же тот самый рисунок!), я уставился в стену-экран, но фильмы и передачи быстро наскучили. Хотелось выйти в сеть, но этого делать было, разумеется, нельзя, поэтому я взял со стола, укрытого холщовой скатертью, первую попавшуюся там книгу. Это было какое-то специальное издание для ветеранов войн — красочное, с ярко-красной обложкой, золотым тиснением и враньём на страницах.
        В который уже раз я задумался над тем, что вообще происходило на фронтах идущей до сих пор Величайшей Отечественной.
        Совершенно точно советская историческая наука определяла лишь её начало. Капиталистические державы всего мира собрались устроить очередную бессмысленную бойню, стремясь перекроить мир. Повоевав обычными средствами, они сожгли мир в ядерном пламени и тогда трудящиеся сбросили оковы и начали другую войну — осмысленную и справедливую.
        А вот дальше начиналась какая-то ерунда. Наступательных и оборонительных операций за почти полсотни лет провели множество, и разобраться во всём этом бедламе было дьявольски сложно. У Союза не существовало даже нормальной карты: на постоянной основе действовали всякие «Малабарские фронты», где наши войска то вели победоносное наступление, то стойко оборонялись от превосходящих сил… И так далее, по шаблону.
        Я знал, что под контролем Союза большая часть Европы, изрядный кусок ближнего востока, Индия (хинди-руси всё-таки стали пхай-пхай), Аляска, а также крупные анклавы в обеих Америках, Африке, Антарктиде и на Луне.
        Зато обширные пространства в Сибири были либо под властью Китая, либо выжжены и загажены грязными атомными бомбами.
        В остальном же — полная тьма. На моей памяти несколько раз давали пафосные салюты по поводу взятия Вашингтона, после которого точно должен был наступить мир. Может быть, войны уже вообще нет, а может быть, мы терпим поражение за поражением. А может, наоборот, мы совсем скоро победим, достанем президента Соединённых Штатов с Марса, и тогда на просторах Алабамщины и Миссисипщины заколосятся в колхозах невиданные урожаи зерновых.
        Я равнодушно пролистывал карты с жирными красными стрелками советских наступлений и тощими синими контрударами «Стран НАТО и сателлитов», читал вызывающие зевоту отчёты о героическом освобождении тех или иных населённых пунктов. Постепенно танковые удары в моей голове смешивались с гениальными окружениями, флотскими операциями и ядерными бомбардировками, те, в свою очередь, переплетались с ракетными ударами и орбитальными сражениями, и я не заметил, как глубоко заснул.
        Лишь однажды я вздрогнул, почувствовав чей-то пристальный взгляд.
        Сон избавил меня от очень неприятного вопроса: что делать дальше? Я оказался в дурацкой ситуации, которая, как мне казалось, не имела выхода. Меня спасли из знаменитых застенков КГБ, но долго ли я сумею продержаться на свободе — неизвестно. Оставалось лишь надеяться, что пропавший куда-то Разум (а я не сомневался, что это был он) пропадёт уже навсегда и оставит меня в покое.



        12

        Я спал без задних ног и видел цветные сны.
        Снился бабушкин дом. В детстве, когда я приезжал на каникулы, меня укладывали на небольшом диванчике, который дед, мастер на все руки, сделал сам от начала и до конца. Старик умел вкладывать в вещи душу — и эта работа не стала исключением: диван получился мягким-мягким и прямо-таки чудотворным. Стоило лишь положить голову на подушку, как сон нападал сразу же и был сладок, как бабушкино варенье.
        Под окнами росло вишнёвое дерево, и, когда взошедшее солнце начинало припекать, по комнате распространялся, смешиваясь с вездесущим запахом лекарств, аромат смолы и тёплой древесной коры. В такие моменты я обычно открывал глаза и смотрел, как летали, закручиваясь в небольшие вихри, яркие жёлтые точечки пылинок. Мне нравилось представлять, что это — звёзды, а я — сверхсильное существо, свидетель жизненного цикла целой галактики.
        И сейчас подсознание вернуло меня в те времена.
        Спокойствие, тепло, уют, запахи смолы, пыли, лекарств и полнейшая безмятежность. Можно спать сколько угодно, ведь торопиться некуда. Впереди ещё полтора месяца каникул и целая жизнь. Иногда сквозь сон я слышал, как тихонько скрипела дверь: Зинаида заглядывала посмотреть, как я тут и не собираюсь ли учинить какое-нибудь непотребство. Подсознание причудливо вплетало старуху в сон, делая её присутствие в моём детстве логичным и не вызывающим никаких вопросов.
        Утро уже близко, поэтому скоро меня должны прийти будить. Родители не давали спать слишком долго, чтоб я не нарушал режим. Вот снова скрипит дверь, быстрые шаги и меня трясут за плечи — очень сильно и грубо.
        Я открываю глаза и тут же вспоминаю, где нахожусь. За окном непроглядная темнота, лишь изредка вспыхивает что-то. Красное-синее, красное-синее.
        Надо мной нависло перекошенное старушечье лицо.
        — Вставай! Надо бежать!  — скомандовала она с таким количеством металла в голосе, что из него можно было отлить крейсер.
        Я, всё ещё ничего не понимая, скатился с кровати.
        — На!  — Зинаида из прихожей бросила в меня серым дедовым плащом. Когда я поймал его, оказалось, что в него старуха завернула цветастую длинную юбку, пёстрый платок и мои пистолеты. Всё-таки нашла.
        По полу что-то глухо стукнуло. Я включил ночное видение, и лицо само собой вытянулось от удивления. Зинаида стояла, опираясь, словно это был костыль, на длинный армейский ручной пулемёт. Судя по резьбе и металлической плашке с буквами на прикладе — именной. При малейшем движении патронная лента, уходившая в короб, тихо позвякивала.
        Я надел плащ и торчал посреди комнаты, как дурак, сжимая в руках юбку с платком и не зная, что делать. Зинаида проковыляла на балкон, отпихнув меня в сторону, когда я оказался у неё на пути.
        — Чего встал?  — рыкнула она и осторожно выглянула на улицу.
        Похоже, там её увидели: стальной голос громкоговорителя рявкнул так, что я подпрыгнул на месте:
        — Иванов! Сдавайтесь! Вы окружены! Отпустите заложника!
        Старуха открыла окно:
        — Ой! Не стреляйтя, робяты! Не стреляйтя! Убьёть он меня!  — она говорила с интонациями Бабы Яги в исполнении Милляра.
        Красный-синий. Красный-синий. Под окнами стояло несколько хорошо знакомых мне чёрных «волг» с мигалками.
        — Короче!..  — повернулась старуха ко мне.  — Времени мало, поэтому слушай внимательно. Дом окружён, тебе не уйти. На крыше напротив вижу снайперскую пару, внизу — оцепление. В подъезде уже спецназ, поэтому…
        Она профессионально заехала мне в нос: так, что я не успел увернуться и плюхнулся обратно на диван. Тут же стало нечем дышать, и я почувствовал, как по губам стекают солёные капли.
        Поспешно зажав нос ладонью, я спросил, гнусавя, как слонёнок из мультика:
        — Какого фвена?
        — Надевай юбку и платок, а потом выбегай в подъезд и зажимай нос. Кровищи чтоб побольше. Как я говорила, слышал? Изобразить сможешь?
        Я кивнул, поняв её план, но всё ещё не до конца осознавая, что тут вообще происходит и зачем старухе меня спасать.
        — Это ты? Разум?  — я убрал ладонь от носа, чтобы напустить побольше кровищи.
        — Что?  — нахмурилась Зинаида.  — Какой ещё к чёрту разум? Я тебе в башке ничего не повредила? Одевайся давай, скоро начнётся!
        Как будто услышав её, матюгальник на улице продолжил свои увещевания:
        — Иванов! Отпустите заложника, и никто не пострадает!
        Красный-синий, красный-синий.
        — Зачем вы мне помогаете?  — я не думал спорить со старухой: если она собиралась прикрыть мой отход, было бы глупо перечить. Но я хотел понять, почему.
        — Затем, что старая уже. Давно мечтала прихватить с собой двух-трёх таких же мудаков,  — она указала в сторону окна, по запотевшему стеклу которого плясали яркие блики мигалок. В темноте старушечьи морщины словно углубились, и лицо стало похоже на вырезанную из чёрного дерева маску какого-то африканского божества.  — За сына и деда своего отомстить. Да и за то, что ноги у меня отказали.
        — Так дед же от осколка умер…  — недоверчиво сказал я.
        — …Только его перед этим на допросы затаскали,  — злобно выплюнула Зинаида.  — Почему, мол, твой сын, сын героя девять раз поднимал солдат в атаку на высоту, а в десятый не смог? Такие вот, как ты, его и убили.
        Я округлил глаза.
        — Сразу догадалась, не совсем ещё из ума выжила. Вас таких за версту видно. Да и нет в стране бродяг давно, одни беглые. А потом по телевизору сказали, что, мол, сбежал американский шпион, ну и стало понятно, откуда ветер дует. Что, бурильщик?  — скрипуче засмеялась старуха.  — Взяли тебя за жопу свои же? Дослужился?
        — Дослужился,  — я прятал глаза.  — Спасибо.
        — Спасибом твоим пулемёт не зарядишь,  — процедила Зинаида.  — Топай давай. И убей там побольше. А я, наконец, деда с сыном повидаю,  — старуха положила пулемёт на плечо и меня пронзила догадка.
        — «Зинка»!  — воскликнул я.  — «Зинка-пулемётчица!» Дважды герой!
        — Уже не герой,  — сплюнула Зинаида и, не отодвигая в сторону тюль, нажала на спуск.
        В комнате оглушительно прогрохотала пулемётная очередь, расколотившая окно и прочертившая ярко-белую трассу к машинам оцепления, а я, приняв это за сигнал, зажал липкое от крови лицо, натянул платок на глаза и, путаясь в юбке, выбежал в подъезд.
        — Памагитя!  — гнусаво вопил я. По лестнице затопали ноги, и, не успел я моргнуть глазом, как на узком пролёте стало тесно от огромных стальных туш «Альфы».  — Ай! Памагитя!
        Спецы в два счёта схватили меня под белы руки. Мир вокруг завертелся, из квартиры донеслись новые выстрелы, и я тут же оказался на улице, несомый бойцом спецназа. Он волок меня к белому «Рафику» скорой помощи, где уже ждали два врача. Передав меня с рук на руки, «спец» длинными прыжками унёсся обратно к дому, где все ещё гремела перестрелка, а меня усадили на кушетку.
        Когда врачи склонились надо мной, на их лицах в полсекунды отразился полный спектр эмоций: от удивления и недоумения до гнева и страха.
        — Пошли нахер отсюда!  — пистолет был красноречивее любых слов. Врачи выскочили из кузова, размахивая руками и крича, а я, перебравшись на водительское место и выбросив предварительно раскуроченный навигатор, помчался прочь под аккомпанемент выстрелов и сирены.
        Я катил через район, подскакивая на ухабах, и видел, что сил на мою поимку не пожалели — в оцеплении одних только «Воронков» десятка. А ещё милиция, скорая, тройки дружинников: против одного меня были сотни людей, которые могли бы сейчас ловить, например, убийцу депутатов. Или его уже нашли?
        Минуты хватило, чтобы прорваться. Последние конусы и деревянные красно-белые барьеры, охраняемые дружинниками, остались позади, и я, наконец, выключил сирену. На лобовое стекло упали первые капли дождя.
        «Рафик» бодро нёс меня по ночным улицам. Чуть посвистывал двигатель, хлопали распахнутые настежь задние двери, дребезжали какие-то медицинские штуковины в кузове. Долго так продолжаться, разумеется, не могло: в машине был передатчик, по которому меня могли отследить, а это значило, что машину нужно было бросать.
        Так я и поступил: нашёл угол потемнее, заглушил двигатель и вылез, приземлившись по закону подлости в холодную лужу.
        Доехав до более-менее цивилизованного места и осмотревшись, я увидел, что нахожусь на узкой улице, зажатой между двумя типовыми блоками микрорайонов. Тусклые жёлтые фонари были редки и практически не давали света, так что панельные двадцатиэтажки, стоявшие друг напротив друга, выглядели, как тёмные и мрачные стены лабиринта, из которого нельзя выбраться. В ветвях шумел усилившийся дождь. Он падал с тихим шелестом на сплошной ковёр опавшей листвы и собирался в маленькие пенистые грязные ручейки.
        — Что же делать, как мне быть?  — нараспев пробормотал я и, не придумав ничего лучше, сорвал ненужные более платок с юбкой, и побежал, куда глаза глядят, надеясь отделить себя от преследователей самым древним из всех препятствий — расстоянием. Снова на улице, в одиночестве, мокрый, замёрзший и отчаявшийся. Вернулся почти в то же состояние, в котором пребывал до встречи с героической пулемётчицей.
        Но были и плюсы: я прожил ещё один день свыше отведённого «тройкой» срока и очень хотел прожить ещё. Через полчаса пробежки по тёмным пустым дворам, в которых мои шаги отдавались гулким громким эхом, я понял, что выдохся и потерялся. Изо рта вырывались облачка пара, а в сознание потихоньку прокрадывалось отчаяние.
        Оно было тягучим и мерзким, как старая жвачка. Сковывало движения, отнимало силы и стократно усиливало все негативные ощущения: холод, ветер, дождь, усталость и саднящие раны,  — набросились на меня, как свора голодных псов. А в голове сами собой возникали крамольные мысли, вроде сдаться и принять собственную участь.
        «Всё равно ты не сможешь бегать вечно»,  — говорило мне отчаяние, напитывая сознание вязким ядом жалости к самому себе. «У тебя нет другого выхода».
        Я поймал себя на том, что иду всё медленней и медленней, запинаясь на ровном месте, ссутулившись и шаркая ногами, словно дряхлый старик. И в тот самый момент, когда я увидел на жёлтой от света фонаря стене тень — сгорбленную, тощую, еле перебирающую ногами, то почувствовал яростное желание удавить самого себя.
        Нет. Ни хрена. Никакой сдачи.
        Усилием воли я выпрямил спину и зашагал вперёд твёрдо, как на строевых занятиях. Каблуки ботинок, влажно чавкая, вбивали в асфальт грязь и листья, разбрызгивали воду из луж.
        «Буду жить!»  — твёрдо пообещал я самому себе и, вопреки здравому смыслу, этому обещанию поверил.
        Нужно было срочно найти место, чтобы спрятаться и согреться. Я обошёл все подъезды, но ни в одном из них не оказалось своей Зинаиды — героини войны, лишённой заслуженных высших наград, потерявшей семью и вынужденной кормить уличных котов, чтобы дарить нерастраченную любовь хоть кому-то.
        Наверняка несчастная старуха уже мертва. Земля ей пухом. Я не верил в бога, но сейчас мне очень хотелось ошибиться, чтобы «Зинка-пулемётчица» действительно оказалась рядом с теми, кто дорог ей и кому дорога она.
        Миновав несколько микрорайонов, я не нашёл ничего, кроме открытых люков старой канализации, и был уже готов лезть внутрь, как вдруг увидел вдали тусклую синюю вывеску «Гастроном».
        Из-за непроглядной тьмы она сверкала, как сверхновая, и я направился к этому свету, отчаянно желая, чтобы это был кооперативный магазин, работающий круглосуточно. Я не знал, что буду делать, когда окажусь внутри. Возможно, просто постою, согреваясь, возможно, стану клянчить еду, а возможно, ограблю,  — зависит от ситуации.
        Но не судьба: на двери магазина висел огромный замок, зато за углом я заметил красное свечение и вскоре стоял у входа в подвал, над которым висела, мигая и жужжа отходящим контактом, вывеска с надписью «Рюмочная».
        «Ну, хоть что-то».
        Умывшись дождём и постаравшись избавиться от крови на лице, я спустился вниз по лестнице, узкой настолько, что даже мне — жилистому и поджарому человеку — было сложно развернуться. Под ногами валялись блестящие жестяные крышки и расплющенные подошвами сигаретные бычки. Эта лестница из-за узости и крутизны представляла собой сложное препятствие даже для трезвого человека, а уж как выбирались отсюда пьяные, лично для меня было загадкой.
        Едва я открыл дверь, в нос шибанул ядрёный аромат искусственного табака. Я узнал солдатские пайковые сигареты «Полёт»  — один из множества брендов советской эпохи, с любовью воссозданных нынешней Партией. В сизом дыму скрывалось помещение с низким потолком, стенами, обшитыми потемневшей фанерой, и стойкой, за которой ярко светился полупустой холодильник с пивом. Там же стояла дородная кучерявая женщина, не умевшая пользоваться макияжем и из-за этого похожая на циркового клоуна. Рюмочная была небольшой — всего на шесть столиков, из которых была занята половина. На мне сразу же скрестились взгляды всех присутствующих, и так же моментально отлипли, не найдя во мне ничего особенно интересного.
        Посетители, как я и думал, оказались заводскими работягами после смены и полукриминальными элементами. Кто ещё мог позволить себе пить по ночам?
        Троица мужиков в синих комбинезонах разлила бутылку «Пшеничной» по гранёным стаканам и запивала разливным пивом из кружек. Кроме выпивки на столе у них наличествовала безжалостно расчленённая курица — тощая и подгоревшая.
        Пара помятых личностей очень подозрительного вида распивали портвейн, закусывая дымом тех самых армейских сигарет.
        Третий столик занимал старый сухощавый сморщенный дед в пехотной фуражке со звёздочкой и чёрном пиджаке с орденской планкой. Одна рука висела на перевязи, а второй старик заливал в себя уже третью кружку пива, закусывая лежавшей на газете разодранной воблой. Внутри было на удивление тихо: радио негромко напевало что-то из репертуара современной эстрады, да вполголоса переговаривались посетители.
        Осмотревшись, я направился к стойке, дабы изучить здешний ассортимент.
        — Чего?  — пробурчала продавщица.
        — Сейчас выберу,  — я засунул руку в карман и вспомнил, что у меня с собой нет ни копейки денег. Чтобы скрыть неловкость, пришлось сделать вид, что я очень вдумчиво изучаю покрытый жирными пятнами бумажный листок с надписью «Меню».  — Дело ответственное, тут думать надо.
        Я стоял, перечитывая в третий раз немногочисленные позиции, как услышал за спиной:
        — Пельмени не бери.
        Оглянувшись, я увидел деда в фуражке. Он посмотрел на меня с хитрым прищуром и постучал по столу извлечённой из кармана галифе второй воблой.
        — Почему?  — спросил я, чувствуя, что нельзя терять шанс на установление контакта с аборигенами.
        — Оно тебе не надо.
        — Чего это не надо?  — воскликнула продавщица.  — Нечего мне тут клиентов отбивать!
        — Нечего пельмени несвежие продавать!  — парировал дед.
        — Молчи там лучше!
        — А чего это у вас пельмени несвежие?  — влез я.  — Зачем народ травите?
        Разразилась короткая перепалка, из которой продавщица, разумеется, вышла безоговорочным победителем. Многолетний опыт и тренировки сделали своё дело — она с лёгкостью разделалась с двумя противниками. Мы ей были не соперники. Работяги и любители портвейна отвлеклись от разговоров и наблюдали за бесплатным представлением.
        — …А ты говори поменьше и бери давай!  — сказала мне продавщица, показывая, что разговор окончен.
        Я хотел съязвить, мол, как это, давать и брать одновременно, но на улице было слишком холодно и сыро. Картинно покопавшись в карманах, и обхлопав себя со всех сторон, я пожал плечами, чертыхнулся и, пробормотав:
        — Денег нет…  — виновато улыбнулся новообретённому пожилому союзнику и пошёл к выходу. Я добрался уже почти до самой двери, кашляя, прихрамывая и двигаясь как можно медленнее, когда чёртов старик, наконец, соизволил обратить на меня внимание:
        — Чего, забыл?
        — Забыл,  — с готовностью обернулся я.  — Столько сюда шёл и забыл.
        — Эх, была не была. Валюша!
        Обиженная продавщица взглянула на деда так, словно он был чем-то прилипшим к её туфле.
        — Какая я тебе Валюша, хрыч старый?
        — Дай-ка нам с молодым человеком, наверное, водочки двести граммчиков,  — не отреагировав на оскорбление, сделал заказ мой новый знакомый.
        — А тебе не много ль будет? До дома дойдёшь?
        — Дойду-дойду. Если что, вон, товарищ дотащит. Товарищ,  — обратился старик ко мне,  — вы же не бросите боевого друга на произвол судьбы?
        — Ни за что на свете,  — уверил я «боевого друга».  — Буду тащить, как командира из-под огня.
        — Вот это по-нашему,  — на лице старика снова появился тот прищур.
        — Ой, смотри, старый, а то бабка твоя домой не пустит…
        — Бабка моя по бесплатной путёвке в санаторий поехала,  — отмахнулся дед.  — Мыть свои старые кости в Индийском океане и кормить всяких сколопендр. Так что, мадам, двести граммчиков и никаких гвоздей. Ах да, и сосисок обязательно,  — дед повернулся ко мне и пояснил: — Они тут всегда свежие. В отличие от пельменей,  — услышавшая это продавщица покосилась, но ничего не сказала.
        — Вадим Сергеевич,  — старик протянул мне сухую ладонь.
        — Иван Иванович,  — машинально ответил я, слишком поздно спохватившись.
        Вскоре я перенёс на липкий стол одноразовую тарелку с божественно пахнущими сосисками и два гранёных стакана. Кажется, жизнь начала налаживаться.



        13

        Когда в нас сидело уже по двести грамм и по порции ароматных сосисок с кетчупом, отчаяние отступило. В который раз я убедился, что тепло и еда способны творить чудеса с моральным духом.
        Вадим Сергеевич оказался редкостным балаболом: старик явно страдал от недостатка общения и теперь, получив меня в своё полное распоряжение, отыгрывался, рассказывая обо всём на свете. В полутьме он улыбался, показывая редкие зубы, травил фронтовые байки и разные житейские истории, резко переходя с одной на другую и, в конце концов, засорил мне мозг настолько, что я просто перестал его воспринимать.
        — А вот ещё один случай был. Мы тогда под Веной стояли, готовились штурмовать. Ух и стреляли по нам! Артиллерия, самолёты — утюжили как могли. Каждый день кого-то выбивало, да… Мы, конечно, и окопов себе нарыли в два-три роста, и штолен в них, но всё равно. А что делать — передовая. И вот как-то наш повар сварганил суп. Да какой: у-у-у,  — старик причмокнул губами и закатил глаза от сладости воспоминаний.  — Наваристый, густой, да с мясом. У нас до этого туговато с едой было. Тут же как бывает: когда в обороне сидишь, всего навалом, хоть объедайся. А стоит на несколько километров оторваться от своих — и всё, затягивай ремень на последнюю дырку… Вот и тогда жрать нечего было: почти неделю одна жижа из хрен пойми чего, да и той не хватает. И вот — суп. Тогда ещё слух пошёл, мол, корова-дура у кого-то из австрияков сбежала да помчалась в сторону фронта, где её шальным снарядом убило. Заодно и освежевало, хе-хе. Ну и вот, получил я котелок, думал, сейчас поточу, как у мамки дома, присел, к стене окопа прислонился, и вдруг прямо перед лицом что-то — свисть!  — старик взмахнул руками, едва не скинув со
стола стаканы и тарелки.  — Смотрю, а суп вытекает! Безобразие! Я ладонью заткнул дырку снизу, жру, аж за ушами трещит, а напротив меня мальчишка-новобранец сидел. Гляжу, а он бледнеет и в меня пальцем тычет. Поднимаю котелок, сморю — мать честная! Осколок пробил котелок, шинель, бронещитки и мне бедро почти оторвал. Кровь хлещет, кости торчат, а я,  — Вадим Сергеевич громко и добродушно рассмеялся,  — не могу остановиться и жру. Даже когда на носилки санитары уложили, котелок не отдавал: пока не доел, не успокоился. Вот так я и потерял свою левую ногу…  — он постучал по ноге, она отозвалась металлическим стуком.  — Главное: чуть выше бы попало — и всё. Бабке моей стал бы нафиг не нужен.
        Болтовня старика уже не давила на уши, я лишь рефлекторно поддакивал и задавал в нужных местах уточняющие вопросы. Пусть говорит, лишь бы заказал ещё выпить и поесть. А если пригласит переночевать, будет вообще прекрасно.
        Но, разумеется, это временная мера. Нужно срочно что-то предпринимать. Куда-то бежать. В нынешних обстоятельствах это была самая здравая идея. Хотя бы вон из города, а там посмотрим. Смотаюсь в какой-нибудь посёлок, отращу бороду, устроюсь кочегаром… Сколько мне осталось? Лет двенадцать-пятнадцать, учитывая среднюю продолжительность жизни клона.
        — Такие дела. А ты как? Чем живёшь-дышишь?  — спросил старик, выдёргивая меня из невесёлых размышлений.
        — Да так, ничем. Только с севера,  — соврал я.  — На биржу труда встал, жду, пока работу дадут.
        — Работу — это хорошо,  — кивнул старик.  — Я сам после демобилизации кем только ни работал…  — дед затянул очередную историю, а я вернулся к своим тяжёлым мыслям. Интересно, как меня нашли у Зинаиды? Это что-то у меня в башке, или сдал кто-то из соседей? Я склонялся ко второму варианту: если бы Контора могла меня отследить, то сделала бы это намного раньше, не дожидаясь утра.
        — … от завода мне комнатку и дали. Маленькую, но зато свою. После войны вообще с жильём тяжко было: всё порушено, а что цело — фонит, как сто Чернобылей. Меня с семьёй как-то поселили под Люберцами, в старой казарме. Понастроили там стен из фанеры и жили. Сейчас вообще куда как лучше. Всё строят, восстанавливают, детишки в школу пошли…
        «Если Контора не может за мной проследить, то это просто замечательно. Залягу на дно на несколько дней, а потом, когда контроль на дорогах ослабнет, попробую вырваться».
        Определившись с решением, я улыбнулся, и старик, воспринявший это как поощрение, продолжил балаболить с новыми силами. За спиной скрипнула входная дверь, и немногие посетители лениво обернулись.
        Я последовал их примеру, автоматически посмотрев в ту же сторону, и обомлел: в рюмочную входил Пал Палыч собственной персоной. В чёрном пальто и кожаной кепке, с коричневым потрескавшимся портфелем в руках,  — он производил впечатление какого-нибудь среднего совслужащего: один из множества замов и замзамов, коими были богаты учреждения НССР.
        Посетители снова продолжили поглощать напитки, дед сказал: «Так вот…» и продолжил болтать, а я круглыми от удивления глазами смотрел, как Палыч, не обратив на меня ни капли внимания, прошёл к стойке и подозвал угрюмую продавщицу.
        Было забавно наблюдать за тем, как менялось лицо хабалки: стоило шефу что-то шепнуть ей на ухо, как кисло-скучающее выражение, свойственное многим работникам сферы обслуживания, тут же улетучилось. На его месте появились удивление и страх.
        — Закрываемся!  — громко и визгливо выкрикнула женщина.
        — Чего это?  — недовольно спросил один из работяг — красномордый мужик с рыжей щетиной и чубом, торчавшим из-под светлой кепки.  — Вы ж круглые сутки должны…
        — Кому должны — всем прощаем!  — перебила его продавщица.  — Сказала закрываемся, значит закрываемся! Две минуты!
        Рабочий хотел продолжить дискуссию, но друзья шёпотом и тычками под рёбра его утихомирили. Все поняли, что преждевременное закрытие случилось по вине нового загадочного посетителя.
        Первыми улетучились маргиналы — даже оставили недопитый портвейн.
        Потом засобирались рабочие, но более обстоятельно: захватив с собой честно купленную выпивку и завернув в газету закусь. Я вопросительно посмотрел на старика, но тот, стоило закрыться двери за последним рабочим, повернулся к моему бывшему начальнику:
        — Принимайте, Пал Палыч. В лучшем виде.
        Я мысленно выругался, но вслух лишь одобрительно зацокал языком:
        — А ты хорош.
        — Стараемся, тащмайор,  — дед полушутливо откозырял мне.  — Руки на стол. Медленно. И без глупостей.
        — Нет нужды,  — прервал деда Палыч.  — Дорогуша!  — обратился он к бледной продавщице.  — Будьте добры нам с товарищем водочки, чтоб получше. И на закусить что-нибудь. Пельмени свежие?
        — Лучше сосиски,  — подсказал старик.
        — Тогда сосисок,  — подхватил шеф.
        Ай да дед! Ай да сукин сын!
        — Красиво сработано, Пал Палыч,  — похвалил я начальника.
        — Спасибо,  — кивнул он. Старик расположился поодаль от нас и пристально наблюдал, чтобы я ничего не натворил. Бледная продавщица, вопреки формату заведения, сама принесла заказ к нам за столик.  — Девушка, а можно вас тоже попросить куда-нибудь исчезнуть?
        Судя по выдоху, «девушка» была этому только рада.
        — Итак, рюмочная окружена. Вадиму Сергеевичу за это отдельное спасибо, он у нас один из лучших выпивох-осведомителей. А ты не дёргайся и не пугайся. Тебе ничего не угрожает, если не начнёшь делать глупости.
        Поверить КГБ-шнику? Тем более такому опытному пауку-интригану, как Палыч? Да ни в жизни. Я и не думал расслабляться, намереваясь, в случае чего, отправить этого козла на тот свет, если уж даже родная Контора с этим не справилась. Интересно, чем он выторговал себе право на жизнь? Или это не он, а другой Палыч, заново клонированный, с записанной на подкорку личностью образца 200X года? От вопросов распухала голова.
        — Отвечаю на первый и главный вопрос. Это я. Настоящий я,  — «он что, мысли читает?»  — Как доказать? Я прикрыл тебя, когда ты впорол косяк и довёл подсудимого до реанимации. Мне тогда собственная безопасность сделала плешь вдвое больше, чем была, а ты потом из командировки в Армению привёз мне ящик коньяка прямо с завода. Исчерпывающе?
        Я задумался.
        — Да, вполне.
        — Хорошо. Итак, отвечая на вопрос, почему я до сих пор жив: везение. Исключительное и потрясающее везение. Поскольку я начальник, разбирательство заинтересовало людей наверху, они захотели побеседовать со мной лично — и в результате я протянул до тех пор, пока вся эта фигня в Конторе не всплыла наружу. Какая именно «фигня»? Группа товарищей при больших звёздах решила убрать с дороги наш отдел, мотивировав тем, что в наши стройные ряды проникли шпионы, троцкисты и прочая сволочь. Заметь, именно наш отдел, а не чей-либо другой. Какие можно сделать выводы?
        — Депутаты,  — решительно кивнул я.
        — В точку,  — улыбнулся Палыч. Какой-то он слишком спокойный и довольный, ну прямо солнышко.  — Давай дальше, раз уж взялся делать выводы.
        — На первый взгляд,  — охотно продолжил я,  — классическое затягивание времени. Кому-то очень не хотелось, чтобы мы нашли убийцу.
        — Тоже верно,  — Палыч поднял рюмку, чокнулся со мной и выпил. Я тоже махнул, не почувствовав вкуса,  — как воду. Острая горячая сосиска вызвала у меня куда больше положительных эмоций. Шеф покряхтел, закусил и добавил: — И этот «кто-то» своей цели добился. Я с большим удовольствием допросил бы свидетелей и узнал, что вообще происходит, но на Лубянке приключился натуральный звездопад. Генералы и полковники из окон летели, как гондоны из студенческой общаги. И теперь в Конторе творится такое, что всем нам не до каких-то сраных депутатов. Чистки, проверки, шпиономания и прочее.
        — И к чему ты ведёшь?  — кажется, я начал подозревать, какая роль мне уготована.
        — Найди убийцу. У тебя одного есть вся информация по делу плюс догадки. Остальных ребят из отдела…  — он сделал выразительную паузу.  — Думаю, ты смог бы дойти до конца.
        Я усмехнулся:
        — Значит, снова в седле?
        — Смотря, что понимать под этими словами,  — осторожно ответил Палыч.
        Отлично. Просто прекрасно. Паззл сложился. То-то он такой аккуратный и вежливый.
        — Обвинения с тебя никто не снимал и не собирается. Даже если учесть, что ты невиновен, во время побега ты натворил «делов». Грохнул двух оперативников, например. Не то, что бы я так сильно переживал — новых наделаем — но ты, к тому же, единственный смог избежать расстрела и выбраться с Лубянки живым. Предполагаю, что не из-за одного везения,  — Палыч приподнял бровь.
        — Да, не из-за везения,  — подтвердил я его догадку.  — Со мной связался кто-то. Не уверен, но, наверное, это тот самый Разум.
        — Чего хотел?  — поинтересовался шеф.
        — Чтобы я работал на него. Выполнял какие-то задания.
        — Прекрасно. Это упрощает дело. Товарищ майор!  — провозгласил Палыч.  — Властью, данной мне Народом НССР объявляю вас двойным агентом. Возвращать в ряды Конторы тебя никто не станет, поскольку ты, во-первых, главный подозреваемый, во-вторых, возвращение поставит крест на всей конспирации, а в-третьих, ты и правда шпион. Правда, пока точно неизвестно, чей. Хрен его знает, что ты сделаешь, оказавшись снова в Конторе… Зато!  — начальник поднял указательный палец.  — Я пущу твои поиски по ложному следу, дам немного денег и оформлю новые документы. Не облажаешься — и мы тебя реабилитируем.
        — Посмертно?  — фыркнул я.
        — Возможно,  — с каменным лицом сказал шеф.  — Как ты там говорил недавно? Родина вас не забудет, но и не вспомнит?
        Мне оставалось лишь мрачно кивнуть и надеяться, что очередной крутой поворот судьбы не выкинет меня на обочину.



        14

          «Утро красит нежным светом
          Стены древнего Кремля…»

        Я замер в ожидании огромной мурчащей чёрной морды, но Манька не спешил ласкаться. Песня дошла до припева, когда я, наконец, вспомнил, что нахожусь не у себя дома, и пробурчал ругательство.
        Вместе с документами Палыч дал мне ключи от тесной комнатки в одном из деревянных бараков. Их построили в качестве жилья для нуждающихся на короткий срок, но как показала жизнь, нет ничего более постоянного, чем временное.
        Узкая солдатская койка скрежетала продавленными пружинами, когда я переворачивался на другой бок. Из-за пыльных стёкол, пространство между которыми было оплетено паутиной и заполнено сухими мухами, в комнату проникал свет — тусклый, серый и больной. Кроме кровати в малюсенькой комнатке два метра на четыре, не было ничего. То есть совсем. Четыре стены, оклеенные газетами, и низкий потолок, почерневший от плесени. На нём темнела блямба динамика радиоточки. Я усмехнулся, вспомнив запрос давешнего еврея с Горбушки о собственной квартире.
        Палыч нарочно загнал меня в этот гадюшник: целый район, застроенный развалюхами, был прекрасным местом для того, чтобы потеряться. Подумаешь, к множеству местных небритых рож прибавилась одна чужая. К тому же, в таких условиях совершенно точно не возникнет желания отсиживаться отсиживаться, а Палыч стремился разобраться со всем по-быстрому.
        От сна в одежде зудело всё тело. Валяясь в кровати под одеялом, пропахшим пылью, я смотрел в стену и постепенно приходил в себя.
        Нужно было переварить события прошедших нескольких дней, проанализировать информацию, составить план… Но делать этого совершенно не хотелось. Вместо этого я предпочёл пролежать почти час, пока мочевой пузырь не заставил меня подняться и проследовать в коридор, где в вековечной темноте, заполненной старыми ботинками, коробками и непарными лыжами, тускло светилась на зелёной бетонной стене одинокая лампочка.
        Горячей воды не было: даже на кране наличествовала единственная ручка с синим кружком, но оно и к лучшему — умывание помогло взбодриться. Правда, вытереться было нечем, и я, кажется, стал ещё грязнее, чем был.
        Рожа в зеркале выглядела ужасно. Майор Иванов, крутой агент КГБ с лицензией на убийство, Джеймс Бонд двадцать какого-то столетия смотрелся так, словно вот-вот попросит рубль на опохмел. Небритый, опухший, в старом клетчатом пиджаке поверх тельняшки, несоразмерной кепке, офицерских галифе и сапогах, я был похож на уголовника. Впрочем, всё верно. Так оно и было.
        Поразмыслив, я решил, что сидеть дома нет ни одной причины. Нужно выбраться куда-нибудь в цивилизованное место и хотя бы позавтракать. Узкая извилистая улица между рядами бараков оказалась ожидаемо грязной — лужи по пояс, довоенный ещё асфальт. За почерневшими от сырости покосившимися деревянными заборами стояли редкие машины и сушилось на верёвках бельё. Из открытых дверей деревянного сарая-гаража доносился ритмичный лязг.
        Где-то вдалеке лаяли собаки, навстречу мне прошла сгорбленная старуха в ярко-оранжевом платке.
        Как будто я не в двух шагах от центра Москвы, а в райцентре образца девяностых годов двадцатого века. И не скажешь, что где-то мчатся сверхскоростные автопилотируемые машины, боевые корабли Советского Краснознамённого Космического Флота бомбардируют Луну, а человечество почти построило коммунизм и научилось сращивать в симбиозе плоть и железо.
        Искомая столовка нашлась у бывшей станции метро Бауманская. Непривычно было видеть пространство вблизи неё незастроенным: я помнил огромный театр, торговый центр и множество старинных домов, как на Пречистенке, но сейчас от той, старой Москвы практически ничего не осталось. Она обратилась в руины, а руины расчистили бульдозерами и возвели кривые «времянки», так что над пейзажем теперь доминировали два четырёхэтажных деревянных барака и чудом уцелевшая церковь. Чёрный обугленный шпиль на колокольне глубоко вонзался в серое небо, как модернистский памятник приключившейся ядерной бойне.
        В глаза сразу же бросалось многолюдье. Куча студентов в тёмно-синей униформе, рабочие с шарикоподшипникового завода, расположенного неподалёку, и множество стариков, инвалидов и ветеранов. Они шли на колхозный рынок: бравые деды с орденскими планками, наполовину железные из-за фронтовых травм, бережно поддерживали под руку своих прекрасных дам, чьи спины были согнуты напополам из-за тяжёлой работы в молодости.
        Столовая находилась рядом с трамвайной остановкой и была прилеплена к серой панельной уродине — новому корпусу знаменитого университета.
        Во часы занятий она пустовала, и я оказался практически единственным посетителем. Помимо меня за белым столиком в углу сидели два парня лет по шестнадцать и внимательно смотрели на оранжевую голограмму какого-то чертежа, время от времени передвигая или изменяя размер той или иной детали.
        — Кофе и три бутерброда с колбасой, пожалуйста,  — попросил я у скучавшей продавщицы — крупной краснощёкой девахи с голубыми глазами и ниспадающей на глаза кудрявой светлой чёлкой.
        — Тридцать копеек!  — ответила она.
        — Нету,  — помотал я головой.  — Давайте по труду.
        — Какой коэффициент?  — спросила женщина. Я показал новые документы.  — Один и два.
        — Два бутерброда,  — скривилась продавщица.
        Я присмотрелся к меню:
        — А можно бутерброд и котлету?
        — Котлет нету!
        — Давайте три бутерброда!  — потребовал я.
        Да уж. Палыч явно не желал облегчить мне задачу. Был бы мой трудовой коэффициент хотя бы полтора, я бы позавтракал как следует. Можно было, конечно, и за деньги, но Палыч подкинул мне совсем немного, а потому нужно было экономить. Получив заказ и «расплатившись» коэффициентом, я уселся, отвернувшись лицом к стене, и крепко задумался, выстраивая заново всю цепочку расследования. Сзади проехал, стуча колёсами по рельсам, трамвай, и из-за него пол под моими ногами мелко завибрировал.
        Итак, что мы имеем, если откинуть лишнее?
        Начнём с азов. Некий депутат был убит. Убийцу нашли, но тот, мало того, что не признался, так ещё и умер сам, активировав протокол «Плен» и поджарив собственные мозги. Мотив — есть. Орудие убийства — есть. Улики, вроде одежды и ботинок,  — есть. Алиби — нет. Просто прекрасно. Дело можно закрывать и рапортовать о выполнении плана.
        Следом ещё одно убийство. Почерк похожий, но есть и отличия. Убитый — депутат, убийца — бывший фронтовик. Самоубийство через активацию протокола плен.
        Оставляя за бортом очевидные схожести, можно сказать с уверенностью, что в этот раз всё прошло не так гладко. И мотив неочевиден и убийца — настоящий, а не бедный старшина — показал, что может брать человеческий разум под контроль. Поведение завхоза указывало на это очень недвусмысленно.
        Далее — хакеры. Управлять людьми при помощи боевых имплантатов — это даже по нынешним меркам научная фантастика, а значит, специалист, который может это провернуть, очень и очень силён. Один из этих специалистов на допросе поведал, что совсем недавно в Сети появился некто или (бр-р-р, аж мурашки по коже) нечто, из-за чего исчезают его друзья-хакеры.
        И вот тут, стоило некоему майору КГБ подобраться к разгадке поближе, как начались внутренние разборки в Конторе. Топорно, очень топорно. Либо тот, кто это затеял,  — дилетант (ха-ха), либо он очень торопится. И второй вариант, учитывая последние события с раскрытием непонятно чьей агентурной сети среди высших чинов КГБ, становится наиболее верным. В попытке выиграть время этот некто не жалеет никого и ничего.
        И тут встаёт самый интересный вопрос…
        Бутерброды были давно съедены, кофе выпит, а я возил ложкой по рыжему осадку в одноразовом стаканчике и задавал самому себе вопросы, которые мучили русскую интеллигенцию несколькими столетиями ранее: кто виноват и что делать? Студенты, ещё не так давно сидевшие тихо, сейчас о чём-то оживлённо спорили.
        Задача номер раз: выйти на Разум или того, кто за ним стоит. А самое простое и очевидное её решение — найти кого-нибудь из пропавших хакеров. Хотя бы того Унгерна.
        И начать его поиски следовало с глубокой сети, о которой говорил Ионо.
        Я покинул столовую и постоял какое-то время, наблюдая за людьми на тротуаре и проезжавшими мимо трамваями. Очень хотелось курить, но сигарет как назло не было — значит, надо бросать. Стрелять сигареты у прохожих я считал ниже своего достоинства.
        — Простите!  — остановил я спешащего взъерошенного студента с тубусом подмышкой. Тот поднял на меня красные глаза и взглянул, как на неведому зверюшку. Похоже, бедолага категорически не высыпался.  — Где здесь поблизости библиотека?
        Юноша осмотрел меня недоверчиво. Да, мой внешний вид явно не сочетался с библиотекой, но что поделать — внешность обманчива.
        — Дальше по улице,  — студент махнул рукой. Он, очевидно, подозревал какой-то подвох.  — Две остановки. Минут десять идти.
        — Спасибо!  — кивнул я и, дождавшись ближайшего трамвая, запрыгнул на подножку. Из-за стекла мне погрозила кулаком старуха в платке.
        Кроме неё на меня никто не обращал внимания, поскольку подобное использование транспорта не возбранялось: главное на рельсы не упасть и на контролёров не нарваться. В моём случае второе было куда хуже.
        Библиотека располагалась на цокольном этаже восстановленной каменной модернистской трёхэтажки начала двадцатого века. На ней висела мраморная мемориальная доска, гласившая, что в этом доме почти пятьдесят лет назад жил трижды герой советского союза танкист Рубелев. Посему библиотека в доме была не простая, а имени этого самого танкиста Рубелева: об этом мне сказали вывеска и здоровенный портрет героя в небольшом холле. Рядом стоял пыльный красный флаг, а под ним — небольшой конторский стол, за которым сидела стройная молоденькая девушка с русыми волосами. Чёрное платье в белый горошек делало её фигуру похожей на фарфоровую статуэтку — хрупкую и тоненькую.
        — Здравствуйте!  — улыбнулась она.
        — Здрасьте!  — я тоже расплылся в идиотской улыбке.  — А читальный зал работает?
        — Конечно. У вас карточка есть?
        — Нет,  — развёл я руками.  — Впервые в ваших краях.
        — Тогда надо завести,  — с умилительной серьёзностью сообщила девушка, и я не смог ей отказать.
        Изучив мои документы, она вбила какие-то данные в терминал и сказала, указав на дверь, ведущую вглубь библиотеки:
        — Проходите. Подшивки журналов в зале не все: если что-то понадобится, обращайтесь. Когда будете входить в Сеть, обязательно заполните журнал и не забывайте записывать адреса. С бумажными книгами осторожнее, могут рассыпаться. Из терминала можете брать электронные книги только на наших носителях, скачивать себе запрещено.
        — Как у вас строго,  — усмехнулся я.
        Девушка нахмурилась:
        — Правила придумала не я.
        — Понимаю-понимаю. Безопасность превыше всего.
        Я прошёл в помещение с низким потолком, тонкими занавесками на высоко расположенных окнах, книжными шкафами, несколькими терминалами и креслами у стен. Посреди комнаты — длинный стол с пожелтевшими подшивками газет и шахматной доской с чьей-то незаконченной партией. Тихонько тикали настенные часы, пахло бумажной пылью, от которой щекотало в носу.
        Я уселся за ближайший терминал, на клавиатуре которого лежала помятая тетрадь в линейку с истрёпанной зелёной обложкой. Колючей коричневой бечевкой к ней была привязана шариковая ручка. Когда я увидел эту конструкцию, то чуть не расхохотался, правда, открыв, понял, что смеяться было рано: в журнал требовалось записывать абсолютно всё — не только название страницы, как я предполагал, а полную ссылку. Каждый щелчок подлежал тщательной фиксации на бумаге. Шедевр бюрократии. Впрочем, потакать этому бреду я всё равно не собирался.
        Советские компьютеры конструировались по тем же принципам, что и военная техника — в первую очередь характеристики, надёжность и способность пережить ядерный взрыв и уже потом такие мелочи, как удобство и дизайн.
        Последними вообще никто не заморачивался, поэтому операционная система «Демос» (Диалоговая Единая Мобильная Операционная Система) работала быстро и производительно, практически не имела уязвимостей, была надёжно защищена от вирусов, но при всём этом ей было невозможно пользоваться.
        По чёрному экрану пробежали белые буквы, составлявшие странные и непонятные обывателю слова.
        Появилась долгожданная строка «Введите команду», и замигал белый курсор, предлагавший начать работу. Я набрал команды, пару раз ошибившись, и сумел-таки запустить браузер, который показал мне страницу поисковика «Гоголь»  — красный фон с четырьмя предназначенными для заполнения полями и надписью «НИИ Специальной Информатики и Алгоритмов Поиска им. М.А. Карцева».
        Сверяясь с новыми документами, я ввёл ФИО, адрес и паспортные данные, после чего, наконец, напечатал на механической клавиатуре с чрезвычайно тугими клавишами: «Большая Советская Электронная Энциклопедия сеть Айсберг'.
        Клавиша ввода западала, и пришлось по ней хорошенько стукнуть. Не тут-то было. Страница БСЭЭ вывела окно с предупреждением «Информация строго для служебного пользования!» и попросила ввести личный номер и пароль. Пораскинув мозгами, я ввёл подсмотренные когда-то данные Палыча — к чёрту, с него не убудет — и углубился в чтение.
        Про Айсберг я слышал многое, но это многое оказалось не более, чем легендами и мифами. Сеть была создана сравнительно недавно кучкой гиков с Горбушки (почему я не удивлён?) и с тех пор росла и процветала. Она представляла собой что-то похожее на старый Интернет: графический дизайн, куча форумов и конференций по интересам, полная анонимность при помощи хитрой системы маршрутизации и подмены адресов. Официальная Сеть была куда скромнее Айсберга — она использовалась простыми смертными лишь для связи в двух-трёх высочайше одобренных мессенджерах, хранения данных а-ля БСЭЭ и страниц учебников, газет, журналов, а также для доступа к порталам госучреждений. Ещё две страницы предназначались для прослушивания музыки и просмотра кинофильмов.
        Больше в ней ничего не было, но, собственно, сеть и создавалась не для развлечения, а для связи, военных целей и регулирования плановой экономики Союза. Во многом именно ей Союз был обязан своим экономическим чудом.
        А в Айсберге, как в Греции, можно было отыскать всё. Любые доступные средства и способы связи, включая настолько анонимные, что даже Контора кусала локти и не могла ничего поделать. Фильмы, музыка, книги, игры — не только из партийного списка разрешённых материалов, но и вообще всё, включая старые записи. Магазины, в которых можно было достать всё, что было в Союзе, а если чего-то не было, то всегда находилась группа рукастых товарищей, способных сотворить техническое чудо из ничего.
        Статья была чертовски интересной: я и не подозревал, что Айсберг и впрямь оправдывает своё название. Сам я с ним дел практически не имел — слышал лишь, что есть специальный отдел, занимающийся глубокой сетью. Они предоставляли нам информацию время от времени, и из-за этого о тамошних спецах ходили слухи, мол, они настоящие Штирлицы, знакомые со спецификой работы в целой Сети, состоящей из преступников, антисоветчиков, вражеских шпионов и торговцев всякой дрянью. А на деле получилось просто смешно: я смотрел скриншоты (с казённой тщательностью подписанные «Изображение экрана?…») и узнавал старые добрые социальные сети, форумы, интернет-магазины.
        Мне хватило получаса на то, чтобы разобраться, как работает сеть и как в неё попасть. Небольшие махинации с маршрутизацией, кое-какие настройки, с десяток консольных команд — и я, наконец, попал в тот самый легендарный Айсберг. Это было как возвращение домой. Ни ввода паспортных данных, ни ГБ-шной слежки, ни скучных страниц с текстом. Вместо них — анонимность, свобода и яркая графика даже там, где она была не к месту: некоторые страницы оказались откровенно перенасыщены всякими мигалками, анимацией и всплывающими окнами.
        Я вплотную занимался поисками, когда за спиной раздался возмущённый возглас.
        — Мужчина, что вы делаете?!  — от неожиданности меня чуть не хватил Кондратий. Позади стояла негодующая девочка-библиотекарь: брови нахмурены, щёчки горят.  — Что это такое?  — поинтересовалась она тоном, который я применял во время воспитательных бесед с Манькой перед тем, как ткнуть его мордой в содеянное.
        Я подавил неуместное желание поднять руки и лихорадочно придумывал оправдания, но фантазии, к сожалению, хватило лишь на жалкое: «Оно само».
        — Мужчина…  — протянула девушка.  — Ну зачем вам это? Почему вы ведётесь на всякую…  — она пару мгновений подбирала слово,  — похабщину? Сеть — величайшее изобретение человечества. Ни один древний учёный и мечтать не смел о моментальном доступе ко всей культурной сокровищнице цивилизации! А вы используете это, чтобы смотреть на всякое… Всяких нарисованных девок!
        Я недоуменно посмотрел на экран и чуть не расхохотался: поиски Унгерна завели меня на хакерский форум в тему, посвящённую взлому страниц государственных учреждений. «Нарисованная девка» была аватаром одного из пользователей: безобидная анимешная девочка без какого-либо намёка на упомянутую похабщину. К счастью, библиотекарша принадлежала поколению, не избалованному мультимедиа, и потому обратила внимание в первую очередь на картинку, а не текст, рассказывавший, как хакнуть электронный талон и увеличить еженедельную пайковую порцию масла.
        — Простите,  — я пристыженно опустил глаза.
        — Понимаю,  — смягчилась девушка.  — Понимаю, как легко человеку, мало знакомому с Сетью, свернуть не туда с пути саморазвития. Учиться, учиться и ещё раз учиться!  — назидательно сказала она.  — И записывайте адреса, это важно!
        Я клятвенно заверил, что тут же пойду читать энциклопедию, и девушка, посоветовав статью про современное земледелие на заражённых радиацией почвах, удалилась.
        Какое-то время я действительно сидел, читая статью про теоретические изыскания, связанные с освоением заражённых земель, и она оказалась неожиданно затягивающей. Если вкратце: существовало две «партии» учёных — «почвенники» и «генетики». Первые не достигли никаких особых успехов, и всё, что могли предложить: срыть слой заражённой почвы на метр и уже там стараться что-то вырастить. Вторые были куда интереснее: от группы молодых учёных поступали конкретные предложения по выведению новых сортов пшеницы, картофеля и кукурузы, способных расти в заражённых районах и не накапливать радиацию. И вроде как победа очевидна — родной Партии следовало направить все усилия на поддержку «генетиков», но на стороне «почвенников» были почтенный возраст, авторитет и административный ресурс. В научных дискуссиях они не стеснялись использовать демагогию и переходить на личности. Так несколько месяцев назад был уволен один из специалистов НИИ Растительного генома — его уличили в пьянстве.
        Разумеется, информация в БСЭЭ была предложена исключительно официально одобренная, и о «генетиках» отзывались негативно, но мне хватило совсем небольшого расследования, чтобы понять: «почвенники»  — те ещё скоты. Их основным аргументом была игра на страхах обывателя: «Неизвестно, что там эти растения нахватают! Они же ненатуральные! Вы хотите радиации наесться?»
        Просто группе старых пердунов не хотелось терять статус светил науки. Колесо истории совершило полный оборот, и генетика снова стала продажной девкой империализма.
        Закончив со статьёй и тщательно переписав в тетрадь адрес, ругая про себя бюрократов, я снова перешёл в Айсберг и продолжил поиск по никнеймам Унгерн, Чёрный барон и Тевтонец.
        По сообщениям я составил его приблизительный портрет: молодой, двадцать пять-двадцать семь лет, технический специалист. Высокомерный, временами до откровенного снобизма: обожал унижать тех, кто знал меньше. Получил хорошее высшее образование, но по распределению попал не туда, куда хотел — как-то обмолвился словом, что ему светила должность в НИИ, но её урвал какой-то «мудила из комсомола», а его отправили на «сраный завод», где работали «одни идиоты».
        На форумах слыл, как отличный специалист по взломам страниц государственных учреждений, также мог делать какие-то несложные устройства — значит, имел доступ к заводскому оборудованию и какой-нибудь разряд.
        Помимо техники, увлекался историей, был завсегдатаем одной из профильных конференций. Любил ввернуть к месту и не к месту, что немец по национальности, но это вряд ли: я нутром чуял враньё и попытку покрасоваться.
        «Тысячи тонн словесной руды» были переработаны в жалкие крупицы информации, из которой половина являлась всего лишь моими догадками, а потому легко могла оказаться недостоверной.
        Я снова переключился на Большую Советскую Электронную Энциклопедию, чтобы библиотекарша в очередной раз не застала меня врасплох и не затянула лекцию о самообразовании, вызвал в дополненной реальности новый файл заметок и ввёл в оранжевую текстовую форму, всплывшую перед глазами, все свои догадки. Их оказалось бы достаточно для поиска Унгерна, если бы я был сотрудником и располагал всеми колоссальными ресурсами Конторы, но сейчас приходилось думать самому — систематизировать и анализировать каждую мелочь.
        Просидев в размышлениях почти полчаса, я так ничего и не добился. Единственная идея была дурацкой, но кроме неё ничего не оставалось: дедуктивный метод это, конечно, хорошо, но без вещественных доказательств с таким же успехом можно было набросать портрет подозреваемого, не читая ни один из форумов.
        Регистрация заняла пару минут, после чего я вошёл в одну из любимых конференций Унгерна — «Х@кинг'. Жуткое название, от которого веяло ранним-ранним интернетом, когда было модно пихать многострадальную «собаку» во все названия, содержавшие букву «а».
        «Привет всем. Я ищу Унгерна».
        Ответа ждать долго не пришлось. Посыпались шутеечки, вроде «Поищи в Монголии».
        «Нет, народ. Я серьёзно. Унгерн пропал, с ним что-то неладное».
        «Конечно, неладное. Он же умер. Лет двести назад».
        Я ещё несколько раз попытался вывести людей на серьёзный разговор, но что-то не очень получалось. Пользователи лишь отшучивались и, в конце концов, администрация конференции меня забанила за разговоры не по теме. Жаль, очень жаль. Что ж, попробуем в другом месте…
        Время шло, несколько раз дверь тихонько скрипела, и девушка-библиотекарь подглядывала, не смотрит ли странный посетитель на «нарисованных девок», но я вовремя переключал вкладки на БСЭЭ. В зале стало темно и девушка, в очередной раз заглянувшая ко мне, включила свет. Чуть позже пришли два старика, тут же засевшие за шахматы. Они обсуждали что-то своё — талоны, внуков, болячки.
        В большинстве конференций мне ничего так и не сказали: либо шутили, либо молчали, либо игнорировали. Я потёр уставшие от монитора глаза, взъерошил волосы и, подняв голову, поначалу не понял, почему рядом с моим никнеймом мигает зелёная единица.
        Сообщение! Покосившись на стариков-шахматистов, я открыл почтовый ящик.
        «Привет. Зачем тебе Унгерн?»



        15

        Сырость под метромостом забиралась под одежду. Сверху низвергались потоки воды — снова зарядил дождь. Искрила электрическая ограда Москвы-реки, гремели проходившие надо мной поезда и стремительно неслись по набережной машины, то и дело обдававшие меня водой из луж.
        На том берегу сиял восстановленный белоснежный Дом Советов, с высокого флагштока которого уныло свисало мокрое багровое полотнище флага. Я находился совсем рядом от места убийства первого депутата и потому в очередной раз перебирал в памяти события последних дней, время от времени шмыгая заложенным носом. Нужна была тёплая и непромокаемая одежда, причём срочно.
        Компанию я заметил издалека: кто ещё будет идти по набережной в такую погоду? Два парня — неопрятные, с длинными сальными патлами, в странной одежде. И девушка — должно быть, та, что вышла со мной на связь. Если бы мне потребовалось дать на неё ориентировку, то в графе «особые приметы» не хватило бы места и пришлось зайти на поля.
        Короткая стрижка под мальчика: волосы, выкрашенные в красный цвет, смешно торчат во все стороны. Ярко-алые губы и густо накрашенные глаза, «потекшие» от дождя, из-за чего девушка стала напоминать панду. Клетчатые брюки и массивные ботинки заводского рабочего. На шее — металлический ошейник золотистого цвета.
        Да уж, явно не комсомолка и не спортсменка. Да и, положа руку на сердце, не красавица.
        — Привет,  — помахала рукой девушка, подойдя ко мне. Впрочем, какая девушка — девчонка самая настоящая.
        — Привет,  — отозвался я и спросил, чувствуя себя полным идиотом.  — Демонесса?
        — Ага,  — оскалилась она, обнажив жёлтые зубы с лошадиным прикусом. Я содрогнулся: в темноте выглядело жутковато.  — Пошли! Знакомься — это Вазген, а это Миха.
        Похожие друг на друга, как братья-близнецы, парни пожали мне руку. При ближайшем рассмотрении они тоже оказались малолетками — нескладными, угловатыми, с редкими усиками на нетронутых бритвой по-детски мягких лицах. Мы перебежали через дорогу и, пройдя где-то с полкилометра, свернули во дворы. Сочетание тёмных панельных коробок с возвышавшимся над ними огромным сияющим Дворцом Советов, смотрелось пугающе и навевало мысли о собственной ничтожности. Чёрт бы побрал эту советскую гигантоманию! Малолетки косились на меня и предпочитали помалкивать, несмотря на то, что Демонесса пыталась их разговорить и неумело флиртовала с обоими сразу.
        Подъезд, в котором пахло котами, лифт, в котором пахло аммиаком,  — и мы оказались у деревянной двери. Малолетняя соблазнительница нажала на кнопку звонка — и внутри квартиры послышалось мерзкое дребезжание.
        Лязгнул замок, скрипнули давно заржавевшие петли.
        — Хай!  — Демонесса снова показала лошадиную улыбку хозяину дома — ещё одному патлатому бородатому юнцу, только, в отличие от Михи и, прости господи, Вазгена, он был в старомодных очках с толстой оправой и водолазке с высоким горлом.
        — И тебе,  — кивнул юноша.  — Заходите, разувайтесь. Как вас зовут?  — спросил он, настолько серьёзно взглянув на меня поверх очков, что я на мгновение растерялся.
        — Иван.
        Парень скептически приподнял бровь.
        В тёмной прихожей было некуда ступить: всё заставлено ботинками, кедами, сапогами и рабочими «гадами» с металлическими мысами. На вешалке громоздился ворох мокрых курток, из комнаты слышались негромкие голоса и звуки настраиваемой гитары.
        Сзади на меня напирала молодёжь, а красноволосая Демонесса, шустро разувшись и раздевшись, пробежала внутрь, вызвав всеобщее радостное: «О-о-о».
        В тесном зале, который по совместительству оказался ещё и спальней, из-за табачного дыма можно было вешать топор и очень не хватало кислорода: если б не открытая настежь балконная дверь, тут был бы филиал газовой камеры. Старая мебель, совсем как в доме Зинаиды, обои в цветочек, на стенах — фотографии в рамках, пейзажи и бордовый ковёр с психоделическим узором. За стеклом книжные полки с коллекцией классиков и цветными открытками из разных городов.
        И везде, на всех горизонтальных поверхностях сидели люди — в основном, тощие бледные подростки неформального вида, но были и товарищи постарше: я рассмотрел чью-то седую голову и лицо, изборождённое морщинами. Впрочем, вряд ли этот человек был действительно стар, скорее всего, на него так повлиял рок-н-рольный образ жизни. На диване, окружённый девушками, развалился молодой парень с гитарой, на плечи которого опиралась особа, похожая из-за пёстрой одежды и яркого цвета волос на попугая. Посреди комнаты на застеленном газетой журнальном столике громоздились бутылки портвейна и различная посуда — от кружек с отбитыми ручками и гранёных стаканов до хрустальных фужеров.
        Стоило мне войти, как все тут же затихли: человек моего возраста, да ещё и одетый, как типичный гопник с окраин, явно не вписывался в подобравшуюся компанию. Демонесса, повернувшись к своим, пояснила:
        — Свои. Это Унгерна дружище.
        Я всей кожей почувствовал, как атмосфера разрядилась. Люди вернулись к прерванным разговорам, а я огляделся, присматривая себе место. Мрачного долгого взгляда на парочку подростков хватило для того, чтобы те, верно истолковав намёк, освободили жёсткое кресло-кровать. Прыщавый взлохмаченный паренёк в жилетке из дерматина с кучей прицепленных значков протянул мне стакан портвейна, но я знаком показал, что пить не намерен. Краем глаза я заметил, что седой мужик смотрит на меня с подозрением. Он щупал какую-то тощую девицу в малиновом свитере крупной вязки и что-то шептал ей на ухо, глядя на меня и посмеиваясь.
        Вечеринка продолжилась с того же места, где её прервали. Парень-гитарист что-то фальшиво наигрывал, но публика, не в последнюю очередь благодаря портвейну, попалась непритязательная — им нравились и музыка, и текст, очевидно, собственного сочинения: только этим я мог объяснить отсутствие ритма, рифмы и откровенную шизофазию.
        Шум, музыка, трёп, дешёвый алкоголь… Голова шла кругом. Я мог бы ощутить ностальгию по квартирникам времён моей юности, но сейчас было не до того: как-никак, агент Иванов пришёл сюда не развлекаться, а работать.
        Молодёжь вела себя тихо — я удивлялся этому, пока не вспомнил, что такие вот сборища были фактически вне закона. Слева от меня два сопляка в футболках с самодельными яркими рисунками ломающимися голосами обсуждали Ницше, а на них восхищённо взирала чумазая белобрысая девочка лет тринадцати — ещё совсем дитё, боже мой, и куда только родители смотрят? Несколько раз я бросал выразительные взгляды на Демонессу, несколько раз та делала вид, что ничего не замечает — качала головой в такт музыке, жмурилась и подпевала. Пели тихо, вполголоса и от этого были похожи на подпольщиков. Звучали в основном, жуткие «авторские» поделки с рифмой «кровь-любовь-вновь», но один раз парень-гитарист меня приятно удивил, затянув бессмертное: «Границы ключ переломлен пополам». Не удержавшись, я сам начал подпевать и притопывать ногой в такт. Будь я моложе лет на двадцать, то нашёл бы эту вечеринку вполне сносной.
        Покинув на время комнату, я направился к туалету, но оттуда слышался недвусмысленный шорох одежды и стоны: пионэрия развлекалась, пока мамы с папами не видят.
        На кухне в это время столбом стоял сигаретный дым: группа юношей с серебристыми блямбами мозговых усилителей «Квант» слушала выступление старого лысого мужичка с лицом, похожим на изюм. Перед ним, на липкой усеянной хлебными крошками столешнице, лежала кипа распечатанных на принтере листов.
        — …А что у них? Только лагеря. Лагеря и стройные колонны этих… Со значками, галстуками и билетами. Скованные одной цепью,  — с тихой злобой в голосе вещал он, блестя стёклами очков в толстой роговой оправе и забыв о папиросе, сжатой в жёлтых грубых пальцах.  — Всё, к чему строй прикоснулся, превращено им в дерьмо. Музыка? Невозможно слушать. Литература? Выхолощена. Социалка? Суррогаты и бараки! Они даже собственную революцию убили, выкинули требуху идей и сути, а потом выставили это чучело напоказ!
        За спиной послышалось покашливание, и когда я обернулся, то увидел, что в дверях стоял тот самый седой рок-н-ролльщик — на фоне остальных он смотрелся приличнее всего: белая, пусть и несвежая, рубашка с закатанными рукавами и брюки со стрелками. Только проклёпанный блестящими металлическими квадратиками армейский ремень выдавал, что он один из неформалов.
        — Что, ментяра, обоссался?  — цыкнул он зубом.
        — Андрей, ну не надо!  — девушка попыталась обхватить его сзади за талию.
        — Отвали!  — рявкнул мужик.
        — Ты что-то напутал, дружище,  — я приподнял бровь.  — Ментов тут нет.
        В этот момент я был совершенно искренен, потому что к милиции не имел никакого отношения.
        — Никакой я тебе, ментяра, не дружище!
        — Андрей, прекрати!  — не вняла предупреждению девушка. Её возлюбленный сделал резкое движение, раздался звук сочной затрещины, и девчонка отлетела назад, сметая с трюмо флакончики и расчёски. Я сжал кулаки.
        — Рассказывай, ага. Я вас, волков, за километр чую!
        Из комнаты высунулся с десяток голов, кто-то попытался увести дебошира, но тот снова прикрикнул и малолетки отстали.
        — Эй!  — он повернулся к Демонессе.  — Ты кого притащила, коза?
        — Да это Унгерна! Унгерна это!  — испуганно начала оправдываться девчонка.
        — Ты посмотри на него!  — проревел мужик.  — Где он и где Унгерн?!
        — Мы в Айсберге познакомились,  — влез я.  — Давай не будем пороть горячку.
        — Ага, в Айсберге,  — ухмыльнулся Андрей.  — И что же вы делали?
        — Работали,  — я не боялся этого сукина сына, но портить вечер и заводить расследование в тупик не хотелось.
        — Работали,  — хмыкнул мужик.  — И над чем?
        — А вот это уже не твоё дело!
        — Так и знал,  — торжествующе обратился дебошир ко всем присутствующим.  — Если бы Унгерн работал над чем-то таким, то он бы мне точно сказал. А он,  — Андрей сделал шаг вперёд,  — мне ничего не говорил.
        Резкое движение руки в направлении моего солнечного сплетения.
        Спасибо тренерам по рукопашке: не успев даже толком ничего понять, я перехватил ладонь и быстро выкрутил руку, в которой что-то блеснуло. На зелёную истоптанную ковровую дорожку падает заточенная отвёртка. Зэковская игрушка, я видел уже такие. Вроде как легально и к ношению не запрещено, но на деле — тот же нож. Андрей взвыл и попробовал ударить меня другой рукой, затем засучил ногами, но всё бесполезно — в два движения я крепко зафиксировал его на полу.
        Загомонившие малолетки бросились нас разнимать, но моего рыка: «А ну отошли!»  — хватило, чтобы они сразу же попятились назад. В коридоре пахло потом, нестираной одеждой и перегаром от портвейна.
        — Демонесса!  — рявкнул я.  — Что за хренов балаган? Какого ты меня вообще сюда притащила?!
        — Э, да ты чё?  — лицо девушки удивлённо вытянулось.
        Подруга Андрея уже поднялась и, взвизгнув «Козёл!», сорвала с крючка куртку, сунула ноги в огромные рыжие ботинки и выбежала в подъезд. За ней устремились подруги — остановить и вернуть.
        — Чо-чо?  — передразнил я Демонессу и мрачно зыркнул на подростков.  — Ничо! Ты поможешь мне найти Унгерна или нет?!
        — Да помогу-помогу!  — воскликнула девчонка.  — Я ж чо тебя и привела: Дрон знает, где его найти!  — она ткнула пальцем в лежавшего у меня под ногами скулящего зэка. После слов Демонессы он бросил на меня быстрый испуганный взгляд. Лоб мгновенно покрылся испариной.
        — Дура!  — заорал он.  — Дура! Ты же меня сдала! Зачем ты меня сдала?! Зачем?
        Прошло совсем немного времени. Я покинул вечеринку, с которой и без того уже начал разбегаться народ. Не обошлось без драки: какие-то ребята полезли в защиту своего престарелого лидера, но получили по ушам и отстали. Андрей баюкал сломанную руку и шёл вперёд: поднимался по безлюдной тёмной лестнице на двадцатый этаж, ругаясь вполголоса и угрожая, что какие-то «пацаны» меня найдут и «прихлопнут». Мы оба забрались на технический уровень и встали перед дверью, на которой висел замок — огромное старое и ржавое чудовище.
        — И что дальше?  — Андрей усмехнулся, но настроение у него явно ухудшилось, когда я сорвал замок голыми руками, лишь дужка по полу лязгнула.
        С ночного неба лило, как из ведра, и добрая половина Дворца Советов скрывались в облаках. Он и без того выглядел, как что-то нереальное, а сейчас, когда представлял собой огромный столб света, уходивший в облака,  — особенно. Шлёпая по лужам и обходя телевизионные антенны, спутниковые тарелки и гудящие коробки вентиляционных шахт, мы с Андреем дошли до края крыши, за которым начиналась тёмная бездна.
        — Поговорим.
        — Ничего я тебе, ментяра, не скажу,  — набычился зэк.
        — Тогда полетаем,  — пожал я плечами.
        — Ага, конечно,  — сукин сын вёл себя вызывающе.  — Давай. Блефуй, мусорок.
        Я двинул Андрею в рожу. Как в кино: «аккуратно, но сильно», отчего мой будущий информатор, издав крик раненой чайки, рухнул на мокрый гудрон крыши. Мои волосы промокли, и вода с них начала стекать вниз — по лицу и шее. Мерзко. Я поднял скулившее тело за ногу: оно оказалось очень лёгким.
        — Ты чо творишь, э?!  — глаза бывшего зэка широко раскрылись, а лицо перекосило от ужаса. Мокрая рубашка сползла к груди, открывая вид на наколотую синими чернилами биографию. Я усмехнулся: жизнь у Андрея была бурная и нелёгкая, матёрый урка, давний «клиент» милиции. Даже удивительно, почему его ещё не расстреляли. Советская власть была строгой, но справедливой: любой преступник получал возможность искупить вину, перевоспитаться и вернуться к нормальной жизни. Партия могла дать оступившемуся второй и даже третий шанс, но после третьего обвинительного приговора рецидивист железно приговаривался к пуле в затылок. За что угодно — хоть за украденный гвоздь, хоть за те самые сакральные три колоска. Кто-то наверху считал, что, раз уж человек неспособен стать на верный путь, то и нечего на него воздух переводить.  — Чо творишь?! Перестань!
        Андрей оказался за краем и осознал, как далеко ему придётся лететь. Внизу тускло светились оранжевые фонари, похожие отсюда на бусы. Моя рука дрогнула якобы от напряжения — и зэк истошно завопил.
        — Поставь меня! Поставь меня обратно! Поставь, ты, слышь?!
        — Твоя большая ошибка в том,  — я подался немного вперёд, вызвав очередную порцию воплей и ругательств,  — что ты с чего-то увидел во мне мента. И сейчас думаешь, что советская милиция — самая гуманная милиция в мире, и я ничего с тобой не сделаю. А я могу. Хотя бы просто уронить, если будешь дёргаться.
        — Отпусти!  — выпалил Андрей и тут же поправился, увидев моё выражение лица. Очень кровожадное выражение.  — Нет-нет, не отпускай!
        Я засмеялся, рука снова дрогнула. Крик далеко разнёсся над ночной Москвой, приглушаемый шумом дождя и свистом изредка налетавшего северного ветра.
        — Рассказывай, что тебе известно про Унгерна!  — рявкнул я.
        — Да иди ты!
        — Учти, я очень быстро устаю! А до тех пор, пока не услышу всё, что ты знаешь, то на крышу не верну! Чем дольше молчишь, тем ближе твои мозги к асфальту! Говори!
        Ответом стало молчание, сопение, тяжёлое дыхание и взгляд, направленный то на меня, то вниз, к фонарям и припаркованным у подъезда машинам.
        — Ну?!  — взревел я.
        — Ладно-ладно!  — решился Андрей, примирительно поднимая руки.  — Расскажу! Только не бросай!
        По правде, не стоило и ждать иного исхода. Все эти крутые парни, «масть блатная», «бродяги» и «честные воры» раскалывались с полпинка, как только чувствовали малейшую опасность для собственной шкуры. Несгибаемые урки-борцы с системой существовали только в бульварных книжках времён моего детства и ранней юности, когда ещё не выветрилась тюремная романтика.
        — Ты знал Унгерна лично?
        Мышцы уже начало немного сводить, и в этот раз рука задрожала не показушно.
        — Знал! Знал!  — возопил Андрей.  — Малец-казах, учился в Бауманке на инженера-электронщика!
        Тевтонец, тоже мне…
        — Сколько лет? Где жил? Как зовут?
        — Двадцать пять где-то, жил на Плющихе в бараках, дом восемь! Зовут Володя! Володя Тильман!
        — Что?! Какой нахрен Тильман? Он же казах!
        — У него мать казашка, а отец был немец! Я правду говорю!
        Я включил тепловизор. Действительно не врёт. Значит, Унгерн — самый настоящий казахский тевтон. Анекдот, да и только. Я зашипел от того, что рука ослабела и пальцы разжимались. Зэк, заметивший, что его нога выскальзывает, чуть ли не зарыдал:
        — Перенеси меня на крышу, братан! Перенеси, будь человеком! Я всё скажу!
        — Ага, чтобы ты мне опять горбатого лепить начал?  — рыкнул я.  — Говори! Времени у тебя мало! Над чем работали?
        — Мы с ним коэффициент труда хотели хакнуть! И над распределением ширпотреба работали! Страницы министерств, каналы связи! С него была техника, с меня — продажа, я пацанам загнать хотел! Всё! Я всё сказал! Я больше ничего не знаю! Честно! На крышу перенеси, братан, прошу!
        Я присмотрелся к нему в тепловом диапазоне. Тоже правда.
        — Где он работал?
        — На «Лебедях»!
        Вот так та-ак. Я присвистнул от удивления. Вот и завод имени Лебедева проявился. Занятно, очень занятно.
        — Где его найти?!
        — Так… нигде! Пропал он!  — развёл руками зэк.
        — Врёшь!  — заорал я и потряс его над пропастью.  — Сейчас сброшу нахрен!
        — Не вру! Не вру!  — заверещал Андрей.
        — Где его искать?
        — Да не знаю я! На работе, может! Или дома,  — от страха мой собеседник соображал очень туго.
        — Где гулял?! В какие бары-рестораны ходил? С кем общался? Ну же, давай, рука отсыхает!
        — Да не знаю я этого! Не зна-аю!
        Я почувствовал, что мокрая штанина выскальзывает из моей ладони, поэтому, зарычав и собрав последние силы, перехватил падающего Андрея уже в полёте и отбросил подальше от края крыши.
        Он сразу же подтянул ноги к груди, оказавшись в поле эмбриона, и задрожал крупно, всем телом.
        — Спасибо,  — сказал я.  — Ты меня очень выручил. А девушек бить нельзя.
        — Пошёл ты,  — проскулил собеседник.
        В глубокой задумчивости я стоял и смотрел на расколовшегося бывшего заключённого. Ослабевшая рука безжизненно висела вдоль тела, я разминал болевшие мышцы и еле слышно кряхтел. Нужно было что-то делать с Андреем, в противном случае он мог помешать расследованию.
        — Поднимайся,  — сказал я и протянул ладонь, чтобы помочь, но был, разумеется, гордо отвергнут.
        Пока я размышлял, каким образом отправить заключённого в полёт, тот уже успел подняться и настороженно глядел на меня. Согнувшийся в три погибели, сломленный, всё ещё всхлипывавший, он вызывал жалость, а не желание его убить. Это было странно: раньше я бы даже не задумался перед тем, как избавиться от подобной падали.
        — Ну что? Пойдём?  — осторожно спросил Андрей.
        — Пойдём-пойдём,  — я стиснул зубы, понимая, что сейчас просто не в силах убить человека.
        Заключённый сделал осторожный шаг вперёд ко мне и, зачем-то подняв сломанную правую руку, помахал ею перед моим лицом.
        Я отвлёкся, и это стало роковой ошибкой. В темноте блеснула сталь, ко мне, как и несколько минут назад в квартире, метнулась рука, но в этот раз с более близкого расстояния. Лезвие короткого кухонного ножичка пробило одежду, кожу, тонкую жировую прослойку и лязгнуло об одну из подкожных брюшных бронепластин.
        Взревев от боли и обиды, я схватил Андрея в охапку, чувствуя с садистским удовольствием, как под моими ладонями хрустят кости, и изо всех сил оттолкнул зэка к краю… и за край. Андрей ухнул вниз, а я провожал его разъярённым взглядом, жалея, что не успел сделать из него отбивную голыми руками. Вот тебе, товарищ майор, и сострадание и милосердие… «Дурак, какой же дурак…»
        Несколько секунд удаляющегося крика — и тихий, еле слышный из-за дождя «плюх». Белое пятно рубашки ярко выделялось на чёрном асфальте.
        Я от души выругался: но больше на самого себя. По распоротой тельняшке расплывалось небольшое кровавое пятно.
        Уже позже, успокоившись и стуча каблуками по тёмной и пыльной лестнице, я снова и снова прогонял в памяти услышанное. Информации он дал вполне достаточно для продолжения поисков. И ещё завод имени Лебедева… Это вполне могло оказаться совпадением, но я в них уже давно не верил. Ладони зудели. Я был на правильном пути, а значит, расследование продолжалось.



        16

        Поехать на завод было заманчивой идеей, но от неё пришлось отказаться по нескольким причинам. Во-первых, слишком опасно — секретное предприятие, хорошо охранялось, и даже, если бы я смог туда попасть, то шансы выбраться маячили где-то в бесконечности между одной десятой процента и полным нулём.
        А во-вторых, я не знал, что там, собственно, искать. Найти Унгерна и вытрясти из этого казахского арийца всё, связывавшее его с «Лебедями», было более разумной мыслью.
        Дождь перестал, но небо всё ещё было пасмурным, а в воздухе витала сырость. Улица, по которой я шёл, называлась Плющихой лишь по старой памяти: ядерные взрывы не оставили и следа от прежнего района. Не осталось ни высотных отелей, ни жилых домов, и сейчас мрачный готический замок МИДа возвышался над покатыми крышами ещё одной грязной заплатки бараков на теле многострадальной Москвы.
        Это было похоже на клишированную Трансильванию из поп-культуры: высоченный дворец Дракулы, а у его подножия — разваливающиеся халупы. Поначалу, после пробуждения, я никак не мог смириться с царившим вокруг безобразием, возмущался и спрашивал себя, как люди могут ТАК жить, но потом пришло понимание, что это лучшее из возможного. То, что сделала советская власть и советский народ, было настоящим чудом.
        Отгремели ядерные взрывы, вся инфраструктура, промышленность и цивилизация как таковая оказались отброшены в каменный век. Война, которая и не думала заканчиваться, полыхала почти на всей территории тогда ещё России. Враг блокировал Санкт-Петербург, осадил Москву, дошёл до Астрахани на юге, а на востоке Китай оккупировал практически всю Сибирь.
        Карта страны в те страшные годы напоминала «красное дерево» времён гражданской войны: людям казалось, что всё пропало, страна обречена и спасения нет.
        А потом пришла Идея. Вернее, не пришла: она никуда не уходила, оставаясь тайной народной мечтой о возвращении «старых добрых времён». Идея вернулась в тот самый момент, когда была так необходима, собрала десяток разрозненных бандитских республик и полуфеодальных городов-государств в единое целое — и русский солдат выстоял. Выстоял и погнал противника обратно, освобождая родные земли и в огне сражений закаляя и укрепляя новый, многонациональный советский народ.
        И пусть фронты откатились от границ, пусть многочисленных врагов изгнали и начали бить на их территории, в тылу от этого не стало легче. Войне было далеко до завершения — трудной, напряжённой, отвлекающей львиную долю ресурсов, отнимающей жизни. А в самом Союзе было негде жить, нечего есть, нечем лечиться, некому учить детей — полная разруха. Но, несмотря на это, люди, которые населяли Союз и верили в светлое будущее, совершили ещё один подвиг: на пепелище старого мира сумели отстроить заново многое из того, что было разрушено, и не собирались останавливаться на достигнутом.
        Официальная история в основном сосредотачивалась на крупных военных достижениях. Через семь лет после освобождения территории страны от врага была возобновлена космическая программа. Через десять — в космос поднялся первый корабль военно-космического флота. Через двенадцать — одержана первая крупная победа в орбитальном сражении и высажен десант на Луну, советские войска победным маршем идут по Европе, Азии, Африке, обеим Америкам и Антарктиде, а президент США и верховное командование стран НАТО эвакуированы на Марс.
        Но помимо этого в тылу происходило нечто не менее важное. Была отменена карточная система. Выстроены заново промышленность, сельское хозяйство, наука, образование, медицина. Союз первым начали массово внедрять боевые и вычислительные имплантаты, компьютеризировать хозяйственную деятельность, использовать клонирование, «штампы» сознания и множество других вещей, куда менее впечатляющих.
        На радиоактивных руинах вырастали новые города, рождались, пусть и не всегда здоровые, дети. И то, что многим до сих пор приходилось ютиться в подобных бараках, было уже достижением. Людям было, где жить и что есть, а это после более чем полувековой войны — уже немало.
        Я шёл по улице, над которой возвышалась громадина МИДа. Контраст разителен: могучая высотка и двух-трёхэтажные развалюхи, во дворах которых усталые пожилые мужики с чёрными электронными протезами в свободное от смен время пьянствуют и играют в домино, пока их жёны развешивают бельё на верёвках.
        Дом номер восемь оказался нескладным и несимметричным строением, выкрашенным коричневой краской. Во дворе — залитая водой песочница, длинный сарай с десятком пронумерованных белой краской дверей. На вытоптанном пятачке земли — футбольные ворота, рядом с которыми две грубо сколоченные лавочки и кухонный стол с затёртым инвентарным номером. К калитке бежал тонкий ручеёк — от покосившейся ржавой колонки, заклиненной при помощи деревяшки. Навстречу мне из некоей деревянной кабинки под крышей, крытой листом рубероида, вышел усатый старик в дырявой белой майке, галифе и сапогах. Подмышкой он держал газету, у которой не хватало части обложки — той, где обычно печатали портреты первых лиц КПНСС или членов Ставки.
        — Здравствуйте!  — я прошёл во двор, переступая через ручеёк.  — А Тильман не тут живёт?
        Старик остановился и выудил из кармана галифе пачку папирос.
        — А вы ему кто будете?  — поинтересовался он, извлекая одну, сгибая в нужных местах и поджигая.
        — С работы,  — уверенно соврал я.  — Не появляется, стервец. Думали в милицию заявлять, но решили сперва сами разобраться.
        — А чего это, на Вычислительном уволить не могут этого оболтуса?  — дед выпустил облако удушливого дыма. Судя по запаху, он курил старые покрышки.
        — На каком вычислительном?  — нахмурился я.  — Я с «Лебедей».
        — А-а,  — протянул старик.  — Запамятовал, бывает.
        Ну конечно. Запамятовал. Хитрец старый.
        — Так что? Где его носит?
        — Не знаю я,  — пожал плечами дед.  — Запропастился куда-то.
        — А давно?
        — Да что-то около трёх-четырёх дней тому. Он и до этого пропадал на неделю, говорил, в командировку.
        Я снова придал лицу сердитое выражение.
        — Та-ак. А куда ездил, не говорил?
        — Да нет,  — покачал головой старик.  — Он вообще необщительный.
        Я автоматически кивнул:
        — Ну, это смотря с кем и где…
        — Что вы имеете в виду, товарищ?  — дед сощурил глаз.
        — Да так,  — я сделал неопределённый жест рукой.  — Специфический он.
        — Это да,  — охотно подтвердил собеседник.  — Впрочем, что это я? Пойдёмте в дом.
        Я поблагодарил старика, который, высосав оставшуюся папиросу в два вдоха и откашлявшись, сказал следовать за ним.
        — Осторожно!  — запоздало предупредил он, но я уже успел выругаться, провалившись ногой в дырку на прогнившем и почерневшем от сырости крыльце.
        Внутрь вела хлипкая дверь, сделанная, судя по весу, из картона. В тёмном неосвещённом «предбаннике» стояли стеллажи, на которых блестели бережно закутанные в старые одеяла трёхлитровые банки с огурцами и помидорами. К стене прислонены вездесущие лыжи «Спринт» с погнутыми алюминиевыми палками.
        Жилище Унгерна, сумрачного тевтонско-казахского гения, представляло собой обыкновенную коммуналку. Вошедший попадал в тесную прихожую, заставленную обувью разной степени износа, увешанную с обеих сторон кучей курток, пуховиков, ветровок и освещённую тусклой-тусклой лампочкой. Старик, вытерев ноги о драную тряпку, прошёл дальше, я последовал его примеру и очутился в просторной общей кухне, куда выходили двери жилых комнат. Жарко. На белоснежной дровяной печи стояло ведро, полное горячей воды, от которой шёл пар. Через всю кухню были протянуты во всех направлениях верёвки, на которых сушилось чистое бельё, приятно пахнувшее хозяйственным мылом. На круглом столе — чайник, печенье в стеклянной вазочке, кусок чёрного хлеба на разделочной доске. Рядом — пять деревянных стульев, на одном из которых висел серый пушистый пуховый платок.
        — Проходите, присаживайтесь. Давайте чаю!
        — Да, наверное, не надо,  — застеснялся я.
        — Нет-нет, без никаких!  — дед взял чайник и быстро заполнил его водой из ведра.  — Кстати, Виктор Фёдорович.
        — Очень приятно,  — мы пожали друг другу руки.
        Пока я сидел, дед сбегал к себе в комнату и принёс пачку чая — того самого, который «со слоном», и вскоре мы уже пили вкусный бодрящий напиток. Печенье оказалось каменным, поэтому старик отрезал пару кусков хлеба и посыпал их тонким слоем сахара. Я отказывался, зная, как трудно достать нормальный сахар, но дед решительно мои возражения отмёл, сказав, что у него есть родственники в Средней Азии.
        — От Тильмана житья нет,  — жаловался мне Фёдорович — как выяснилось, бывший фронтовик, боевой офицер-разведчик, выживший лишь каким-то чудом и комиссованный по ранению и инвалидности.  — Ночью всё болтает с кем-то, бу-бу-бу, бу-бу-бу, никакого сна. Сколько ни говорил ему — в глаза вроде улыбается, а потом всё сызнова.
        — А он общался с кем-нибудь странным?  — поинтересовался я, пережёвывая вкусную чёрную горбушку и чувствуя, как хрустят на зубах сладкие кристаллики. Забытый вкус детства. Ещё бы маслица, но оно было в дефиците.
        — Это например?  — спросил старик.
        — Ну, например, некий Андрей,  — я вкратце описал покойного бывшего зэка.  — Не захаживал?
        Фёдорович быстро закивал:
        — А захаживал! Точно-точно. Правда, на улице стоял, в дом его не приглашали. Дней десять назад… Или нет? Ах, память чёртова, подводить стала, представляешь? А!  — старик поднял указательный палец.  — Сразу после того, как Тильман из первой командировки вернулся. Андрей тот стоял у забора, меня вот как ты поймал — на выходе из клозета. Попросил Тильмана позвать. Ну я и позвал. Говорили долго.
        — А о чём не слышали?
        Старик уверенно покачал головой.
        — Да ну, что ж я, подслушивать чтоль буду?
        Он был хорош, этот старый воин-разведчик, но меня обмануть не мог. Я помолчал, посмотрел ему в лицо и отхлебнул чаю. Слегка склонил голову набок и уловил, наконец, то, что хотел: глаза на секунду, но забегали.
        — Ну, Ви-иктор Фёдорович,  — протянул я.  — Тут человек пропал. Да не простой, а инженер, допущенный к секретной работе. Помогите, пожалуйста.
        — Так чего ж милицию не подключите, если пропал?  — спросил помрачневший разведчик, недовольно пошевелив усами.
        — А вдруг обойдётся?  — пожал я плечами.  — Может, загулял. В запой ушёл. Всякое бывает. А если в милицию, то,  — я понизил голос,  — одними ими дело не обойдётся. Пойдёт… Сами знаете, куда.
        — Знаю,  — Фёдорыч опустил голову и кивнул.  — Ладно. Слышал я. Случайно!  — добавил он сварливо.  — Когда покурить выходил. Тот, который Андрей, спрашивал, куда Тильман запропал, а тот отвечал, мол, ездил в командировку. Ругались, говорили про какие-то сети, про работу и так далее. Я ничего не понял, честно говоря, они всякими непонятными терминами так и сыпали, а я в компьютерах этих всяких ничего не понимаю,  — он виновато посмотрел на меня.
        — Ладно…  — сказал я и, отхлебнув горячего чая, приятно согревавшего моё продрогшее нутро, погрузился в собственные мысли.
        А задуматься было над чем. Командировки… Совпадение? Возможно, возможно…
        — Так, это…  — прервал мои раздумья Фёдорыч,  — вы его не отправляли в командировки, что ли?
        — В том-то и дело, что нет,  — я поставил кружку на стол.  — Он за свой счёт брал. Я могу посмотреть его вещи?
        — Не-ет,  — резко замотал головой старик.  — Точно нет.
        — Ну, Виктор Фёдорович,  — я сделал самое просительное выражение лица, которое только мог.  — Я же не вор-домушник. Если что-то будет не так, сразу же вызываем милицию. Очень прошу! Под вашим присмотром!
        Старик пару мгновений прикидывал «за» и «против».
        — М-да,  — цокнул он языком.  — Ладно. Даю пять минут. И то лишь потому, что мне тут… этих,  — он понизил голос так же, как и я минутой ранее,  — не надо. В армии натерпелся.
        Фёдорович, оставив меня на кухне, поднялся по уличной лестнице на второй этаж, к управдому, и взял у него запасной ключ. Дверь отпер сам и первым заглянул — осторожно, словно ждал, что оттуда выпрыгнет тигр.
        — Никого,  — заключил, наконец, разведчик и отошёл, давая мне доступ.
        Я прошёл в комнату и, нашарив не стене выключатель, включил свет, поскольку естественного дневного тут совершенно не хватало — мешал сарай, почти вплотную примыкавший к окну. За ним была видна лишь деревянная дощатая стена, к которой кто-то прислонил лопату.
        Сразу в глаза бросался терминал — огромный экран, клавиатура, смахивающая больше на пульт управления космическим кораблём, и огромное мягкое кресло, к которому шли провода и шлейфы. В изголовье торчали три металлических штыря, похожие на вилку,  — я знал, что с помощью таких штук можно подключаться напрямую к терминалу и использовать его вычислительные мощности для кучи разных вещей. Ускорения сознания, например. Вполне возможно, что за несколько часов Унгерн проживал тут целую жизнь.
        Много синих, зелёных и красных диодов, в системном блоке со снятой крышкой видно железо — очень солидное, надо сказать. Да, машинка была что надо. Остальная комната смотрелась куда хуже. Серенькие обои, на полу — вытоптанный коврик, на журнальном столике — посуда, солонка с окаменевшим содержимым и заплесневевший хлеб. У стены — узкий шкаф, стул, заваленный вещами, и солдатская металлическая койка, заправленная тем самым легендарным синим-одеялом-с-тремя-полосами.
        На столе с терминалом бардак: металлическая кружка, тарелка с крошками, паяльник, моток припоя и какое-то полуразобранное устройство. На полу — пустые жестяные банки из-под газировки и пива, старые тапки, грязное бельё и толстый слой песка. Ну да, не баронское это дело — в квартире убираться.
        — Я осмотрюсь?  — решил я уточнить на всякий случай у Фёдоровича.
        — Да, давай,  — ответил воин-разведчик и встал в дверях, скрестив руки на груди.  — Если не побрезгуешь…
        Первым делом я прошёл к терминалу, но тот оказался ожидаемо запаролен. Я ввёл несколько самых распространённых комбинаций, но это, разумеется, не помогло, поэтому надежду запустить ручонки в информационную кладовую Унгерна пришлось оставить. Перебирая вещи, чувствовал огромное омерзение: полная антисанитария, удивительно, что вши или ещё какая живность не завелась. Прошло пять минут — и ничего, напоминавшего о том, куда паршивец ездил, или каких-либо других улик. Я попытался определить назначение устройства, которое собирал Тевтонец, но безуспешно.
        — Что это?  — спросил Фёдорович, увидев, что я внимательно гляжу в переплетение проводов.
        — Да чёрт его поймёт…  — с досадой ответил я.
        Перекопав большую часть хлама — запчастей, каких-то бумаг — я не нашёл ни единой улики и опечалился.
        — Ну и помойка же у него,  — сказал я, стоя возле журнального стола и держа пустую бутылку из-под «Жигулёвского», которую Унгерн, очевидно, использовал, как пресс-папье.
        Фёдорович поддержал:
        — Ага, страшно подумать, что у него в мусорке творится…  — он указал кивком головы на шкаф.
        — Да ладно?  — меня передёрнуло.  — Он выбрасывает мусор в шкаф?
        — Да. Я видел как-то. У него там ведро стоит.
        Кошмар. Я посмотрел на бутылку в своих руках и, сделав шаг в указанном направлении, открыл шкаф, откуда в разные стороны полетели мошки. Переполненное ведро стояло внизу, в отсеке, куда все нормальные люди ставили обувь. Выше лежал вытертый чемодан с кучей наклеек, над которым висело одно бесформенное серое пальто. Вокруг в беспорядке валялись бумажки, обёртки, обрывки проводов и мусор калибром поменьше. Наклонившись и положив бутылку, я открыл чемодан. Там лежал стандартный набор командировочного — полотенце, умывальные принадлежности в жестяном футляре, сменное бельё. У чемодана был потайной карман, в который я запустил руку и, нащупав сложенный пополам лист бумаги, замер в предвкушении.
        «Только бы, только бы, только бы»,  — если бы я помнил имена богов, то молил бы каждого из них поименно.
        — Что там?  — Фёдорович вытянул шею.
        Я достал лист и чуть не вскрикнул от радости. Это оказалась копия командировочного предписания. Быстрым движением века я сфотографировал листок.
        — Командировочное,  — показал я Фёдоровичу.  — Со всеми подписями и печатями завода… Странно, очень странно. Давайте-ка милицию сюда. Кажется, дело приняло интересный оборот. Простите, видимо, вам всё-таки придётся иметь дело с теми самыми ребятами. Я звоню на завод.
        — А я пойду вызову сотрудников,  — кивнул старик и, закурив, отправился наверх.
        Пока он ходил, я ознакомился с предписанием. Штрих-коды, номера и наклейка с магнитными полосками были настоящими, либо очень тщательно подделанными. Судя по документу, Унгерн ездил в город со странно знакомым названием «Загорск-9». Во времена оны, как я помнил, существовало всего два Загорска — с номерами 6 и 7, в одном из которых находился институт, создававший биологическое оружие, а во втором — ядерное. А вот чем занимался девятый номер, припомнить я так и не сумел.
        Фёдорович вернулся:
        — Готово. Сказали, выезжают.
        — Хорошо. Моё начальство тоже скоро будет. Ох и дадут же нам всем…  — я покачал головой.  — По первое число. Нечего было его жалеть, сразу пропесочить и выгнать.
        — Да таких песочь-не песочь…
        — И то верно,  — я вздохнул.  — Ладно. Пойду встречать делегацию. Ещё увидимся. Если милиция приедет, документ этот им передайте,  — я отдал листок Фёдоровичу.
        Тот от осознания важности момента чуть ли не по стойке смирно вытянулся.
        — Так точно,  — ответил старик.  — Всё будет.
        Я вышел из дома, снова чуть не угодив ногой в дыру на крыльце. Фёдорович, старый негодяй, опять предупредил меня с небольшим опозданием.
        Быстро удаляясь от дома Унгерна в сторону МИДа, нависавшего над пейзажем, я просматривал только что сделанное фото предписания, стараясь зацепиться хоть за какую-нибудь деталь. Где же я слышал это название? «Загорск-9, Загорск-9»,  — повторял я про себя до тех пор, пока это сочетание букв не стало казаться бессмыслицей.
        Попытавшись зайти с другой стороны, я начал вспоминать всю известную мне информацию о «Лебедях». Завод работал по армейским заказам и производил в основном протезы и аугментации для армии. Филиалов, по крайней мере, известных мне, у него не было: разве что какие-нибудь жутко секретные. Если документ не подделка, что вряд ли, поскольку к печатям и магнитной подписи не подкопаться, то завод отправлял Унгерна куда-то по рабочему вопросу.
        Иначе никак, не на курорт же его посылали, в конце концов. А куда может поехать инженер крупнейшего в Союзе завода электроники по рабочему вопросу? Только на предприятие, с которым у «Лебедей»…
        Стоп! Я остановился как вкопанный и, не сдержавшись, хлопнул себя по бедру, вызвав полный подозрения взгляд из-за забора — от толстой бабы в белоснежной косынке медсестры. Догадка была логичной до безобразия, стоило лишь немного подключить мозг. Всё сошлось в одной точке — профиль завода имени Лебедева, убийцы депутатов и командировка Унгерна. Нельзя сказать наверняка, но я готов был отдать правую руку, что тот самый Загорск-9 являлся одним из так называемых «НИИ Кадров Советской Армии, Военно-Морского и Военно-Космического Флота».
        Именно там ковалась новосоветская армия — в капсулах, полных питательной слизи. Именно туда, а не в центры материнства, шла добрая половина генетического материала, который собирали «доярки» по всему Союзу.
        На полях Величайшей Отечественной давно не сражались обычные люди: их заменили клоны, которых с нами, КГБ-шниками, роднило использование штампов памяти, пусть и примитивных. Обучения не требоваось: клон выходил из капсулы готовым стрелком, снайпером, гранатомётчиком, артиллеристом, водителем, механиком, снабженцем и так далее. Требовалось лишь несколько недель на освоение уже вложенных навыков.
        Но, в отличие от сотрудников КГБ, для их создания использовали упрощённую технологию: не загружали личность полностью, а добавляли лишь определённые знания, навыки и рефлексы. Именно поэтому офицеров-клонов надо было доучивать, причём, зачастую, долго.
        Позади меня кто-то засвистел.
        Обернувшись, я увидел, что это Фёдорович: стоит на крыльце, машет мне рукой. А рядом с ним — я похолодел — два мужика в шляпах и серых плащах.
        Моему рывку позавидовал бы любой легкоатлет.
        За спиной раздались крики, но я, разумеется, и не подумал останавливаться — мчался по лужам и грязи, увязая в глине и поскальзываясь. Идея бежать зигзагами пришла вовремя: в считанных сантиметрах от уха пронеслась пуля, затем ещё и ещё. Одна из них проделала в доске забора передо мной огромную дыру и полетела дальше, зазвенев стеклом где-то во дворе.
        Сердце выпрыгивало из груди, нужно было уходить с открытого пространства, поэтому я сделал первое, что пришло на ум — ломанулся в ближайший двор.
        Забежав внутрь, я перемахнул через остов «Запорожца», обежал горку напиленных берёзовых чурбаков, запутался в висевшем пододеяльнике, чуть не угодил ногой в сложенные стопкой застеклённые рамы и, со всего маха врезавшись в другой забор, проломил его, и вывалился в соседний двор…
        Забор за забором, всё дальше и дальше: я напугал бесчисленное количество женщин и немного меньшее пожилых мужчин. Загонщики больше не стреляли: видно, боялись подстрелить кого-то из гражданских, плюс одежда в каком-то роде сковывала их движения, даже усиленные мышечными стимуляторами, а значит — бежать, бежать, несмотря на мельтешащие перед глазами чёрные точки, заходящееся сердце и протестующие лёгкие.
        Жизнь — в движении!
        На оживлённую улицу я вырвался внезапно: только-только летел сквозь замусоренные барачные дворы, а тут — асфальт, машины, общественный транспорт и люди, недовольно косящиеся на меня. Увидев, что к остановке, расположенной слева от меня метрах в тридцати, подходит жёлто-красный автобус, заполненный людьми, я сделал ещё один рывок — последний, отчаянный, пробуждающий все внутренние резервы, вычерпывающий их до самого дна.
        Я успел вскочить на подножку в тот самый момент, когда двери закрывались — пассажирский навигатор был любителем подобных фокусов, поскольку время стоянки было строго ограничено.
        — Стоя-ать!  — огромный мужчина в рабочем комбезе и кепке широко улыбнулся и придержал створки. Навигатор пропищал впереди нечто недовольное.
        — Спасибо!  — сдавленно сказал я, тщетно пытаясь восстановить дыхание. Автобус тронулся, а сбившееся дыхание заставило меня вцепиться в поручни и согнуться в три погибели. После пробежки во рту остался явственный привкус железа, а слюна стала до отвращения вязкой и мерзкой. Оказавшись в тепле, я тут же начал покрываться липким потом.
        Поглядев в заднее стекло, я заметил, что две фигуры в плащах перемахнули через забор, осмотрелись и, перебросившись парой фраз, помчались в сторону, к счастью, незамеченного мной пешеходного перехода.
        Сердце бешено колотилось. Скрылся. Похоже, эти оперативники пришли расследовать то же дело, что и я. Быстро, однако же, они добрались до Унгерна, даже завидно. Только сейчас я в полной мере осознал, как важно иметь полный доступ ко всей базе Конторы: был бы я всё ещё сотрудником, уже допрашивал бы Унгерна и сверлил дырку для ордена.
        Но, видимо, не судьба.
        Оставалось лишь надеяться, что и в следующий раз я смогу опередить сотрудников КГБ и продолжить расследование.



        17

        Паранойя заставила меня двигаться партизанскими тропами: дворы, промзоны, районы, которые не успели восстановить. Я сделал огромный круг, стараясь держаться как можно дальше от оживлённых улиц, и добрался до дома уже затемно. Жители квартиры встретили недружелюбными взглядами, а местный бугор — всклокоченный мужчинка в синих офицерских трусах и майке-алкоголичке — поймал в тёмном душном коридоре, дохнул перегаром и предложил выпить за всё хорошее. Отказ его очень оскорбил, но мне было не до чужих чувств — и так хватило впечатлений.
        Усевшись на скрипящей койке, я открыл бутылку кефира и приготовился откусить огромный кусок от свежего, ещё тёплого и хрустящего батона.
        — Приятного аппетита.
        — Какого…?  — я чуть пальцы себе не откусил. Вскочил и принялся озираться, как первобытный человек.
        — Спокойно-спокойно. Это не шизофрения. Или шизофрения, как тебе больше нравится,  — паршивец хохотнул.  — Что, думал, раз выключил доступ к Сети из своей дурной башки, то я до тебя не достучусь? Напрасно, товарищ майор, напрасно.
        — Чего ты хочешь?  — кажется, я уже знал ответ, но он мне не нравился.
        — Пришло время платить по счетам,  — нарочито-пародийная хрипотца в голосе, очевидно, должна была привести к ассоциациям с плохими китчевыми фильмами.
        — Ладно. Весь внимание,  — я сел на кровать и всё-таки отгрыз от горбушки огромный кусок, запив его кислым кефиром, от которого сводило скулы.
        — Есть машина. Старая-престарая «Победа». Она стоит в одном из гаражей-ракушек на севере. В багажнике машины — автомат, пистолет и где-то с десяток осколочных гранат.
        — Мгм,  — пробубнил я, пережёвывая.
        — Ты что там, жрёшь, что ли?  — возмущённо воскликнул голос.  — А, неважно. Короче, твоя миссия заключается в том, чтобы ты поехал и обстрелял… Угадай!
        — Дворец Советов?  — спросил я, расправившись, наконец, с батоном.
        — Хм. Твоя идея определённо лучше! Но нет. Я хочу, чтобы ты обстрелял здание на Лубянке. Хорошо так обстрелял. Качественно. И гранатами чтоб забросал.
        — Если хочешь меня угробить, давай я просто застрелюсь из того замечательного пистолета в багажнике «победы» и дело с концом,  — предложил я, в два больших глотка осушая бутылку и ощущая, как чувство голода отступает.
        — Нет-нет. Ты — ценный кадр. Никто тебя убивать не собирается. Именно поэтому мне самому очень важно, чтобы ты сбежал в целости и сохранности.
        — Очень мило с твоей стороны. Но я этого делать не буду,  — твёрдо сказал я.  — Слишком большой риск. Обстрелять Контору и уйти живым: это что-то из области сказок.
        — Не так давно ты сказку сделал былью,  — возразил Голос.  — Расслабься, я помогу. Мне в самом деле очень нужно, чтобы ты уцелел. Хотя бы в этот раз. Плюс вспомни, что Контора с тобой сделала. Считай это шикарной возможностью отомстить. Разве не чудесно?
        — Нет,  — отрезал я.  — Не чудесно. Я жить хочу.
        — Что ж, тогда, если ты забыл, давай освежим,  — дурашливость и артистичность мгновенно пропали из голоса, я словно услышал другого человека,  — фигурально выражаясь, твои мозги в моих руках. Мне достаточно одного… даже не движения, а мысли — и тебя смогут опознать только по татуировкам.
        — У меня нет татуировок,  — буркнул я, с сожалением признавая, что Голос прав и я полностью в его власти. Пока.
        — Ну, значит, не опознают!  — весело сказал негодяй в моей голове.  — Диктую адрес, запоминай. И не расстраивай меня, а то накажу.
        Я добрался до места назначения примерно через час. Послав к чертям конспирацию, я решил поехать на общественном транспорте: всё равно в это время он обычно забит пролетариатом, возвращающимся с работы. Однако подойти к выбору средства передвижения пришлось ответственно — я отправился не в метро-3, где на каждом шагу камеры, милиция и дружинники, а с трудом запихнулся в самый древний с виду автобус, где работали лишь жизненно важные для передвижения функции, да и те не всегда. Духота, теснота, усталость окружающих и надвинутая на глаза кепка были моими верными союзниками. Меня прижало к молоденькой девушке-студентке, которую такое соседство очень смущало и нервировало, а я благодарил вселенную за то, что это не какой-нибудь пропотевший работяга или пахучая старуха.
        Дышать было решительно нечем, но все попытки открыть люк в потолке автобуса сопровождались верещанием невидимой мне тётки. Её голос напоминал тявканье мелкой-мелкой собачки — такой же мерзкий, пронзительный и вызывавший инстинктивное желание дать обладательнице пинка под зад.
        Первая пересадка, потом ещё одна — и с каждой новой в автобусе становилось всё меньше народу: час пик заканчивался, жители страны советов возвращались домой к семьям и оседали у голубых экранов.
        Я ехал, сидя возле окна, и смотрел вверх, на новостройки, высокой стеной выстроившиеся вдоль дороги. В окнах зажигались жёлтые огни, на стёкла то и дело попадали синие блики — от стен-экранов. По ним можно было понять, кто что смотрит: в одной квартире новости, в другой — кино, в третьей — музыкальная передача.
        На улицах было очень людно, ярко горели вывески магазинов, парикмахерских и ателье. Лампы подсвечивали вывешенные в преддверии праздника насыщенно-алые флаги и цветастые плакаты «Да здравствует CLXVI годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции». На листках бумаги и плававших в воздухе крупных голограммах безжалостно отретушированный Ленин в кепке протягивал руку куда-то вперёд, в светлое будущее, которое обязательно должно наступить.
        «Верным путём идёте, товарищи!»,  — говорил он с плакатов, а я посмеивался с подобной некромантии. И почему советскому человеку обязательно требовалось одобрение мертвецов?
        Мысли в голове еле ворочались, тяжёлые, как камни. А в животе ворочался страх, неприятное предчувствие и нежелание выполнять приказы Голоса.
        Разумеется, мне не хотелось обстреливать Контору, даже учитывая то, что её специалисты со мной сделали. Почувствовать себя зерном, попавшим в равнодушные жернова чудовищной государственной структуры, было неприятно, однако я прекрасно понимал, что истинные виновники моих злоключений находились вовсе не в кабинетах Лубянки.
        Только сейчас я получил время всё это обдумать.
        Кто же это? Кто те люди, что убивают депутатов в центре Москвы, а потом жертвуют целыми генералами КГБ для того, чтобы не позволить провести расследование? Интересно, с чем мне на самом деле пришлось столкнуться? Переворот? Да, похоже на то. Но чтобы сказать это с уверенностью, нужны были доказательства. Без них всё, придуманное мной, было пустым теоретизированием, не более.
        А Голос? Построение фраз, поведение и другие мелочи приводили к мысли, что это Унгерн. Но это тоже надо было доказать.
        Машина обнаружилась в тёмном дворе — у старой-старой ивы, которая под своим весом сломалась пополам. Ракушка с кривой надписью «Зайчук, д.51 кв.13» стояла в её тени, рядом с теплотрассой. Я на всякий случай сфотографировал надпись и присмотрелся к самому гаражу. Он тут появился недавно: на это указывали следы в грязи и отсутствие листьев на крыше.
        Открыв навесной замок, я откатил переднюю часть гаража и увидел искомую белую (а если быть точным, серую от времени) «Победу». Плавные обводы корпуса, пять дверей и круглые фары, придававшие машине дружелюбный вид, роднили её с древним предком.
        В багажнике нашлось оружие — то самое, о котором говорил Голос. Стандартный армейский автомат — крупнокалиберный потомок Калашникова, судя по неаккуратно зачищенной ржавчине, копаный. Пистолет — тоже армейский и тоже «найдёныш». И гранаты — в картонной коробочке из-под десятка яиц выпуска птицефабрики «Завет Ильича».
        Навигатора в машине не оказалось, поэтому пришлось, перетащив весь арсенал в салон, ехать самостоятельно, что накладывало отпечаток на выбор дорог: современных скоростных автострад я боялся, как огня.
        Я крался по тёмным улочкам — зелёным и совершенно голым, двухэтажно-барачным и новым высотным. Мимо стандартных бетонных коробок и ярко светящихся игл жилых комплексов партийных бонз и советских медийных персон, вроде знатных доярок и шахтёров-стахановцев. Один раз моё сердце едва не выскочило из груди, когда из-за поворота выехал жёлтый «москвич» с синей полосой и мигалками. Пришлось понервничать и следить за соблюдением всех правил дорожного движения. К счастью, очень скоро милицейская машина свернула в переулок, и, лишь когда мы разминулись, я, наконец, смог выдохнуть.
        Чем меньше оставалось ехать до Лубянки, тем больше я переживал. Напевал дурацкие песенки, озирался по сторонам, дёргал ногой и несколько раз чуть не повернул обратно. Когда здание Конторы показалось вдалеке, я аккуратно припарковался у электронной тумбы, над которой в воздухе вились афиши с репертуаром столичных театров. По тротуару неспешно прогуливались пары, из динамиков на столбах лилась музыка: древний певец вещал, что любимый город может спать спокойно.
        Стук в стекло застал меня врасплох, отчего я вздрогнул и чуть не схватился за пистолет. На улице стояли, явно удивлённые моей реакцией, молодой армейский офицер и девушка в красном платье с огромной брошью.
        Покрутив за ручку, я приоткрыл стекло и увидел, что на отглаженном до хруста кителе офицера висит орден Величайшей Отечественной Войны — красная пятиконечная звезда с двумя скрещёнными автоматами Калашникова на фоне ядерного взрыва.
        — Что?  — недружелюбно поинтересовался я.
        — Отец, до Красной площади за трёшку докинешь?  — поинтересовался офицер, который в действительности оказался не таким уж и молодым: просто худой, да темнота скрыла морщины.
        И какой я ему нафиг отец, вроде даже выгляжу не особенно старше. Офицер улыбнулся и добавил: — А то Париж видел, Брюссель видел, в Нью-Йорке на статуе свободы фотографировался, а Кремля не видал.
        — Да тут пешком пять минут,  — махнул я рукой в сторону бывшей Никольской улицы, фасады которой бережно восстановили по довоенным фотографиям.
        — Не, пешком не надо,  — офицер подмигнул мне. Всё ясно. Шикуем, перед дамой покрасоваться хотим.
        — Не могу, командир,  — я виновато развёл руками.  — Заказан.
        Офицер ушёл к следующей машине, а я расстроенно подумал, что с удовольствием бы прокатил его не только до Кремля, но и устроил бы экскурсию по всему Золотому Кольцу, лишь бы оттянуть момент.
        Ладно, чёрт с ним. В конце концов, не надо никого убивать. Пара автоматных очередей по окнам, которые всё равно бронированные, бросок гранаты — и дело в шляпе. Сбежал же я один раз, значит, и во второй смотаюсь. Была не была.
        Памятник Дзержинского, казалось, укоризненно косился на меня.
        — Чего уставился?  — пробурчал я, положил автомат на колени и с трудом оттянул тугой затвор, досылая маслянисто заблестевший в свете фонарей патрон. Проехав мимо офицера, который усаживал даму сердца в машину, я влился в поток транспорта и пошёл на разворот. Окно было открыто, левой рукой я держал руль, а правой взялся за скользкую рукоять.
        Быстро. Надо сделать всё быстро. К счастью, пешеходов возле Конторы не водилось: после реконструкции центра Москвы здешние тротуары стали жутко неудобными, и я подозревал, что это было сделано специально.
        И вот он я. Проезжаю мимо окна Конторы на расстоянии плевка. Поднимаю автомат, притормаживаю, целюсь в окно и нажимаю на спуск, сощурившись от предвкушения грохота. Автомат дёргается, яркие стрелы трассеров тянутся к зарешеченным окнам, которые осыпаются грудой стекла. Из-за того, что я стреляю снизу вверх, пули попадают в потолок: ну и отлично, меньше вероятность кого-нибудь зацепить. В салоне воняет порохом, в лицо летят горячие гильзы, заставляющие меня громко ругаться матом.
        Я отбрасываю автомат обратно на пассажирское сиденье, вытаскиваю из кармана пиджака гранату, выдёргиваю чеку, отбрасываю её подальше от выбитого окна и, вдавив педаль в пол, срываюсь с места, буксуя и оставляя на асфальте чёрные следы от покрышек.
        Фонари, машины, вывески, люди, красные флаги всех размеров — Москва проносится за окном: сверкающая, красивая, могучая, но сейчас чужая и холодная. Сейчас вся эта яркость и величие лишь подавляли: я чувствовал себя микробом в сравнении с той мощью, которая была готова на меня обрушиться. В попытке скрыться от возмездия я мчался по широкому проспекту, отчаянно перестраиваясь из ряда в ряд. В мозгу, как сегодня днём, билась, отдаваясь пульсом в висках одна мысль: «Бежать». Вслед неслись десятки гневных гудков, в которых мне чудились сирены.
        Спустя несколько минут адреналин, наконец, схлынул и сменился странным состоянием отчуждения, словно я наблюдал за происходящим из зрительного зала. Машина замедлилась, я больше не надрывал многострадальный мотор в стремлении удрать от собственных фантазий. И в тот самый момент, когда я уже поверил, что сумел избежать преследования, сирены позади меня зазвучали по-настоящему.
        Троица машин — прекрасно знакомых чёрных «Волг' — быстро настигала мою колымагу. Все водители, едва заслышав надрывное «пиу-виу», тут же прижимались к обочине, давая дорогу, и это играло мне на руку: не приходилось больше вилять и перестраиваться. Быстро, плавно и без особого напряжения сил неслись чёрные силуэты по скоростному шоссе. Хищники, чёрт бы их побрал. Приближалась эстакада, ведущая на сложную развязку, похожую на лист клевера: её четыре лепестка позволяли попасть на крупнейшие транспортные артерии Москвы. Скорость сбавлять было никак нельзя, поэтому я, даже не попытавшись затормозить и молясь, чтобы мои расчёты оказались верны, вывернул руль и вошёл в поворот боком, услышав, как завизжали покрышки и заскрежетала корма, которой я всё-таки зацепился за бетонный бортик.
        Маневр дал мне кое-какую фору, пусть и небольшую. Экстремальное вождение явно не было коньком моих преследователей: если первая машина сумела проскочить следом, то вторая на полном ходу влетела в ограждение и заблокировала проезд для третьей. Оставалось лишь надеяться, что никто не погиб: несмотря ни на что, я не хотел убивать своих сослуживцев, пусть и ополчившихся против меня. Хотя бы потому, что это разозлило бы Контору и осложнило мне жизнь — Палыч, конечно, мог направлять расследование в какое угодно русло, но это не застраховало бы от здорового человеческого желания надрать задницу неуловимому выскочке.
        Слева пронеслась высокая белая колокольня со шпилем, и я узнал район: мы с преследователем двигались обратно на север, к старому Дмитровскому шоссе, после войны расширенному и застроенному просторными домами «образцового содержания»  — высокими, облицованными кроваво-красным мрамором и украшенными гербами Союза. Мощная «Волга» быстро сокращала расстояние, поэтому пришлось пойти на решительный шаг: потянувшись, я взял из коробки с надписью «Завет Ильича» гранату, выдернул чеку, сосчитал до двух и выкинул её в окно.
        В грязном зеркале я увидел, как с громким хлопком на асфальте вздулось облачко белого дыма, заставившее «Волгу» затормозить.
        Осколки, к счастью, её не задели, зато показали, что соваться ближе не следует. В конечном счёте, это означало ещё немного выигранного времени. Жаль, преимущество работало, пока преследователь был один: очень скоро меня зажмут, поскольку Контора, скорее всего, уже оцепила всё, что только можно оцепить.
        Яркий свет центра остался далеко позади.
        Промелькнули и остались за спиной высокие башни у заколоченного вестибюля метро Тимирязевская — тёмные, опечатанные, радиоактивные и страшные.
        С большинством подобных заброшенных объектов были связаны разные слухи — в основном о призраках, якобы там обитавших.
        Возле них я резко затормозил, лихорадочно закрутил руль и, едва не врезавшись в жёлтую «копейку», красиво вписался в поворот, показавшийся мне достаточно тёмным и перспективным.
        Туннель под железнодорожными путями, замусоренная аллея, жилые дворы — я не ошибся: тут нашлось достаточно места, чтобы потеряться. Нужно было лишь оторваться от «Волги», которая, хоть и ехала на почтенном отдалении, опасаясь новых взрывов, но и выпускать меня из поля зрения не собиралась. Её водитель выключил фары и мигалки, отчего машина стала практически невидимой. Под покровом темноты сотрудники снова попытались подобраться ко мне поближе, но я уже включил тепловизор, да и граната была наготове: очередной хлопок за моей спиной, яркая вспышка — и понятливые КГБ-шники отстают.
        Стоило свернуть во дворы, как скорость пришлось резко снизить нам обоим — в противном случае можно было легко врезаться в какой-нибудь неудобный столб или мусорный бак, похоронив надежду на продолжение погони.
        Впрочем, я и не собирался долго кататься. Всё равно машине конец, а значит, нужно бежать на своих двоих, как в старые добрые времена. Поспешно рассовав по карманам ещё пару гранат и пистолет с магазином, я достал зажигалку и, стараясь не терять из виду КГБ-шников, сидевших у меня на хвосте, стал примечать подходящий тёмный угол.
        Ждать пришлось недолго: я выбрал для побега проход между стоявшими под углом в девяносто градусов высотками.
        Как раз то, что надо — проход достаточно узкий и находящийся в удалении от редкой цепочки фонарей. Я дважды щёлкнул зажигалкой, запалил обивку сиденья тут же начавшую источать мерзкий жирный дым, поджёг коробку с оставшимися гранатами, и, не затрудняя себя торможением, выскочил из машины.
        Сырой асфальт больно ударил по всему моему многострадальному организму, ободрал ладони и выбил весь воздух из лёгких. Матерясь и кряхтя, я перекатился, уже слыша за спиной визг тормозов и хлопанье дверей. Пистолет сам собой оказался в моих руках. Я выпалил дважды над головами тёмных силуэтов, заставляя преследователей пригнуться, и, развернувшись, стартовал с места, как спортсмен-олимпиец.
        Ругаясь, матерясь и задыхаясь, я бежал зигзагами в направлении спасительного тёмного провала, скрываясь за кустами, мусорными баками, теплотрассой и драным одеялом, зачем-то повешенным на турник.
        Казалось, даже время замедлилось: это было похоже на сон, в котором движения вялые и тяжёлые, как в воде. Я свернул за угол, и в бетон за моей спиной злобно вгрызлись две пули.
        «Успел! Успел!»  — возликовал я, но останавливаться было рано. Требовалось закрепить результат.
        Позади меня шарахнуло, как на новый год: оставшиеся гранаты взорвались и разметали старушку «Победу» к чёртовой матери, попутно переполошив пол-Москвы.
        Следующей целью стала детская площадка — два деревянных домика, высокая горка с лужей внизу и жутковатый деревянный истукан с надписью «старичок-боровичок». Я скрылся за самым прочным объектом — той самой горкой, отлитой, судя по толщине, из списанного крейсера, и сделал ещё пару профилактических выстрелов в проход между домами. Оттуда высунулась рука и оказала ответную любезность; несмотря на то, что стреляли вслепую, сотрудник был очень близок к тому, чтобы проделать в моей тушке нештатное отверстие: прямо перед лицом зазвенело так, будто ударили в гонг, полетели искры, а в пандусе осталась вмятина. Всего лишь вмятина. Обожаю советские игровые площадки.
        Пистолет в моих руках дважды дёрнулся, следом за пулями полетела граната. В тесноте хлопок оказался оглушителен, ближайшие стёкла вылетели, а из-за угла донеслось громкое матерное ругательство.
        Отлично, просто отлично. Пригибаясь, я помчался к белеющему в темноте небольшому зданию, увитому трубами и проводами. Рядом с ним росли облезлые густые кусты сирени, а характерный букет запахов отбивал желание отсидеться там и предупреждал, что ступать следует осторожнее.
        Мне нужен был люк, и я его нашёл. Сорвав и отбросив в сторону тяжёлую крышку, я вдохнул полной грудью запах мыльной воды и спрыгнул в благоухающую свободой тьму, очень надеясь, что из пола не будет торчать забытый рабочими лом. Это был бы подарок для разозлённых коллег — как жук на булавке. Меня бы запомнили надолго, а фотографии гуляли бы по внутренней сети Конторы со смешными комментариями.
        К счастью, лома не оказалось, зато грязно было — просто жуть. Я включил тепловидение, но помогало оно слабовато. Сырая темнота, полная испарений и мусора под ногами, окрасилась в сотни оттенков красного, зелёного, синего и фиолетового, как будто я стал свидетелем взрыва на складе красок. Разобраться в этом было сложно, но я справился и за пару минут бега даже ни разу не шлёпнулся лицом в субстанцию, название которой старался даже не вспоминать.
        Какое счастье, что Палыч в щедрости своей неизмеримой достал мне именно хорошие армейские сапоги, а не какие-нибудь дурацкие штиблеты: нёсся в них по голень в неких вязких полужидких массах было бы просто невозможно.
        Вот и первая развилка.
        Я быстро выглянул, осматривая туннели в обоих направлениях, но не увидел ничего, похожего на засаду. После этого я зашёл за угол и прислушался к звукам. Ничего. Тишина. Причём не подозрительная зловещая тишина, выдающая чьё-то присутствие, а обычная, пустая, безжизненная. Мотивация сотрудников была понятна: одно дело загнать террориста при численном превосходстве и окружить, а совсем другое — лезть в узкое вонючее пространство к человеку с пистолетом и неизвестным количеством гранат. Лично я не рискнул бы.
        Можно было перевести дыхание. В этот раз я, вроде, спасся. Зуд в ладонях постепенно переходил в костяшки пальцев, а значит, пришло время отыскать Голос и как следует надавать ему по морде.



        18

        После долгой дороги по канализации, старым туннелям, шахтам и полузатопленным коллекторам, где приходилось брести по грудь в ледяной сточной воде, мне хотелось задушить голыми руками того, кто стоял за Голосом. Добравшись до дома уже далеко за полночь, я больше всего на свете желал отмыться хоть как-нибудь и согреться под одеялом. Холодный ветер и сырость забрали всё тепло, я словно одеревенел и не чувствовал ни рук ни ног. К сожалению, попытки вести себя как можно тише оказались бесплодными: сперва я долго не мог попасть ключом в замок, потом повалил какие-то лыжи в коридоре — чуть не упал, когда закружилась голова. Спустя пару минут на шум вышел всё тот же сосед. С мутными глазами, шатающийся, полуголый, он возник в дверях тесной ванной комнаты в самый разгар водных процедур.
        — Э-э-э!  — сказал он на пьяном языке и ткнул пальцем в загаженную одежду, которую я повесил на едва тёплой батарее. Я не обратил внимания: старался отмыться в раковине сам — под холодной водой, с помощью малюсенького кусочка хозяйственного мыла, злой и ненавидевший всех на свете людей без исключения.
        — Э-э-э!  — повторил пьяный настойчивее.
        — Чего надо?!  — огрызнулся я.  — Пшёл отсюда, занято.
        Вялое движение рукой, очевидно, означало замах, но сосед, у которого, похоже, в глазах уже не двоилось, а троилось, ударил фантом. С изумлением я наблюдал, как его кулак медленно пролетает в стороне от моего уха и попадает в трубу батареи.
        Гулкий удар.
        Пьяница взвыл и завалился на пол, а я, пожав плечами, продолжил мытьё. Через пять минут вышла его жена — худенькая, серенькая, всклокоченная, в старой ночной рубашке. Под её глазами виднелись выдающиеся круги, а на руках — россыпь синяков.
        — Илья!  — воскликнула она, увидев своего ненаглядного.  — Вы что наделали, товарищ?!  — соседка негодующе уставилась на меня.
        — Я?  — изображать удивление не пришлось, всё получилось очень искренне.
        — А кто?  — худые синие руки упёрлись в бока.  — Как не стыдно бить пьяных? Хулиган!  — женщина нахмурилась и топнула ножкой.
        — Он сам упал,  — я повысил голос от возмущения. Зубы предательски застучали.  — И вообще, странно, что он досюда дошёл, а не возле порога лёг.
        — Хулиган!  — повторила соседка и, гордо выпрямив спину, удалилась, а я, мысленно покрутив пальцем у виска, продолжил отмываться. Ледяная вода бодрила, а мыло, попадая на кожу, легонько пощипывало.
        — Простите, товарищ…  — за моей спиной снова стояла жена пьянчуги, но в этот раз с чрезвычайно виноватым видом.  — А вы не поможете его обратно затащить?
        Я взглянул на неё, потом на мужа, лежавшего на пожелтевшем кафеле в луже мыльной воды, и кивнул.
        — Сейчас.
        Завершив омовение, я поднял алкоголика и под назойливое «Осторожнее… аккуратнее…» занёс нерадивого мужа в тесную душную комнату. От него воняло застарелым перегаром, нечищеными зубами, потом и мочой. Отвратительно.
        — На кровать, пожалуйста,  — хозяйка указала на узкую койку.
        Я повиновался и уложил сопящее тело со всей возможной осторожностью.
        — Спасибо, спасибо большое,  — когда я закончил, женщина принялась меня благодарить каким-то ужасно извиняющимся тоном.  — Так-то он у меня хороший, очень хороший, только выпивает немного после фронта…
        В комнате негромко тикали часы, настольная лампа давала света как раз, чтобы разглядеть обстановку, но не поражаться её убогости. Мебель из опилок, ободранные обои на волнообразных стенах, шкаф с салфеточками, стаканами и обязательным сервизом, красный ковёр на стене. Там же висит ржавый велосипед, под ним — куча какого-то хлама — брезентовые сумки, старая обувь.
        Над маленьким телевизором портрет семейной пары: почему-то не цветной, а чёрно-белый. Мужчина — черноволосый, широкоплечий, статный. Подбородок квадратный, глаза умные и немного наглые, вся грудь в орденах, на плечах капитанские погоны. И девушка — юная, свежая, утончённо-красивая и очень-очень яркая. Я перевёл взгляд на женщину, которая набрасывала ватное одеяло с дырявым пододеяльником на спящего пьяного мужа. Да, это была она. И в кровати лежал он. Словно пародии на самих себя.
        Хозяйка комнаты увидела, что я заметил фотографию.
        — Да, это мы,  — улыбнулась, она и именно улыбка вернула ей сходство со старой фотографией.  — Он в отпуск приезжал, и мы расписались. Спасибо вам ещё раз. Хотите чаю?
        Я прислушался к ощущениям. Ощущения дрожали от холода.
        — Да, если не затруднит.
        Через пять минут мы сидели за столом с горячим чаем и свежим печеньем. Хозяйка выдала мне кое-какую одежду, которая оказалась маловата и, честно говоря, попахивала затхлостью, но согревала.
        — Вы не думайте, он хороший,  — женщина изо всех сил оправдывала своего муженька.  — Не каждый вообще выдержит то, что он перенёс. Вот и пьёт после демобилизации. Иногда,  — быстро поправилась она, поймав мой взгляд.
        — Это что получается, он уже больше десяти лет так?
        — Ну…  — замялась хозяйка.  — Да. Но не всегда же. Он на работу ходит, в автобусный парк. На хорошем счету там.
        — А, если не секрет, что случилось? Ну, на фронте,  — поинтересовался я, глядя на то, как хороший работник и прекрасный муж пускает слюни на подушку.
        — Он не рассказывал сам… Но я с командиром говорила. Им дали задачу высоту взять где-то во Франции. Высота укреплённая, а пространство голое, простреливается, почти половину его роты положили ещё на подступах. А потом, когда захватили, их окружили,  — женщина тяжело вздохнула.  — Наши просто пробиться не могли к ним — что-то случилось, то ли выбили их с позиций, то ли ещё что… Они держались там неделю. Без еды, воды патронов. Под атаками, обстрелами, раненые все. Люди с ума сходили, но держались. Осталось всего трое от ста пятидесяти человек, причём, двое — без рук без ног, а у моего — ни царапины, представляете? Как заговорённый. Вот с тех пор он и пьёт.
        — Ладно, пьёт,  — кивнул я.  — Но руки-то зачем распускать?  — мне было искренне жаль эту женщину. Без какого-либо желания её впечатлить, распустить крылья, показать, что я не такой, и прочее. Она рассказывала о том, какой её муж герой, а я видел только синяки.
        — Что?  — неумело солгала хозяйка.  — А, это… Это я об углы в кухне постоянно бьюсь.
        Сейчас я испытывал к хозяйке огромную благодарность и хотел сказать, что, если она ещё раз ударится об угол, то об угол ударится её ненаглядный, но прикусил язык. Не поймёт. Он его любит и рукоприкладства не простит: сцена в ванной тому подтверждение.
        Перебравшись в комнату, я укрылся пыльным одеялом и постарался согреться и уснуть, но сон, несмотря на усталость, не шёл.
        Зато очень хорошо думалось. Мысли, догадки, образы, предположения, факты и домыслы роились в мозгу, воюя друг с другом. Как протобелки в первичном бульоне они плавали, взаимодействовали, слипались или, наоборот, расщеплялись. Выстраивались в цепочки, отбрасывая ненужное, и создавали единый организм. Каким он получится — я не знал сам.
        Голова была большой и горячей, как солнце, и, казалось, занимала собой всю комнату. Одеяло не сохраняло тепло, и меня крупно трясло, из-за чего, как мне мерещилось, дрожал весь барак. Пару раз приходил Голос — всё такой же насмешливый, но более громкий, заполнявший всё сознание. Я кричал, чтобы он убирался прочь, но мерзавец лишь хохотал и сыпал оскорблениями.
        В один из таких приступов я увидел над собой женское лицо и с трудом вспомнил, что это — та самая женщина, которой я помогал затащить в комнату мужа-героя. На разгорячённый лоб легла холодная сухая ладонь.
        — Господи!  — воскликнула она.  — Какой жар!
        Скрипнула и хлопнула дверь моей комнаты, затем ещё раз — и соседка появилась снова, на этот раз с небольшим потёртым чемоданчиком-аптечкой: белым, с крупным красным крестом.
        — Перевернитесь на живот!
        Я попытался, но не смог и, к собственному стыду, был вынужден принять помощь.
        Трусы поползли вниз, и я запротестовал — вяло, не в силах полноценно сопротивляться. По ягодице провели чем-то влажным и холодным, и в следующий миг туда вонзилось что-то тонкое и острое, а задницу начало словно распирать изнутри. Я негромко застонал.
        — Терпите! Ох вы, мужчины. Все такие суровые, а стоит укол сделать…
        Я очень плохо соображал, что со мной происходит, и подчинялся соседке бездумно, словно зомби. Мне дали таблетки — я послушно их принял. Принесли горячего чая — я выпил его, не чувствуя вкуса, но ужасно обжёг нёбо.
        Сказали спать — и я, закрыв глаза, провалился в глубокий сон.
        Утром я подскочил на кровати, как ошпаренный. В голове и теле была необыкновенная лёгкость, казалось, что я сейчас взлечу. Весь в липком поту, одеяло и подушка влажные, очень хочется в туалет.
        Когда я сел, вставив ноги в сапоги, голова закружилась: пол как будто стал отдаляться и крениться, но схватившись за спинку кровати, я смог-таки подняться и, держась за ледяную стену, добрести до туалета.
        Коридор показался бесконечно длинным и ужасно холодным. Сил не осталось совершенно: ночь, проведённая в бреду, едва меня не убила. Если б не внимательная соседка, услышавшая крики, то кончился бы майор Иванов — тут и к гадалке не ходи.
        Как только я вернулся в комнату и снова лёг в постель, накрывшись омерзительно мокрым одеялом, дверь открылась и на пороге возникла спасительница — всё такая же растрёпанная, в сером махровом халате.
        — Проснулись?  — поинтересовалась она и исчезла: я даже не успел раскрыть рта для того, чтобы её поблагодарить. Однако скоро женщина появилась вновь: принесла табуретку, на которую водрузила поднос с тарелкой дымящегося густого куриного супа, куском чёрного хлеба, стаканом воды и целой россыпью таблеток.
        — Спасибо большое э-э…  — я сделал паузу, чтобы соседка представилась.
        — Мария.
        — …Мария. Вы спасли мне жизнь.
        — Да о чём вы?  — отмахнулась женщина.  — Ешьте-ешьте. Потом таблетки.
        Не было нужды просить дважды. Очень скоро суп согрел меня изнутри, даря ощущение приятной истомы и сонливости. Даже не помню, когда последний раз ел такую вкуснотищу.
        — Теперь таблетки!  — скомандовала Мария.
        Я повиновался.
        — Лежите!  — приказала спасительница, внимательно проследив, чтобы я выпил всё, как будто я был ребёнком, который мог их выкинуть.  — Я на работу, если плохо будет, звоните в скорую.
        — Спасибо,  — меня переполняла благодарность к этой женщине. То ли от температуры, то ли от бессилия я стал ужасно сентиментальным: когда я благодарил Марию, глаза были на мокром месте.
        — У вас есть, чем ещё перекусить?
        — Да-да,  — быстро соврал я, не желая более обременять соседку.
        Она недоверчиво осмотрела мою пустую комнату.
        — Ага, так я и поверила. Ладно, мужу передам, чтобы супом поделился. Вам есть надо.
        — Не надо мужу,  — сказал я, но соседка уже упорхнула.
        Провалявшись в кровати и ещё раз вздремнув, я осознал, что мне стало намного лучше. А это значит, нужно проделать то, о чём я думал прошлой ночью, когда ползал в грязи и незлым тихим словом поминал Голос.
        Одежда не успела просохнуть до конца, но на улице, кажется, немного потеплело. Я быстро оделся и, покинув барак, с наслаждением вдохнул свежий и слегка горьковатый московский воздух. Слабость постепенно отступала, но я всё ещё чувствовал себя довольно скверно: пошатывался и часто терял равновесие, когда кружилась голова.
        Кое-как доковыляв до Бауманской, я увидел, что возле телеэкрана с новостями толпился народ. Подобраться поближе не было никакой возможности, но я и так догадывался, о чём там говорится.
        Поэтому, скурив заначенную в кепке сигарету, запрыгнул в ближайший автобус и, протолкавшись сквозь плотную толпу, вцепился в жирный скользкий и нагретый чьей-то ладонью поручень. Со всех сторон меня стискивали тела других пассажиров — разгорячённые и мокрые.
        Чёртова жестянка очень часто и резко поворачивала, подпрыгивая на мелких ямах, а недостаток воздуха и жара дурманили сознание, поэтому через десять минут, показавшихся несколькими часами, мне в очередной раз стало очень плохо.
        В глазах потемнело, рука соскользнула с поручня, и я бы точно упал, будь в салоне хоть немного просторнее.
        — Мужик, ты держись, а не виси на мне!  — пробасил кто-то над ухом.
        — Простите…  — сказал я и попробовал схватиться за один из трёх поручней, маячивших у меня перед глазами и периодически собиравшихся в один. Промах, ладонь зацепилась за горячий воздух.
        — Да он же пьяный!  — я повернул голову и рассмотрел, словно сквозь туман, сморщенное старушечье лицо. Его обладательница гордо, как на троне, восседала на «месте для инвалидов и ветеранов».
        — Я не пьяный,  — дёрганье головой должно было означать отрицание, но получилось больше похоже на нервный тик.
        — Да ты себя-то видел?  — не унималась старуха. Её громкий высокий и скрипучий голос звучал как скрежет мела по сухой школьной доске.  — Алкаш! Уже нажрался!
        — Я болею,  — огрызнулся я.  — Плохо… Температура.
        — Как не стыдно обманывать-то, а?  — заголосила бабка.  — По тебе же видно, что ты уже шары залил!
        К моему удивлению, у старушенции нашлось много сторонников, народ загомонил, в мою сторону поворачивались и смотрели: кто с интересом, а кто — с осуждением и неприязнью. Бесплатное представление, чёрт бы его побрал. Я послал старуху по-матерному и локтями проложил себе путь к выходу, вызвав этим ещё большее общественное порицание. Едва оказавшись на улице, я отчаянно закашлялся, согнувшись напополам и едва не выплёвывая лёгкие. Плохо дело. Очень плохо. Люди косились и как бы невзначай отодвигались.
        — Всё в порядке, дяденька?
        Я поднял глаза. Передо мной стоял тощий светловолосый мальчишка — почти прозрачный. Синяя школьная форма, красный галстук, портфель из кожзама, значок тимуровца и горящие желанием помогать глаза.
        — Да,  — я попытался изобразить улыбку.  — Всё хорошо, просто приболел.
        — А-а,  — с недетской серьёзностью кивнул пацан.  — Берегите себя,  — он помолчал и добавил: — Болезни запускать нельзя!
        — Спасибо. Хороший мальчик,  — выдавил я и сделал вид, что всё в порядке.
        До знакомой дырки в заборе пришлось добираться несколько часов: где пешком, а где на общественном транспорте. Несколько раз нападали приступы кашля, температура успела подняться и опять прийти в норму, голова кружилась, ноги подкашивались, а ладони не сжимались, но я всё-таки с грехом пополам доплёлся до места назначения.
        Знакомый забор с нарисованным инвалидом войны, дыра в нём, пустынная дорога по разрушенному городу и оранжевая вывеска. Вскоре, окунувшись в привычное многолюдье, я почувствовал небывалое облегчение. Тут можно было играючи затеряться и, хоть ненадолго, но побыть собой: человеком, привыкшим к капитализму и не делавшим вид, будто ему интересны какие-то великие идеи и решения очередного съезда. В этой толпе я был как дома. Дух Горбушки подхватил меня и понёс по кривым улицам, как щепку в реке.
        Первым делом я переоделся.
        Чёрный флотский плащ со споротыми погонами и перешитыми пуговицами, нормальная рубашка, свитер с горлом и флотские же брюки. Одежда была куплена у очкастого старикана, одетого в нелепую фиолетовую куртку и сиреневый берет, вывалянный в белой кошачьей шерсти. Дед постоянно курил гадкие папиросы и ронял пепел на товар — завёрнутые в брезент тюки с одеждой. Он вытер рукавом мутное зеркало с отбитым углом и дал посмотреть на себя. «Ну вот, другое дело»,  — думал я, отряхивая плащ от пыли, пепла и шерсти.  — «Совсем другое дело».
        К лачуге подходил осторожно: за сотню метров навострил глаза и уши, проверил окружающие дома во всех возможных диапазонах, пытаясь высмотреть ловушку, но ничего не нашёл. Узкий переулок был тих и безлюден.
        Я протиснулся между стенами хибар и встал у двери, приводя дыхание в порядок. Входить внутрь было страшновато: старый еврей, благодаря мне близко познакомившийся с работой спецназа, мог и пулю в голову всадить без разговоров. А я ещё и болею, драться не смогу, реакция не та… Страхи и сомнения грызли безо всякой пощады, я таращился на дверь, словно хотел открыть её взглядом, но, наконец, тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Чему быть, того не миновать.
        Заскрипела дверь, я вошёл в полутёмное помещение, где совершенно ничего не поменялось с момента прошлого визита: разве что вещи снова лежали на своих местах, а не были разбросаны по полу. Взгляд грустных глаз Моисея пронзил меня насквозь. Старый еврей находился на своём рабочем месте — за стойкой, там, где я оставил его в тот раз.
        — Здра-авствуйте,  — протянул он, увидев меня. Холода в голосе хватило бы для восстановления всех растопленных ледников Антарктиды. От картавости не осталось и следа.
        — Здравствуйте, Моисей,  — кивнул я.  — Мне нужен Яша.
        — Тем нужен Яша, другим нужен Яша. Всем нужен Яша,  — неопределённо сказал хозяин лавки, пожимая плечами.  — Уходите. Вам тут больше не рады.
        — Рады вы или нет… Мне. Нужен. Яша,  — сказал я твёрже.  — Только он может мне помочь.
        — Ой, да шо ви такое говорите?  — отмахнулся Моисей.  — Какая помощь? Зачем помощь? Неужели ваша бурильная контора не может справиться самостоятельно?
        Я покачал головой:
        — Во-первых, наши с конторой пути разошлись. А во-вторых, вам, наверное, будет приятно слышать, но не может. Помогите!  — в голосе против воли проявилось отчаяние. Мне было мучительно даже просто стоять на ногах.
        — Мы вам уже как-то помогли,  — Моисей сделал быстрое брезгливое движение ладонями, словно стоял по грудь в воде и отгонял мусор.  — Уходите.
        — Не уйду, пока не поговорю с мальчиком,  — процедил я сквозь зубы. Хотите вы этого или нет!  — рука скользнула в карман пальто к пистолету, но в следующий миг старый еврей словно взорвался. Из его ладоней, плеч, груди и живота взметнулись тонкие нити, похожие на струны. Не успел я моргнуть глазом, как был оплетён ими и полностью обездвижен. Пистолет глухо стукнул по полу, а я с удовольствием закричал бы, если б те же холодные нити не зажали мне рот.
        — Я так и знал,  — сказал Моисей со вздохом.  — Так и знал, шо вы там, в Конторе, не умеете решать проблемы по-человечески, всё бы вам, коммунистам, шашками махать, да на амбразуры бросаться…  — Моисей выглядел по-настоящему жутко. В сочетании со щуплым телосложением, грустными глазами и спокойным голосом он внушал такой страх, как ни один из моих противников до этого: прежде всего, потому, что я находился в его полной власти. Сердце застучало часто-часто, захлёбываясь адреналином, и я едва не потерял сознание.  — И что теперь с тобой делать, а? Тут ведь опять придётся убираться, а я убираться не люблю, потому шо жуть как не люблю своими руками снимать чужие кишки с люстры.
        «Опять?»  — подумал я с ужасом, но быстро взяв себя в руки, нахмурился, посмотрел старику в глаза и промычал нечто, чего он не понял.
        — Что?  — стальные нити у моего рта чуть приподнялись и изогнулись, я почувствовал, как они едва ощутимо царапают мою кожу при движении.
        — Давай сделаем так,  — предложил я: — Дай мне поговорить с мальчиком. Пять минут, не больше. И если он сам откажется мне помочь, можешь меня убить. К чёрту, всё равно я больше не жилец. Яша говорил, что я спас или спасу нас всех, и сейчас я напал на след чего-то крупного, чего-то, что может всех коснуться. Дай мне поговорить с ним, прошу. Потом убьёшь, в любой удобный момент.
        Моисей склонил голову набок, подумал пару бесконечно долгих секунд и хмыкнул.
        — Что ж, ладно. Давай по-твоему. Но учти, что я не спущу с тебя глаз и освобождать не стану.
        — Да хоть как-нибудь…  — проворчал я, ощущая, как хватка слабеет — везде, кроме запястий. Стальные нити уходили обратно в тело Моисея: втягивались сквозь дыры в одежде и исчезали.  — Что это за штуки?  — любопытство возобладало над страхом.
        — Что? О чём ты?  — улыбнулся Моисей.
        Мне оставалось лишь заткнуться. Старик открыл дверь, за которой стояли мётлы, вёдра, банки-склянки с химией и прочий хозяйственный инвентарь. Я хотел спросить, что тут вообще происходит, но очень быстро понял это безо всяких пояснений: на моих глазах деревянный пол начал медленно раздвигаться, являя пандус, ведущий куда-то в темноту. Я мысленно выругал спецов, которые во время обыска не приметили эдакого слона. Впрочем, скорее всего, дело не в них, а в умениях Яши и Моисея.
        Короткий туннель с ржавыми металлическими стенами, увитыми кабелями, как плющом, снова дверь… «Мама дорогая! Вот это да…»
        В просторном зале царила полутьма: его освещали десятки тёмных экранов. По одним бежали строки кода, по другим Волк бежал за Зайцем и кричал ему бессмертное «Ну, погоди!». Новости, фильмы, текст, снова код, странные символы… Экраны повсюду — стены, потолок, пол. Разные — как старые маленькие мониторы, так и большие, размером со стену моей квартиры. К ним вели десятки проводов, о которые было проще простого споткнуться — тоже разных видов, цветов, толщины. У стен гудели и перемигивались диодами сервера и системные блоки, нагромождённые друг на друга. Всю эту техногенную мешанину объединяло только одно: каждое устройство было повёрнуто «лицом» к центру комнаты, где в инвалидном кресле, стоявшем на небольшом возвышении, сидел Яша. К разъёмам в тощем теле были подключены десятки кабелей, а сам ребёнок едва ли производил впечатление живого — не в последнюю очередь из-за того, что закатил глаза.
        — Яша, дорогой!  — позвал Моисей, и картинка на экранах тут же сменилась: теперь они все показывали детское лицо. Яшино лицо.
        — Да?  — от голоса, донёсшегося отовсюду сразу, стало жутко. До мурашек и волос, вставших дыбом.  — О! Здравствуйте! Как у вас дела?
        Исполинское сознание, стократно усиленное массивом компьютеров, обратило на меня своё внимание, и это было похоже на ощущение от посмотревшей на тебя бездны.
        — Не очень,  — сказал я.  — Мне нужна твоя помощь.
        — Какая?  — поинтересовался мальчик, глядевший на меня со множества экранов.
        Я откашлялся: говорить из-за волнения и какого-то религиозного трепета стало очень трудно.
        — Недавно я попал в тюрьму. КГБ-шную тюрьму,  — Моисей, стоявший позади меня, издал ехидный смешок.  — Там со мной связался кто-то, пообещал помочь и активировал моё железо. После этого я стал практически заложником: он уже заставлял меня сделать кое-что противозаконное и, боюсь, это не последний случай. Сейчас я расследую кое-что очень крупное и чувствую, что этот… Голос как-то связан с теми, кого я ищу. Только он умеет активировать отключенное боевое железо. Но я не смогу его найти, пока у него на крючке. Это что-то важное. Очень важное. Ты можешь помочь мне обезопасить себя?
        Мальчик молчал. Слишком долго для сознания, разогнанного в десятки раз. Я начал нервничать, стальные нити на запястьях затянулись туже.
        — Да,  — наконец, ответил Яша десятком голосов. Клянусь, в тот момент я почувствовал, как моих мозгов касаются маленькие ледяные пальцы. Кто угодно перепугался бы, и я не стал исключением, вскрикнув, казалось, на всю Горбушку.  — Да, я могу тебе помочь. Но будет больно.



        19

        Встреча с Яшей оставила чувство тревоги. Мальчик помог мне, провёл некие манипуляции, о которых было больно даже вспоминать, и при этом обронил несколько фраз, сильно меня взволновавших.
        Возможно, он был сумасшедшим, а возможно, и впрямь мог видеть будущее. Впрочем, с его-то вычислительными мощностями он мог вполне себе это будущее рассчитать: хватило бы поверхностных знаний психологии и более углубленных — теории вероятности.
        Следующий шаг расследования предполагал ночную вылазку, и когда Мария узнала об этом, то едва не забаррикадировала двери в мою комнату.
        — Вам нельзя!  — она смотрела на меня снизу-вверх и опять умилительно притопывала ножкой от негодования. С сожалением я заметил, что на руках у неё прибавилось синих пятен. Подобные эмоции были для меня в новинку. Работа в КГБ сделала меня чёрствым. Кроме того, я стал относиться к людям так же, как они относились к клонам-«бурильщикам»: со смесью презрения и настороженности. Да иное и невозможно, когда практически ежедневно сталкиваешься с худшими представителями рода человеческого.
        — Работа есть работа,  — улыбнулся я и попытался отстранить Марию, но не тут-то было: хрупкая женщина стояла на месте прочно, как вагон кирпича.
        — Больничный!  — она, уверенно отметала мои попытки остаться.  — Если хотите, я поговорю с моим знакомым доктором, он приедет сюда и вас посмотрит.
        — Больничные не предусмотрены. Кроме меня выходить некому. Не переживайте так, я не буду долго ходить по холоду. Сперва в метро-3, оттуда в автобус и так далее. Да и вообще постараюсь беречь силы,  — пообещал я, сложив пальцы крестиком в кармане плаща.
        — Что ж у вас за работа такая, с которой больного человека отпустить не могут?  — негодующе спросила соседка.
        — Я - агент КГБ,  — это было сказано без тени улыбки.  — Работаю под прикрытием. Ищу чрезвыча-айно опасного преступника. Вон, помните, двух депутатов убили? Вот я и ищу того, кто это сделал.
        Мария нахмурилась:
        — Не паясничайте! Вам покой нужен и пара дней, чтобы отлежаться как следует! А вы на улицу, да ещё и в такую погоду!
        — Отлежусь,  — я примирительно поднял руки.  — Обязательно отлежусь, но сперва нужно кое-что сделать, правда,  — в этот момент она была такой милой, что я практически влюбился. Искренняя забота способна покорить сердце любого мужчины.
        Над Москвой снова сгустились тучи: в этот раз и в прямом и в переносном смысле. Единственный фонарь в округе не горел, поэтому приходилось идти наощупь и по памяти, высматривая в багровой полутьме городской ночи чёрные пятна луж и вязкие участки разъезженной грунтовой дороги. Сверху вода, снизу вода, по бокам — та же самая вода. Дождь зарядил нешуточный, и я, жалея, что не успел купить шляпу, прикрывал голову старой бумажной газетой.
        Станция метро-3 «Бауманская» располагалась рядом с предшественницей — старой, затопленной и наполовину залитой бетоном.
        Подземку в Москве стали возрождать сравнительно недавно — с десяток лет назад — и успели проложить всего лишь две ветки, перечёркивавшие Москву крест-накрест и пересекавшиеся недалеко от Дворца Советов. Новая транспортная система была уникальным проектом: глубина залегания, укреплённые туннели, украшение станций и вестибюлей — настоящий шедевр инженерного и архитектурного искусства.
        После войны старое метро, оно же метро-1, оказалось огромным кладбищем. История Комсомольской, с которой я не так давно выбирался, не была выдающейся — всего лишь одна из множества страшных страниц той войны. Когда по многострадальной Москве били ядерными кулаками, множество станций обрушилось сразу, похоронив своих обитателей. Позже из-за сейсмических сдвигов, затопления, радиации и голода вымерли почти все остальные. Та подземка изначально не предназначалась для долговременной жизни: расчёт делался на то, что где-то уцелеют люди, способные организовать эвакуацию, а значит, надо всего лишь протянуть какое-то время до тех пор, пока гермоворота не срежут и людей не вывезут в безопасное место.
        Но за уцелевшими пришли слишком поздно.
        Таинственное и загадочное Метро-2 постигла та же участь — обвалы, затопление, смерти. Только если в случае системы гражданского транспорта счёт шёл на десятки тысяч жизней, то правительственные станции и туннели похоронили «всего лишь» несколько сотен и выполнили свою функцию: вывезло верхушку страны подальше от ядерного огня.
        Когда Москва разрослась достаточно для того, чтобы задуматься о воссоздании системы подземного общественного транспорта, выдвигалось невероятное количество идей касательно возрождения прежнего метро, но все они были слишком трудоёмкими и дорогими. Выкачивание воды, разбор завалов, восстановительные работы, радиационный фон, из-за которого пришлось бы полностью менять все металлические конструкции, новые коммуникации — построить систему с нуля было куда проще.
        Разумеется, там, где было можно использовать старые туннели, залы и коммуникации, их реконструировали и использовали, но всё же значительная часть прежних конструкций была отделена от нового метро огромными бетонными пробками. Под Москвой остался целый подземный город — таинственный и смертельно опасный исполинский Некрополь…
        Вестибюль «Бауманской» в это время работал в основном, на выход: усталый пролетариат возвращался домой. Стеклянные двери извергали синие комбинезоны, мешковатые серые костюмы, плащи и куртки. Возле эскалатора скучали два милиционера в серой форме и фуражках с красным околышем. Один из них лениво скользнул по мне взглядом: я видел, как сжался в точку красный зрачок искусственного железного глаза, но к счастью, сотрудник меня не узнал.
        Эскалатор, подсвеченный двумя синими диодными лентами, вёл вниз, на глубину, от осознания которой кружилась голова. Стеклянная будка с сидевшей внутри злой визгливой тёткой в оранжевом жилете казалась размером не больше игрального кубика.
        Станция встретила гигантским мозаичным портретом пламенного русского революционера Николая Баумана на высоком потолке, блестящими бронзовыми гербами на мраморных колоннах, красными флагами и толпами работяг, вывалившихся из поезда и яростно желавших поскорее оказаться дома у телевизора. Лица были мрачными и усталыми, не помогала даже разудалая музыка из динамиков — что-то про казаков, едущих по Берлину.
        Поезд в центр был почти пуст. Захлопнулись тяжёлые двери, табло показало, что следующая станция — Площадь трёх вокзалов — и состав тронулся, набирая скорость. Плюхнувшись на сиденье, обитое дерматином, я почувствовал, что из-за дождя и переохлаждения снова начинаю температурить. Чёрт бы побрал этот Голос. Найду — удавлю паршивца голыми руками. Причём очень медленно.
        Поезд то летел по туннелю, то останавливался, давая мне рассмотреть кабели и загадочные метки на покрытых ржавчиной стенах. Станция за станцией — всё величественнее и величественнее. Если бы советские архитекторы тридцатых увидели теперешнюю Москву, то испытали бы настоящий экстаз. Сталинский ампир как он есть: мозаика, картины, изображавшие труд рабочих, крестьян, солдат и матросов, яркий свет, хрустальные люстры размером с самолёт. На улице практически то же самое — красный мрамор и гранит, флаги, длинные прямые пустые проспекты… И плевать, что за полированными фасадами скрываются загаженные дворы и целые районы, состоящие из гнилых бараков. Впрочем, к чёрту. Каждый раз, когда я думал об этом, становилось стыдно и появлялось ощущение, что я зажравшийся несознательный капиталистический сукин сын. В конце концов, жильё для многих было далеко не главным в жизни. Бараки можно и потом заменить на что-то более подобающее. Союз, как держава, реализовал давнюю мечту населения империи — «дать им всем». И меня, чего греха таить, тоже грело осознание причастности к великому делу.
        На одной из станций в вагон зашли две старушки: в платках и старых пальто, с лицами, похожими на изюм и неизменными сумками-тележками. Они быстренько согнали с мест двух рабочих, плюхнулись напротив меня и принялись громко говорить о своём — болезни, внуки, рассада, сериалы про любовь и охреневшая молодёжь. За пару стаций они успели обсудить всё, и когда темы закончились, начали демонстративно перемывать кости сидевшему рядом парню — судя по молодости, очкам и тубусу, студенту.
        — Уткнутся в свою эту… Реальность,  — завела первая старушка, у которой из-под платка был виден краешек сиреневой чёлки.
        — Дополненную,  — подхватила подружка.
        — Ага! Дополненную! Сидят и не видят ничего. Как дурные! Взяли моду, тоже мне. В наше время такого не было!
        Когда я услышал эту фразу, то едва не рассмеялся.
        За одну станцию до Дворца Советов я сошёл с поезда. Обновлённая Киевская выводила меня к вокзалу, бережно воссозданному, как и большинство Московских достопримечательностей. Когда-то в молодости я читал забавную теорию, гласившую, что мир Алисы Селезнёвой, выписанный Киром Булычевым,  — это на самом деле мир после ядерной войны, где Москва была разрушена и заполнена такими вот зданиями-репликами, выстроенными взамен уничтоженных. Мысль показалась мне интересной, и я, так уж вышло, сумел проверить её на практике. Это я оказался тем самым Колей, попавшим в будущее, глядящим на новую Москву огромными от удивления глазами и понимающим: несмотря на полную схожесть, это всё-таки подделка. Попытка вернуть Москву, которую мы потеряли.
        У вокзала стояло несколько десятков автоматических такси, рядом с которыми топтались, словно невзначай, бомбилы кавказской наружности: их ржавые вёдра были менее комфортабельны, зато сыны гор нещадно демпинговали — и доехать до места можно было за сущие копейки.
        Совсем недавно пришёл поезд, и площадь была заполнена людьми с сумками, чемоданами, котомками, тюками и прочим. Приезжие останавливались, окидывали взглядом окружавшие вокзал высоченные беломраморные дома с гербами Союза, пялились и показывали пальцами на терявшийся в облаках шпиль Дворца Советов, и приставали к местным жителями и таксистам с вопросом, как попасть в тот или иной уголок Москвы.
        Я подошёл к ближайшему бомбиле — носатому обладателю усов, кепки и грязной жёлтой «копейки».
        — Жилой комплекс «Большевик» знаешь?
        — Канэшн!  — с готовностью кивнул горный орёл.  — Паэхали!
        «Сегодня явно день стереотипов»,  — подумал я, вспоминая давешних старушенций в метро.
        Мы поторговались, успели обидеться друг на друга, помириться, признаться в безмерном уважении и в итоге сошлись на одном рубле.
        Я уселся на переднее сиденье, упершись ногами в бардачок. Нашарив под сиденьем нужный рычаг, я повернул его и собрался отодвинуться, но коварная советская техника преподнесла сюрприз — кресло сорвалось с направляющих и его перекосило.
        — Э-э!  — грустно протянул орёл, увидев, что я наделал.  — Что ж ты нэ спросил?
        Кое-как восстановив сиденье, мы всё-таки тронулись и направились к «Большевику». Таксисту было явно скучно и хотелось поболтать.
        — Что творится, странно, да? Совсэм страшно жить стало! То дэпутатов убивали, тэпэр по КГБ стрэляют, слышал, да?
        Я притворно удивился:
        — Нет. А что, правда, стреляли?
        — Правда!  — с готовностью закивал водитель.  — Говорят, шпионы актывизи…  — он запнулся.  — Актывны, в общем стали.
        — Страшное дело,  — вздохнул я.  — А что, не говорят, кто стрелял? Подозреваемые есть? Это же КГБ!
        — Э-э!  — кепконосец поднял вверх указательный палец и сощурил карий глаз.  — Нэ говорят, чтобы народ нэ пугался! У нас вэдь как: гдэ что случится — никому нэ скажут. Вот и ищут его сами. Может, поймали уже,  — пожал он плечами.  — Но скрывают.
        Я попросил водителя остановиться на небольшом отдалении от комплекса — огромной высотки, стилизованной под сталинскую: яркое освещение, зеркальные стёкла, гранит, бронзовые гербы и неизменный шпиль с красной звездой. Попасть сюда было сложнее, чем в трусы к комсомолке, но у меня был припасён козырь в рукаве.
        Какое-то время ушло на изучение охранной системы: я ходил в отдалении, стараясь не попадаться камерам, сидел на скамейках в ближайшем сквере, курил папиросы, сканировал окружающее пространство. Потом менял позицию, закуривал снова и выполнял ту же самую работу. Всё, что можно, тщательно фотографировалось, в дополненной реальности создавались целые гроздья меток. Сейчас я был тем самым человеком, «ушедшим в себя» и не замечавшим ничего вокруг. На белый лист заметки перед моими глазами ложились линии, к ним делались подписи и прикреплялись фотографии. Со стороны я, должно быть, выглядел как обычный городской сумасшедший: мужик, сидящий в темноте на сырой скамейке, шевелящий губами в разговоре с самим собой и глядящий остановившимся взглядом куда-то в пространство, иных ассоциаций не вызывал.
        Камеры, забор, лазерные лучи, протянувшиеся тут и там,  — всё это не оставляло никакой надежды на скрытное проникновение. Если бы мне не было так плохо, ещё можно было бы поиграть в крутого секретного агента, который при помощи прекрасной растяжки и гаджетов проникает в неприступную крепость, но сопли, кашель, температура и слабость не оставляли мне ни единого шанса. Значит, придётся делать морду утюгом и переть внаглую, пользуясь профессиональными знаниями. Жаль, очень жаль. Светиться перед охраной, особенно учитывая недавние события, было опасно.
        «Большевик» наряду с кучей других «элитных» жилых комплексов был местом необычным и зловещим. Золотая клетка, построенная Партией для самой себя. Тут было всё, о чём мог только мечтать простой советский гражданин, да и непростой тоже: гастроном, в котором полки никогда не пустовали; бесплатная столовая, больше похожая на дорогой ресторан; гараж с кучей машин на выбор; бассейн и спортивный зал; вертолётная площадка; орды обслуги (прислуги в стране советов не было — что вы, что вы, пережиток капитализма — а вот обслуга была) и даже собственный театр.
        Но жильцы этого дома часто пропадали бесследно. Вечером человек гулял в ресторане, угощал соратников по партийной борьбе армянским коньяком, а потом ушёл в свою квартиру — и больше его никто не видел. Оставшиеся знали о природе таких загадочных исчезновений, но предпочитали делать вид, что ничего не замечают, а Петров… Какой Петров? Не было никакого Петрова, в той квартире всегда жил Сидоров.
        Постоянная угроза проснуться посреди ночи от прикосновения чистых чекистских рук даже у самых стойких пробуждала паранойю, которая, в свою очередь, принимала причудливые и уродливые формы. Люди начинали нервничать, пить, ходить налево, всячески чудить, болтать лишнее и, в конце концов, либо стрелялись (вешались, вскрывали вены, прыгали с крыши), либо сами себя делали клиентами Конторы. Впрочем, верней будет сказать, что атмосфера дома делала их такими.
        Поэтому гуляние в ресторане никогда не прекращалось. Алкоголь лился рекой, звучали песни, дефицитные деликатесы поглощались центнерами, жёны сбегали от мужей, а те громко хохотали, прерываясь лишь, когда один из них вспоминал, где находится, с ужасом в глазах оглядывал зал и вновь набрасывался на коньяк и икру — только бы забыться.
        Обратная сторона высотки сияла так же, как фасад.
        Я подошёл к крошечной будке охранника, установленной у железной калитки, которая перекрывала небольшую бетонную дорожку из «Большевика» в скверик, где я проторчал под дождём уже чёрт знает сколько времени.
        После моего стука окошечко открылось и показалась часть лица: часть — потому, что целиком холёная морда поместиться в нём не могла по определению.
        — Чего надо?
        — Простите, любезный,  — начал произносить я кодовую фразу этого месяца.  — На балет не тут впускают?
        — Балет будет завтра,  — привычно ответил охранник.  — Но вы можете пройти и посмотреть афишу. Замок тихонько клацнул, пропуская внутрь.
        «Большевик» нависал надо мной, переливаясь огнями. Высотка была выстроена уступами: первый, практически фундамент, состоял из пяти этажей и был занят, в основном, хозяйственными помещениями.
        Гастроном, кинотеатр и театр, столовая-ресторан, гаражи, склады, охрана — всё располагалось здесь и частично под землёй. Второй уступ включал этажи от пятого до тринадцатого — апартаменты среднего уровня на одну-две комнаты.
        Далее, от тринадцатого до двадцатого, комплекс превращался в башню, и начинались квартиры высокого класса — для депутатов, высшего звена совслужащих и прочей элиты. Выше был только пентхаус (который, разумеется, назывался как-то иначе, но по сути был именно пентхаусом) и острый ярко подсвеченный шпиль с рубиновой звездой на вершине.
        Из ресторана на втором этаже доносилась музыка. Прекрасный женский голос пел что-то весёлое, отчего хотелось пританцовывать. Один из множества служебных входов встретил тёмным узким подъездом, заставленным всяким хламом: старая мебель, мётлы, огромные холодильники. Я прошёл вперёд и увидел то, что изначально искал — так называемый «мусорный» лифт. Он находился той же шахте, что и обычные, но представлял собой подвесную корзину, в которой работали мойщики окон — узкий, длинный и открытый, лишь огороженный невысокими бортиками. Управлялся лифт огромной квадратной хреновиной с тремя затёртыми кнопками — вверх, вниз и стоп.
        Я нажал «вверх», загудел электродвигатель, закрутились колёса-блоки, наматывающие тросы, и под аккомпанемент работающего генератора я начал возноситься по тускло освещённой шахте. Горящие лампочки на небольших площадках перед дверьми выстраивались в бесконечную линию, терявшуюся где-то наверху. Гуляли сквозняки, свистевшие в ушах пронзительным, похожим на плач ветром, жужжал мотор, скрипели тросы, а я провожал взглядом площадку за площадкой.
        Подобные лифты были символом Конторы и моим любимым её изобретением.
        Двери на площадках каждого этажа вели в тёмный технический коридорчик и далее — в кухни каждой из квартир. Обслуга выносила туда мусор, старый хлам и прочие ненужные вещи, которые потом грузились в лифт и вывозились: поэтому большинство площадок попахивало и было забито чёрными полиэтиленовыми мешками, деревяшками и строительным мусором. На одной я заметил женский полноростовой манекен.
        Но на этих же лифтах в квартиры приезжали никем не замеченные «добры молодцы»: одни в форме и фуражках с алым околышем, а другие — в чёрных пальто, скрывавших горячие сердца. Они будили хозяина, брали его с семьёй под белы руки и проводили те же манипуляции, что и прислуга с мусором. Как шутили — сдавали на утилизацию. По-моему, очень символично.
        Я мурлыкал под нос строки «Всё выше и выше и выше», считая этажи. Один раз меня обогнал, обдав потоком воздуха и раскачав «колыбель» скоростной пассажирский лифт. Похоже, кто-то, засидевшийся в ресторане допоздна, возвращался домой.
        Моя остановка.
        В тесном тёмном коридорчике пришлось наощупь протискиваться между старыми шкафами с инвентарными номерами, древними сундуками и кучами картонных коробок, но я справился. Дверь, ведущая в квартиру убитого депутата, была оклеена красно-белой лентой, которую я без сожаления сорвал и, набрав длинный универсальный пароль, услышал щелчок.
        Сезам открылся.
        Тёмная кухня была неприлично просторной: её площадь равнялась всей моей старой квартире. Во тьме я различал белый силуэт холодильника, синеватые очертания мебели, какие-то картины на стенах. В окна сквозь тюль проникал багровый свет ночной Москвы. В широком коридоре произошёл конфуз: я испугался зеркала — заметив движение, отскочил обратно и лишь потом понял, что фигура, метнувшаяся за угол, принадлежала мне самому. Однако сердце уже вовсю стучало, обливаясь кровью и бросая меня в жар.
        Зеркало висело у входной двери — огромное, в полный рост, в массивной резной деревянной раме. Рядом с ним, почти под потолком, хозяин расположил раскидистые лосиные рога, усеянные меховыми шапками, как фруктовое дерево плодами. На самом потолке — громадная люстра с хрустальными «каплями». Широкие двустворчатые двери вели в комнаты: я обнаружил спальню, зал и кабинет.
        Стены с бордовыми обоями, мебельные гарнитуры из хорошего дерева, произведённые в Германии и Италии, занавески, хрусталь, статуэтки, фарфор, огромные часы с маятником, на полу паркет, укрытый красными коврами и сусальное золото повсюду,  — полнейшее мещанство.
        Подумав, я первым делом посетил ванную комнату (чистота, огромная ванна, мягчайшие и пушистейшие полотенца, даже смесители из сияющей бронзы, чёрт бы их побрал) и распотрошил аптечку, вытащив из неё всё, что могло помочь побороть простуду. После этого, отдавая себе отчёт, что рискую умереть от обилия впечатлений, прошёл на кухню и открыл холодильник, увидев содержимое которого, едва не захлебнулся слюной и желчью: первой — от голода, второй — от зависти. Половина головки шикарного ароматного сыра, пара палок сырокопчёной колбасы, красная рыба, маленькая баночка чёрной икры,  — и это не считая прочей мелочёвки, фруктов (уже успевших подгнить), варенья и прочего… Хорошо быть депутатом.
        Я закрыл холодильник и, отдышавшись, понял, что не смогу уйти, не прихватив что-нибудь из этого богатства.
        К тому же, нос, привыкший к ароматам суррогатов, прямо-таки кричал, что где-то тут, в одном из подвесных шкафов, полных разных баночек и скляночек, есть кофе. Очень хороший кофе.
        Помародёрствовав как следует, я задумался над тем, куда всё это добро сложить, и, в поисках сумки для экспроприированного, залез в массивный резной гардероб, расположенный в коридоре. Мне хватило бы какого-нибудь простецкого баула, однако внутри, помимо нескольких чемоданов и выцветшего брезентового вещмешка, нашлось нечто куда более любопытное. Я извлёк из тёмно-зелёного чехла патронташ и двуствольное охотничье ружьё. Дорогое — приклад из качественного дерева, какая-то резьба на металлических частях. Красиво. Очень красиво. Оружие было в прекрасном состоянии: начищено до блеска, ни пятнышка. Видимо, хозяин собирался в выходные съездить в лес — пострелять кабанчиков в компании таких же больших шишек, но не срослось — сам стал добычей неизвестного охотника.
        В кладовке отыскался хороший и ни разу не использованный польский набор инструментов, из которого я реквизировал пилу по металлу и отправился вместе со всем награбленным в кабинет.
        Звуки шагов поглощал мягчайший ковёр. Огромный деревянный стол со столешницей, накрытой оргстеклом, скрывал в себе невероятное количество всяких ящиков, ящичков и потайных ячеек, в которых лежала целая куча вещей — канцелярия, электродетали, инструменты, свёрнутый в несколько раз флаг СССР, кипы квитанций и исписанных черновиков.
        Терминал на столе был включен: внутри моноблока размером с ламповый телевизор что-то поскрипывало и жужжало, но нужно было знать пароль, чёрт бы его побрал.
        Я сел (верней, провалился) в удобное кресло, скрипнувшее дорогой кожей, и размял пальцы. Ввод команд с консоли делал попытку восстановления пароля похожей на взлом какого-нибудь банка в старом кино. Несколько минут — и передо мной главный вопрос, ответ на который означал успех или провал моей миссии.
        «Введите в поле ниже девичью фамилию Вашей матери».
        Пришлось вызвать дело убитого и покопаться в досье родственников: к счастью, информация из базы Конторы была загружена в полном объёме, поэтому вскоре я уже исследовал содержимое депутатского компьютера, одновременно отпиливая кусок ружейного ствола. Этот процесс был достаточно медитативным, и я поймал себя на том, что тихонько напеваю: «Возьмите моё зо-олото, возьмите моё зо-олото и улетайте обратно».
        Директория с документами оказалась пуста: всякая ерунда типа поручений проголосовать за то или иное решение Партии, выступить с такой-то инициативой, фотографии фронтовых времён, где Золотарёв заснят возле железобетонной стены окопа, по уши измазанный в грязи. Ещё фото: рядом с артиллерийской батареей, танком, снова с танком — сидит на башне, вернее, оседлал ствол орудия и недвусмысленно обхватил его руками.
        Весело.
        Интерес вызвал разве что файл с проектом бюджета на следующий год с правками: наш депутат предложил увеличить траты на армию за счёт лёгкой промышленности и товаров народного потребления. В почтовой программе тоже было довольно-таки скучно. Личная переписка с родственниками, всякий спам вроде: «Увеличение продуктового пайка до двух раз! Легально и прямо сейчас! Гарантии!». Рабочая переписка тоже, разумеется, велась, но в большинстве случаев сводилась к оповещениям о заседаниях и их повестке дня. В исходящих — поручения секретарям и помощникам о подготовке тех или иных документов.
        Пустота. В столе также не нашлось ничего полезного. Ерунда, полная ерунда. Мой стол в Конторе прямо-таки ломился от различного барахла, свидетельствовавшего о том, что я не баклуши бью, а тут из рабочих вещей — одна канцелярия, да и та в заводской упаковке… Ствол ружья с громким металлическим лязгом рухнул на пол, заставив меня чертыхнуться. Надеюсь, хотя бы в таком жилом комплексе звукоизоляция на высоте — и соседи не переполошатся.
        Ещё какое-то время я сидел, отпиливая приклад, и думал, где бы поискать ещё улики. Мысль пришла ровно через минуту, когда деревяшка была перепилена напополам. В Айсберг я перешёл без особого труда, правда, снова пришлось восстановить пароль. В этот раз процесс шёл куда дольше, потому как информации о первом домашнем питомце депутата непосредственно в досье не было, и пришлось порыться в школьных сочинениях.
        Прочитав одно из них, я чуть было не прослезился: оказывается, первым любимцем будущего нардепа была крыса Лариска, которая жила в подвале их барака и изредка заглядывала через дырку в полу. Лариска (а возможно, и Ларис) угощалась хлебными крошками и прочими объедками, которых у голодающих родителей оставалось не так много. И на первый взгляд все были довольны: крыс получал еду, ребёнок — опыт обращения с живыми существами, но, в конце концов, идиллия кончилась. Родители заметили, что чадо кормит огромного пасюка, после чего вся семья просидела в карантине две недели, опасаясь неведомых болезней, которые крыс мог подцепить в подвалах и старой канализации.
        Имя «Лариска» подошло, и я, чувствуя нарастающий зуд в ладонях, увидел комплект сохранённых ссылок нардепа. Изучение истории поиска и журнала посещённых сайтов дали мне своеобразный слепок личности. Во-первых, депутат был лучшим другом пионеров. В том смысле, что обожал фильмы с ними. Во-вторых, любил стимулировать своё сознание различными веществами, применение которых было одобрено только для армии. В-третьих, являлся частью цепочки по несправедливому распределению материальных благ — одним из верхних звеньев, а в-четвёртых… Я вытер вспотевшие ладони о штаны. На них со времени покупки осталась кошачья шерсть, которую я так и не сумел отчистить.
        …А в-четвёртых, Золотарёв увяз в махинациях с заводом имени Лебедева по самые уши.
        Я читал его переписку с директором и не верил своим глазам. Почти полчаса беспрерывного восторга. Загорск-9 был связан с «Лебедями» самым что ни на есть рабочим образом: поставлял имплантаты для «пробирочной» армии Союза. Но мало кто знал, что существовал ещё и Загорск-12, расположенный близ Коврова. Там находился крупнейший НИИ Робототехники, новая разработка которого могла поставить крест на использовании клонов. Это, разумеется, директору «Лебедей» не нравилось, поскольку сулило урезание оборонного заказа процентов эдак на девяносто пять, а вместе с тем означало потерю денег и, что было куда более важно в стране советов,  — статуса и влияния. Выпускать протезы и запчасти для милиции и КГБ было, конечно, почётно, но явно не так престижно, выступать в роли единственного поставщика «железа» для всех силовых структур и армии.
        Главный конструктор тоже была в доле: теперь понятно, почему она странно вела себя при встрече.
        Вот так рука и мыла руку: заводчане помогали депутату, а депутат, в свою очередь, подключал (цитирую) «старых друзей с большими звёздами», которые за определённый гешефт организовали провал испытаний продукции НИИ Робототехники, а вскоре, по словам депутата, готовился «большой концерт», в ходе которого эти «выскочки» будут обставлены раз и навсегда…
        По моим прикидкам, в деле участвовало до десяти крупных чинов из генерального штаба. Но причём тут Унгерн?.. А Унгерн был у этих зубров мальчиком на побегушках.
        Прочитав всё, что только можно, включая черновики и удалённые письма, я крепко задумался. Что-то стало понятно, а что-то наоборот, ушло в туман. Казалось бы, коррупционный скандал — простой, как две копейки. Переслать эту переписку в Контору и забыть, но во всей этой истории оставался один большой и важный вопрос. Разум. Я до сих пор не мог понять очень многих вещей. Во-первых, кто это (то, что это Унгерн, было всего лишь предположением)? Во-вторых, зачем убивать депутатов и сдавать практически всех своих людей в КГБ, чтобы выиграть время? И в-третьих, зачем нужно было освобождать меня и велеть обстреливать Контору?
        Я потёр виски, прошёл на кухню и заварил себе питья: в одной кружке — универсальный порошок от простуды и гриппа, во второй — крепкий и сладкий кофе. Вернувшись на рабочее место, я зарядил обрез, так и не отпилив до конца приклад, выпил лекарство и заполировал его невероятно вкусным молотым кофе под бутербродик с икрой, жаль, правда, что батон зачерствел.
        От крепкого и потрясающе ароматного напитка в голове прояснилось, но разобраться в ситуации это не помогло.
        Единственное, что мне стало понятно: готовился какой-то «Большой концерт», от которого не следовало ждать ничего хорошего.



        20

        Я уже собирался уходить, когда с ужасом услышал, как на кухне донеслись чьи-то голоса. Если учесть, что универсальные пароли знали только сотрудники Конторы, было понятно, чьи именно. Я мысленно взвыл от отчаяния: «Только этого не хватало!»
        Накинув на плечо рюкзак и подобрав так и не допиленный обрез, я выключил экран, скользнул к двери и прислушался. Два голоса.
        — Откуда начнём?
        — Давай из спальни, там ткань, загорится — только в путь.
        Что-то булькало, неуместно громко брякнул металл.
        — Тише!  — зашипел первый голос.
        — Прости, табуретка.
        Приглушённые ковром звуки шагов. Запахло отвратительным табачным дымом. Сотрудники прошли мимо меня, переговариваясь:
        — А если он тут уже побывал?
        — Не мог,  — уверенно ответил второй голос.  — Просто не додумался бы. Я бы лично такую связь не провёл.
        — Так может, ты просто тупой?
        — Повтори ещё раз, и я тебя тут запру.
        Нужно было действовать. Воспользоваться заминкой и сбежать, пока они будут заливать тут всё бензином. Бульканье и шаги сместились вправо.
        «Всего лишь немного подождать, пока они уйдут на кухню»,  — успокаивал я сам себя.  — «Дверь из кабинета просматривается. Только бы они пошли туда сначала!»
        В ином случае я мог бы спрятаться либо под столом, либо за занавесками — одинаково опереточные варианты, особенно принимая во внимание, что моя температурящая тушка в тепловизоре сейчас светилась, как новогодняя ёлка.
        Журчание и плеск доносились из спальни, постепенно передвигаясь в коридор. Я затаил дыхание… Да! Теперь в кухне.
        — Ты точно тупой. На кухню-то зачем? Самое важное — это спальня и кабинет, на остальное можешь даже бензин не тратить. И сигарету убери, придурок, запалишь всё раньше времени.
        Стиснув зубы, я в который раз оглядел комнату, пытаясь найти хоть какое-нибудь укромное место, помимо стола и окна,  — но ничего. Ничегошеньки. «Чёрт! Чёрт! Чёрт!»
        Я перехватил обрез за ствол и занёс как дубину. В тот самый момент, когда стало ясно, что идут именно ко мне, волнение пропало. К чёрту, их всего-то двое, а у меня обрез, пистолет и эффект внезапности. Хотелось, конечно, обойтись без крови, но раз уж драка сама меня нашла, то оставалось лишь бить без промаха и всякой жалости.
        Пусть удача рассудит. В любом случае эти ребята пришли явно заметать следы, а следовательно, были не на той стороне.
        Я затаил дыхание.
        Дверь открылась, выброс адреналина, сознание автоматически ускорила боевая программа и, словно в замедленном действии, я увидел, как в комнату неторопливо вплывает коротко стриженая голова с длинным носом и шикарными усами. Возможно, где-то внизу находилось тело, но оно было мне безразлично, я следил лишь за тем, как цель медленно, но верно идёт под удар. Ждать доли секунды было мучительно, я весь сжался, как взведённая пружина. Сейчас, ещё немного ближе, как раз, когда он поставит ногу на пол…
        Шаг. От него, казалось, сотряслась земля — и вся энергия, скрывавшаяся во мне, вырвалась наружу.
        Рыжий приклад, описав широкую дугу, столкнулся с лицом моего коллеги. Оно тут же уродливо деформировалось, послышался отвратительный хруст и треск ломаемых костей и рвущихся тканей. Приклад сломался и отлетел в сторону, а первый сотрудник, не издав ни звука, опрокинулся на спину, хорошенько приложившись о пол. Его падение дезориентировало напарника, а я, выскочив, усугубил потерю равновесия ещё одним могучим ударом по голове.
        Орёт, зараза, значит, жив и в сознании. На пол грохнулась канистра, разбрызгивавшая бензин, и к ней мучительно медленно понёсся огонёк сигареты, ослепительный в кромешной тьме.
        Я был уже в кухне — добрался одним отчаянным длинным прыжком — когда за спиной полыхнуло — и человеческая фигура в чёрном пальто, крича, начала дёргаться и кататься по полу в попытке сбить огонь. С ужасом я увидел, как объятый пламенем сотрудник вскочил и рванул следом за мной. Сердце зашлось, кровь застучала в висках.
        Зарычав, я вихрем промчался сквозь кухню и захлопнул дверь прямо перед носом горящего человека. Тот принялся лупить по ней кулаками, оставляя в металле глубокие вмятины, а я, оглядевшись, со всей силы ударил ногой по ножке ближайшего шкафа и едва успел отскочить. Старое дерево поддалось — и шкаф обрушился с громким хрустом, лязгом падающих сверху кастрюль и удушливым облаком пыли. Груда обломков надёжно заблокировала дверь, а я, тяжело дыша, слушал, как с той стороны всё ещё раздавался стук и яростные крики, полные боли и отчаяния, но они слабели и затихали с каждой секундой.
        Добежав до «мусорного лифта», я услышал, как включилась пожарная сигнализация. После нескольких нажатий на кнопку стало понятно, что спуститься на лифте не удастся — тревога их отключала. Выругавшись от души, я лихорадочно стал думать, как выбираться: ни лестницы, ни пандуса, лишь вертикальная шахта, кажущаяся бесконечной, да тросы.
        Чертыхнувшись, я отправился обратно и набрал универсальный код на первой попавшейся двери. Эта квартира практически не отличалась от депутатской — та же огромная кухня с кучей бытовой техники, те же ковры и паркет, та же роскошь, доступная только номенклатуре. Когда я приблизился к спальне, оттуда вывалился полуголый толстый мужик, который, увидев меня, пискнул, упал на колени и заверещал:
        — За что?! За что, я же ничего не сделал?! Только семью не губите!
        Болван вцепился мне в ноги и, кажется, собирался облобызать сапоги.
        — Да отстань ты!  — я отбросил толстяка, и тот, упав на четвереньки, пополз обратно в спальню.  — Пожар! Соседи горят! Где тут лестница?
        Дрожащая пухлая рука указала на выход из квартиры.
        Подъезд оказался очень приятным и ухоженным — цветы в горшках, лимонное дерево у лифта. Стены выкрашены в весёленький салатовый цвет, всюду висят флажки, портреты и лозунги. Патриотичненько. Пожарная лестница находилась на внешней стороне здания — за застеклённой дверью, ведущей на потемневший от времени металлический балкончик.
        Снаружи было красиво.
        Панорама огромного города — сотни огней окон, машин, фонарей, подсветки зданий, памятников и автострад — воодушевляла и очень мне нравилась. В багровых небесах перемигивались огоньки вертолётов, сновавших в небе, как светлячки, сверкали красным габаритные лампы на трубах, высотках и шпилях, улицы и проспекты тянулись параллельно-перпендикулярными жёлтыми нитями, сияли исполинские стеклянные иглы элитных жилых комплексов и министерств. Особенно выделялся наркомат тяжёлой промышленности: три башни из стекла и бетона, стилизованные под заводские трубы. Где-то на окраине медленно плыл в воздухе огромный даже на таком расстоянии дирижабль. Единственным минусом пейзажа было то, что отсюда не было видно Дворца. Уверен, среди чинов считалось наиболее почётным жить на стороне, выходившей на него окнами.
        Однако красота была не единственным, что меня занимало: проснулся страх высоты. Стараясь переводить взгляд на стену дома, я уговаривал себя: «Не смотри вниз. Только не смотри вниз».
        Каблуки сапог стучали по лестнице, огни Москвы приближались, мышцы ног ныли и слабели от бесконечных скользких ступеней, а ветер усиливался и хлестал по лицу, словно мокрой тряпкой. Иногда на балкончиках встречались жестяные баночки, полные окурков. Сверху слышался топот, и, задирая периодически голову, я видел жителей, спускавшихся вместе со мной. Порыв ветра принёс запах гари и звук пожарной сирены — нужно было поторапливаться. В самом низу пришлось прыгать: бетон больно ударил по пяткам, и я шлёпнулся, не удержавшись на ногах.
        Охранник в будке проводил меня пристальным взглядом: он ощущался кожей и будто впивался между лопатками, но, тем не менее, я сдержался и не обернулся.
        К парадному входу подъехали пожарные машины и принялись разворачивать высотное оборудование: было хорошо заметно, как из окна выбивались языки пламени, а по пожарной лестнице спускалась цепочка полуодетых людей — на таком расстоянии они выглядели совсем крошечными.
        Всю обратную дорогу я обдумывал новые факты, сопоставлял их, оценивал, делал выводы и чуть не свихнулся. Депутатский порошок неплохо помог, но вскоре — от дождя и холода — меня снова начало знобить. Я еле двигал ногами, а рюкзак с трофеями оттягивал спину. Неизвестные поджигатели не называли имён, я не видел их служебных удостоверений, но почему-то был совершенно уверен, что это Контора: верней, то крыло, что подпало под влияние… Кого? Разума? Видимо, да.
        Эта загадка сводила меня с ума.
        Наутро, как следует проспавшись, я постучал в дверь Марии, но никто не открывал, и я уже собрался уходить, когда звякнула цепочка и на пороге возник героический муженёк — опухший, с синим лицом и красными глазами, взлохмаченный и, как обычно, неодетый.
        — Чего тебе?  — агрессивно спросил он.
        — Привет,  — я постарался выглядеть дружелюбно и даже улыбнулся.  — Держи,  — я передал ему пакет с частью экспроприированного.  — Гостинцы.
        Муж насупился и сжал кулаки:
        — Подачки…  — герой затрясся так, что я всерьёз испугался, не хватит ли его сейчас инсульт.  — Подачки свои в задницу можешь засунуть! Понял?!  — дверь захлопнулась, а я остался стоять, всё ещё не вполне понимая, что это вообще было.
        Часть дня я провёл, отсыпаясь и отъедаясь депутатской колбасой, а ближе к вечеру задумался над дальнейшими действиями и с неудовольствием пришёл к выводу, что все нити ведут на заводе имени Лебедева. Имплантаты убийц, работа Унгерна, подпольная деятельность депутата,  — всё сходилось в одной точке. Очень защищённой режимной точке. Точке союзного значения с соответствующей статусу охраной. В поисках информации я снова зашёл в Айсберг, заранее предполагая, что придётся как следует раскошелиться. Страницы сменяли одна другую, но там были явные подделки: даже того, что я знал о «Лебедях» было достаточно, чтобы их раскусить. Странные планы, едва ли не нарисованные от руки и позднее отсканированные.
        Отчаявшись найти что-нибудь, я решил прибегнуть к моему любимому средству — работе с осведомителями — и, залогинившись в одном из мессенджеров, я с удивлением обнаружил, что меня ожидает письмо со скрытого адреса.
        «Дорогой друг!»  — гласила первая строка.


        «Ты совсем пропал, не звонишь, не пишешь. Телефон отключен, письма не доходят. Не бросай меня, между нами так много было, я заслуживаю хотя бы последнего слова!
        А если серьёзно, то это письмо с просьбой помочь. Я в глубокой заднице, имя которой «Завод Лебедева». Если ты окажешь мне любезность, заявишься сюда весь в белом, то обещаю поделиться очень вкусной и питательной информацией. Уверен, тебе понравится.
        Целую,
        Барон Унгерн».

        В приложении находился увесистый графический файл, открыв который я подпрыгнул на месте. В воздухе передо мной медленно разворачивалась очень точная трёхмерная карта административного корпуса «Лебедей».
        Вскочив и заложив руки за спину, я зашагал по комнате.
        В голове сразу же закрутился смерч догадок, предположений и предчувствий, которым я не мешал — пусть вертятся, пусть пытаются перекричать друг друга. Подсознание само сделает всю работу и предоставит необходимые выкладки.
        Каблуки стучали, я ходил, как на параде, до тех пор, пока в стену кто-то не постучал. Опомнившись, я снова уселся на жалобно скрипнувшую кровать. Ловушка? Возможно. Но что мешало Унгерну угробить меня раньше? Например, заминировать машину или сделать так, чтобы у неё отказали тормоза как раз после того, как я обстрелял Контору? Или вообще не вытаскивать меня оттуда?
        Или это был не Унгерн?
        «Чёрт!»
        Слишком уж гладенько всё получается: я ищу Унгерна, но нахожу данные, свидетельствующие об огромном коррупционном скандале, и тут же засранца-хакера предоставляют мне на блюдечке с голубой каёмочкой, несмотря на то, что он мне теперь не так уж и нужен.
        «Неувязки, сплошные неувязки…» И всё-таки Унгерн сделал предложение, от которого я просто не мог отказаться: информация требовалась как воздух. Без неё я натурально задыхался.
        В стену снова постучали, и я обнаружил, что с силой болтаю ногой, ударяя каблуком о пол. Внутри меня вспыхнула ярость — и я стукнул в ответ, лишь за долю секунды взяв себя в руки и не ударив в полную силу. С потолка посыпалась белая пыль и паутина, показалось, что вздрогнул весь старый барак.
        Нет уж, без меня. Даже так, с планом и приглашением, лезть на завод в одиночку было слишком опасно.
        Я подошёл к окну и, глядя на улицу сквозь грязное стекло, сбросил стандартное спам-письмо на один из секретных ящиков Палыча. Потом, прождав почти полчаса, продублировал послание на все адреса, которые были мне известны, но ответа так и не дождался. Тишина. Обычно на подобные засекреченные приглашения пообщаться шеф отзывался очень быстро, но сейчас он либо был чем-то очень занят, либо… Либо не хотел связываться с преданным анафеме бывшим сотрудником.
        Стиснув зубы в попытке сдержать рвущиеся наружу ругательства, я пробарабанил пальцами по шершавому пыльному подоконнику. Чёрт бы побрал все эти подковёрные игры! Шкура у меня, к сожалению, в наличии всего одна, поэтому ужасно не хотелось подвергать её опасности. Но делать нечего: я мог упустить Унгерна, который сейчас был уникальным шансом получить информацию. А это означало провал расследования и потерю шанса на реабилитацию…
        Складывалась самая неприятная ситуация из возможных: когда единственный разумный ход во всей партии был спровоцирован и наверняка заранее просчитан противником, в то время, как его намерения оставались для меня загадкой.



        21

        Снова общественный транспорт, снова давка, ругань, запахи пота, чеснока, кислого пива и грязной одежды. Я уже привык передвигаться так — без личного автомобиля. Было страшновато выронить обрез или пистолет, однако плащ скрывал самодельную перевязь, которую я сшил сам из кожаных обрезков, купленных в сапожной мастерской у метро. Да, коряво, да, немного натирает, зато не приходится нести оружие, например, в штанине или в сапоге, как я собирался раньше. Это, безусловно, очень брутально, но не совсем удобно.
        Вокруг «Лебедей» я кружил почти до полуночи и впал в отчаяние.
        Вооружённая до зубов охрана, набитые электроникой и оттого практически разумные собаки, машины, куча технических средств контроля. И против всего этого — простуженный старый мужик с пистолетом и обрезом. Негусто. Поразмыслив, я пришёл к выводу, что, как и у любой крепости, единственным слабым местом завода были ворота. Они, разумеется, тоже охранялись, но можно было сесть на хвост какой-нибудь фуре из целой вереницы, ожидавшей своей очереди на досмотр. Быстро сбегав в магазин неподалёку, я вернулся с брикетиком чёрного перца и принялся высматривать такси до завода.
        К воротам вёл длинный тесный «коридор», зажатый между двумя подпиравшими небеса бетонными стенами завода. Сверху светили гроздья прожекторов, и в их безжалостных лучах окружающее пространство выглядело голым и беззащитным.
        Я присмотрел фуру, стоявшую в темноте, позади всей вереницы. К ней я подкрался незаметно и, стараясь не попадать в поле зрения зеркал и камер, посыпал, и натёр перцем кое-какие её металлические части. Этим же перцем я вымазался сам, отчего в носу засвербело, и я несколько раз беззвучно вздрагивал, чихая.
        Ворота открылись, очередь двинулась вперёд, а я уже висел вниз головой, прицепившись к фуре, чувствовал, как приливает кровь к голове и ужасно хочется чихать. Вереница ползла жутко медленно, лай собак и голоса охранников постепенно становились всё ближе. Грязь под машиной блестела в свете фонарей, как звёздное небо, рухнувшее на землю. Фура дёргалась, от ледяного металла ладони уже давно окоченели, я боялся, что ещё совсем немного — и сорвусь к чёртовой матери прямо под колёса, пустив коту под хвост весь хитрый план.
        Грузовик въехал в ворота и остановился в небольшом «отстойнике»  — тесном бетонном загоне. Я рассмотрел ноги охранников: пятеро типов в чёрных галифе и грязных кирзовых сапогах. Рядом смирно сидели две огромные овчарки, у которых часть головы была металлической, отчего складывалось впечатление, будто они носили каски. Глаза светились красным — зрелище не для слабонервных — инфернальное.
        «Немцы в касках»,  — подумал я, но мысль не показалась такой уж забавной.
        Сжаться, стать как можно меньше, не дышать, не думать…
        Охранники о чём-то говорили — я не слышал их из-за рычания двигателя. Они подвели собак, те принялись принюхиваться, заставив меня внутренне содрогнуться и стиснуть занемевшие пальцы, едва не оставляя вмятины в сыром холодном металле. Не паниковать, не паниковать, спокойно…
        Этот момент въелся в память, как статичное изображение на плазменном телевизоре.
        Запах псины, выхлопов и ядрёного сапожного крема, тарахтение двигателя, сквозь которое пробиваются короткие фразы охраны, отказывающие пальцы, кровь, стучащая в висках, красные глаза и чёрные носы, вдыхающие грязный воздух…
        Овчарка громко фыркнула, и спустя полсекунды вторая псина повторила за ней. Охранники громко засмеялись.
        — Не нравится, да?  — рука потрепала одну из собак по холке. Та подняла голову и возмущённо гавкнула.
        — Проезжай!
        Заскрипели ворота отстойника, машина дёрнулась, из-за чего я едва не сорвался, и проехала на территорию. «Проехала на территорию»,  — я катал эти слова на языке, и они были невообразимо вкусными. Душа пела от того, что моя безумная затея увенчалась успехом.
        Машина двигалась неторопливо, поэтому прыгать было не страшно: требовалось лишь присмотреть местечко потемнее и разжать задубевшие пальцы. Вязкая холодная грязь смягчила падение, и я тут же откатился и быстро огляделся по сторонам.
        Чисто. Небольшой пустырь, заваленный старыми танковыми корпусами. Они громоздились тут и там, как скелеты драконов — ржавые, без люков, со срезанными катками, снятыми башнями и рваными ранами пробоин в корпусе. Многие почернели от гари и копоти, но встречались и вполне приличные экземпляры, на которых, что называется, муха не сидела.
        Корпуса образовывали настоящие завалы, в темноте похожие на горные хребты — мрачные, массивные, угловатые. Позади меня послышался звук двигателя приближавшейся фуры, поэтому я со всей возможной поспешностью нырнул к ближайшему остову и затаился внутри, в просторном, но чертовски холодном корпусе самоходной артиллерийской установки.
        В первые же минуты я ужасно продрог и сидел, обхватив себя руками, мелко подрагивая выдыхая воздух под одежду, чтобы хоть как-то согреться. Грязная и мокрая спина мёрзла сильнее всего, и оставалось лишь надеяться, что порошок из аптечки депутата не даст мне умереть от температуры хотя бы в ближайшее время.
        Я проторчал в железном гробу почти час, пока фуры сновали туда-сюда, оглашая окрестности басовитым рыком. Их фары то и дело скользили по тёмно-зелёной бронированной стене моего убежища. Лишь убедившись, что заезд на сегодня окончен, я осмелился высунуть голову и оглядеться.
        «Горный хребет» окружали длинные серые громадины заводских цехов. Окна с толстыми стёклами под потолком, залитая гудроном крыша, у стен завалы из всякого хлама на гнилых паллетах. Сверху — странные конструкции из арматуры, балкончики, люки, антенны, мигающие красные фонари и прочая машинерия. В детстве я излазил целую кучу таких зданий, построенных давным-давно, в иную эпоху и доживших до миллениума в виде бетонных развалин, полных индустриального хлама. Видимо, их планировка не претерпела хоть каких-нибудь изменений: архитекторам лишь пришлось сделать поправку на современное производство. Я был готов поспорить, что внутри меня ждут станки у стен, несколько линий конвейера по центру, пара десятков мест для людей-операторов, а под потолком — паутина металлических переходов, лестниц, труб и проводов.
        Над цехами, аспидно-чёрный на фоне багрового московского неба, возвышался параллелепипед администрации, похожий сейчас то ли на обелиск, то ли на надгробие. И мой путь лежал на самый верх.
        Выбравшись из укрытия, короткими перебежками, стараясь не шлёпать сапогами по грязи и избегать белых клякс света под лампами и прожекторами, я пробирался по территории завода. Тут было полно охраны: ещё несколько дней назад я не замечал такого оживления, сейчас же здесь была целая армия.
        Особенно много солдат было на заводских «проспектах»  — длинных, широких, прямых и ярко освещённых вездесущими прожекторами. Клоны в касках, под которыми тускло светились багровые глаза боевых масок, и шинелях с надетыми поверх пластинчатыми панцирями бронежилетов, разбившись на тройки бродили туда-сюда, и их было множество. Носились, сигналя и чудом избегая аварий, тёмно-зелёные бронированные уазики, из-за углов наклона брони и динамической защиты больше похожие на танки.
        Разгружались и загружались фуры с логотипами предприятий лёгкой промышленности, но это было, скорее всего, прикрытие, дабы не привлекать к содержимому лишнего внимания. Жёлтые погрузчики с оранжевыми мигалками бросали блики на стены и железные бока грузовиков, вокруг которых суетились рабочие в синих робах и салатовых жилетах.
        Завод напоминал растревоженный муравейник, поэтому мне оставалось лишь поблагодарить неизвестных строителей, оставивших на территории огромное количество тёмных углов, заваленных ржавым железом и мусором. Перебегая, прячась в чёрных тенях и сырых грязных закутках, замирая, когда очередная тройка клонов проходила мимо, я, пускай медленно, пускай тратя кучу сил и нервов, но приближался к заветному кубу администрации. Несмотря на поздний час, некоторые окна светились, и это тоже я счёл знаком того, что готовится нечто важное.
        Самым дурацким в сложившейся ситуации — то, что у меня не существовало чёткого плана: я добрался почти до самого конца, но так до сих пор и не знал, как буду совершать последний рывок. Производственные строения и склады кончались, а громадная парковка, окружавшая здание, была, не считая нескольких машин, практически полностью пуста и ярко освещена. Любая попытка её пересечь закончилась бы очень быстро и болезненно, поскольку я смотрелся бы на этом бетонном поле, как таракан на кухонном столе.
        Загруженный во время первого визита план здания и коммуникаций гласил, что попасть внутрь можно либо через два входа, либо через окна с бронестёклами, либо по воздуху. Поскольку летать я не умел, а разбить окно не сумел бы при всём желании, количество способов резко сокращалось, практически не оставляя выбора.
        Пришлось опять превратиться в наблюдателя. Присев рядом с кучей старых лысых покрышек и деревянных паллет, я следил за движением «троек» по заводским переулкам и тщательно зарисовывал их маршруты. Снова заморосил дождь, ледяной ветер забирался под одежду, но я терпеливо ждал, периодически покашливая, утирая рукавом сопли и мысленно матеря Контору, Разум и вообще всех, из-за кого оказался в такой заднице.
        «Думай о доме»,  — требовал я сам у себя.  — «О чёрной усатой Манькиной морде. И о том, что сразу после раскрытия последует реабилитация, снятие обвинений и восстановление в звании. А может быть, даже и орден. Вы ж хотите орден, товарищ майор?»
        Однако сейчас подобная мотивация действовала слабовато: как ни крути, а всемогущий КГБ был где-то далеко, а холод, дождь, болезнь и клоны — прямо здесь.
        Для моих целей подходила одна из «троек»  — два бойца и сержант. Они прошли часть «проспекта» и углубились в тёмный «переулок», почти полностью составленный из огромных металлических контейнеров. Тут были как старые, заржавевшие и брошенные на произвол судьбы, так и новые, блестевшие свежей краской и чистыми логотипами. Они громоздились друг на друге так же хаотично, как танковые корпуса, в одном из которых я не так давно скрывался.
        Чтобы взобраться на мокрый и осклизлый металл, пришлось выстроить шаткую пирамиду из старья и мусора. Прыжок, пальцы заскользили по ребристой крыше, грозя сорваться, но натренированное и усиленное ГБ-шной электроникой тело сделало всё самостоятельно: я подтянулся, перенёс центр тяжести на торс и перевалился на первый контейнер. В небольших бороздках стояла вода, воняло гнилью и железом, а я весь перемазался в ржавчине с головы до ног. Вкупе с грязью это сделало мою маскировку идеальной: хоть ложись посреди дороги, никто ничего не заметит, пока не споткнётся.
        Я затаился на холодной сырой крыше контейнера, напряжённо всматриваясь в разукрашенную тепловизором темноту и прислушиваясь к мерному шелесту дождя, который перебивали заводские шумы — двигатели, пищалки погрузчиков, скрип, лязг металла, звонки и сирены. По моим расчётам до патруля оставалось около десяти минут, и это было хорошо: кажется — я в очередной проклял Голос — у меня снова начинался жар. Лёгкие разрывало от желания закашляться, и лишь титаническим усилием воли я пока сдерживался.
        Время тянулось, остатки тепла улетучивались на холодном ветру, а мокрая одежда не оставляла шанса согреться вновь, поэтому, как только я услышал чавканье сапог в грязи, то возликовал — наконец-то, действия.
        Поднявшись, я несколько раз присел и беззвучно помахал руками, разогревая мышцы,  — сейчас им предстояло как следует поработать, а разрыв и растяжение в мои планы не входили. Тройка солдат была уже рядом, и тепловидение пришлось выключить: новая форма, поглощавшая излучение, делала его бесполезным. Зато без визора три тёмных силуэта с тусклыми багровыми глазами были, пусть и плохо, но заметны, особенно на фоне разъезженной грязной дороги. Я подполз к краю контейнера и замер.
        Чавк-чавк, чавк-чавк,  — хлюпали, приближаясь, огромные сапоги и, когда звуки раздались непосредственно внизу, я присел на корточки, подобрался и прыгнул, активировав шокер в костяшках пальцев.
        На первого солдата я приземлился и сбил с ног, отчего бедолага отлетел в сторону. Быстрая подсечка из положения лёжа, брызги грязи — и второй валится в ближайшую лужу, а я подскакиваю и двумя руками одновременно бью в лицо подавшегося назад сержанта. Сноп ярко-жёлтых искр — из-под маски слышен глухой вопль. Разворачиваюсь. Бойцы уже оклемались и, лёжа на земле, наводят на меня автоматы. Рывок в сторону, ещё, прыжок, добивающие удары, в которые вложены все силы, и вот я уже стою над тремя распластавшимися телами: тяжело дышащий, согнувшийся в три погибели и раскрасневшийся.
        Не выдержав, я всё-таки закашлялся: громко, во весь голос, надрывая горло и зажимая рот ладонью. Но к счастью, теперь скрываться было не от кого, а все звуки надёжно скрывали дождь и индустриальный шум.
        Оттащив тела в ближайший ржавый контейнер, зиявший чёрным провалом распахнутых дверей, я прощупал у них пульс и чертыхнулся, поняв, что патрульные были мертвы. Что ж, оно и к лучшему. Я не смог бы никак их зафиксировать, а убивать самостоятельно безоружных советских солдат, будь они хоть десять раз клоны, было бы морально неприятно. Даже удивительно, откуда во мне взялось столько милосердия. Спустя десять минут из контейнера вышел сержант советской армии — в грязной шинели и маске, с огромным пехотным автоматом и в прекрасных непромокаемых сапогах, подкованных железом.
        На парковку я выбежал, стараясь делать чрезвычайно деловой и целеустремлённый вид.
        Окунаться в кипящую ночную жизнь завода оказалось страшновато: как будто на мне скрестились все взгляды, но это всего лишь проснулись паранойя и предчувствие беды: я понимал, что, перебив патруль, запустил обратный отсчёт. Рано или поздно исчезновение «тройки» заметят и тогда перевернут вверх дном всю территорию завода в поисках диверсанта. Обратно, в любом случае, придётся прорываться с боем.
        Чем ближе к дверям, тем сильней становилось волнение. Мне казалось, что я чересчур выделяюсь из общей массы солдат: грязный, помятый, со странным поведением, двигаюсь не так, форму ношу не по уставу и вообще представляю собой идеальную мишень для бдительной охраны. Но похоже, несмотря на всё это, я всё-таки был частью общезаводской суеты, и меня так никто и не окликнул — все были слишком заняты своими делами.
        Сверившись с планом Унгерна, я обогнул здание с обратной стороны: там с длинной рампы разгружались фуры, из которых рабочие выкатывали на рохлях укрытые брезентом ящики, составленные на паллеты. Угрюмые мужики ввозили их внутрь по крутому пандусу, тяжело дыша и матерясь: двое тянули эту конструкцию вверх, а ещё двое помогали, толкая её спинами и упираясь ногами в бетонную дорожку.
        Я миновал грузчиков, не удостоенный даже взгляда, зато интерес возник у тройки солдат, присматривавших за работами. Они скрывались в полутьме сразу возле входа, и я, не заметив, налетел на них, ударившись о здоровяка с одной «соплёй» ефрейтора на погонах. Тот пошатнулся и уже хотел выругаться, но вовремя заметил мои погоны, опомнился и подвёл ладонь к виску. Висок оказался на голову выше моего, отчего я, оглядев эту гору мускулов, едва не скончался на месте от сердечного приступа.
        — Какого хрена?!  — мои руки сами схватили бойца и встряхнули. И откуда только взялось столько наглости?
        — Виноват!  — гаркнул клон, вытягиваясь по стойке смирно. Бойцы последовали примеру командира.
        — Стоят тут как…  — я громко выматерился.  — Фамилия, подразделение!  — клонам при рождении давали случайное имя и фамилию «отца», пожертвовавшего генетический материал.
        — Собакин! Вторая рота, второй взвод!
        — Стоять тут, никуда не уходить!  — приказал я.  — Никого не впускать, никого не выпускать!
        — Есть!  — гаркнул ефрейтор, прищёлкнув каблуками от усердия, а я поспешил пройти внутрь и затерялся в бескрайнем зале, полном огромных ящиков, выстроенных в непрочные башни, составлявшие целый город. Тут пришлось как следует поплутать, поскольку запутаться было проще простого. То и дело я вызывал карту Унгерна, и сотканная из оранжевых линий и надписей модель администрации перед моими глазами поворачивалась то так, то эдак, показывая верный путь.
        Вентиляция, шахты лифта, технические ходы и грузовые платформы, трубы и пожарные лестницы, которыми пользовались только курильщики, склады и коридоры,  — это был настоящий лабиринт Минотавра, и я совался туда наобум, без нити Ариадны и с микроскопической надеждой на выживание. Лифтом было решено не пользоваться, поэтому я поднимался по тёмной пустой лестнице, лязгая подкованными сапогами, как лошадь Жукова по брусчатке Красной площади на параде Победы.
        Этаж за этажом: я задыхался, кашлял, потел под шинелью, бронёй и маской, но не снимал ни то, ни другое, ни третье — маскировка могла ещё пригодиться. Человек с автоматом посреди администрации предприятия союзного значения — очень странное и подозрительное зрелище.
        В районе пятнадцатого этажа потребовался перерыв. Я остановился и, отдышавшись, продолжил восхождение, проклиная все на свете лестницы и себя, побоявшегося ехать на лифте.
        После двадцатого — лестница заканчивалась: пролёт просто упирался в кирпичную кладку, по всей видимости, свежую.
        План Унгерна снова повис перед глазами оранжевой паутиной и показал, что на этажи с двадцатого по двадцать пятый так просто не добраться — для этого предназначались отдельные лестницы и лифты. Судя по предположению хакера, его держали как раз там, в месте, недоступном для простых смертных. Что ж, значит, нам туда дорога… В груди вновь заворочалось нехорошее предчувствие. Впрочем, я вполне допускал, что это всего лишь мои больные лёгкие, добитые дождём, дракой, бегом и подъёмом по лестнице, начали потихоньку отмирать.
        Прислоняя чип допуска, безжалостно выдранный из руки сержанта, я искренне надеялся, что он сработает, и мне не придётся выносить двери. Считыватель замер на долгие три секунды, в течение которых я чуть не извёл себя на нервной почве, но всё-таки отозвался одобрительным писком и зелёным диодом.
        Рванув металлическую дверь на себя, я подался вперёд и в первый момент даже не понял, радоваться или бежать вниз, крича «всё пропало». Передо мной с замызганной кружкой кофе в одной руке и пачкой сигарет в другой стояла изрядно растрёпанная и замученная Платонова. Главный конструктор завода имени Лебедева.
        Волосы взлохмачены, под глазами огромные круги, костюм помят и пахнет ядрёным женским потом, но губы такие же, как в прошлый раз — густо накрашены алой помадой.
        — Ой!  — вскрикнула она.  — Напугал, идиот!  — она замахнулась, и рефлексы за меня решили, как надо реагировать. Поймав и выкрутив руку, я завязал Платонову узлом, за те доли секунды, пока кружка падала на лестницу. Ударившись, она раскололась и расплескала по площадке дымящийся кофе, источавший божественный аромат. Даже жаль было такой продукт переводить.
        — Вызовешь помощь — убью. Сразу же,  — прорычал я ей на ухо.
        Платонова зашипела, как разъярённая гарпия, но сделать ничего не могла: сейчас она была полностью в моей власти.
        — Тильман!  — отчеканил я.  — Отведи меня к нему!
        — Пошёл ты!  — выплюнула главный конструктор, на что я зажал ей рот ладонью и заломил руку до хруста. Глухой вопль, неудачная попытка меня укусить, закончившаяся крепкой оплеухой. На перчатке остались размазанные следы помады.
        — Тильман!  — автомат висел на плече, поэтому я достал из кармана шинели обрез и приставил его к голове женщины. Двуствольный аргумент оказался внушительным.  — Топай и не шуми! А то тебя похоронят в закрытом гробу! Считаю до трёх!
        Конструктор была умной женщиной и предпочла не ждать цифры «три». Тем лучше для неё самой: я не собирался блефовать и разнёс бы ей голову на молекулы с огромным удовольствием и чувством морального удовлетворения.
        — Хорошо!  — процедила она. Я ослабил хватку.  — Но мне нужно привести себя в порядок.
        — Что?!  — поразительная наглость.
        — Там охрана, идиот!  — огрызнулась Платонова, доставая из кармана салфетку и вытирая помаду.  — Ты же не хочешь, чтобы они подняли тревогу, увидев, в каком я состоянии?
        — Не хочу,  — кивнул я.  — Действуй.
        Конструктор провела меня уже знакомыми коридорами — плакаты, цветы, портреты, лозунги, стены с панелями из настоящего дерева, паркет, ковровые дорожки.
        Я внимательно следил за тем, куда мы движемся, сверяясь с планом, который прислал Унгерн. Всё-таки стерва была на своей территории и могла завести куда угодно. Не хотелось зайти в неприметную дверцу и обнаружить десяток направленных на меня автоматных стволов.
        Но, несмотря на подозрения, Платонова шла точно к лифту, не делая попыток свернуть или сбежать. Правда, один раз она споткнулась, из-за чего я едва не нажал на спуск и не выпалил ей в спину дуплетом. Лифт оказался рядом, лестница — чуть дальше по коридору. Конструктор, наградив меня испепеляющим взглядом, провела запястьем рядом с пластинкой и дверь открылась. На миг мне показалось, что она бросится внутрь и уедет наверх, оставив меня наедине с толпой солдат, но этого не случилось: женщина, без помады потерявшая восемьдесят процентов своей и без того невеликой привлекательности и похожая на постаревшую до срока колхозницу, сделала рукой приглашающий жест:
        — Заходи.
        Я повиновался, Платонова, в очередной раз посмотрев на меня взглядом убийцы, нажала на кнопку двадцать третьего этажа. Двери закрылись, лифт дважды дёрнулся, то отправляя мою кровь в пятки, то загоняя в самую макушку.
        Мы очутились в небольшом тускло освещённом холле — ни следа от былого уюта. Синие стены, грязный потолок, мигающие с характерным жужжанием лампы дневного света. И пятеро солдат, охранявших двустворчатые стальные ворота-вход,  — не простые клоны-стрелки, а тяжело бронированные гвардейцы. Чёрная форма, гладкая панцирная броня, шлемы, маски, пояса с подсумками. И укороченные ручные пулемёты, стволы которых смотрели прямо в двери лифта.
        К горлу подкатил ком, который я судорожно сглотнул.
        — Свои,  — пробурчала Платонова, и чёрные богатыри опустили оружие, давая нам возможность пройти. Я начал нервничать: достаточно было всего лишь одного кодового слова для того, чтобы охрана нас пропустила и атаковала в спину. И вполне возможно, что оно уже было произнесено. Я деликатно кашлянул, и Платонова, почувствовавшая спиной ствол обреза, скрытый под полой шинели, верно истолковала намёк.
        Массивные двери разъехались в стороны с зубодробительным скрежетом. Впереди располагался широкий белоснежный коридор, сразу же вызвавший ассоциацию с таким же на Лубянке — замутнённые стёкла, яркое освещение, при котором лицо Платоновой стало выглядеть ещё уродливее, и стерильная чистота вокруг.
        Правда, впечатление изрядно попортил прилепленный на скотч кричаще-красный плакат «Советский учёный — кузнец Победы».
        Я вертел головой на триста шестьдесят градусов, высматривая возможную засаду или ещё какую-нибудь подлянку: глупо рассчитывать, что главный конструктор будет паинькой и не попытается подстроить гадость. То, что этого не произошло до сих пор, лишь усиливало тягучую липкую тревогу. Мы остановились у ворот — дверьми назвать эти могучие стальные створки в капитальной стене язык не поворачивался.
        — Мне нужны гарантии,  — заявила Платонова перед тем, как открыть.
        — Что?!  — опешил я от такой наглости.  — Какие тебе ещё гарантии?
        — Гарантии сохранения жизни. Что тебе помешает пристрелить меня после того, как ты найдёшь Тильмана?
        — Врождённое благородство,  — ухмыльнулся я под маской.  — Необходимость выбраться. А также тот факт, что после Тильмана я возьмусь за тебя и буду спрашивать о множестве интересных вещей.
        Платонова ощерилась:
        — Ах, он мелкий сукин…
        — Кто?  — полюбопытствовал я.
        — Тот, кто меня подставил,  — сквозь зубы процедила женщина.  — Открываю, заходи. Надеюсь, сотрудничество со следствием мне зачтётся, товарищ майор,  — кисло улыбнулась она, сверкая глазами, полными ледяной ярости.
        Платонова сделала движение запястьем. По её лицу пробежала сетка сканирующих синих лучей, а в двери открылся небольшой окуляр размером с дверной глазок. Конструктор посмотрела в него, внутри что-то вспыхнуло — и двери поползли в стороны, открываясь ровно настолько, чтобы прошли два человека. Внутри ничего не было видно из-за полутьмы.
        Я повторил давешний жест Платоновой, приглашая её войти первой.
        Когда мы сделали несколько шагов за порог неизвестного зала, ворота точно также плавно и бесшумно закрылись, а где-то далеко-далеко, казалось, что за километры от меня начали загораться, изредка мигая, лампы дневного света. Одна, вторая, третья. Ближе и ближе, ближе и ближе. Свет приближался, отражаясь на гладком белом полу, а я старался не испугаться и прогнать страх из-за кажущейся неправильности происходящего.
        На фоне беспощадного химического света появлялись угловатые аспидно-чёрные силуэты, превращавшиеся постепенно в столы, терминалы, механические манипуляторы, каталки, пробирки, шкафчики с документами и контейнеры.
        Сначала, посмотрев на один из блестящих столов, где лежала куча электронного мусора, медицинских инструментов и скомканный кусок ткани, я подумал, что тёмные пятна — это всего лишь глубокие и резкие тени. Но нет: с непередаваемым ощущением захлопнувшегося капкана я понял, что это была запекшаяся кровь. Свет включился полностью, глаза привыкли, и я громко выругался. Стен исполинского зала-операционной не было видно: их загораживали десятки, если не сотни увитых трубками и проводами шкафов и чанов, где в розоватой жиже плавали создания, слишком похожие на человека и оттого ещё более уродливые.
        Отсутствующие или лишние конечности, шишковатые выросты то тут то там, по два и более лица в самых неожиданных местах, голова взрослого на микроскопическом тельце зародыша… Настоящая кунсткамера, бесчисленные сочетания самых отвратительных мутаций. И, словно для подчёркивания жуткой фантастичности зрелища, все тела были покрыты странными хромированными приспособлениями, а капсулы, в которых они содержались, подсвечены мириадами разноцветных диодов. Помимо них возле каждого шкафа в воздухе кружилась ярко-синяя голограмма, показывавшая температуру тела, давление и десятки других показателей, мне неизвестных. Лаборатория безумного учёного.
        А вдали, практически в центре на постаменте стояла самая странная боевая машина из тех, что я когда-либо видел…
        — Ты идёшь?  — мрачно спросила Платонова.
        Я кивнул, хотя было большое желание сказать «нет» и сбежать подальше от этого чёртового завода. Если Унгерн здесь, в одном из чанов, то мне определённо его жаль, даже несмотря на подозрение, что именно он организовал всю веселуху с обстрелом Конторы.
        Главный конструктор вела в противоположный конец зала, мимо той странной машины на постаменте. Когда мы поравнялись, я смотрел на неё во все глаза, не понимая, что это, для чего нужно и какой извращённый разум мог вообще такое придумать.
        Это была лёгкая самоходная артиллерийская установка. Небольшая, с открытым верхом, что делало её похожей на бронетранспортёр немцев времён Великой Отечественной. Машину спроектировали маленькой и маневренной, но для этого пришлось пожертвовать местами экипажа: люди располагались в небольшом «кузове», который напоминал аналогичный у пикапа. Низкие борта могли защитить разве что от пуль и небольших осколков, поскольку бронированием тоже пожертвовали в угоду скорости.
        Внешний вид боевой машины остался прежним — широкие гусеницы, низкий силуэт, тёмно-зелёный окрас с красной звездой на боку, но инженеры «Лебедей» добавили нечто жуткое.
        Над бортами возвышались четыре массивные, с бедро взрослого мужчины, коленчатые конструкции из чёрного металла, масляно блестевшего в темноте. И на эти стальные «позвоночники» были нанизаны человеческие тела, начинавшиеся где-то в районе живота: поясница и ноги полностью отсутствовали. Четыре обнажённых некрасивых женских тела с лагерными татуировками на плечах и спине. Они больше смахивали не на людей, а на потрёпанные жизнью чучела, только вместо соломы из прорех в коже торчали различные мелкие железки, которых было больше всего в пальцах: их последние фаланги представляли собой нечто, напоминающее пучок чёрных иголок разной длины и диаметра. Остановившиеся стеклянные глаза смотрели внутрь машины, где я заметил подобие операционного стола — хром, лампы, сосуды с лекарствами и водой, какие-то сверкающие инструменты и выключенный монитор.
        Подпись на синей голограмме, появившейся в воздухе, когда мы с Платоновой подошли ближе, гласила, что перед нами полевая машина для ремонта и сборки андроидов «Швея». У меня по спине пробежали мурашки: от увиденного бросало то в жар, то в холод.
        — Что это вообще за хреновина?  — спросил я, стараясь, чтобы Платонова не заметила, что меня трясёт.
        — А?  — конструктор обернулась.  — Это «Швея», машина для лечения людей и ремонта роботов.
        — Но ведь ваш завод не производит роботов,  — вспомнил я то, что узнал из переписки депутата.  — Или вы будете чинить роботов из того НИИ… Как его там?
        — Не-ет. Хрен им в глотку,  — улыбнулась Платонова, изрядно удивив меня грубостью последней фразы.  — У нас будут свои.
        — Это настоящие…  — вопрос звучал глупо, поэтому я замешкался,  — …люди?
        — Да,  — кивнула конструктор.  — Швеи из лагерей. Для мелкого ремонта — самое то. Хорошо развитый мозг, мелкая моторика на высоком уровне.
        — Но зачем вам люди?  — я был шокирован и искренне не понимал, зачем людей — пусть преступников, но всё-таки живых людей — обрекать на подобную участь.  — Разве нельзя запрограммировать роботов?
        — Это будет не то,  — отмахнулась Платонова.  — У машин есть предел возможностей. Мы пытались, но получилась полная фигня: тут нужен человеческий мозг, причём достаточно гибкий. Вообще улучшение людей при помощи металла зашло в тупик. Плоть слаба, она сама по себе — ограничение — и потому не даёт нам двигаться вперёд. Сначала мы пробовали пойти от обратного — модернизировать металл с помощью плоти, но тоже не срослось: «Швея» это тупиковая модель. А потом сделали вывод, что пришло время модернизировать самого человека.
        — Значит, всё это,  — я обвёл зал стволом обреза,  — улучшение людей?
        — Попытки. Мы ведь на неизведанном пути, подобной комбинации кибернетики и биологии ещё никогда не существовало в реальности.
        Разумеется, будут ошибки, но уже сейчас от перспектив дух захватывает.
        Я неодобрительно дёрнул головой, конструктор это заметила и пожала плечами:
        — Да, смотрится не очень. Но повторюсь: это лишь начало. Пошли, уже близко. Тильман наверняка заждался,  — она очень нехорошо улыбнулась.
        Предчувствия били тревогу, но я ничего не мог с этим поделать, поскольку самостоятельно просунул голову в гильотину настолько глубоко, насколько возможно.
        С затаённым ужасом и омерзением я ждал, что мы подойдём к одному из шкафов, и интуиция не обманула. Конструктор остановилась у чёрного шкафа высотой во всю стену. Висевшая в воздухе, подрагивавшая голограмма гласила:


        «Образцы 83 и 83 -01.
        Мужчина, монголоид.
        Рост: 173,4;
        Вес: 68,7 с 83 -01, без него — 67,6 кг.
        Суть исследований: выяснение предела возможностей улучшения естественно развившегося мозга при помощи электронной, химической и биологической стимуляции».

        А внутри шкафа из тёмного металла, подсвеченного десятками разноцветных диодов, в розовом желе плавали два образца: Унгерн и его мозг, носивший кодовое обозначение 83 -01.
        Хакера я узнал сразу, именно так я его себе и представлял. Смуглая кожа, тёмные волосы, худое жилистое тело. Волосы могли бы быть чёрными, если б остались: кусок черепа от лба до затылка полностью отсутствовал. Мозг плавал отдельно и соединялся с головой владельца посредством нескольких кабелей и трубок, при помощи которых, очевидно, осуществлялось кровообращение.
        На нём я увидел несколько омерзительных (в смысле, ещё омерзительнее, чем всё остальное) фиолетовых выростов, похожих на картофельные «глазки». В том же желе, плавали соединённые с мозгом шлейфами какие-то мелкие устройства.
        — Пожалуйста,  — указала Платонова на шкаф, наслаждаясь моим замешательством, заметным даже сквозь маску. Она нажала какую-то кнопку.  — Можете пообщаться.
        — Э… Унгерн?  — задал я самый уместный вопрос.
        — Ох,  — механический голос из динамиков заставил меня вздрогнуть. Несмотря на то, что он был полностью синтетическим, в одном этом вздохе было столько муки, что я едва не сошёл с ума.  — Ты всё-таки пришёл. Спасибо.
        Это был именно тот голос, который я слышал в своей голове. Платонова стояла и ухмылялась, вызывая у меня яростное желание выстрелить ей в лицо.
        — Как тебя спасти?  — спросил я, оглядывая шкаф и тело в нём.  — Даже если я тебя и вытащу…
        — Спасти?  — перебил меня Унгерн.  — А, это очень просто. Отключи систему жизнеобеспечения. А ещё лучше закинь сюда гранату.
        У меня перехватило дыхание. Я молчал.
        — Что?  — усмехнулся хакер.  — Не нравится перспективка? Считайте это эвтаназией. Я просто устал от всего… этого. Мне больно каждую минуту, так что ты сделаешь мне огромное одолжение. И да, будь добр, скажи этой…  — Унгерн помедлил, подбирая слова,  — …этой даме отойти от моего шкафа. Я не хочу, чтобы она прервала наш разговор.
        Я повёл стволом обреза в сторону — и Платонова, фыркнув, отошла.
        — Ты ведь докопался до архива депутата, я прав?  — полюбопытствовал Унгерн.
        Я кивнул:
        — Да. Что ты хотел мне рассказать?
        — О, отлично. Ты и сам почти вплотную подошёл к… Короче, рассказываю. Я работал на этом заводе после университета. Инженер, молодой специалист, все дела. То подай, это принеси, зарплата никакая,  — ну да это везде так. Всё началось с того, что как-то раз меня к себе вызвала мадам конструктор и после разговора об адаптации в коллективе в очень жёсткой форме оттрахала.
        Я перевёл удивлённый взгляд на Платонову, она приподняла бровь:
        — Хорошо, ты похвастался. Что дальше?
        — Не сказал бы, что подобным стоит хвастаться,  — возразил Унгерн.  — Так вот, товарищ майор, после этого меня ждало повышение, более ответственная работа, регулярный доступ к телу и так далее. Я думал, что это из-за моего невероятного интеллекта, харизмы и животного магнетизма, но потом оказалось, что ради всего этого мне нужно будет выполнять всякие тёмные поручения. Например, заниматься промышленным шпионажем на постоянной основе. Или летать на фронт чтобы лично передать подозрительное письмо генералу Захарову… Да, Катюша?  — спросил он у конструктора. Её лицо перекосило от ярости: похоже, обращение ей не понравилось.  — Также — я хочу отметить это отдельно — ездить в Загорск-9 и там вживлять в систему управления некий аппарат, назначения которого не знаю. А потом мне сделали предложение, от которого я не мог отказаться: стать испытателем «Лобачевского»  — железки, которая сделает меня самым умным человеком в мире. Всё было подготовлено, я лёг на операционный стол и очнулся тут, в этой дряни. Мне сказали, что эксперимент провалился, и теперь меня будут лечить — и «лечили», очень долго, больно и
мерзко…  — электронный голос содрогнулся, и я вместе с ним. Платонова стояла с застывшей полуулыбкой на лице.  — Но они не учли, что я всё-таки стал умнее и всё понял. Понял ещё до того, как… Это трудно объяснить, товарищ майор, но меня использовали в качестве… Хмм… Проводника. Да, это верное слово. К моей голове подключалось что-то…  — пауз стало слишком много, видимо, даже сверхинтеллекту было сложно подобрать слова, чтобы верно объяснить произошедшее.  — Если судить категориями физического мира, то это нечто огромное. Огромное и безликое, как гора. Да, точно, гора. Просто огромный кусок серого камня. Он использовал мой мозг, мой голос, мой разум, мою, чёрт побери, личность!  — последние фразы Унгерн прокричал на всю лабораторию.  — И это было нереально больно. Я мало что помню из тех подключений, но там были вы, товарищ майор, и вы искали меня, верней, того, кто убивал моими руками депутатов.
        «Моими руками»,  — мысленно отметил я.
        — Это ты меня освободил?
        — Нет, это он, другой. Обстрел Конторы — тоже его идея. Простите. Технически это был не я. Это как… шизофрения, наверное. Другой человек управляет твоим разумом, а ты сам сжался в тёмном углу, боишься и умоляешь, чтобы всё скорей закончилось.
        Я задумался.
        — Между моим освобождением и обстрелом Конторы он подключался к тебе? Делал что-то?
        — Да,  — сказал Унгерн.  — Он передавал какие-то зашифрованные сообщения. К слову, это ему зачем-то понадобилось гнобить НИИ Робототехники. Не знаю, почему. Правда.
        — А что за «большой концерт»?  — задал я, пожалуй, самый животрепещущий вопрос. Убитые депутаты как-то сами собой отошли на второй план.
        — Что?  — не понял поначалу Унгерн.  — А, простите, у меня из-за всего этого железа и генетических вывертов очень плохо с образным мышлением. Мозги набекрень, хе-хе.
        Я нервно хихикнул вместе с человеком, чей изуродованный мозг покоился в чане с розовой жижей.
        — Не знаю, товарищ майор,  — тело Унгерна слегка дёрнуло плечами, словно пожимая ими, и я с трудом сохранил здравый рассудок.  — Правда, не знаю.
        — Ты же самый умный человек на земле, давай же, напряги извилины!  — прикрикнул я. Мне хотелось выспросить как можно больше, но верить сказанному или нет — вот в чём вопрос.
        Мозг в банке, напичканный чёрт-те чем, к тому же, контролируемый Разумом: кто разберёт, что реально, а что почудилось в химическом сне? Нельзя было точно сказать, кто со мной говорит. Может быть, тевтонец сейчас под контролем, и всё это — чья-то игра, цель которой направить меня по ложному пути и выиграть время для подготовки Большого Концерта.
        — У меня есть лишь догадки, товарищ майор, а этого явно недостаточно. Я — не КГБ-шник, я не проводил никогда расследований, поэтому честь делать выводы оставлю вам, уж извините. Генерал Захаров, тот, который Вячеслав Сергеевич, командующий двести первой стрелковой дивизией в Нормандии. Потрясите его и вот эту вот… Даму. А я сказал всё, что мог, и, думаю, заслужил отдых. Мне больно. И с каждой секундой всё больнее.
        Я выразительно посмотрел на Платонову. Она сжала зубы так, что заиграли желваки.
        — Ты представляешь, куда вообще попал?  — спросила она.  — Я могу сказать тебе всё хоть сейчас, но как ты отсюда выберешься?  — конструктор засмеялась.  — Не думал? Маскировка сработала один раз, но твоя сержантская шинель не поможет выйти. Этот завод — крепость. Тут повсюду солдаты. И ты сам прекрасно понимаешь, что тебе не выбраться.
        Да, я понимал. Тут она была совершенно права.
        — Так что сдай оружие, и я могу гарантировать тебе жизнь и тёплую камеру. Либо, если согласишься нам помогать, будут совсем другие условия. У нас мало людей в Конторе, ты был бы чрезвычайно ценен.
        Признаюсь, на мгновение я едва ей не поверил. Поддаться искушению, сдать оружие и стать осведомителем, надеясь вести свою игру? Заманчиво, даже очень. Но я знал слишком много. И если бы меня поставили на место Платоновой, то я предпочёл бы убрать такого неудобного человека, будь он хоть трижды ценен в качестве агента.
        — Не хочу прерывать ваши шпионские игры, но отключите меня уже, будьте так любезны,  — устало попросил Унгерн.  — Там, в середине панели, под стеклом красная кнопка. На фоне железки, выкрашенной в чёрно-жёлтую полоску. И пусть конструктор введёт пароль.
        Платонова громко рассмеялась.
        — Конечно. Я с огромным удовольствием убью это.
        — «Это»?  — переспросил Унгерн и саркастично добавил: — Как грубо! Помнится, дорогая, ты говорила мне другие слова, более нежные.
        — Какие бы ни говорила, любовь прошла,  — она улыбнулась.
        — Гадость,  — прокомментировал Тильман.  — Без помады ты выглядишь просто отвратительно,  — он коротко хохотнул.  — Всё! Я облегчил душу и готов отправляться к свету в конце туннеля. Увидимся в… Эм-м… Не знаю, куда вы, марксисты-материалисты, попадаете после смерти?
        — Ага,  — Платонова прикоснулась к запястью и хищно ухмыльнулась.  — Обязательно, сладкий.
        — Что ты…!?  — закричал Унгерн.  — Нет!
        Стеклянная дверь «шкафа» резко распахнулась, сбив меня с ног и обдав вонючей слизью. Тело Тильмана выскочило оттуда и, поскользнувшись в луже, тут же распласталось на полу. Мозг, свисавший на проводах и трубках, шмякнулся рядом вместе с гирляндой железяк, которые были в него вживлены. Одна из них отвалилась и укатилась под ближайший стол. Я перевёл взгляд: Платонова бежала к выходу, вызывая подмогу.
        Унгерн, неуклюже шлёпая ладонями, поднялся на ноги и как-то по-обезьяньи кинулся на меня. Жуткое зрелище — блестящая от слизи кожа, скрюченные пальцы, застывшее мёртвое лицо и мозг, болтающийся внизу.
        Я засучил ногами, стараясь отползти подальше от чудовища, и от неожиданности совсем забыл про обрез, вспомнив о нём, лишь когда Унгерн оказался совсем близко. Могучий удар выбил оружие у меня из рук, и оно улетело далеко-далеко: я не видел, а понял это по звуку, с которым падали на пол металлические предметы. Тело нависло надо мной, ухватило за глотку и принялось душить. Изо рта покалеченного лица текли слюни.
        В глазах темнело от недостатка воздуха. Я хрипел от ужаса и паники, не знал, что делать, и был уже готов сдаться, но сумел-таки взять себя в руки. На то, чтобы понять слабое место Тильмана, ушло ровно полсекунды. Это было подобно озарению: я завёл руки Унгерну за спину, нащупал что-то мягкое и влажное, словно губка, запустил в это пальцы и резким движением разорвал напополам. Хакер ещё какое-то время сжимал моё горло, но спустя несколько бесконечно долгих мгновений обмяк и упал, придавив к полу. Первый вдох был мучителен, а от осознания только что совершённого, я закричал — громко, безумно, срываясь на визг и молотя кулаками холодный гладкий пол, покрытый слизью.
        После нескольких глубоких вдохов в голове прояснилось. Отбросив тело Унгерна, я неуклюже поднялся и посмотрел вдаль. Платонова оказалась шустрой: пригибаясь, добежала почти до самого выхода. Я выругался сквозь крепко сжатые зубы: очень скоро сюда ворвутся серьёзные ребята из охраны — и мне придётся худо. Решение пришло мгновенно: подобрав автомат и обрез, я во всю прыть помчался к «Швее», изо всех сил надеясь на то, что успею, но просчитался: из открытых ворот в лабораторию ворвался крик: «..ейте его! Сейчас же!»
        Сапоги скользили и лязгали. Я передвигался большими прыжками, на ходу срывая с лица опостылевшую маску, и, когда достиг, наконец, «Швеи», звуки выстрелов эхом пронеслись по лаборатории, а по броне забарабанили первые пули. Высунув автоматный ствол из укрытия, я оказал нападавшим ответную любезность: хотел заставить их пригнуться, но не получилось. Гвардейцы своё дело знали крепко и сами прижимали меня шквальным пулемётным огнём. На моих глазах пуля звякнула по лицу одной из женщин, сорвав кусок плоти и скальпа. В прорехе показался армированный металлический череп.
        Я откинул лёгкий, словно игрушечный, боковой люк, залез внутрь, плюхнувшись на жёсткое сиденье мехвода, и задраил всё, что только можно. Затаив дыхание, взглянул на датчик топлива и радостно вскрикнул: бак не был пуст.
        — Повоюем!  — я демонически расхохотался, чувствуя себя героем какого-то старого боевика.
        Подержав несколько секунд кнопку маслозакачиваюшего насоса и доведя давление до нужного уровня, я вдавил кнопку стартера. Двигатель взревел и чуть было снова не заглох, отчего мои внутренности скрутил спазмом страх.
        — Дава-ай! Давай, родная, заводись!  — умолял я, и, похоже, старая САУ послушалась: мотор заработал ровно и чисто. По броне стучали тяжёлые пули, и это было похоже на один из тех случаев, когда моя машина попадала под сильный град.
        Положив ладони на рычаги, я потянул их на себя, и самоходка, дёрнувшись, лихо сорвалась с места, взрывая гусеницами идеально ровное и стерильно-белоснежное покрытие пола. Прятавшиеся за перевёрнутыми столами гвардейцы такого поворота событий явно не ждали и отступили: я смотрел в визор на их помеченные серым фигуры, разбегавшиеся от моей машины, и орал во весь голос: «Броня крепка и танки наши быстры!»
        Велико было искушение напугать их чем-нибудь более весомым, и я, пошарив по приборной панели, нажал кнопку активации курсового пулемёта, но не судьба — оружие не отозвалось, выдав на небольшом экранчике зелёную надпись: «Устройство не найдено. Обратитесь к администратору».
        Гвардейцы успели покинуть зал и двери начали закрываться, угрожая заблокировать меня здесь до тех пор, пока «Лебедевцы» не найдут средство против сумасшедшего на самоходке.
        Поддавшись панике, я дёрнул рычаги с такой силой, что слегка погнул. САУ катилась вперёд, одинаково равнодушно пережёвывая металл, стекло, электронику и документы. В кабине же это было незаметно — ни единой тряски и вздрагивания, я подскочил лишь, когда под гусеницами скрылся здоровый манипулятор, на котором кто-то оставил висеть белый халат. Я врезался в ворота, как клин рыцарей-тевтонцев в ряды русской лёгкой пехоты на Чудском озере.
        Удар, из-за которого я едва не встретился с листом лобовой брони, яростный скрежет — и тяжёлые створки рухнули, прихватив с собой кусок стены, под которым оказались погребены невезучие гвардейцы. Взметнувшаяся в воздух серая бетонная пыль обволакивала всё вокруг, по броне снова застучали выстрелы, а я промчался через длинный белый коридор… Стоп!
        Слишком поздно я вспомнил, что за дверью находится лифт, и поплатился за это. Ужас пронзил всё тело так, словно меня насадили на копьё. Я выругался и постарался затормозить, но поздно: многотонная махина смяла хлипкую кирпичную кладку, двери шахты — и ахнулась вниз, увлекая за собой матерящегося меня. Это столкновение запомнится мне надолго: казалось, что содрогнулся каждый атом в теле. Я изо всех сил приложился головой о лобовую броню и грудью о рычаги. Судя по острой боли в рёбрах дела были плохи — панцирь сержанта и армирование костей не помогли: я что-то себе сломал.
        Машина простояла на месте ровно секунду и с оглушительным хрустом снова провалилась. Здание было крепким, но перекрытия всё равно не держали такую махину, поэтому я падал — этаж за этажом, удар за ударом. Меня болтало внутри, как вишенку в колбе бармена: если бы не бронежилет с прочными пластинами, моему позвоночнику и рёбрам сразу же пришёл бы конец. Но броня, к несчастью, не защищала всю мою тушку: все выступающие части нещадно бились, стукались и ломались. Попытки ухватиться хоть за что-нибудь неизменно заканчивались неудачей и новой болью — острой, чудовищной, невообразимой. Тело превратилось в котлету.
        Наконец, самоходка остановилась. Я лежал грудью на рычагах и не мог даже простонать. Вдохнуть тоже не получалось: воздух входил с хрипом, а выходил, принося с собой из лёгких солёную жижу характерного вкуса.
        «Нельзя!»  — твердил я сам себе. Перед глазами висела кровавая пелена.
        «Нельзя!»  — попытка выпрямить спину едва не отправила меня в беспамятство: в тело словно вонзились десятки ножей.
        «Нельзя!»  — открыть люк. Сломанные пальцы торчат во все стороны под удивительными углами.
        «Нельзя!»  — перевалиться через край и упасть на пол. Сознание терять тоже «Нельзя!» Но как же больно…
        «Нельзя!»  — ползти в сторону, подальше от самоходки. Выбраться во что бы то ни стало. Только не умирать, только не сейчас, только не так. Не в преддверии «Большого Концерта».
        «Нельзя!» Силы уходят. Конечности не слушаются. Тело немеет. Я оглядываюсь и вижу, что оставляю позади кровавый след.
        Когда плита с лежащим поверх неё моим телом проваливается вниз, в пустоту, я понимаю, что мне не казалось, и здание действительно повреждено больше, чем я предполагал раньше.
        Удар, практически неощутимый из-за того, что я больше ничего не чувствую.
        Ослепшие глаза закрываются, лишь в мозгу остаётся гореть, словно яркая неоновая вывеска, мысль: «Нельзя!»
        Чьи-то сильные руки подхватывают моё тело, укладывают на жёсткий стол, в два счёта срывают броню, шинель и остальную одежду.
        И перед тем, как пришла тьма, я увидел самое жуткое зрелище в своей жизни: надо мной склоняются четыре уродливых женских лица, вымазанных в белой пыли.



        22

        Потолок не был белым.
        Почему-то все считают, что потолки в больницах и прочих подобных казённых учреждениях, куда попадают главные герои книг, фильмов и игр должны быть белыми, и в этом смысле я сломал стереотип.
        Мой был жёлтым — цвета старой книжной страницы. По нему расплывались круги разной насыщенности: от совсем незаметного, близкого к белому, до почти что коричневого. Последние находились возле серой трубы, протянувшейся из потолка к батарее. Перед тем, как полностью вернуться в сознание, я успел заметить, что новую краску наносили прямо поверх облупившейся старой, не зачищая, отчего поверхность трубы напоминала географическую карту неизвестной страны.
        В тесной палате едва-едва помещалась кровать и тумбочка нежно-голубого цвета с написанным белой краской инвентарным номером. Окон не было, свет давал висевший под потолком плафон, похожий на таблетку. Внутри него я видел тёмные точечки дохлых мух.
        На удивление, первой мыслью стало не «Где я?» и даже не «Почему ничего не болит?»
        Я с наслаждением подумал: «Наконец-то, выспался»,  — и едва поборол желание повернуться на бок и заснуть.
        Секундой позже пришло понимание, что это невозможно: я был прочно пристёгнут к кровати стальными наручниками, а к венам обеих рук вели рыжие трубки капельниц. Это подстегнуло воспоминания и запустило мыслительный процесс. Память и предположения навалились скопом и закричали наперебой, как во время вечеринки-сюрприза, когда включается свет и в комнате оказывается целая куча народу. Усилием воли я успокоил весь этот парламент и давал слово всем по очереди.
        Кажется, я влип. Кости и мышцы не болят — это плюс, но я в «браслетах» и нахожусь чёрт знает где. Прислушавшись к ощущениям, открыв и закрыв рот, дабы прочувствовать атмосферное давление в ушах, я сделал вывод, что нахожусь где-то ниже уровня земли. Значит, подвал. Плохо, очень плохо.
        Нужно было осмотреться и подметить хоть какие-нибудь детали.
        Дверь, ведущая в палату, была самой простой, чуть ли не фанерной, но это ничего не значило: судя по звукам, вернее, их полному отсутствию, она очень хорошо изолировала от окружающего мира. Либо я лежал в настолько глухом подвале, что тут было просто некому и нечему звучать.
        На тумбочке стеклянный графин с водой и жестяная кружка.
        Я обдумал перспективу превращения этих вещей в оружие: графин можно разбить и сделать «розочку», а кружку… Не знаю, кидать в голову. Стойка капельницы может трансформироваться в копьё, особенно, если привязать к ней иглы или сломать под углом. Либо придавить один край ножкой кровати, чтоб он расплющился — остроты для того, чтобы кого-нибудь проткнуть, будет вполне достаточно…
        Я занимался подобными умственными упражнениями целую кучу времени: точнее определить не получалось, поскольку всё железо было отключено, и я не мог даже в тетрис поиграть, пока валялся без движения.
        Перебрав все известные мне факты о палате, сопоставив со вчерашними (вчерашними ли?  — могло пройти сколько угодно времени) событиями и выдумав несколько теорий моего появления здесь — от самых вероятных до откровенно бредовых, я с известной долей сожаления пришёл к выводу, что нахожусь в «Лебедях».
        А это значит, будут пытать.
        Как старыми проверенными временем методами, вроде избиения до потери пульса, так и новыми, порождёнными эпохой всеобщей киборгизации. Например, в конторе любили такую штуку: подключали к голове допрашиваемого пару кабелей и транслировали в мозг сутки напролёт оглушительную музыку. Или галлюцинации — кому понравится увидеть и в полной мере почувствовать себя в бассейне с тарантулами? Но это грубо и недостойно настоящего джентльмена. При должном уровне мастерства сотрудники Конторы могли транслировать «клиенту» свои мысли, буквально сводя его с ума. Я не знал, как это: не понимать, какая мысль принадлежит тебе, а какая — хитрому следователю, и, честно говоря, не особенно стремился испытать это на собственной шкуре.
        Ну и, разумеется, старый добрый и уже успевший выйти из моды «мозголом», когда данные из головы извлекаются напрямую, безобразно и безвозвратно калеча личность, сознание и рассудок.
        Занятый этими невесёлыми мыслями, я услышал где-то далеко-далеко отсюда шаги — и меня бросило в жар. Я мысленно обругал себя, упрекнув в трусости, но ничего не мог поделать: звук приближающихся шагов в абсолютной тишине заставлял моё сердце выпрыгивать из груди.
        Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.
        Всё громче и громче, ближе и ближе, всё жарче и жарче — я мгновенно покрылся нервным потом.
        Неизвестный замер перед дверью, и я замер вместе с ними, внутренне сжавшись и приготовившись к худшему. Вошедший в палату мужчина не был похож на врача, скорей, на мелкого-мелкого совслужащего.
        Именно такие агенты — серенькие, лысенькие очкарики в кривых костюмах от «Большевички» и врождённой сутулостью — были надеждой и опорой КГБ, а вовсе не накачанные красавцы, умевшие стрелять по-македонски и разбираться в элитных винах.
        Именно такие агенты работали долго и счастливо — тихони, сумевшие вовремя стать незаменимыми, но сохранившие реноме безынициативных слизняков.
        — Здравствуйте, товарищ сержант!  — сказал он.  — Как самочувствие?
        Сержант? Да, я маскировался под него, но… Интересно, очень интересно.
        — Здравствуйте!  — отозвался я. Голос оказался очень слабым и тихим, поэтому пришлось откашляться. Удивительно, но это не повлекло режущую боль в груди.  — Самочувствие хорошее. Я здоров?
        — Советская медицина творит чудеса,  — улыбнулся неизвестный уголками губ.  — Рад, что вам лучше. Тем не менее, придётся ещё полежать какое-то время и пройти одну достаточно болезненную процедуру. Вам приходилось уже получать ранения?
        Упоминание болезненной процедуры мне очень не понравилось.
        — Никак нет, не приходилось!  — отрапортовал я.
        — Даже странно. Вы, извините за прямоту, один из самых старых сержантов, которых мне приходилось видеть. Сколько вам — пятнадцать лет? Двадцать?
        Клоны очень быстро росли и созревали, но точно так же быстро и старели. В этом природу обмануть не получилось: ускоренный метаболизм порождал быстрый износ организма.
        — Не могу знать!  — я сделал «вид лихой и придурковатый», как образцовый служака.
        Мужчина снова улыбнулся.
        — Да, я понимаю. Кстати, я пришёл сюда с хорошими новостями. И, наверное, вы уже знаете, с какими.  — Снова этот взгляд: испытывающий, колючий, выжидающий. Я молчал.  — Пришли оценки за курс повышения квалификации. Результат удовлетворительный, так что скоро вы будете направлены для прохождения практики на фронт, но уже в звании младшего лейтенанта.
        — Служу Советскому Союзу!  — гаркнул я, делая вид, что глаза лезут из орбит не от удивления, а из-за служебного рвения.
        — Часть для вас подобрали отличную, боевую, с опытом. Там сейчас тяжеловато, но вы уж постарайтесь. Нам нужны такие люди, как вы.
        Я старательно таращился, поскольку совершенно не знал, что в таких случаях положено говорить.
        — Вы помните, что произошло?  — спросил гость.
        — Виноват, ничего,  — пожал я плечами.  — Всё случилось так неожиданно…  — я изобразил испуг.  — Что за штука меня нашла? Что это вообще было? Я помню, что…
        — А вот об этом вам совсем не стоит говорить,  — в голосе человека зазвенел металл.  — Надеюсь, вы понимаете, что разглашение информации о…
        — Так точно!  — вскрикнул я, перебивая.
        — Машина, виденная вами, это новейшая разработка. Скоро таких будет много, но сейчас…  — мужчина приложил указательный палец к губам.  — Не болтайте.
        — Разрешите обратиться… Это из-за той штуки я в наручниках?
        Мужчина кивнул:
        — Да, товарищ сержант. Но скоро вас освободят и подлечат. Павел Павлович врач от бога, кого угодно на ноги поставит. Поправляйтесь.
        Мужчина вышел, а я остался думать над тем, что это вообще было.
        Очень скоро меня и впрямь поставили на ноги — для этого даже не потребовался никакой доктор — видимо, «Швеи» справились с этим куда лучше. Исчезли боли в пояснице и небольшой сколиоз, я стал гибким, как двадцатилетний. К тому же больше не было ни температуры, ни кашля — волшебство, да и только.
        Через день пришёл приказ о переводе в общую палату: оказалось, что я лежу в одном из многочисленных ветеранских госпиталей. Именно сюда доставили вертолётами меня и множество других жертв «аварии» на заводе имени Лебедева. Палаты и коридоры полнились слухами. Люди шептались, что в этом деле очень много странностей. Во-первых, солдатам и персоналу должны были оказывать помощь на заводе либо в больницах поблизости. А во-вторых, раненых доставляли вертолёты чёрного цвета и с одной очень хорошо знакомой всему Союзу эмблемой — щит и меч.
        Вскоре я увидел по телевизору, как директор завода, за спиной которого маячила очень мрачная Платонова, делал заявление, мол, взрыв не был ядерным и город вне опасности. Это опять-таки не добавило ясности. Может, Палыч её завербовал? Было бы неплохо. Жаль лишь, что я сам не сумел с ней поговорить.
        В клинике меня продержали всего полтора дня и очень быстро выписали, перед этим дав увольнительную и офицерскую форму, которая была новой только на бумаге, а на самом деле — очень сильно б/у. Когда врач (которого, к слову, действительно звали Пал Палычем), включил мне имплантаты, я заглянул в документы и обнаружил, что волшебным образом из рабочего превратился в сержанта Советской армии с незначительным послужным списком. Заглядывая в графу «в/ч приписки», я уже знал, что там будет. Двести первая стрелковая дивизия. Чёрт… Только я понадеялся, что больше не надо служить Родине в самых опасных переделках и дальнейшее расследование Контора может взять на себя…
        «Очень недвусмысленно, Пал Палыч. Очень»,  — с неудовольствием думал я, мысленно готовясь к тому, что следующие дни будут очень трудными. Вообще по части сложности задач шеф даже превосходил Голос, так что неизвестно, правильный ли выбор я сделал.
        Врачи предлагали остаться ещё на день в госпитале, но я отказался и предпочёл взять лишнюю увольнительную. За время скитаний у меня отросла длинная щетина, и я решил, что это даже плюс: изменение внешности в моём положении не будет лишним. Перед заляпанным зеркалом в умывальнике госпиталя я побрился, оставив лишь разрешённые уставом усы, побрызгался одеколоном, выменянным у санитара на кусок сливочного масла, забрал тощий брезентовый сидор с немногочисленными пожитками и покинул уютную территорию госпиталя.
        До Москвы транспорт не ходил, и пришлось добираться на попутном армейском грузовике. Водитель-узбек, маленький, чернявый, с раскосыми глазами и огромными сапожищами не по размеру всю дорогу напевал какие-то незнакомые мне заунывные песни. Погода, наконец-то, пришла в норму: прекратились дожди, немного потеплело. Вдоль дороги тянулись чёрные и бурые поля, мертвые, застывшие, готовые укрыться первым снегом. Но под солнцем и они выглядели красиво, даже несмотря на то, что светило висело низко над горизонтом и давало болезненный желтушный свет.
        Мимо проносились яркие, обшитые пластиком дома в многочисленных деревнях. Там кипела жизнь: колхозы работали в полную мощь, по улицам гуляли молодые люди, стайки школьников возвращались с учёбы. Я вспоминал свои детство и юность, когда колхоз в ноябре был готовой иллюстрацией к постапокалиптическому роману, сравнивал с теперешней картиной и на душе становилось радостно.
        Солнце светило в окно, и я блаженно щурился, подставляя ему лицо.
        Однако вскоре пришлось вылезать: водитель не собирался заезжать в город, намереваясь проехать по реконструированному МКАД-у и далее уйти на Дмитровское шоссе.
        Пройтись пешком, потом на двух автобусах по пробкам; не прошло и двух часов, как я бодро шагал по знакомой улице с полным вещмешком всякой всячины из кооперативного магазина — хорошие консервы, дефицитный сахар, кусок ветчины в пергаменте — не суррогаты, а настоящие продукты: лучшее из того, что я мог найти. Кроме того, я собирался всё-таки передать Марии честно украденные из депутатской квартиры деликатесы. Испортиться они точно не успели бы: добычу я оставил у окна, из щелей которого задувал ледяной ветер.
        Вот и мой барак — коричневый, немного покосившийся, с облупившейся у земли краской. Забавно, теперь я действительно считал его своим, словно и не осталась пустовать моя служебная квартира. Интересно, как там Манька? Наверное, Палыч вешается с его закидонов, ибо Иммануил — зверь гордый и не забывающий показать, кто в доме хозяин.
        Когда я шёл через полутёмную кухню, лязгая подкованными сапогами по чёрным доскам пола, старуха, вечно сидевшая у окна и считавшая, что здороваться ниже её достоинства, проводила меня хитрым взглядом.
        Забрав из комнаты пакет и добавив туда остальные гостинцы, я в очередной раз постучал в дверь к Марии. Потом снова. Простояв так около половины минуты, я расстроился, поняв, что встречи опять не получится, но тут дверь с тихим скрипом приоткрылась и оттуда на меня удивлённо взглянула Мария.
        — Здравствуйте!  — я улыбнулся во все тридцать два зуба и протянул презент.  — Я уезжаю, вот, возьмите. В знак благодарности. Спасибо вам!
        Соседка начала тихонько отказываться, отпихивая меня, но я решил, что она скромничает, проявил настойчивость и упрямо пытался всучить подарок, пока из-за неверно рассчитанного усилия дверь не распахнулась и я не увидел полностью лицо Марии. Под левым глазом темнел, переливаясь всеми оттенками от жёлтого до чёрного, огромный синяк.
        Я оторопел.
        — Это не то, что вы думаете, я ударилась,  — полушепотом затараторила соседка, оправдываясь, но её прервал пьяный голос из-за спины.
        — Это кто там ещё?! Этот твой?
        Дверь прикрыли:
        — Никто! Баб Варя зашла, за солью.
        — Я мужика слышал! Так и скажи, что это твой…
        Шаги. Дверь распахивается и на меня бросается нечто, пахнущее потом и перегаром. Мария отлетает в сторону, судя по звуку что-то опрокинув и разбив, а я от неожиданности отступаю в коридор.
        — Успокойся!  — попытки меня ударить были просто смешны, но трогать его я не хотел, резонно опасаясь ненароком зашибить.
        Пятясь от взбешённого муженька, похожего сейчас на ветряную мельницу во время урагана, я отступил в кухню.
        — Так его, кобеля!  — подала голос старуха. Я обернулся — настоящая фурия. Глаза горят, беззубый рот раскрыт, седые волосы выбиваются из-под платка, даже привстала со своей табуретки от впечатлений.  — Вдарь ему!
        «Вдариватель» в семейных трусах и неизменной бело-жёлтой майке увидел, что трибуны ему рукоплещут и пошёл в атаку с удвоенной силой.
        — Стой, дурак!  — рявкнул я.  — Зашибу!
        — Вдарь! Вдарь! Не будет к жене законной ходить!
        Опустившийся офицер сделал большую ошибку — припёр меня к стене. Несмотря на желание оторвать пьянчуге голову, я сдержался и отвесил ему пощёчину — звонкую и хлёсткую, но и её было более чем достаточно. Сосед, закрутившись волчком, опрокинулся на пол и затих. Честное слово, я не хотел этого делать, но пришлось.
        — Ой! Ты что ж делаешь-то, ирод!  — заголосила старуха, но я замахнулся, и она тут же сползла на пол с криком: — А-ай! Помогите! Убивают!
        Незадачливый муженёк перевернулся на спину и сверкал глазами, держась за красную щеку.
        — Ещё раз узнаю, что бьёшь её,  — вернусь и руки оторву, понял?  — прорычал я и, подняв глаза, растерялся от того, что на меня налетел какой-то странный вихрь — белый и сыплющий оскорблениями.
        — Вы что наделали?  — кричала Мария, слабо колотя меня своими маленькими веснушчатыми кулачками.  — Зачем? Уходите! Уходите отсюда!  — она вытолкала меня и захлопнула дверь перед моим носом. Я прислушался и разобрал приглушённые голоса, доносившиеся изнутри.
        — Больно? Больно, мой хороший? Давай, вставай осторожненько. Аккуратно…
        — Нахрен пошла! Шалава!
        Уже почти добравшись до станции метро-3, я осознал, что всё ещё сжимаю в руках тот злосчастный пакет с продуктами. Никогда, ни в той жизни, ни в этой, я ещё не чувствовал себя таким идиотом, как сегодня.
        «Ну и к чёрту»,  — высыпав содержимое пакета в вещмешок, я бодро зашагал к метро, размышляя над деталями предстоящей операции, которая обещала быть очень и очень сложной.



        23

        Огромный транспортный самолёт сверкал красными габаритными огнями.
        Он стоял на взлётно-посадочной полосе, освещённый протянувшимися сквозь дымку белыми длинными лучами прожекторов — тёмно-зелёный, массивный, похожий на шмеля из-за «брюшка» пассажирского отделения. От двигателей шёл пар, клубившийся в бледных лучах и красноватом свете габаритов.
        Техника уже погрузили — по стальному пандусу, ведущему в грузовой отсек, затащили платформы с тройкой БТР. Грозные боевые машины были по самую макушку увешаны дополнительными бронещитами и кубиками динамической защиты, придававшими им инопланетный вид.
        За ними проследовали тяжёлые пехотные модификации «УАЗов», которые язык не поворачивался по старой памяти назвать уазиками, поскольку по бронированию и вооружению эти толстячки ненамного отставали от БТР — пулемёты, ракеты, автопушка в башне.
        Потом грузовики, опечатанные ящики, металлические контейнеры, на ржавых боках которых по трафарету были выведены предупреждающие надписи, и, наконец, в последнюю очередь разрешили грузиться нам. «Нам»  — это двум десяткам солдат, сержантов и офицеров.
        Последние возвращались из отпусков и потому были мрачны. Со мной держались настороженно и отстранённо: чувствовались отчуждённость и презрение обычных людей к клонам. Даже звание не помогало. К тому же, младший лейтенант — это ни то ни сё, уже не сержант, но ещё не полноценный офицер и потому чёрт знает, куда его девать и что можно доверить.
        Клоны были слегка взволнованы, поскольку многие из них летали впервые и не могли побороть мандраж. Совсем «свеженькие», только-только из пробирки, и потому выглядевшие, как пятнадцатилетние подростки. Скоро, не пройдёт и года, они созреют в огромных громил, готовых переносить все тяготы и лишения воинской службы.
        Ко мне подошёл капитан, чем-то отдалённо похожий на мужа Марии: такой же невысокий, черноволосый и синеносый.
        — Здравия желаю,  — он протянул ладонь, не снимая перчаток.  — Максим Максимыч,  — внутри самолёта было очень холодно, и изо рта офицера вырывались облачка пара.
        — Здравия желаю,  — мы пожали друг другу руки.  — Иван Степаныч.
        — Вот что, товарищ младший лейтенант,  — офицер поспешно убрал ладонь, я заметил краем глаза, что он вытер её о штаны.  — На время полёта назначаетесь старшим в этом отряде. Следите, чтоб солдаты не спёрли чего-нибудь или не убились. Отвечаете за подчинённых головой.
        — Есть быть старшим по отряду!  — отчеканил я, вытянувшись во фрунт.
        — Вольно,  — усмехнулся капитан и отправился ближе к кабине самолёта, где, как я слышал, звенело стекло.
        Я вернулся к своим новым подопечным, которые заняли свои места и пристегнулись ремнями к креслам, и о чём-то вполголоса переговаривались — тихие, зашуганные, будто школьники.
        Несоразмерно большие кепки с красными звёздочками постоянно спадали на глаза. Вся остальная форма, тоже была велика: оно и понятно — этим щеглам ещё дозревать и дозревать. Я почувствовал какую-то отеческую жалость к этим ребятам, и плевать, что скоро они превратятся в машины для убийства. Сейчас это были практически дети, которых вытащили из бассейна с раствором, дали форму, ружьё и сказали слушаться людей в фуражках. Базовые умения им, разумеется, имплантировались, но это были не полноценные слепки личности, как в КГБ, а всего лишь знания, которые ещё предстояло отработать на многочисленных тренировках, примерить к возможностям собственного тела и превратить, наконец, в опыт. А до того все их навыки были как новенький учебник в портфеле первоклассника.
        Опытные сержанты, которых вызывали в Москву для апгрейда выглядели совсем по-другому. Они сразу же, стоило очутиться в жёстком металлическом кресле и пристегнуться, надвинули козырьки на глаза и провалились в сон. Могучие, широкоплечие, с кучей наградных планок. У одного — с седыми волосами на висках — на груди висел орден боевого красного знамени.
        — Бойцы!  — громко сказал я, подойдя поближе. Солдаты испуганно воззрились на меня, очень похожие на сурикатов — большие глаза, большие головы, одинаковые из-за формы и стрижки лица. Сержанты моментально проснулись и надели головные уборы как положено.  — Переходите в моё распоряжение. Сидите!  — я остановил жестом бойцов собиравшихся вставать. Всё-таки, командовать я решительно не умел. Даже хорошо, что я именно практикант-младлей — самый бесполезный человек в армии.
        Трап с гудением закрылся, скрыв серебристую в лучах прожекторов бетонку, я торопливо занял своё место и пристегнул ремни.
        Усиливающийся шум двигателя, небольшая встряска, разгон. Пол кренится в сторону, чуть потрескивают тросы, едва слышно гремят внутренности контейнеров и ящиков. Мимо меня с грохотом проносится промасленное жестяное ведро, солдаты провожают его взглядами. Несколько раз закладывает уши, и я зеваю, заражая своим примером окружающих. Наконец, высота набрана, курс выровнялся, и вдалеке гаснет рыжая надпись: «Пристегнуть ремни».
        — Ну что, бойцы?  — спросил я, открывая вещмешок и извлекая из него свои сокровища.  — Перекусим?
        Солдатики оживились, сержанты тоже.
        Мы расположились вокруг «УАЗа», я расстелил на капоте бумажный «Советский спорт» и разложил свои деликатесы. Сержанты, переглянувшись, добавили своё.
        — Алё, орлы!  — один из них, тот, что был повыше, с бульдожьей челюстью, сединой и орденом БКЗ, прикрикнул на солдат.  — Не спать. Товарищ лейтенант вон какую жратву на вас изводит, а вы ему хлеба с опилками пожалели?
        Бойцы подчинились и разбавили мои яства своими скудными пайками — хлеб, галеты, химическое повидло, вызывавшее язву, и полностью искусственная тушёнка, на этикетке которой улыбалась нарисованная жизнерадостная хрюшка. «При создании тушёнки ни одно животное не пострадало»,  — улыбнулся я своим мыслям и принялся за еду.
        Как старшему, мне выдали больше всего бутербродов с шикарной кооперативной ветчиной. Я быстро и жадно их съел, но удовольствие изрядно попортил солдатский хлеб, после которого во рту остался привкус ёлки.
        — Что надо сказать товарищу лейтенанту?  — спросил сержант, когда мы закончили есть. Я едва не рассмеялся: моя воспитательница в детском саду говорила те же слова с теми же интонациями.
        — Спа-си-бо!  — прогорланили бойцы.
        Над корпусом БТР в носу самолёта выросла чья-то голова в фуражке и, проверив, всё ли в порядке, скрылась.
        — А теперь — сидеть на месте и не отсвечивать,  — приказал я и, как следует затянув ремни, дабы не упасть во время посадки, провалился в крепкий сон, прерываемый лишь звоном стекла с «офицерской» стороны.
        Сквозь сон я почувствовал, как мы снижается, и дёрнулся, мгновенно просыпаясь. Предупреждающая надпись снова загорелась, но я и мои люди были готовы.
        Корпус затрясся, передавая эту дрожь через сиденья всему моему телу. Мелко застучали зубы, самолёт неожиданно резко сманеврировал и, если бы я не пристегнулся, то совершенно точно пролетел через весь салон и встретился головой с бронированным корпусом. По той же траектории, что и недавнее ведро, прокатилась пустая бутылка из-под армянского коньяка, но её солдаты почему-то проигнорировали.
        Посадка получилась очень жёсткой: самолёт несколько раз ощутимо встряхивало, потом удар, торможение, от которого людей бросило друг на друга,  — и всё. Двигатели выключились, трап медленно опустился, открывая серую полосу сырого бетона с мелкими лужами: пока мы летели, уже рассвело.
        Из носа самолёта вышли бодро, но немного неровно шагавшие фигуры в фуражках. Я отстегнулся первым и скомандовал:
        — Смирно!
        — Отставить!  — приказал круглолицый майор.  — Товарищ лейтенант, всё в порядке, никого не потеряли?
        Я уверил слегка пошатывающихся господ офицеров, что всё прекрасно и количество порученных мне солдат совпадает с изначальным. Майор в ответ выдал длинную тираду, перемежаемую иногда нематерными словами. Мне пришлось всю её выслушать, выпучив глаза и стоя навытяжку.
        — И последнее, ли-ийтинант! Чтобы сразу на поезд! По кабакам, Версалям и прочим Мулен Ружам не шляться! Понятно?!  — спросил он, придвигаясь ко мне вплотную и глядя снизу-вверх.
        — Есть!  — рявкнул я.  — Разрешите отбыть на поезд!
        — Разрешаю!  — великодушно позволил пьяный коротышка.  — И смотрите мне тут! Проверю!
        Я вырвался из транспорта и сразу же очутился посреди целой толпы народа. На бескрайнем бетонном поле от горизонта до горизонта кипела жизнь. Повсюду носились, как ужаленные, десятки чрезвычайно занятых людей — видимо, шаг, как форму передвижения тут не признавали вообще. Сновали, отчаянно сигналя, оранжевые заправщики и чёрно-жёлтые тягачи: что-то грузилось, что-то, наоборот, выгружалось, прибывали новые люди и убывали старые, садились и взлетали самолёты. Солдаты и матросы, мичманы и прапорщики, рабочие, пожарные, охрана, ремонтники. Джипы, броневики, артиллерия, грузовики, БТР и огромные передвижные крепости — тяжёлые танки серии ИС.
        И посреди всего этого я — ошалевший и боявшийся двинуться с места, чтобы не быть сбитым с ног, раздавленным, расплющенным и обруганным. Наверное, что-то подобное чувствовали библейские пророки, попавшие в Вавилон.
        — Слушай мою команду!  — уверенно сказал я перепугавшимся салагам.  — За мной бегом… Арш!  — отдав приказ, я смело ринулся в самую гущу жизни, слыша позади себя топот подкованных сапог.
        С десяток раз я лишь каким-то чудом избежал попадания под колёса, гусеницы и сопла. Один раз прямо над головой, едва не сорвав фуражку, просвистел реактивными двигателями пузатый транспортник — брат-близнец того, на котором мы сюда прибыли.
        Возле приземистых бетонных коробок аэродромной администрации курили нервные красноглазые диспетчеры в синей форме. Они сжимали сигареты в дрожавших пальцах и посылали по матери любого, кто пытался украсть драгоценные секунды их отдыха.
        Тут я и распрощался с солдатами и сержантами: тем нужно было двигаться в противоположную сторону, на север, в двести сороковую дивизию, а мне — как-то добираться до Парижа.
        Быстро сориентировавшись на местности, я договорился, что меня возьмут в кузов одного из тентованных грузовиков бесконечной военной колонны, двигавшейся в сторону столицы Французской ССР. Внутри трясло, а сам грузовик был забит солдатами маршевой роты. Пахло потом и сапожным кремом. Я сел на скамейку с краю, кутался в шинель и смотрел на протянувшиеся вдоль дороги опустевшие поля. Там не было жизни: земля, за которую было пролито столько крови, сейчас стала никому не нужна. Руины деревень, которые никто не восстанавливал, пересекали вдоль и поперёк бесконечные линии обвалившихся и почти сровнявшихся с землёй окопов, в которых стояла жёлтая вода и ржавели сотни километров покорёженной колючей проволоки. Унылое зрелище. Интересно, сколько тысяч неизвестных солдат лежат тут до сих пор непогребёнными?
        Пару раз встречались заброшенные покорёженные коробки бетонных фортов. Их стены были покрыты надписями и автографами победителей, а стволы разбитых орудий до сих пор смотрели на восток. На подступах осталось множество сгоревших и уже поросших травой старых танков — как советских, так и французских.
        Париж оказался скучным прифронтовым городом, единственная цель существования которого — бесперебойное снабжение армии. Ни тебе запаха круассанов на улицах, ни мимов, ни велосипедистов, ни жареных каштанов,  — я остался разочарован. Многочисленные штурмы уничтожили город и теперь тут было совершенно не на что посмотреть — низкие двух и трёхэтажные панельные казармы, штабы, склады, столовые, несколько генеральских гостиниц, да невзрачный Дом Офицеров, похожий на деревенский клуб. Лишь изредка среди кривых панельных новостроек попадались по-настоящему старые здания, хотя и те были в основном какими-то восстановленными достопримечательностями. Небольшое оживление в казённую атмосферу вносили редкие вывески микроскопических, на два-три столика, бистро, парикмахерских и ателье. Я хотел поесть, но, к сожалению, не имел при себе главного платёжного средства: талонов на что-либо, поэтому во всех заведениях хозяева на очень хорошем русском выразили самые искренние соболезнования, однако обслуживать отказались.
        Я готов был спорить на деньги, что все они работали на Контору.
        На улицах было скучно, уныло и рябило в глазах от количества «зелёных человечков».
        Сена — жёлтый, грязный, как свинья, и вообще мерзкий ручеёк с разбитой вдребезги набережной, у которой стояли полузатопленные и напрочь проржавевшие остовы катеров и катамаранов. От Эйфелевой башни остался лишь жалкий радиоактивный обрубок, зато на месте небоскрёбов старого делового центра по примеру Москвы сверкала громадная, стеклянно-стальная высотка в сталинском стиле — Парижский обком. На улицах часто встречались воронки, присыпанные чёрной горелой землёй, и обугленные остовы зданий. От одного из них, с вывеской «Дом Офицеров в/ч 3334333» сохранился один закопчённый фасад, а в кроне каштана — я сперва не поверил своим глазам — удобно расположилась между ветвей чёрная крышка рояля.
        Серо-зелёную гамму окружающего мира разбавляли только красные флаги и яркие, иногда наклеенные друг поверх друга, плакаты. На некоторых зданиях их было даже слишком много: старая бумага выцветала и размокала, после чего на неё лепили новую «наглядную агитацию». Процесс продолжался раз за разом, до тех пор, пока стены не покрывались толстым слоем раскисших «обоев».
        Кроме того, повсюду были развешены рупоры гражданской обороны, по которым, в свободное от налётов и бомбёжек время, рассказывали о победах, одержанных Советской армией, о рекордных надоях и урожаях зерновых, а когда хорошие новости заканчивались, крутили бравурные марши и песни времён Великой Отечественной. Стальные глотки динамиков и эхо в развалинах искажали музыку, делая её неживой и холодной, но, тем не менее, бодрящей — я заметил, что зашагал быстрее под: «…И значит нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим».
        Холёные штабисты и забитые местные на тротуарах; гремящие сапогами на специально отведённых полосах дорог маршевые роты; офицеры, прогуливающиеся под ручку с француженками — симпатичными, но не красивыми. Слишком густо накрашены, слишком вульгарно одеты для того, чтобы ошибиться в их профессии. В Москве за появление с женщиной лёгкого поведения могли и погоны сорвать, но тут был фронт, коренным образом менявший правила игры.
        До вокзала Сен Лазар оказалось добраться не просто, а очень просто — Париж был городом-дорогой, городом-перевалочным пунктом, через который ежедневно проходили тысячи людей и сотни тонн военного груза.
        Широкий и прямой проспект, запруженный грузовиками, тягачами, танками, артиллерией и легковыми машинами, ближе к вокзалу раздавался в стороны. Пространство рядом было расчищено от руин, и получившуюся огромную площадь занимал бескрайний палаточный лагерь, а сам Сен Лазар — лишённое крыши старое каменное здание с высокими узкими окнами и арками — встроили в новый бесформенный комплекс из серого железобетона. Его крыша ощетинилась красными флагами и колючей проволокой. Новострой тяжело наваливался на старый вокзал и поглощал его, как огромный серый слизень.
        Отсюда круглосуточно отправлялись эшелоны — десятки, если не сотни. Одни прибывали, привозя раненых и то, что ещё можно было починить, другие увозили на фронт людей, технику, продовольствие и ещё тысячи мелочей, без которых армия функционировать не может. Конвейер. Гигантская фабрика по производству трупов, гильз, горелого металла и победы.
        Улица расширялась и делилась на потоки, которые поначалу были обозначены разметкой, а затем отделялись друг от друга высокими бетонными стенами, на которых висели огромные указатели. Белые буквы на красном фоне гласили «Техника», «Солдаты и сержанты», «Офицеры», «Грузы», «Медикаменты» и ещё где-то с пяток направлений, рассмотреть которые я так и не смог. Всё это очень напоминало старую добрую пробку.
        Я попытался сунуться в ряд к офицерам, но один из них — усатый хмырь с изборождённым нездоровыми морщинами жёлтым лицом и погонами старлея меня остановил:
        — Куда? Вам, товарищ младший,  — он выделил это слово интонацией,  — лейтенант, нужно в солдатский ряд.
        Целый час пришлось провести в просторном бетонном «загоне», очень похожем на шлюз. Он был освещён тусклыми бледными лампами, висевшими прямо под высоким потолком, с которого постоянно капало. Красная надпись на потрескавшихся от сырости стенах гласила, что мы оказались не абы где, а в зале ожидания. Солдаты стояли или сидели на вещмешках, сержанты ходили туда-сюда, курили и потихоньку переговаривались.
        Наконец, ворота открылись, и люди, мгновенно построившись, побежали вперёд, к вагонам, подгоняемые сержантскими криками, игравшими, скорей, ритуальную роль,  — и без них механизм работал безукоризненно.
        Я тоже побежал, инстинктивно прибившись к кучке отпускников, среди которых оказался ещё один младший лейтенант — круглый, мордастый, усатый и, даже на расстоянии, похожий на типичного прапорщика из анекдотов.
        В нос ударил типично железнодорожный запах: угольный дым, ржавчина и сырой металл. Мы шумной толпой вывалились на крытую платформу — единственное, что уцелело от старого Сен Лазара. По крыше из зелёного пластика барабанил дождь, стекая внутрь ручейками из небольших рваных дыр, в которые было видно серое небо.
        Где-то далеко гудел на высокой ноте невидимый отсюда скоростной электровоз.
        Нам предстояло ехать в побитых жизнью и бомбёжками товарных вагонах: их стены из старого трухлявого дерева носили многочисленные следы осколочных попаданий. Люди набивались в них без всякого расписания, совсем как в общественный транспорт, поэтому мне очень пригодились уроки езды в московских автобусах. Проложив локтями путь через густую толпу солдат, нанюхавшись пота и химической дряни, которой травили платяных вшей, получив несколько раз по морде автоматными стволами и прикладами, я всё-таки залез внутрь и сумел даже занять достаточно удобное место в углу вагона — на цинковом ящике.
        Люди всё ломились и ломились внутрь, пока какой-то зычный голос снаружи не заорал:
        — Куда прёте, черти?! Первые вагоны почти пустые! Давай туда! Сержанты, командуйте!
        Но, несмотря ни на что, солдаты всё-таки натолкались в вагон, как кильки в банку, отчего сразу же стало жарко и душно. Я высматривал в толпе прапорщика-отпускника, но так и не смог найти: видимо, попал в другой вагон. Солдаты с гомоном и лязгом металла располагались внутри, а я смотрел наружу через щель в досках. Там были видны закрывавшиеся ворота, у которых стоял патруль с красными повязками комендатуры и железнодорожные чины в неизменной серо-красной форме, за которую их называли эсэсовцами.
        Гул нарастал, пока состав, дёрнувшись так, что я едва не упал с насиженного места, не тронулся в путь. Из динамиков послышалось искажённое металлом «Прощание славянки».
        В противоположном конце вагона неожиданно заиграла гармонь: кто-то пробежался пальцами по клавишам и сходу взял какой-то забористый мотивчик, от которого ноги сами начинали притопывать. Я слышал, что в армии была специальная должность ротного гармониста и считал её бесполезной, но сейчас поменял мнение.
        Простая бесхитростная музыка очень хорошо поднимала настроение. Солдаты подались к гармонисту, что-то громко обсуждая.
        — А можешь «с боем взяли»?  — спросил кто-то, перекрикивая стук колёс и громкий гул электровоза.
        Ответом стал знакомый мне мотив. Солдаты обрадовались, засвистели и запели хором. Я улыбнулся и, не в силах противостоять редкому тёплому чувству единения, принялся подпевать. После того, как «с боем взяли» по очереди Смоленск, Минск, Брест, Варшаву и Берлин, знакомые слова закончились, и я замолк, прислушиваясь, дабы не попасть впросак. Но солдаты и рады были подсказать текст:
        — С боем взяли мы Париж, город весь прошли,  — горланили они хором,  — и последней улицы название прочли. А название какое — право слово, боевое — Руанская улица по городу идёт! Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога! Руанская улица на запад нас ведёт. Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога!
        Песня чуть было не застопорилась, поскольку Руан уже несколько лет находился в руках империалистов, но кто-то, судя по командному басу, это был сержант — гаркнул:
        — А дальше — Гаврская улица!  — и орава бойцов отозвалась новым куплетом.
        — С боем взяли мы Руан…
        Таким образом они взяли Руан, Гавр, высадились на той стороне Ла-Манша и уже почти разделались с Лондоном, но тут произошло нечто, установившее в вагоне мёртвую тишину.
        Все как-то разом поняли, что впереди грохочет и гудит не электровоз.
        Мы ведь ехали совсем недолго: я успел проводить взглядом переплетённые в самых чудовищных комбинациях бескрайние поля рельс, кривые серые станционные постройки, ограждённые кирпичными стенами с пущенной поверху «колючкой», а также торчавшие из-за них руины старых Парижских высотных зданий. Локомотив вытащил нас из города и повёз по полям, из-за воронок напоминавшим поверхность Луны.
        Всего пятнадцать минут за городом — и вот уже из слитного гула выбиваются отдельные залпы и взрывы. Когда-то, ещё в прошлой жизни, я прогуливался по летнему Парку Горького. Там тоже были динамики на столбах и играла музыка. Поначалу я не улавливал мотив и слышал лишь что-то непонятное, монотонное и неразборчивое, но по мере приближения мелодия оживала и становилась всё более чёткой.
        Так и сейчас.
        С замиранием сердца и стынувшей в жилах кровью я определял выделявшиеся из общей какофонии звуки — сотни и тысячи разных звуков.
        Разумеется, ритм задавали ударные — боги войны, батареи тяжёлых гаубиц. Они молотили по многострадальной земле Нормандии, взметая вверх фонтаны земли, огня и смертоносных осколков.
        Партия ракет была менее заметна — как тарелки, они взрывались все разом, громко, шокирующе, пугая выживших и сотрясая самые глубокие бункеры.
        Мелодия не была слышна даже наполовину: это была лишь общая канва. Неразборчивы были трещотки пулемётов, лёгкие пушки, предсмертные крики и хриплые команды, но люди поняли, что очень скоро получат возможность не только услышать эту композицию полностью, но и как следует под неё потанцевать.
        Лица бледнели и вытягивались, плечи в тощих кителях опускались, по вагону прокатилась волна страха — такого же всеобщего, как и недавняя радость от «взятия» Лондона. Все вспомнили, что им ещё предстоит преодолеть стену огня и стали, выжить в колоссальном вихре, способном перемолоть и расщепить любую броню и добраться — не взять, а всего лишь добраться — до столицы Нормандии, превращённой в крепость.
        Мои колени затряслись, но сейчас я не мог упрекнуть себя за эту трусость. Ощущение было такое, словно я отправлялся на надувной лодке прямиком в тихоокеанский шторм. Стихия в чистом виде, на фоне которой человек понимает, насколько он, в сущности, мал и слаб.
        Я приник к своему «окну в Европу» и постарался заглянуть вперёд, но разглядел лишь какие-то мрачные серые горы — и откуда им тут взяться?
        — Гармонист, мать твою!  — рявкнул невидимый сержант.  — Какого хрена?
        И снова залихватский мотив разлился по вагону, возвращая лицам цвет, а ногам силу, поднимая обратно плечи и заставляя людей подпевать. Но я видел, как в глазах всё ещё бился тот ужас, пережитый за десять секунд. И эти песни, пляски, молодецкий посвист и громкие уверенные вскрики: «Даёшь Руан!»  — были словно покалечены отчаянием. Люди веселились, понимая, что это, возможно, последний шанс улыбнуться в их короткой жизни, не насчитывавшей даже двух лет.
        Воронок становилось всё больше, и они были «свежее» остальных. Я боялся, что сейчас шальной снаряд или ракета попадёт в наш эшелон, и всё — отвоевался товарищ майор, но очень скоро поезд накренился, и мы въехали в туннель, уходивший, исходя из наклона и времени спуска, куда-то очень глубоко. Однако спокойствия это не прибавило.
        В темноте стало видно, как много в вагоне нештатных отверстий от осколков и старости. Туннель освещали яркие белые лампы, и, судя по количеству лучей, пробивавшихся снаружи, вагону стены были вообще не нужны. Внутри установилась душная темнота. Гармонь ещё играла, но петь и плясать больше никто не хотел, поэтому массовик-затейник сбавлял обороты, пока, наконец, не умолк.
        Вскоре скрип тормозов и очередной рывок возвестили, что мы на добрались.
        Мимо моего смотрового пункта пробежала бетонная платформа, усеянная толстыми колоннами, поддерживавшими сводчатый потолок с надписью «Вокзал-3». Железнодорожники-«эсэсовцы», уже стоявшие там в ожидании остановки, открыли двери, и сержанты вступили в свои права, зычными криками наводя порядок.
        — Маршевая рота раз! Выходи и стройся!
        Через минуту, наполненную звоном, топотом, скрипом кожаных частей амуниции и матом, в вагоне стало намного свободнее. «Рота раз», топоча, убежала куда-то вправо и скрылась из поля зрения.
        — Маршевая рота два! Стройся!
        Вагон опустел, задержались лишь три человека: я и два отпускника, в числе которых оказался давешний гармонист, высокий, статный, с непослушным чёрным чубом, выбивавшимся из-под сдвинутой на затылок кепки, и «бывший прапорщик».
        Мы спустились на опустевшую платформу (я был последним) и пошагали к единственному выходу, где за поворотом туннеля, забиравшего вверх-вправо, скрывался хвост последней маршевой роты — мокрые от пота спины солдат. Там же располагалась небольшая жестяная будка с надписью «комендатура» и зеркальными стёклами. Пришлось поторопиться, потому что сзади уже приближался гул нового поезда.
        Когда до выхода было метров двадцать, дверь комендатуры открылась, и оттуда вывалились пять молодчиков в форме с красными повязками — три солдата, сержант и офицер.
        — Документы!  — потребовал капитан, в то время как его подчинённые маячили за спиной и как бы невзначай держали ладони на рукояти автоматов.
        Мы втроём приподняли рукава и спроецировали голограммы. Я старался изо всех сил делать вид, что мне эта проверка безразлична. «Всё в порядке»,  — убеждал я сам себя.  — «Ничего опасного».
        Но тем не менее, в желудке сворачивалось в узел очень плохое предчувствие.
        — Можете быть свободны!  — гармонист, перехватив поудобнее чехол с инструментом, ушёл дальше по туннелю.  — Вы тоже!  — бывший прапорщик не стал скрывать вздоха облегчения и поспешил скрыться с глаз проверяющих.  — Товарищ младший лейтенант!  — провозгласил офицер голосом, не оставлявшим сомнений в том, что я сейчас услышу.  — Вы арестованы! Пройдёмте с нами!



        24

        Камера оказалась недалеко от платформы — всего пара сотен метров по бетонным пещерам, где по стенам змеились километры проводов, а штукатурку покрывали ржавые разводы.
        Небольшой кубический карцер два на два, узкая дверь, узкая койка, дырка в полу, над которой кто-то ужасающе рациональный повесил позеленевший от времени кран. С перерывом в три секунды из него капала вода, что со временем должно было свести меня с ума.
        Не гостиница, конечно, но и не радиоактивная яма. Хотя бы есть, на что лечь вытянуться.
        Имплантаты мне не отключали, так что можно было попробовать выбить дверь и сбежать, но, судя по несмолкающему топоту, с которым солдаты носились мимо моей двери туда-сюда, даже пытаться было бессмысленно. К тому же, офицер комендатуры сорвал с меня погоны и отобрал фуражку, поэтому среди единообразных «зелёных человечков» я выделялся бы, как клоун на похоронах.
        Бетон стен и пола временами неровно вибрировал: было страшно представить, что творилось снаружи, где бушевал огненный шквал.
        Периодически бункер мелко потряхивало, отчего я, ещё не привыкший к фронтовой жизни, вздрагивал и боялся, что дверь моей клетки намертво заклинит и никто не сможет меня отсюда достать. Я не страдал клаустрофобией, но сейчас, находясь на острие противостояния сверхдержав, воспринимал камеру исключительно как просторный гроб.
        Я настраивался на долгое ожидание, поэтому был в какой-то мере разочарован, когда дверь открылась, и давешний капитан велел мне собираться. «Чёрт, даже не успел как следует вздремнуть».
        — Подъём, сволочь,  — приказал мне офицер, глядя так, словно я был длинным и кучерявым волосом у него в тарелке.  — И радуйся, что рано вызвали, обычно тут месяцами гниют.
        Когда меня, закованного в наручники и электроошейник, вывели в широкий коридор, по которому как раз тянулась длинная вереница красных и мокрых бойцов, я почувствовал всей кожей их полные неприязни взгляды. К счастью, капитан не собирался вести арестанта на виду у всего гарнизона подземной крепости, а тут же толкнул в узкий проход, начинавшийся за неприметной дверью с засаленным сенсорным замком.
        Поворот, другой, жёлтые лампочки свисают с потолка на проводах, как груши, по обе стороны пышут сырым банным жаром какие-то трубы. У меня появились нехорошие мысли: ударить по трубе, толкнуть провожатого, сжечь его концентрированной струёй пара. Но пока я буду делать это, ошейник превратит мою голову в пепел и уголь, так что лучше сейчас идти, запоминая дорогу.
        Допросная оказалась вдвое просторнее карцера, но в целом ничем не отличалась — камера-пенал со столом, ввинченным в пол зелёным стулом и подозрительными пятнами на бетоне. Меня усадили, после чего конвоир расстегнул наручники, ловко провёл цепь за прутьями спинки стула и снова застегнул. Не то, чтобы это было каким-то препятствием: я по-прежнему больше боялся ошейника, но всё равно приятного мало — приходилось сидеть, очень неудобно выгибая спину.
        Стараясь сохранить спокойный и безразличный вид, я лихорадочно вспоминал всё случившееся за последние двадцать четыре часа, пытаясь понять, где допустил ошибку и как теперь извернуться, чтобы и самому уцелеть и получить зацепку, которая приведёт меня ещё выше. Хотя куда уже, чёрт побери, выше: ехал-то я ни много ни мало, а за целым генералом Советской армии.
        Двери лязгнули, по бетону ударили металлические подковки и на стул передо мной опустился мужчина с тонкими чёрными усиками и холодными злыми глазами. Мне он чем-то напомнил Дудаева. На витых погонах сияли две большие звезды, а алый околыш фуражки украшала «капуста» из шитых листьев. Захаров собственной персоной.
        — Мне доложили, что поймали шпиона,  — заявил генерал, переходя сразу к делу.  — И я пришёл посмотреть своими глазами на живого НАТОвского агента.
        Я молчал и пучил глаза.
        — Отвечай!
        — Виноват, товарищ генерал! Не могу знать, товарищ генерал!  — выпалил я две первые пришедшие на ум фразы. Захаров заулыбался.
        — «Виноват», тоже мне,  — повторил он за мной.  — Не может знать… Признавайся, на кого работаешь?  — он подался вперёд, положил ладони со скрещёнными пальцами на стол и сверкнул чёрными глазами.  — Америка? Британия?
        Что-то в поведении генерала было не так. Я вперил в него вопросительный взгляд, генерал ответил своим — решительным. Воздух в комнате на мгновение заискрил, прежде чем Захаров не выдержал и отвёл глаза. Но перед этим мне удалось понять, что именно не так.
        Я вздохнул, поджал губы и убрал с лица «режим подчинённого».
        — Будьте добры, распорядитесь, чтобы сняли наручники,  — я, скривившись, посмотрел на Захарова.  — И давайте без этой клоунады.
        Генерал ухмыльнулся:
        — Не вижу никакой клоунады, товарищ шпион. Вы готовы сотрудничать? Говорите, где танки!  — не выдержав, Захаров хохотнул.  — Конечно, товарищ… Э-э?
        — Майор,  — устало улыбнулся я, вспоминая навыки КГБшной мимики.
        — …Майор,  — кивнул Захаров.  — Сейчас распоряжусь.
        Пятнадцатью минутами позднее мы стояли на одном из многочисленных технических мостков, проложенных над тёмным автоматическим цехом. Глубоко внизу ворочались и вращались стальные горы, взлетали и опускались исполинские молоты, крутились коленвалы. Визжал разрезаемый металл, трещала сварка, гудели огромные шестерни — словом, тут совершенно точно нельзя было подслушать конфиденциальный разговор. Я и сам слышал собеседника через раз.
        — Сначала я не понял, что вы — это вы,  — кричал Захаров.
        — Я и сам думал, что провалился, пока вас не увидел.
        Генералы никогда не снисходили до допросов, обычно этим занимались особисты, так что намёк был очень грубым. Возможно, генерал был мастером проведения фронтовых операций и мог блестяще организовать танковый удар, но в шпионском искусстве ему было со мной не тягаться. Тут он был равен ребёнку и хитрости его, шитые белыми нитками, меня не страшили. По крайней мере, сейчас, когда я очутился на своём поле и не мог больше натворить глупостей, из-за которых и стал объектом пристального внимания особого отдела.
        — Интересный способ попасть сюда,  — говорил Захаров, сверля меня взглядом чёрных глаз. Да, он был определённо вылитый Дудаев, не хватало только пилотки.  — Когда я прочитал в доносе, что какой-то младший лейтенант кормит солдат кооперативной ветчиной и выспрашивает сержантов, куда они везут пополнение, то сразу понял, кто вы и откуда. Что слышно в Москве? Почему прервался контакт?
        Я помолчал, обдумывая его слова. Затем покачал головой.
        — Плохо, товарищ генерал. Очень плохо. Завод имени Лебедева под колпаком,  — я не стал озвучивать догадку касательно вербовки Платоновой и её начальника.
        — Так и знал,  — кивнул Захаров.  — Эти сообщения о взрывах, причём накануне… Сами понимаете.
        У меня в голове зазвенел колокольчик — проверка.
        — Да, накануне большого концерта это было бы просто невероятным совпадением. Видите ли, товарищ генерал… У группы людей,  — я выделил это последнее словосочетание,  — возникают нехорошие опасения, что их сливают.
        Я старался говорить как можно осторожнее и подбирал слова так, как, наверное, сапёры выбирают цвет провода, который необходимо перерезать. Неверная формулировка может привести меня обратно в камеру и похоронит все усилия, затраченные на расследование. Ладони зудели, а нервы натянулись, словно их кто-то хотел из меня вытащить.
        Цех грохотал под нами, и я почему-то подумал, что если генерал пожелает сейчас от меня избавиться, то может сделать это легко и непринуждённо. Пуля из табельного пистолета, тело летит вниз в огромные стальные жернова и исчезает, растёртое в порошок. При мысли об этом стало дурно.
        — К этому всё и шло,  — Захаров стукнул открытой ладонью по поручню.
        — Спокойствие, товарищ генерал, только спокойствие,  — я поперхнулся, поняв, что неумело спародировал Карлсона.  — Всё будет в порядке.
        — Что будет в порядке, товарищ майор?!  — рявкнул Захаров.  — Уж простите моё недоверие! Если главный решит нас всех слить, то мне останется только пойти в кабинет и пустить пулю в голову от позора! Или сесть в танк и возглавить наступление на Руан — это одно и то же. Мы сами себя поставили в такое положение, что…
        Земля сотряслась, с высокого потолка посыпалась бетонная крошка, но генерал, похоже, этого даже не заметил. Зато заметил моё замешательство.
        — Впервые на фронте, да?  — он ободряюще хлопнул меня по плечу.  — Не волнуйтесь, это обычный ядерный фугас. Слабенький, ничего он нам на такой глубине не сделает. Мы периодически с англичанами обмениваемся любезностями, знаете ли… Впрочем, продолжим. Главный — дьявольски хитрая сволочь. Я думал над этим и понял, что мы все с песнями, плясками и лозунгами зашли в камеру и заперли дверь! Ведь ему ничего не предъявить!  — он всплеснул руками.  — А вот нам — выше крыши. И весь компромат у него. Так что если он захочет нас слить, будет достаточно переслать информацию куда надо — и всё, каюк.
        — «Где надо» сейчас свои проблемы,  — осторожно возразил я.  — Это может дать нам шанс. Как продвигается ваша часть плана?
        Захаров, погружённый в собственные мысли, проглотил наживку.
        — В том-то и дело, что отлично. Я организовал небольшое отступление. Такие периодически бывают: фронт сдвигается на пять-семь километров то туда, то сюда, так что это не в ущерб общему делу. Бритты почти всех роботов положили, а я ввёл в бой с флангов резервы, состоящие из отборных Загорских ребят, и всё быстро вернулось на круги своя. Надо сказать, несмотря ни на что, роботы держались неплохо и дорого продали свои жизни.
        — И что вы собираетесь делать теперь?  — поинтересовался я.
        — А что теперь?  — я почувствовал, как генерал насторожился.  — Мавр сделал своё дело. Чёрт, и зачем только во всё это ввязался?
        — Ай, да бросьте вы!  — раздражённо отмахнулся я.  — Не стройте оскорблённую невинность, вам наверняка предложили что-то достаточно весомое в обмен на участие. Я знаю, потому что всем сделали более чем щедрые предложения…  — я усмехнулся.  — Нам всем теперь надо думать, как в Лубянском подвале не оказаться. А в моём понимании и в понимании группы товарищей, которую я представляю, это возможно лишь при условии, что те, кто под ударом, будут действовать сообща. Если главный решил, что сумеет в дальнейшем обойтись без нас, почему мы считаем, что он нам нужен? На этой стадии, когда всё идёт к… к Концерту, мы вполне в состоянии перехватить вожжи. Захаров задумался на пару долгих мгновений, за которые моё сердце успело сделать с десяток ударов.
        — Резонно,  — согласился он.  — Но что вы предлагаете? Я ведь уже выполнил свою часть миссии. Дискредитация НИИ Робототехники, разгромный отзыв в министерство — больше от меня ничего не требуется.
        Я пожевал губами, изображая размышления.
        — Видите ли, в чём дело…  — сказал я, выдержав театральную паузу.  — Сила, приложенная в нужный момент и в нужном месте, может очень многое изменить. А у вас сила есть.
        — И как я переброшу свою силу в Москву?  — воскликнул Захаров.  — Во-первых, кто разрешит мне снимать части с важнейшего участка фронта в преддверии наступления? Во-вторых, до седьмого ноября никак вообще не получится перебросить хотя бы часть верных мне сил! И в-третьих, даже если я там буду, что решит горстка солдат? Против нас будет целая армия!
        — А вот тут, товарищ генерал, я и прошу вас как следует подумать,  — я изобразил очередную мудрую улыбку, предназначение которой заключалось в том, чтобы скрыть нервный тик, появившийся из-за того, что я узнал, наконец, дату и был на верном пути. На вернейшем пути. Головоломка с характерным щелчком сложилась. Я потёр ладони о штанины, поскольку они зудели уже нестерпимо.  — Если в нашей организации вам никто не сможет помочь, то найдите знакомого, который сумеет. Переговоры я беру на себя, только дайте мне контакты нужных людей.
        — Знакомых,  — фыркнул генерал.  — Да если я к кому-нибудь приду, то на следующий же день поеду в товарном вагоне на курорты Крайнего Севера. Тут только из своих…
        Он явно что-то недоговаривал. Я посмотрел вниз, туда, где ворочался цех, словно поверхность штормового океана из стали. Больше всего на свете я сейчас желал взять генерала за шкирку и вытрясти из него всё, что возможно, а потом — концы в воду, но стоял смирно, оценивая шансы выбраться живым из крепости и добраться обратно до Москвы. Захаров воспринял это по-своему.
        — Хотите сказать, что у вас нет контактов?
        — «Не складывайте все яйца в одну корзину», товарищ генерал,  — нарочито медленно изрёк я.  — Народная мудрость. И она играет на руку не нам.
        — Хорошо, допустим, я дам вам контакт человека, который может знать, что к чему,  — я изо всех сил постарался, чтобы ни единый мускул на лице при этих словах Захарова не дрогнул.  — Но что дальше? Какие гарантии вы можете предоставить?
        — А какие гарантии вам нужны?
        — Неприкосновенность и полное выполнение прежних договорённостей,  — быстро ответил генерал.  — Мой сын должен остаться в Москве, а мне лично нужна доля французских трофеев и постоянное место в генеральном штабе. Ни капли меньше.
        — Това-арищ генерал…  — протянул я.  — Вы понимаете, что стоит на кону? А ещё торгуетесь! Если мы проиграем, то проиграем все и сразу. Никто не знает, что у него в голове. Никто не знает, какие у него планы. Кто должен остаться, а кому кирпич на голову упадёт? Кто — опасный свидетель и влиятельный противник, а кто станет убеждённым сторонником? Вы можете это сказать?
        Генерал опустил голову.
        — Не могу. Но, тем не менее, мне нужны гарантии!
        Я оперся на перила и вздохнул.
        — Хорошо-хорошо,  — сказал я тоном, каким обычно говорят: «Достал, делай, что хочешь».  — Я дам вам гарантии. В конце концов, если мы победим, то и в генштабе места освободятся, и на трофеи очередь поредеет.
        — А сын?  — напрягся Захаров.
        — И сын,  — поторопился я успокоить оппонента.  — Когда вы устроитесь в генштабе, сами сможете повлиять на его судьбу. Итак,  — у меня в горле пересохло: я сейчас собирался проверить догадку — главную на этот момент и оттого очень-очень важную,  — кто поможет вам во время парада?
        Захаров выпучил глаза, его усики встали дыбом.
        — Большого. Концерта,  — процедил он.  — Не надо пускать всю конспирацию коту под хвост.
        Меня словно окунули в раскалённый свинец. В точку. В точку, чёрт бы его побрал!
        — Да,  — улыбнулся я.  — Простите. Так кто?
        От названной фамилии мне чуть не стало дурно. Маршал. Маршал военно-космического флота Гречко. Командир орбитальной эскадры больших бомбардировочных кораблей, герой битвы за Луну, орденоносец.
        — Ничего себе,  — я не сумел скрыть удивление.  — Тот самый?
        — Да, именно,  — кивнул генерал.  — Правнук космонавта.
        — И что он должен был сделать?
        — Этого я не знаю,  — пожал плечами мой собеседник.  — «Не храните яйца в одной корзине».
        — Спасибо, товарищ генерал,  — я откозырял и протянул Захарову ладонь. Он, помедлив мгновение, ответил тем же. Рукопожатие оказалось крепким и сухим, а ладонь — узкой и длинной, с пальцами пианиста.
        — Спасибо — это пока ещё не место на Большом Знаменском,  — заметил он, глядя мне в глаза. В этот раз я проиграл и отвёл взгляд первым.
        — Всё будет, товарищ генерал. Всё будет.
        — Мне связаться с Гречко?
        Я быстро прикинул, стоит ли это делать.
        — Нет, не стоит. Сообщение могут перехватить. Но будьте готовы, что Гречко захочет с вами связаться, возможно, понадобится подтвердить ему, что я — не верблюд.
        Командировочное удостоверение было получено в штабе армии спустя полчаса после разговора. Я успел запутаться в бесконечных однообразных бетонных казематах, то и дело сотрясавшихся от ядерных взрывов. В штабе было душно, накурено, и ещё там всё время кричали. Огромный зал размером со стадион был заполнен столами, за которыми сидели, зарывшись в горах документов, военные: они и орали, постоянно связываясь с кем-то.
        — Заря! Заря! Отступление прекратить! Стоять насмерть! Оборонять до последнего, подкрепление уже в пути! Заря! Как слышно?! Заря!  — рычал тощий бледный капитан. У него от нервного тика дёргалась щека, а манжеты белой парадной рубашки пожелтели от табака.
        — Коридор потерян! Повторяю, коридор У-19 потерян! Там газ! Повторяю, в коридор У-19 пущен газ, в штольнях люди гибнут!  — это уже толстый и слишком старый для старшего лейтенанта мужик. Его физиономия имела очень странный оттенок — не красный даже, а синюшный, словно его вот-вот хватит удар.
        — Атака на поверхности отбита! А? Что? Повторяю! Атака в секторе отбита! Потери противника — десять танков-голиафов и около трёх сотен человек пехоты!  — отрапортовал лощёный майор с густыми чёрными усищами. Форма отглажена, морда круглая и сытая. Видимо, он привык к роли гонца с хорошими новостями.
        — На!  — ко мне подбежал седой сержант с чёрной повязкой на глазу и лицом, испещрённым глубокими шрамами так, словно это и не лицо было, а географическая карта какого-нибудь марсианского каньона. Под глазами старого служаки пролегли глубокие тени, на щеках седая щетина — лет десять служит, не меньше. Либо быстро «сгорел» на штабной работе.
        Сержант сунул мне в руки лист бумаги с печатями и большой красной звездой в шапке документа — предписание срочно убыть в Москву с особо важным поручением. Я проверил почту: такой же документ, только электронный, уже загрузился.
        В эшелон, которому предстояло отправиться обратно в Париж, грузили раненых. На платформе было некуда ступить из-за носилок, где накрытые окровавленными простынями, замотанные в бинты, крича и мечась в бреду, ожидали отъезда сотни солдат. От некоторых осталось совсем мало — лежит на носилках бережно прикрытое нечто размером со школьный ранец, а из-под простыни торчит мужская голова со стеклянными от наркоза глазами.
        Я застыл у выхода на платформу, не в силах сделать шаг вперёд. Потрясение оказалось настолько сильным, что тело и разум словно окаменели. Сознание билось, как птица о прутья клетки, стенало, обезумев, но не имело возможности прорваться наружу и вернуть контроль над мышцами и мозгом. Первым желанием было развернуться и бежать, что есть мочи, спрятаться, подождать другой поезд и забыть увиденное, как страшный сон, но я не мог даже пальцем пошевелить и, глубоко шокированный, смотрел на массу покалеченных людей до тех пор, пока не подошли два дюжих ефрейтора в измазанных кровью белых фартуках и не приказали помочь, невзирая на звание.
        Это и спасло: я не нашёл сил противоречить решительному тону, ухватил первые носилки с липкими ручками и через несколько минут втянулся. Помогал остальной медицинской бригаде оттаскивать раненых в поезд. Схватить, отнести, положить; схватить, отнести, положить — и так до бесконечности, отчего я очень скоро перемазался в крови с головы до ног и вообще перестал понимать, что вокруг происходит. Потом, когда носилки закончились, помогал забраться в вагоны ослепшим, оглохшим и контуженным, ловил лёгкие, которые выкашливали отравленные газом, собирал с пола кишки из вспоротых осколками животов. Отсутствующие руки, ноги, глаза, уши и куски покрупнее через какое-то время просто перестали бросаться в глаза.
        Работа была тупой и монотонной, я выполнял указания медиков автоматически, удивляясь где-то в глубине души тому, как спокойно реагирую на эти чудовищные увечья. Однако позже пришло понимание — человеческие страдания вокруг меня просто не воспринималась сознанием.
        Я не мог поверить, что все эти живые люди на самом деле ужасно покалечены и испытывают невыносимую боль, пусть и приглушённую наркозом, а многие до Парижа просто не доживут.
        Платформа опустела неожиданно и я, почувствовав небывалую усталость, прислонился к стене вагона и дрожащими руками попробовал закурить.
        — Спасибо, лейтенант. Ты нас очень выручил. Дай-ка…  — ефрейтор взял из моих непослушных пальцев пачку сигарет и зажигалку, помог поджечь сигарету и пожал напоследок руку. А я обратил внимание, что он назвал меня лейтенантом, не упирая на то, что я был младшим.
        В вагоне пришлось сесть прямо на пол, между двумя ранеными в живот солдатами, лежавшими на носилках. Один из них — совсем молодой, светловолосый и голубоглазый — метался в бреду и просил попить, а второй не подавал признаков жизни. Я догадывался, что он уже умер, но не пускал эту мысль себе в голову, чтобы не сойти с ума. «Всё это — декорации»,  — думал я.  — «Декорации к чудовищному фильму. А кругом — актёры».
        Ко мне поближе придвинулись отпускники: такие же уставшие и по уши в чужой крови. Два старлея-артиллериста с детскими лицами, троица огромных гориллообразных сержантов и тощий прапорщик с седыми усами.
        Я думал, что поезд вот-вот отправится, но неожиданно дверь вагона снова отъехала внутрь и к нам залезла целая делегация: сержант комендатуры, два солдата и фельдшер с бесконечно усталыми глазами.
        — Вот же…  — пробормотал один из старлеев.
        — Что такое?  — спросил я.
        — Что-что…  — пробурчал он в ответ.  — Кажись, накрылись отпуска.
        И действительно, перво-наперво солдаты направились к нам.
        — Ваши документы и отпускные свидетельства,  — потребовал сержант.
        Мы подчинились — в воздухе соткались дрожащие голограммы, плюс мы достали бумажные оригиналы. Сержант придирчиво изучил моё предписание и, не скрывая досады, отдал бумагу.
        — Вы можете оставаться, остальных прошу на выход. Отпуска отменены.
        Старлей негромко выругался, но всё-таки вылез из вагона вместе с прочими, а фельдшер в сопровождении солдат принялся осматривать раненых. Тяжёлых он оставлял в покое, а несколько лёгких, включая тех, что потеряли руку по локоть или ногу по колено, отправлял на выход.
        — У меня ноги нет!  — я слышал, как возмущался один из солдат.
        — Не кричите, пожалуйста,  — тихо просил его фельдшер.  — У меня очень болит голова. Сейчас вас зашьют, поставят простенький протез и вернётесь в строй.
        — Но мне больно!
        — Пожалуйста,  — в напряжённо-тихом голосе медика чувствовалось желание прикрикнуть самому,  — говорите потише. И не заставляйте высаживать вас насильно. Напоминаю, что за неподчинение — трибунал…
        Очень скоро в вагоне остались лишь самые тяжёлые. Моего соседа вместе с ещё тремя умершими выгрузили, но их место тут же заняли новые носилки с людьми-обрубками. «Декорации»,  — повторял я про себя.  — «Всего лишь декорации». И лишь глубоко-глубоко в мозгу, раздражающе, как комар, зудела одна-единственная мысль: «Интересно, сколько людей попали сюда из-за отступления Захарова и игр с НИИ Робототехники?»
        Через несколько часов самолёт, благополучно покинувший разрушенный Париж с обглоданной Эйфелевой башней, приземлился в сырой дождливой Москве. Я сошёл с трапа, уже зная, что делать дальше.



        25

        Люстра — огромная, как солнце, сверкала мириадами хрустальных капель. Они мелодично звенели, когда внизу проходили официанты в красных ливреях. Люди в дорогих костюмах сидели за столиками, которые ломились от деликатесов. На огромных фарфоровых блюдах громоздились горы мясных закусок, осетрины и румяных куропаток. В красивых стеклянных чашечках с маленькими серебряными ложечками масляно блестела чёрная икра, жареные поросята сжимали во ртах огромные запеченные яблоки. В горшочках, источавших пар, плавали в бульоне пельмени, щедро политые сметаной. Десятки видов салатов, тропические фрукты, рыба, мясо, вина мушкетёрских времён и коньяк, выдержанный от десяти и более лет,  — тут можно было отыскать всё и в любых количествах. Официанты всегда были улыбчивы и рады услужить, а небольшой оркестрик на возвышении в глубине зала играл задорную живую музыку. Праздник живота. Мечта, которая стала доступна любому советскому человеку.
        Виртуальная реальность. Коммунизм, построенный в отдельно взятой локальной сети.
        Человек, сидевший напротив меня, смаковал кофе из микроскопической чашечки. Остальные посетители косились на нас с недоумением: как же так? Заплатил — так пробуй, сколько влезет, заворота кишок всё равно не получится. А этот чудак кофе пьёт, ты только погляди, Зин.
        — Ты понимаешь, о чём говоришь?
        — Конечно,  — отвечаю я.  — О срыве вооружённого переворота.
        Палыч посмотрел внутрь чашечки, словно там лежала шпаргалка.
        — Всё не так просто, дорогой друг. Очень непросто. Взгляни на это с моей точки зрения. Заявляюсь я, скажем, к министру обороны или к товарищам из Ставки Верховного Главнокомандования и говорю: так и так, надо отменять парад седьмого ноября. Парад, ставший традицией; парад, который проводится со дня становления Нового Союза. Парад, к которому весь Союз уже давно привык. И как ты думаешь, что мне ответят товарищи из Ставки? Что я дурак? Нет. Они ответят, что я не просто дурак, а дурак, предатель и паникёр. После чего меня отправят в лагерь, а войска всё равно пойдут по Красной площади и потом поедут на фронт. Или не поедут, учитывая то, что планируется. Или, например, кто-нибудь узнает вдруг, что я дал команду своим сотрудникам следить за Гречко. Всё сразу же станет ясно и я либо потеряю агента, либо голову. Тут надо действовать по-другому,  — решительно молвил Палыч, подняв, наконец, глаза и неприязненно покосившись на семейку за соседним столом, которая поглощала еду с неимоверной скоростью, беззвучно хохоча. Хорошо, что этот виртуальный ресторан позволял полностью отключить звуки в пределах метра
от своего столика.
        — К тому же,  — продолжил Палыч,  — мне кажется очень заманчивой возможность вскрыть весь этот контрреволюционный гнойник в один присест и насовсем. Для этого даже делать ничего не надо — всего лишь ждать. Ждать до тех пор, пока они сами себя не раскроют и не натворят дел, которых хватит на десять расстрелов.
        — И с высокой вероятностью потерять Москву,  — буркнул я. Мой начальник был прав, поэтому сопротивление было бесполезно — я не чувствовал правоты и спорил исключительно из желания найти изъяны в его плане, дабы их устранить и не налепить ошибок.
        — Нет, Москву мы точно не потеряем. Да, я предвижу уличные бои…
        — …И жертвы среди населения.
        — А если эта сволочь уйдёт в подполье и станет вредить, думаешь, обойдётся без жертв?  — Палыч посмотрел на меня глазами старого усталого еврейского портного. Такой же взгляд был у Моисея — мудрый и полный бесконечного смирения.  — Давай ты оставишь мне тяжёлые решения, а сам займёшься полезными делами. Например, завербуешь Гречко и выяснишь у него, кто стоит за всей этой катавасией.
        Я скривился.
        — Прекрасно. А я-то думал, что отработал реабилитацию.
        Палыч моих слов будто и не заметил:
        — Дам тебе новые документы. Плохонькие, для агентов среднего класса, чтобы не возникло подозрений. Командировочное сделаем такое же. Справишься?
        Я пожал плечами и уже потом понял, что, собственно, и не против. Не после того, что я видел. Раньше, когда я был в рядах Конторы, всё было как-то проще: мир делился на чёрное и белое, на людей и клонов, а сейчас я начал различать полутона и оттенки. Серые «трудящиеся массы» распадались на отдельных людей и обретали лица. Мария, не желающая бросать пьющего мужа, раненые в поезде, ещё сотни и тысячи людей… Что будет с ними после мятежа? Меня захватило дурацкое чувство ответственности, за которое было даже немного стыдно перед циничным шефом, привыкшим видеть фигуры на доске, а не живых людей.
        — А куда деваться?
        — Тогда удачи,  — Палыч допил кофе, со звоном поставил чашечку на блюдце.
        — Спасибо,  — я поднялся из-за стола.  — Надеюсь, вербовка Гречко не будет напрасной.
        — Не переживай,  — успокоил меня начальник.  — У меня есть пара козырных тузов в рукаве. Ты только информацию дай.
        — Как там Манька, кстати?
        — Безобразничает,  — скривился шеф.  — И скучает, места не находит.
        Я вздохнул.
        — Ещё кое-что,  — Палыч вновь одарил меня уставшим взглядом.  — Напоминаю, что в Конторе идут очень жестокие кабинетные войны. Все подозревают всех. Ещё раз меня вызовешь — глаз на жопу натяну.
        Через несколько часов отглаженный и начищенный, но слегка потёртый младший лейтенант показывал свой аусвайс мордоворотам в чёрных брюках, кремовых рубашках и белых фуражках.
        Военный космопорт Внуково-К встретил высоченным, до небес, забором, запахом горелого ракетного топлива, краски и прелой листвы. Широкая бетонная дорога обрывалась у огромных ворот, которые напоминали такие же на заводе имени Лебедева. Прожектора, собаки, охрана, небольшой «шлюз», в котором досматривали грязные фуры — если бы не логотип Флота (белый первый спутник на фоне красной звезды) да форма офицеров, очень похожая на военно-морскую, то было бы очень легко ошибиться.
        — Что за поручение?  — спросил красномордый проверяющий с огромными щеками, ниспадавшими на мичманские погоны.
        — Важное,  — ответил я, допустив в голосе ровно столько сарказма, чтобы это не было обидным, но в то же время заставило от меня отстать и выключить синдром вахтёра.
        — Все важные!  — заключил красномордый.  — Что-то вы первый пехотинец, который с поручением на «Гагарин» летит,  — я чувствовал, что неприятен этому огромному жлобу. Клонов никто не любил, их даже за людей не считали, поэтому и портили жизнь как могли.
        — Товарищ мичман, вы склоняете меня к разглашению государственной тайны?  — спросил я намного громче, чем следовало, и с удовлетворением увидел, что краснота спала с лица моего оппонента, уступив место аристократической бледности: слишком уж много упёрлось в нас заинтересованных взглядов.
        — Ну что вы, нет конечно,  — мичман косился в разные стороны, поворачивал голову, но все делали вид, будто ничего не услышали.  — Виноват, товарищ лейтенант,  — лебезит, сволочь, боится, что донос напишу.  — Служба такая. Проходите!
        Дверь КПП открылась, выпуская меня наружу — в холодное и пасмурное осеннее утро. Вдалеке, где колоссальное бетонное поле, усеянное армейскими грузовиками и оранжевыми тягачами, уходило за горизонт, взмывали в небо, словно гусиные клинья, запущенные могучими Гауссовыми катапультами, десятки маленьких космических трудяг — ПАЗ-ов. Я уже сталкивался с ними и, увидев впервые, подумал, что надо мной издеваются. Корпус и кабина выглядели точь-в точь, как у старого дряхлого «пазика», тысячи которых в моё время колесили по дорогам шестой части суши.
        Круглые фары, двери, от которых постоянно дуло, сиденья, обтянутые вечно ободранным дерматином, а на лобовом стекле — неизменная бахрома сверху и картонка с написанным от руки маршрутом: «Внуково-К — БАРК Гагарин». Вместо колёс — маневровые дюзы. И всё это установлено на платформу из грубо сваренной стальной рамы, четырёх твердотопливных ускорителей и нескольких простейших рулей. На крыше блестела чёрная стальная шайба, скрывавшая парашют.
        Поначалу я искренне не понимал, как ЭТО могло летать в космос и перевозить пассажиров, но потом оказалось, что и аэродинамика этого агрегата была несколько подправлена, и корпус делался не из фанеры и жести, а из стали и огнеупорной керамики, и стёкла были в четыре слоя. А за дверью — той самой дверью, за которой начинались высокие ступеньки, погубившие не одно поколение бабушек,  — располагался небольшой, но всё-таки полноценный шлюз. Смешно, но эти странные летательные аппараты изначально планировались, как временное решение: просто не было своей программы, вроде «шаттла», не было производственных мощностей, не было специалистов, способных в короткий срок наладить производство принципиально новой машины, а грузы и пассажиров на орбиту доставлять было жизненно необходимо. Вот и выкрутились, доработав напильником древнюю технику и адаптировав её под современные нужды. Кто же знал, что модель получится настолько надёжной и удачной, что её будут ставить в один ряд с Т-34 и автоматом Калашникова?
        Взвешивание перед полётом, очередная проверка багажа, краткий инструктаж и, наконец, посадка — всё в стальном ангаре, где гулял ветер, завывавший в балках под потолком. Суеты тут было не меньше, чем на давешнем Парижском аэродроме, и люди точно так же работали на износ, в режиме постоянного аврала, и тем самым создавали себе ещё больше трудностей, которые героически преодолевали.
        Но сейчас я наблюдал за всем отстранённо: успел продрогнуть на ледяном ноябрьском ветру и больше всего на свете желал попасть хоть куда-нибудь, где не дует и можно согреться. Офицерская шинель была мне великовата и почти не удерживала тепло: казалось, внутри неё гуляют сквозняки не хуже, чем снаружи. Со мной летели какие-то офицеры, но это были флотские — и держались они особняком. Как же, как же, не пристало космическим богам даже стоять рядом с пропылённой пехотой, а то, не дай бог, ещё заразятся чем. Пазик подали к платформе через полчаса, когда я уже устал притопывать ногами, разминать руки и подпрыгивать на месте, дабы хоть как-то разогнать кровь. К дверям протолкалась толстая тётка с короткими фиолетовыми волосами, которые очень гармонировали с фиолетовым же пуховиком.
        — Так!  — визгливо объявила она.  — Готовим проездные документы! И если увижу, что кто-то на дюзы ссыт, в автобус не пущу! Гагарины хреновы, это уже лет сто как не смешно!
        Я не знал, о чём она говорила, но, судя по ехидным ухмылкам космонавтов, те очень хорошо понимали, в чём дело. Двери открылись, я поднялся внутрь и, забравшись в конец салона, плюхнулся в жёсткое кресло. Ремни, регулирование подголовника, попытка поставить ноги хоть сколько-нибудь комфортно — пространство между сиденьями оказалось узким и мои колени не помещались. Впрочем, я не знал ни одного человека старше десяти лет, которому было бы удобно сидеть в Пазике.
        Офицеры рассаживались и пристёгивались, тихонько кряхтя и потирая ладони,  — им тоже было холодно. Пилот в странном шлемофоне занял место за штурвалом, на рукояти которого я с удивлением разглядел пластмассовую розу в шарике оргстекла. Флотские оживились:
        — Командир, а стоя возьмёшь? Мы без билета, зайцами.
        — Передайте за проезд!
        — У магазина остановите!
        Но смех быстро прервала давешняя тётка-контролёр. Она ворвалась в автобус, потрясая сморщенным кулачком.
        — Кто?! Кто это сделал?! Предупреждала же!
        Офицеры жизнерадостно заржали, и тётка, покраснев от бессильной злости, ретировалась. Оранжевый тягач с мигалками оттащил нас к «гильзе»  — здоровенной цилиндрической штуке, в которую устанавливался челнок перед тем, как в длинной-предлинной трубе его разгоняли до неимоверной скорости и запуливали на достаточную для включения двигателей высоту.
        Гильза захлопнулась, включилось освещение в салоне. Мир накренился, и вскоре я обнаружил, что лежу на спине, глядя вверх, в лобовое стекло, где далеко-далеко виднелось малюсенькое серое пятнышко неба.
        — Готовьсь… До старта три…  — пробубнил пилот больше для себя. Я внутренне сжался в предвкушении перегрузок, тело заранее заныло.  — Два. Один. Пуск!
        В глазах потемнело: должно быть потому, что они, судя по ощущениям, переместились куда-то в район затылка. Точно так же, как и остальные внутренние органы — казалось, их размазало с обратной стороны спины. Однако буквально через несколько секунд — надо сказать, очень долгих и болезненных — стало гораздо легче. Небо, очень быстро из серого пятнышка превратившееся в огромное, бездонное и пронзительно-синее полотнище, постепенно чернело, на нём проявлялись первые звёзды.
        Я никогда раньше не видел космоса и сейчас чувствовал ни с чем несравнимый трепет от столкновения с настоящей бесконечностью — пустой, холодной и враждебной. Это небо не имело ничего общего с тем, что я наблюдал у себя над головой в течении всей жизни. Даже когда оно было закрыто тучами, даже во время сильного ветра, дождя и бурана я не чувствовал себя настолько маленькими и слабым.
        Сейчас небо не пыталось меня убить, но оно было совершенно равнодушно и чуждо самой человеческой природе.
        Рёв ускорителей стих, превратившись в негромкий говорок, а затем и вовсе в едва слышный шёпот. Немигающие звёзды проявлялись всё сильней и выглядели, как серебряные гвозди, вбитые в чёрное полотно. Присмотревшись, я понял, что некоторые из них ближе, чем казалось изначально, да и силуэты были знакомы.
        Флотилия, висевшая на геостационарной орбите над Москвой, состояла из пары десятков кораблей, крупнейшим из которых был большой ракетный авианесущий крейсер «Юрий Гагарин»  — флагман, краса и гордость страны советов. Вытянутый, сплющенный сверху и снизу, с длинной «палубой» и угловатыми надстройками в корме, с шипами антенн и куполами сенсоров, он был чем-то напоминал морские авианосцы — прекрасный, словно высеченная из мрамора скульптура, огромный и смертельно опасный. Во время Лунной кампании он разворотил всю обратную сторону спутника, где располагалась крупная база НАТО, но и сам получил серьёзные повреждения — некоторые фрагменты корпуса, были, словно корочкой на ране, покрыты строительными лесами.
        Немного дальше на орбите висели длинные полукруглые оборонительные мониторы, похожие на цепочку сцепленных друг с другом железнодорожных вагонов, ощетинившихся разнокалиберными дулами и жерлами.
        «Гагарин» увеличивался в размерах, и я с трепетом осознал, какой же он на самом деле огромный — стальной исполин нависал над нами, как небольшая планета, усеянная кратерами ракетных шахт и стартовых катапульт. Топливо в ускорителях закончилось, включились маневровые двигатели — маленькие и жужжащие, как электробритва. Поскольку часть тепла от них выводилась в салон, тут же стало жарко. По бокам от нас я рассмотрел несколько быстро движущихся синих огоньков — другие «автобусы».
        Странно, но полёт воспринимался, как часть какого-то фантастического фильма. Я многое повидал на экране и настоящий космос оказался не так удивителен, как ожидалось, но когда мы пролетали прямо под крейсером и нас накрыла его чёрная мрачная тень, меня всего затрясло от озарения: чёрт побери, товарищ майор, вы же в космосе. В жалкой тонкостенной скорлупе, сконструированной на основе древнего автобуса, летите выполнять задание, от успеха которого зависит исход вооружённого переворота и судьба целой страны. А если учесть, что страна теперь занимает не одну шестую, а две третьих суши… От подобной ответственности кому хочешь станет не по себе.
        Я посмотрел на немигающие звёзды и, отругав себя как следует, скомандовал успокоиться.
        Только концентрация, только логика, только холодная голова и чистые руки. Документы должны быть в порядке — по крайней мере, для образа шпиона, отправленного подпольем Конторы. В голову лезла целая куча всяческих «если», например: что если у маршала будет надёжный канал связи с мозговым центром восстания или с самим Разумом? Что если у него есть стопроцентная уверенность в том, что после восстания он точно получит своё и не пополнит ряды «обманутых вкладчиков»? Что если Разум — и есть Гречко?
        Я перебирал в голове все возможные «если», старался пропустить через себя каждую из этих ситуаций, продумать хотя бы примерный план действий, просчитать реакцию оппонентов. Пораскинув мозгами, я пришёл к выводу, что в одиночку не справлюсь, раздвоил сознание и в несколько операций создал собеседника, на котором начал тестировать заготовленные заранее фразы и сценарии развития событий.
        Чрезвычайно занятый этим, я не заметил, как мы вплотную приблизились к конечной точке путешествия.
        Закрылись гермоворота, автобус жёстко приземлился на стальную платформу. Зашипел впускаемый воздух, и офицеры, услышав это, принялись отстёгивать ремни, громко переговариваясь друг с другом и собираясь у выхода.
        — Молодой человек, вы на следующей выходите?  — спросил один из них, похлопав стоявшего впереди товарища по плечу с капитанскими погонами. Не знаю, в чём было дело, возможно, в освещении, но я только сейчас рассмотрел, что эти «космонавты» практически дети: никому из них явно не было больше двадцати двух.
        Шлюз был очень похож на пенал — такой же длинный, тёмный и тесный. Первые шаги по стальному полу крейсера дались непросто из-за гравитации: приходилось двигаться очень осторожно, чтобы не стукнуться головой о потолок. В воздухе пахло бензином и хлоркой, двигатели «автобуса» тихонько потрескивали, остывая. На выходе нас ждал молодой парень в белом халате, сидевший в «аквариуме» из толстого стекла.
        — О, Славка!  — радостно сказал один из флотских.  — Здоров!
        — И тебе не хворать!  — ухмыльнулся медик.  — Давайте к стене!
        Мои попутчики выстроились, я последовал их примеру, правда, не особенно понимая, что вообще происходит.
        — Рота, огонь,  — пробурчал лейтенант рядом со мной, и его товарищи пару раз тихонько гыгыкнули.
        Я испуганно дёрнулся — неожиданно с потолка на нас с шипением устремился белый холодный пар со специфическим запахом. Рефлекторно задержал дыхание и едва дотерпел до конца процедуры: очень не хотелось вдыхать дрянь, после которой на языке оставался отвратительный привкус.
        — Скажите, доктор, мой триппер вылечен?  — обратился к аквариумному Славке тот самый офицер, который не так давно спрашивал про выход на остановке.
        — Не-а,  — осклабился тот.  — Мужайтесь, скоро ваша пипирка отсохнет и отвалится.
        — Ой!  — притворно испугался юнец.  — И что же, шансов нет?
        — Никаких,  — медик Слава обрубил надежду на корню.  — Понос, судороги и смерть. Идите, не задерживайтесь.
        В коридорах и отсеках я чувствовал себя лишним. Корабль и экипаж работали чётко и слаженно, как хорошо отрегулированный механизм, а я был в этом механизме песчинкой, попавшей меж шестерней. Офицеры и матросы тащили службу как могли, а я только путался под ногами.
        Внутри Гагарин оказался очень похож на подводную лодку. В отсеках, отделённых друг от друга переборками и овальными люками с красными ручками-колёсами, с трудом могли разойтись два человека. Тесноту порождало рационализированное донельзя использование пространства: повсюду какие-то терминалы, экраны, трубы, лестницы, кабели, углы и ромбы. За первые полминуты путешествия я с десяток раз ударился о выступающие углы корабельного оборудования, неизменно улавливая презрительные взгляды космонавтов. Глупо, но они меня злили.
        К моменту, когда я добрался до места назначения, меня несколько раз успели сбить с ног и открыто обматерить сновавшие по коридорам космонавты, которые постоянно куда-то торопились.
        — Прокопенко!  — заорал в рацию усатый полный черноволосый мичман, когда я проходил мимо.  — Где баллоны? Мусор ты космический, я твою маму хорошо знал! В машинном сгною, сволочь! Меня Нестеров на портупею скоро пустит! Баллоны тащи, давление падает!
        Чем ближе к маршалу, тем сильнее становилось волнение, хоть я старался этого и не выдавать. Но, несмотря на это, когда, наконец, показался заветный указатель, ноги предательски ослабли, а в глазах потемнело — и прямо перед лицом замельтешили чёрные точки. Мне в спину что-то ткнулось и тут же раздалось виноватое: «Ой!»
        — Что с вами, товарищ младший лейтенант?  — передо мной вырос старшина — но не пехотный громила, а флотский, низкорослый и щуплый, специально выращенный для того, чтобы без проблем пролазить в люки и не ударяться головой о всякие железки.
        — Всё в порядке,  — сказал я, вставая едва ли не по стойке смирно. Однако это не помогло: в глазах всё ещё было темно, словно сознание вот-вот меня покинет. Только этого не хватало.
        — Сейчас-сейчас,  — сержант придержал меня и рявкнул куда-то в сторону: — Дежурный! Дежурный, собака злая! Почему кислорода так мало! Я как зашёл, так сразу почуял, что у вас дышать нечем!
        — Так установка накрылась, тащсержант!  — пронудел кто-то, пытаясь оправдаться.
        — А мне это знаешь по какому месту? Хоть иллюминатор открывай и проветривай! Видишь, человеку плохо? Пойдёмте, тащлейтенант, главное из этого отсека выбраться.
        И действительно: стоило очутиться снаружи, в коридоре, что вёл в «номера», как дышать стало куда легче. Сержант откозырял и убежал обратно, а я даже не успел его поблагодарить. Хотя… Стоп! Всё получилось слишком просто и быстро.
        Меня раскрыли.
        Я шагал по пустому коридору, заложив руки за спину, и обдумывал случившееся. Всё шло слишком гладко с самого начала, и это уже был признак того, что я под колпаком. Во-первых, Палыч специально выдал хреновенькие документы, которые не выдержали бы тщательной проверки. Проверяли их более, чем тщательно, я уверен — флотский снобизм частенько становился непреодолимой преградой на пути представителей других родов войск, решивших попасть на боевой корабль. А «Гагарин» не просто корабль — целый флагман. Во-вторых, все встречные меня материли, а именно этот сержант оказался вежлив и тактичен, даже бросил свои важные космические дела для того, чтобы помочь какому-то недоофицеру. Руки чесались от желания проверить карманы, но тут везде, скорее всего, были понатыканы камеры. И ловушка-то простенькая. Проследить путь, выкрутить воздух на минимум, дождаться, пока непривычный к этому человек начнёт терять сознание, и… И что? Жучок?
        Думаю, да.
        Поручение у меня для Гречко, и из этого можно сделать вывод, что контрразведка флота желает узнать, какие шашни маршал водит с пехотой.
        Или они уже знают это и собираются получить доказательства? Каждый шаг приближал меня к маршалу и оставлял всё меньше времени для размышлений.
        Поскольку «Гагарин» изначально проектировался, как флагман, то здесь предусматривалось несколько дополнительных жилых помещений — отдельные каюты-кабинеты на случай, если большие шишки захотят поработать или поговорить в одиночестве. Дежурные с нескрываемым презрением направили меня к одному из них — туда, где по коридорам не тянулись кабели и трубы, а матросы и старшины были не худые, дёрганые и постоянно бегающие между терминалами и манометрами, а откормленные, розовощёкие и держащие осанку. Они охраняли покой своих покровителей с усердием сторожевых собак, и когда я шёл по короткому коридору, провожали меня голодными взглядами. Того и гляди, зарычат и вцепятся в ляжку. У дверей маршальского кабинета стоял целый капитан третьего ранга.
        — Здравия желаю! Вы к товарищу маршалу советского союза?  — он смерил меня таким взглядом, будто только что в меня вляпался.
        — Так точно,  — я послушно выпучил глаза и встал по стойке смирно, хотя очень хотелось двинуть в морду этому холёному флотоводцу, присосавшемуся к начальственной заднице.
        — Ждите!  — приказал капитан тоном, не терпящим возражений.
        — Как долго?  — время было дорого, да и подчиняться этому космонавту, распухшему на штабных харчах, откровенно не было никакого желания. Тоже мне, космический волк. Выглядит, между прочим, как типичный враг народа. Напомаженный, лощёный, хлыщеватый, самоуверенный. Белоснежная парадка, хрустящие манжеты, узкое лицо, длинные мягкие пальцы, отвыкшие от работы, на груди — какие-то юбилейные железки «за длинный язык» и «за взятие тёплого места».  — У меня срочное поручение!
        Лицо капитана вытянулось и начало потихоньку багроветь. Ещё бы — небожителю перечит какая-то пехотная пыль.
        — Не могу сказать. Как только, так сразу. Можете передать мне, я доведу до товарища маршала.
        — Никак нет. Поручение секретное. Я сам ему всё доведу. Прошу доложить товарищу маршалу как можно скорее.
        — Товарищ. Маршал. Занят,  — отчеканил капитан третьего ранга.  — Я доложу, как только представится возможность.
        — Разумеется. Но от промедления зависит,  — я перешёл на заговорщицкий шёпот, покосившись на остальных сторожей, которые упорно делали вид, что ничего не подслушивают,  — провал или успех одной важной операции. И если не довести мою информацию сейчас же, момент может быть упущен.
        Я сделал неопределённый жест головой, указав глазами куда-то наверх.
        — Сейчас,  — выдавил капитан. «Хорошая собачка»,  — похвалил я его мысленно. Он немного закатил глаза: похоже, связывался с Гречко.
        — Проходите!  — кап-три уже вернул себе прежний напыщенный вид. Я кивнул, сказал «Спасибо» и поборол яростное желание дать ему рубль чаевых.
        — Здравия желаю, товарищ маршал советского союза!  — на пороге я лихо откозырял, прищёлкнув каблуками от усердия. В тесной каюте с низким потолком, за маленьким столом, больше похожим на школьную парту, сидел квадратный человек с будённовскими усами и самыми большими звёздами, которые я когда-либо видел.
        Он поднял на меня маленькие глаза, прятавшиеся глубоко-глубоко в черепе и обрамлённые коричневой кожей, на которой раскинулась выдающаяся сеть морщин.
        Они выглядели так, словно были вырезаны в старом дереве, окаменевшем за столетия. На столе маршала стоял терминал, рядом — гранёный стакан с карандашами, ручками, циркулем. На краю — логарифмическая линейка, вытертая от постоянного использования. Возле стены — простая койка, которую можно было поднять и закрепить у стены, как у матросов. И всё. Голый металл. Не знаю, чего я ждал. Наверное, роскоши. Шкафа из красного дерева. Бара с богатейшей коллекцией дорогущих бутылок. Персидского ковра на полу. Коллекции Айвазовского на стенах.
        Но только не голого металла, солдатской кровати с солдатским же бельём (я узнал то самое одеяло с тремя полосами), терминала и пластмассового стула.
        — В чём дело?  — спросил меня Гречко поразительно тихим и мягким голосом. Тут маршал снова меня удивил — я готов был услышать командный рёв.
        — Товарищ маршал советского союза!  — лучшим решением в данной ситуации будет просто сыграть роль посыльного от начала и до конца.  — Вам пакет! Лично в руки!  — я достал из-за пазухи опечатанный бумажный конверт.  — Дело исключительной важности!
        Положив конверт на стол, я посмотрел Гречко в глаза — долго и пристально, куда дольше, чем требовалось.
        — Хорошо. Можете идти!
        — Товарищ маршал советского союза, разрешите обратиться!
        — Не орите, лейтенант,  — устало сказал Гречко.  — Вы не на плацу. Что у вас?
        — Когда можно будет узнать ваш вердикт по этому письму?  — спросил я.
        — А как срочно надо?  — вопросительно взглянул на меня главный космонавт советского союза.
        — Хотелось бы как можно скорее, товарищ маршал,  — я искренне старался не перегибать палку с наглостью, но, похоже, получалось не особенно хорошо.
        — Займусь…  — Гречко посмотрел на часы.  — Буквально через два часа. Раньше никак. Вас это устраивает?
        — Так точно, товарищ маршал!  — я вытянулся во фрунт, но горланить не стал.
        — Посидите пока в кают-компании. Капитан на входе проводит.
        — Благодарю, товарищ маршал!
        Я выходил из начальственного кабинета с виду совершенно спокойный, но, несмотря на это, в голове у меня шумело. Что-то тут явно не так: интуиция об этом просто кричала. Пока недовольный капитан вёл меня в кают-компанию, я успел как следует оценить предчувствие со всех сторон и понять, что именно мне не понравилось. А ведь стоило подумать об этом раньше, анализируя информацию о личности главного космонавта Советского Союза! Ведь что было известно о Гречко? Да почти ничего — и то, в основном, пропаганда.
        Больше всего смущал аскетизм маршальской каюты. Человек, который практически жил на корабле и лично командовал флагманом во время боёв, жил в сраной стальной коробке с голыми стенами и матросской койкой, застеленной колючим одеялом. Я не видел мотива и подозревал самое плохое.
        Ведь у тех, кто оказался замешан в заговоре, цели были самые, что ни есть ясные и низменные. У «Лебедей»  — государственные контракты и сопутствующие этому деньги и влияние. У депутатов — они же, плюс кое-какие дефицитные блага. У Захарова — сын и место в генштабе, подальше от боёв. А у Гречко таких шкурных интересов не прослеживалось, следовательно, либо генерал мне наглейшим образом соврал, либо всё было очень плохо — и маршал присоединился к заговору по каким-то идейным соображениям. Или вообще его возглавлял.
        Что мне предстояло с этим делать, ещё нужно было решить.
        В кают-компании я нашёл удивительный островок уюта посреди серой стали и острых углов. Столики под белыми скатертями, на стенах — настоящие обои и репродукции картин: в основном, сельские пейзажи, изображавшие колхозников за работой, в вазах — искусственные цветы. Впечатление портили только два транспаранта — огромные полотнища, на которых было написано: «Наше дело правое! Враг будет разбит!» и «Развивайте свиноводство!». Последнему лозунгу я улыбнулся, как старому знакомому. Тут можно было поесть, и я хотел этим воспользоваться, но стеклянные витрины пустовали, а лопоухий матрос, стоявший на раздаче, сказал, что пока не время: офицеры уже позавтракали, а обед пока не готов.
        Стоило мне разместиться за одним из столиков с отвоёванным у матроса гранёным стаканом безбожно разведённого чая, как в кают-компанию вошли два мичмана — полный низкий и высокий тощий. Вдвоём они напоминали ставшую легендарной Булычёвскую парочку — Крыса и Весельчака У. Они о чём-то тихо говорили, скользнули по мне взглядом и направились к матросу за стойкой, вернувшись со стаканами чая и блюдцами, на которых лежали сосиски в тесте: у худого — две, а у толстого — одна. Подобное распределение показалось мне забавным.
        Они сели за соседний столик, я сделал вид, что их не замечаю.
        — Простите, товарищ младший лейтенант!
        Я поднял глаза. Ко мне с добродушной улыбкой повернулся толстяк.
        — Что ж вы пустой чай пьёте? Вас давно кормили?
        — Ещё вечером,  — я вспомнил отвратительную гороховую кашу из космодромной столовой, отчего проснулась изжога.
        Мичманы переглянулись.
        — Непорядок,  — сказал тощий и, сходив к матросу, вернулся с ещё одним блюдцем. Там лежало три сосиски. Свежие, румяные, вкусно пахнущие. При виде них слюна начинала выделяться сама собой.
        — Угощайтесь!  — на стол передо мной опустилось блюдце.  — И простите за отсутствие гостеприимства!  — мичман растянул бледные рыбьи губы, а я смотрел на бородавку у него под носом, не в силах отвести взгляд.
        — Ой!  — я изобразил смущение. На самом деле мне уже давно стало понятно, к чему всё идёт.  — Спасибо огромное, товарищи!
        — Да не за что!  — тощий подмигнул.  — Если что, мы с Владиславом Сергеевичем работаем с механизмами, подлежащими протирке спиртом…
        — Во внеслужебное с удовольствием бы, но пока не могу,  — вежливо отказал я.  — Простите, я бы и вас угостил, да нечем.
        — Да что за разговор?  — расплылся в улыбке толстый. Он был чем-то похож на Палыча: такой же добродушный вид и такой же цепкий холодный взгляд.  — Присаживайтесь к нам. Может быть, мы того лоботряса ещё на что-нибудь раскрутим!
        Сначала я хотел сыграть болвана и отказать по какой-нибудь болванской причине, но затем мне в голову пришла интересная идея. Если учесть, что флотская контрразведка копала под маршала, а маршала мне предстояло если не завербовать, то как минимум устранить, новые знакомства мне точно не помешали бы. Можно было бы слить им какую-нибудь информацию, например. Или наоборот вызнать что-нибудь.
        Так или иначе — игра началась.
        Поначалу разговор не клеился. Новые знакомые пытались меня прощупывать, создавали много шума, громко и не по делу говорили, перескакивали с темы на тему так, чтобы я полностью потерял связь, смеялись, стучали по столу, хлопали меня по плечу и вообще всячески старались перегрузить моё сознание. Время от времени они вставляли в разговор по-настоящему важные вопросы: «От кого ты? Зачем тебя прислали? Что за задание-то у тебя?». Однако этот метод контрразведчикам не помог: я предусмотрительно оставил в фоновом режиме своего искусственного собеседника, поэтому основное сознание, уведённое вглубь, ни капельки не пострадало.
        Было даже в чём-то забавно наблюдать за этими потугами. Непросто раскрутить откровенного идиота, который сейчас был снаружи и отвечал на вопросы либо односложно, либо просто мычал, разве что слюнку из уголка рта не пускал.
        — Так что?  — спросил толстый, уже успевший покрыться испариной.  — Может, всё-таки по спиртику?
        Я чуть не засмеялся.
        — Простите, товарищи,  — я пожал плечами.  — Но мне ничего неизвестно. Я же как обычный курьер.
        — Какобычный курьер!  — неестественно хохотнул толстый.
        — Ну ладно, обычный так обычный,  — махнул рукой тощий.  — Как вам на «Гагарине», а? Нравится?
        — Хорошо,  — ответил я.  — Только воздуха не везде хватает, я чуть сознание не потерял. Хорошо хоть какой-то старшина вытащил, а я, дурак, даже фамилию его не спросил. Теперь даже отблагодарить не смогу.
        — А в каком отсеке это было?  — поинтересовался тощий.
        — Да чёрт его знает. У меня в глазах потемнело, пока в себя пришёл, автоматически почти до каюты маршала дошёл.
        — А-а, понятно,  — неопределённо пробубнил мичман и едва заметно толкнул под столом напарника.
        — А маршал как?  — оживился толстяк.  — Мужик он у нас — во!
        — Да, он мужик отличный!  — я улыбнулся и показал большой палец.  — И главное простой такой. Тихий. Не орёт…
        — Простой — это да. Он у нас такой. Замечательный командир.
        — Ага,  — согласился я.  — Я как-то был у одного генерала в блиндаже. А там — картины французские, шкаф времён какого-то из Людовиков, бутылки вина все плесенью покрытые, картины из Версаля. А у него всё просто так… Он, что же, так и живёт?
        — Да!  — гордо кивнул головой толстяк.  — Он у нас настоящий спартанец.
        Обычный разговор, казалось бы, ничем не примечательный. Но мой мозг работал на полную мощность. Скорее всего, тот матрос подсунул мне жучок, и теперь контрразведка, не получив необходимой информации, намеревается меня расколоть. А если это проверка, инициированная Гречко? Вопросы, которые мне задавали, вполне подходили под эту версию: маршал хотел обезопасить себя и понять, кто к нему попал, от кого и с какой целью. Но зачем жучок? А просто пригодится. «Думайте, товарищ майор, думайте».
        Фальшивые мичманы не отставали.
        — Как вообще дела на фронте-то?
        — Ну това-арищи…  — протянул я.  — Это же секретная информация. У меня же голову за это снимут.
        — Да мы без конкретики,  — примирительно поднял ладони тонкий.  — Просто в общем. Это типа вопроса: «Как дела?»
        — Да вообще неплохо. Но не так давно тяжко было,  — рассказал я.  — Прислали каких-то новых солдат, а они провалили всё, и англичане прорвались. Пришлось в бой резервы вводить.
        — Ого,  — притворно удивился толстяк.  — А Париж как? Ты ж, наверное, и Эйфелеву башню видел!
        — Да там той Эйфелевой башни осталось…  — отмахнулся я.  — Стоит какая-то хрень радиоактивная посреди города. Разобрали б уже, а то только вид портит.
        — А француженки-то? Француженки как, нормально?  — сально подмигнул полный контрразведчик.
        — Не знаю, не пробовал,  — я помотал головой, брезгливо сморщившись.  — Да и страшные они как смертный грех. А как дела флотские?  — решился я тоже выведать хоть что-нибудь.
        — Да неплохо,  — ответил худой. Я всё ещё пялился на бородавку, чем его ужасно раздражал.  — Чинимся.
        — Ой!  — тощий посмотрел на запястье, где красовались хорошие часики «полёт».  — Простите, товарищ лейтенант, что-то мы заболтались и вас заболтали!
        Толстый также взглянул на часы:
        — Ого! Да, что-то мы… Простите, надо бежать, скоро наша вахта.
        — Удачи, товарищи!  — я пожал им руки, а толстяк погрозил мне пальцем:
        — Никогда не желайте на флоте удачи, товарищ лейтенант, примета плохая.
        — Спасибо,  — улыбнулся я.  — Запомню.
        Контрразведчики ушли, оставив меня за недопитым чаем, надкушенной сосиской в тесте и размышлениями: трудными и тяжёлыми. Нужно было выстроить все известные мне факты в стройную систему.
        Итак, маршал. Примем за аксиому, что он — участник восстания, и поставим себя на его место. Мне докладывают, что в преддверии Большого Концерта ко мне на корабль с поручением летит некий младший лейтенант, который разве что в темноте не светится, настолько заметен. Первая мысль — провокация. Вторая — случилось что-то действительно страшное, раз Захаров пошёл на прямое взаимодействие, причём настолько срочное и глупо реализованное. Разумеется, связываться с кем попало не стоит, поэтому человека надо проверить при помощи лояльных мне контрразведчиков.
        Логично? Вроде бы да.
        А если попробовать обратное? Я, маршал космического флота, участвую в заговоре с целью свержения советского строя. Ко мне летит лейтенант от товарища по тайному революционному кружку — мера явно вынужденная. Но разведка не лояльна, и поэтому можно положиться лишь на себя плюс на некоторых знакомых людей. Контрразведка, разумеется, попытается прощупать этого человека, но можно понадеяться, что Захаров не полный идиот и пошлёт кого-нибудь надёжного. А значит, надо выйти с ним на связь с целью прощупать и понять, что этот лейтенант действительно посланник Захарова, а не подставное лицо. Логично? Тоже логично, причём, логичнее первого варианта, учитывая, что контрразведка везде и всюду находится в оппозиции ко всем остальным службам и спеться одним с другими практически нереально.
        Ещё варианты?
        Из интересных: центр неведомой организации находится тут, на борту Гагарина, а маршал — его мозг. Это могло бы объяснить, зачем такой человек, как Гречко, вообще ввязался в эту авантюру. Я мог бы предположить, что он захотел переступить последнюю ступеньку, отделявшую его от полной власти над Союзом, но диктатор-нестяжатель — это что-то явно для меня новое. Но если не власть и не деньги, то что? Шантаж? Но чем шантажировать целого маршала космического флота, в чьём распоряжении силища, которая может превратить Луну в кольцо пыли, вроде того, что на Сатурне.
        Жизнь родных и близких? Компромат?
        Я лихорадочно размышлял и прервался только, когда обнаружил свои ладони шарящими по столешнице в поисках чего-нибудь съедобного. Сосиска была съедена, чай допит, а мне всё ещё ужасно хотелось есть. Подготовиться к грядущему всё равно было невозможно, поэтому я пока решил продолжать играть клона-дурака, но повнимательней смотреть по сторонам и держать уши нараспашку. Мало ли что удастся уловить, тут любая мелочь может о многом рассказать.
        Перед глазами повисло уведомление о новом письме: мне выделили спальное место, да не где-нибудь, а в том самом кабинетном «аппендиксе», где сидел Гречко. Под уведомлением стояла подпись помощника командира корабля. Вывод? Да по сути, никакого. Либо маршал меня захотел запихнуть в эту золотую клетку, либо контрразведка. Подобная неопределённость начинала очень сильно раздражать. Палыч, конечно, молодец — отправил в самое пекло, не выдав никакой информации, кроме той, которая была мне известна и которую, в общем-то, я и добыл безо всякой помощи со стороны конторы. Находиться на острие карающего гэбэшного меча было, безусловно, очень почётно, но чертовски неудобно и небезопасно.
        Поднявшись, я обнаружил, что немного дёргаюсь от волнения: вызов, с чьей бы стороны он ни поступил, был знаком того, что я на верном пути. Либо на пути в капкан, но об этом лучше не думать.
        Маршальский холуй, увидевший, как я вхожу в «номер» по соседству с начальским, выпучил глаза, но быстро вернул контроль над собой.
        Гостевое помещение выглядело точь-в-точь, как келья Гречко. Не придумав ничего лучше, я уселся на стул за терминалом и принялся ждать, просматривая корабельную Сеть — стенгазеты, информационные листки и прочую пропаганду, свёрстанную в лучших традициях советского дизайна: много красного цвета, гербов, лозунгов и производных от слова «трудящиеся». Интересно, а как выглядит Сеть в странах, ещё не захваченных Союзом? Интернет-то сам по себе должен был уцелеть, хотя бы для нужд связи.
        Не прошло и получаса, как дверь без стука открылась. Я замер, внутренне собравшись, как взведённая пружина, казалось, даже сердце перестало биться.
        В мою комнату вошли два уже знакомых мне «мичмана», только в этот раз при погонах капитанов второго ранга. Я поднялся и откозырял.
        — Вольно,  — сказал тощий.  — Товарищ младший лейтенант! Или кто вы там по званию? На вас прослушка, но пока вы в этом кабинете, нас никто не услышит — всё заизолировано. Сейчас пройдём к товарищу Гречко, и там нужно будет разыграть сцену для тех, кто следит за нами. Маршал сообщит вам кое-какую информацию… Вернее, дезинформацию. Её цель — раскрыть «крота» на корабле. С вами поговорят позднее, когда прослушка будет обезврежена. Всё ясно?
        Вопросов не было, поэтому я кивнул.
        — Тогда пойдёмте.
        Мы вышли в коридор, из которого куда-то пропали холуи, и свернули в кабинет маршала.
        — Товарищ лейтенант!  — сказал мне Гречко и следом начал нести какую-то совершенную на первый взгляд околесицу.  — Протон в стрельце. Также можете передать, что очень скоро протон будет переведён в иное положение, поэтому на бете будет небезопасно. Сейчас же вылетайте обратно, время чрезвычайно дорого. Можете быть свободны.
        Я лихо взял под козырёк.
        — Есть!  — и, развернувшись, вышел из кабинета. Контрразведчики снова проводили меня до номера и оставили в одиночестве, так и не сказав ни слова. Что это вообще было, я решительно не понимал. Может, это не была дезинформация? Может, всё-таки те два «мичмана» не были заодно с Гречко? Очень хотелось стукнуть по столу от ощущения собственной беспомощности. Через пятнадцать минут бесцельного сидения на месте мне пришло уведомление о выписке на моё имя билетов до Варшавского космодрома. Отправление — через час. «Идти или нет? Идти или нет?»
        Дверь во второй раз открылась, на пороге снова стояли «мичманы». Толстый держал в руках свёрнутую флотскую форму, которую положил на кровать, и, прислонив указательный палец к губам, жестом приказал мне переодеться.
        Когда я закончил, в каюту просочился щуплый лопоухий матрос, схватил в охапку мою одежду, выскочил наружу и скрылся.
        — А вот теперь — пойдёмте с нами,  — сказал тонкий и улыбнулся так гнусно, что я понял: всё потеряно. Даже без учёта того, что он держал направленный на меня пистолет.  — Вы арестованы.
        В этот момент мне очень захотелось просипеть: «Шо, опять?»,  — как волку из мультика, но время для шуток было явно неподходящее.
        — Присаживайтесь,  — тонкий указал стволом на койку, а сам занял место за терминалом, оставив своего коллегу стоять. Удивительно, как меняется лицо человека, когда ему не надо притворяться: пухлая краснощёкая физиономия словно окаменела, казалось, если бы я сейчас дал ему в нос, то скорей сломал бы пальцы. Я повиновался, и буквально через пару минут к нам присоединился Гречко. Тощий встал, уступая место маршалу.
        — Кто вы такой?  — спросил флотоводец, усаживаясь.
        — Майор КГБ,  — спокойно ответил я, пожав плечами. Контрразведчики переглянулись с таким видом, будто один проиграл другому три рубля.
        — Отличный ответ,  — усмехнулся маршал.  — Вроде как ответили, но и не сказали толком ничего. Кто вас отправил?
        Я выразительно посмотрел на двух контрразведчиков. Маршал истолковал этот взгляд правильно:
        — Можете говорить открыто.
        — Генерал Захаров.
        — Как удобно,  — Гречко встал и прошёлся по кабинету. Я провожал его взглядом: немного сутулая фигура, руки, заложенные за спину, внешняя расслабленность, направленная на то, чтобы нагнетать напряжение. Для сходства с одним очень известным государственным деятелем ему не хватало лишь трубки.  — Да, очень удобно.
        — Что именно, товарищ маршал?
        — А вы не понимаете?
        «Очень старая фишка, товарищ Гречко. Очень и очень старая. Даже в моё время она не работала».
        — Похоже, что нет.
        Контрразведчики заулыбались.
        — Генерал Захаров сегодня погиб.
        К собственному стыду я не смог сдержать вскрик:
        — Что?!
        Улыбка «мичманов» стала шире.
        — Очень натурально, товарищ майор,  — кивнул Гречко.  — Даже слишком натурально. Я жду доказательств того, что вы — именно тот, за кого себя выдаёте. В противном случае…  — он указал на контрразведчиков.
        — И как же мне доказать вам, что я — это я? Удостоверение показать?  — саркастически осведомился я.
        — Нет, удостоверения не надо. Кто мог бы за вас поручиться, кроме генерала Захарова?
        С виду я был полностью расслаблен, но, мозг мой работал с бешеной скоростью и продолжал разгоняться. Это было потрясающее ощущение на грани эйфории.
        — Вы серьёзно?  — я приподнял брови.  — Серьёзно думаете, что мне известны люди, чьё поручительство вас устроит?
        — А кто известен, в таком случае?
        — Никто, товарищ маршал,  — быстро и уверенно ответил я.
        — От кого же вы получали указания? И, кстати, как-то очень странно, что сотрудник КГБ прилетел к маршалу космического флота с поручением от генерала Захарова.
        — Я не могу вам этого сказать.
        — Вы понимаете, что сейчас вы будете убиты? Шаттл, на котором вы должны будете улететь, взорвётся в плотных слоях атмосферы, даже останки никто не станет искать.
        Я понимал. Прекрасно понимал. Но точно так же я понимал, что, если дать слабину и отступить от выбранной роли, то мне совершенно точно конец. Если со мной разговаривают — значит, ещё не всё потеряно.
        — Да, товарищ маршал,  — кивнул я.
        — Хорошо, что понимаете,  — усмехнулся в усы Гречко.  — А ещё, надеюсь, вы осознаёте, что эти два товарища вместо того, чтобы гробить ценный приз в виде агента КГБ, предпочтут вытрясти из вас всё, что известно, не гнушаясь никакими методами.
        — Тут не могу согласиться, товарищ маршал,  — я подался немного вперёд, заставив напрячься контрразведчиков.  — Протокол «плен» сожжёт мои мозги раньше, чем вы успеете применить ко мне хоть какой-нибудь допрос.
        Гречко засмеялся:
        — А он хорош!  — обратился маршал к «мичманам».  — Очень хорош, даже жаль, что не на нашей стороне.  — Простите, товарищ майор,  — он повернулся ко мне и развёл руками.  — Мы не имеем права рисковать.
        Контрразведчики сделали шаг вперёд.
        — То, что вы не хотите говорить, решение, безусловно, достойное. Но глупое.
        Контрразведчики направили на меня пистолеты.
        Внутри у меня всё сжалось. Я быстро осмотрел комнату в поисках предметов, которые можно было бы использовать, но не нашёл ни черта. Отчаянная атака тоже не принесла бы результатов: возможно, я и смог бы вывести из строя одного контрразведчика, но второй определённо бы меня изрешетил. Взять маршала в заложники я бы не успел. Убить его? А вот это хорошая идея. Пусть заговорщики помучаются — без такой, во всех смыслах высочайшей поддержки, им будет очень и очень туго.
        — Ну и стреляйте, болваны,  — процедил я сквозь зубы, подбираясь на койке для финального рывка и уже почти ощущая пули, рвущие моё тело на куски.  — Обидно, мать вашу. Не от чужих подохну, а от своих не за руб двадцать. А вас потом самих сольют, как дурачков.
        — Сольют…  — усмехнулся Гречко.  — Не городите ерунды, майор.
        Маршал стоял чуть ближе, чем контрразведчики. В долю секунды я просчитал движения для того, чтобы они получились математически точными. Да, мне удалось бы нанести Гречко повреждения, несовместимые с жизнью, но нужно было прыгать, не теряя ни мгновения, а я словно застыл в глыбе льда. Сидел, как дурак, загипнотизированный чёрными точками пистолетных стволов. Поэтому неудивительно, что контрразведчики меня опередили: словно в замедленной съёмке я увидел, как сокращались мускулы на фалангах указательных пальцев, нажимавших на спусковой крючок.
        Щёлк.
        Щёлк.
        Затворные рамы пистолетов отъехали назад, давая понять, что те изначально не были заряжены.
        Я шумно выдохнул — и выдох этот был длинным, практически бесконечным. Гречко хохотнул, контрразведчики тоже.
        — Можете теперь рассказывать своим внукам тот самый анекдот, как реальную историю,  — сказал маршал.
        — Какой анекдот?
        — Который: «Расстреляли меня, внучек».
        Толстый контрразведчик громко неуместно хохотнул и, поняв оплошность, замолк.
        — Что случилось с Захаровым?  — серьёзно спросил Гречко.
        Я покачал головой. Сердце бешено колотилось, голова кружилась от плохого адреналина: не того, который добавляет ярости в бою, а дурного, трусливого, заставлявшего колени подгибаться, а разум — мутиться.
        — Не знаю. Правда не знаю. Для меня самого это стало неожиданностью,  — это была первая фраза на борту Гагарина, произнесённая совершенно искренне.  — Но у меня есть теория на этот счёт.
        — У меня тоже. Ах, сукин сын!  — выругался Гречко.  — Ни слова больше! Вы думаете, что он обрубает хвосты?
        — Да, боюсь, что так. Меня отправили именно для того, чтобы предупредить вас об этом. Возможна…
        Вспышка и звон в ушах. Дверь каюты влетела внутрь, смяв стол с терминалом и похоронив под собой маршала. Волна раскалённого воздуха опрокинула меня на пол, а десятки металлических осколков впились в тело. Я видел, как скрытый в чёрном дыму и ярко-рыжем пламени пожара в развороченную дверь каюты входил давешний старшина, поставивший на меня прослушку. В руках он держал короткое и массивное абордажное ружьё, больше похожее на хромированную древнюю пушку с пластиковым прикладом. Старшина занёс своё чудовищное орудие и выстрелил в тощего контрразведчика, лежавшего в дальнем углу комнаты голышом: всю одежду с него сорвало первым взрывом. Контуженый и осоловевший, я валялся без движения и смотрел, не мигая, на то, как по тесной каюте шагает сама Смерть — и решительно ничего не слышал, как будто смотрел фильм, где вместо звука кто-то решил дать возможность чувствовать запахи — крови и дыма.
        Старшина заметил меня. Я увидел, как он повернулся, посмотрел мне прямо в глаза и нацелил оружие, призванное дырявить переборки и сметать укрепления в отсеках. Нужно было что-то делать, хотя бы выкрикнуть матерное слово в лицо неожиданной и глупой смерти, но я снова, во второй раз за сегодня, смотрел в ствол оружия, которое должно меня убить, и ничего не мог поделать. Поэтому я просто закрыл глаза, ожидая своей участи и благодаря кого-то, держащего в своих руках человеческие судьбы, за то, что смерть будет мгновенной и безболезненной.
        Потихоньку угасать на больничной койке или страдать — было бы куда хуже.
        Интересно, как скоро мне слепят замену? Будет ли он знать, как закончил свою жизнь я? Нет, вряд ли. Я-то не знал, сколько таких Ивановых было до меня и как они погибли. Надеюсь, Палыч позаботится о Маньке.
        Мне в лицо плеснуло чем-то влажным и вонючим — запах железа усилился, а по лицу потекли и поползли какие-то осклизлые комья, напоминающие куски тёплого холодца. Меня словно ошпарило в первое мгновение, но потом, спустя вечную секунду, я с удивлением осознал, что всё ещё жив и открыл глаза.
        Матрос лежал на полу без половины головы, а в углу, держась за стену, стоял окровавленный толстый контрразведчик, который беззвучно раскрывал рот. Его правая рука безжизненно свисала вдоль туловища, а в ладони левой я рассмотрел пистолет.
        Капитан орал, жестикулировал и пытался от меня чего-то добиться, но я так и не понял; ровно через десять секунд в каюту, мешая друг другу, ворвались тощие матросы с огромными красными огнетушителями. И перед тем, как всё исчезло в белом порошковом дыму, я заметил израненного Гречко с обгоревшими усами, выбиравшегося из-под опрокинутого стола.
        Минутой позже мы с маршалом сидели в коридоре. Он говорил мне что-то, но в ушах звенело — и я постоянно переспрашивал. Перед глазами всё плыло и, думается, в этот раз меня всё-таки контузило.
        — Что?!  — вскрикнул я, в очередной раз не разобрав слов Гречко.
        Маршал взял меня за грудки, притянул к себе. Из уха у него стекала тонкая струйка чёрной крови:
        — Я верил ему! Верил! Он мог всё изменить, а он оказался таким же, как все остальные!



        26

        На Москву медленно опускались белые хлопья первого снега.
        Низко висевшие тучи казались мягкими, как пуховая перина, а крупные пушистые снежинки лишь усиливали это сходство. В сплошной белой пелене привычный городской пейзаж словно растворялся: дальние здания пропали, а те, что поближе, превратились в тёмно-серые тени, будто кто-то экономил ресурсы, затрачиваемые на отображение мира в человеческих глазах.
        Погода была полностью под стать настроению. Столица Советского Союза в эти часы была настолько тиха, спокойна и пустынна, что можно было услышать, как от далёкого вокзала отходят поезда: их свистки разрывали утренний воздух, наполненный снегом и сырым туманом, и, уносились куда-то за горизонт. Я прислонился к холодной кирпичной стене. Голова была тяжёлой от усталости, веки сами опускались. Я был готов уснуть прямо здесь и сейчас, на первом ноябрьском морозе, стоя на продуваемой всеми ветрами малюсенькой площадке.
        — Товарищ маршал советского союза!  — разнёсся над Красной площадью усиленный микрофонами командный голос.  — Войска Московского гарнизона для парада в ознаменование годовщины великой октябрьской социалистической революции построены! Командующий парадом — генерал армии Еремеев!
        Друг напротив друга стояли два серых кабриолета ЗИЛ. На капоте у них изредка вздрагивали небольшие красные флажки — маленькие и яркие, как звёздочки. Один автомобиль принадлежал командующему Московским гарнизоном Еремееву, другой — министру обороны Советского союза: коренастому мужчине, который из-за широких плеч и низкого роста выглядел квадратным.
        Парадные коробки не были безукоризненно ровными, как я ожидал: тратить время на строевую подготовку бойцов в Загорске-9 считали бесполезным, в ногу идут — и то ладно. Не было ни ярких шинелей с начищенными до блеска пуговицами, ни фуражек, ни звёзд, ни лампасов и галунов: площадь была серой, белой и зелёной, лишь алые знамёна и штандарты зябли на сыром холодном ноябрьском ветру.
        Специально для парада Красную площадь украсили: на башне за мавзолеем повесили огромный герб Союза, на ГУМ — огромные красные растяжки, изображавшие стилизованного Ленина и бойцов Красной армии, а исторический музей почти скрылся за огромным щитом с плакатом «Родина-мать зовёт».
        Солдаты были в полном в боевом снаряжении. Длинные шинели и полушубки, шлемы, маски со светящимися глазами, тяжёлая панцирная броня, пояса с подсумками. Некоторые носили боевые экзоскелеты с навешанными на них листами брони и огромными автоматическими пушками. А за пределами Красной площади, пока невидимые, стояли, ожидая своей очереди, джипы, танки, БТР и ещё солдаты — мотострелки, ВДВ, морская пехота — тысячи людей при поддержке десятков единиц техники. Как в далёком сорок первом году эта армада прямо с парада должна будет отправиться на фронт.
        Но я знал, что в этот раз система даст сбой — и все эти люди станут врагами, в том числе и моими собственными. Все заражены ядом Разума, который с минуты на минуту прикажет им обратить оружие не против капитализма, а устроить бойню тут, в самом сердце страны советов. Я не знал, что придумал Палыч — визуальным воплощением его плана оказалась лишь сотня роботов из НИИ Робототехники,  — но очень надеялся, что у него всё под контролем.
        Сотня консервных банок против тысяч отборных советских солдат, обученных и вооружённых по последнему слову техники.
        — Здравствуйте, товарищи!  — громко и почти нараспев произнёс министр обороны.
        Солдаты отозвались спустя ровно три секунды.
        — Здра! Жла! Тащ! Марш! Советск! Союз!  — грянули на всю Москву лужёные глотки. Я увидел, как где-то внизу с дерева вспорхнула перепуганная ворона.
        — Поздравляю вас с годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции!
        Снова три секунды.
        — Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а!
        У меня по спине пробежали мурашки, но на этот раз не от холода. Я бывал на подобных парадах: и ноябрьских, и майских, но в этот раз у меня шевелились волосы на загривке — от ужаса. Когда подобная сила на твоей стороне, чувствуешь радость и почти что эйфорию от того, что скоро вся эта орда обрушится на врагов, но сейчас, зная, что скоро эти люди будут стрелять в меня… Я не считал себя пугливым человеком, но по-настоящему боялся встать на пути этой силы. К счастью, теперь я не один — за моей спиной вся мощь Конторы.
        Снайпер в чёрной форме и балаклаве шумно выдохнул облачко белого пара. Он оглядывал Красную площадь в оптический прицел, выискивая тех, кто мог бы покуситься на жизнь членов Ставки Верховного Главнокомандования. Четыре человека в пальто и каракулевых шапках сидели на трибуне мавзолея, окружённые многочисленными приближёнными, а пятый — министр обороны — объезжал войска, приветствовал их, получал в ответ порцию неразборчивого рёва и катил дальше. Замёрзшие люди наблюдали за парадом из окон ГУМа и со зрительских трибун, которых я пока не видел, поскольку мешала кремлёвская стена.
        Мы со снайпером сидели на вершине восстановленной Спасской башни. Я сам напросился сюда, сказав, что намерен проследить за парадом, но, на самом деле, поступил так из обычного любопытства — очень уж хотелось заглянуть за Кремлёвскую стену. Палыч снова включил меня в состав отдела, оформив документы так, будто я был новым сотрудником — новым майором Ивановым, только что выбравшимся из пробирки. Когда шеф знакомил меня с обновлённым составом отдела, хотелось кричать. Те же люди, те же лица, те же привычки, те же личности. Но — не те, что раньше. Другие. «Восстановленные».
        Позади меня снег падал пушистым покрывалом на многочисленные строения Кремля. Выбитые окна, рухнувшие стены. После войны мешанину стекла и битого камня разгребли на несколько выдающихся куч, нагнали строительной техники и собрались восстанавливать былое великолепие, но на стройплощадке началась форменная чертовщина. Вначале земля провалилась под вагончиками, в которых жили строители. По счастью, это произошло в рабочее время и никто не пострадал, но знак был нехороший, тем более, что вагончики эти упали, судя по слухам, так глубоко, что их не смогли оттуда достать даже подъемным краном.
        Потом упавшая бетонная плита убила трёх рабочих. После этого ни с того ни с сего взорвались баллоны с пропаном. Контора рыла носом землю, видя в этом происки диверсантов и вредителей, навсякий пожарный расстреляла трёх попавшихся под руку прорабов с неправильным прошлым, но происшествия продолжались. А затем в Москве заговорили, что кто-то по ночам видел призраки похороненных в Кремлёвской стене партийных бонз, включая ни много ни мало, а самого Сталина.
        В итоге то ли из-за этих случаев, то ли из-за того, что начали строить Дворец Советов, на восстановление Кремлёвского комплекса плюнули и ограничились косметическим ремонтом наружной части стены и реконструкцией Красной площади.
        За несколько минут, проведённых на вершине Спасской башни, я досконально осмотрел территорию Кремля в бинокль и остался совершенно разочарован. Развалины — они и есть развалины. Пустые окна, горы щебня, ржавые вагончики, разобранный подъёмный кран, ямы и руины зданий покрупнее — кремлёвского дворца, например. Более-менее я узнавал лишь наспех выкрашенную в белый цвет колокольню Ивана Великого, с временного купола которого облезла позолота.
        А тем временем парад начался. Прошли первые коробки: громыхавшие сталью сапоги втаптывали белоснежный снег в древнюю брусчатку. Проходя мимо мавзолея, солдаты выполняли равнение направо и прикладывали ладонь к виску. Диктор, копируя интонации Левитана, громко объявлял проходившие части и кратко рассказывал об их боевом пути.
        — В парадном строю идут бойцы пятьсот седьмой, орденов Ленина и Октябрьской Революции, мотострелковой дивизии! В ходе Величайшей Отечественной Войны бойцы дивизии защищали Москву, били НАТО на Волховском и Западном фронтах, освобождали Прибалтику и Калининград!
        Снайпер напряжённо вглядывался в лица зрителей, а я смотрел на членов Ставки на трибунах: «Какие же они старые»,  — думал я с горечью. Сморщенные коричневые лица, скособоченные фигуры. У Черновцова — главного по партийной линии — явно что-то не так с головой, его поддерживают специально обученные офицеры.
        Да, скорее всего, по такому случаю первых лиц Союза заменили клонами, а настоящие сейчас сидят в каком-нибудь бункере, заполненном самыми проверенными людьми, трясясь и ожидая, когда буря пройдёт. Но пару раз мне доводилось видеть настоящих членов Ставки — и картина не особо отличалась. Та же старость и усталость, тот же впавший в маразм Черновцов, которому давно не дают произносить речи, опасаясь, что он наговорит бреда.
        Однако за спинами старых и заслуженных деятелей — этих зубров уходящей эпохи — стоят молодые волки. Да, пока что они скрываются за спинками чужих тронов и практически неизвестны, но именно в их руках сосредоточена настоящая власть. Они выполняют всю реальную работу. Они — люди дела. И если старые товарищи из Ставки думают, что управляют ими, то глубоко заблуждаются: молодое поколение руководителей уже стало незаменимым. Убрать их — значит разрушить весь Союз к чёртовой матери.
        Я скользнул взглядом по трибуне, пропустил кучу партаппаратчиков и остановил взор на ветеранах. Старики, инвалиды, горевшие, подстреленные, радиоактивные, с кучей болячек и вражеским железом в теле — но какие глаза! Живые, умные, горящие силой, жизнью и… завистью? Да, мне не померещилось, они смотрели на нынешнее поколение солдат с завистью. Казалось, дай автоматы — и пойдут в бой с самым искренним удовольствием. Гвозди бы делать из этих людей!
        Музыка гремела над городом, но на позиции я слышал лишь её обрывки, которые приносил ветер.
        Промаршировала пехота, прогромыхали экзоскелеты, безжалостно уродовавшие древнюю брусчатку своими стальными ножищами, проехали бронетранспортёры. Тягачи по одному аккуратно провезли на платформах нереально огромные многобашенные тяжёлые танки. Они ощетинились во все стороны могучими орудиями, блоками неуправляемых ракет, антеннами и ещё бог знает чем, отчего были похожи уже не на танки как таковые, а на передвижные крепости. С каждым новым шагом, с каждой новой прошедшей мимо воинской частью, мне всё больше становилось не по себе. Ладони, поначалу замерзавшие на ледяном ветру, сейчас взмокли и нестерпимо зудели: я то и дело вытирал то одну, то другую о пальто и тихо, вполголоса ругался. Когда же? Когда же, наконец, они сделают то, что собирались?
        Когда начнётся?
        Я десять раз проверил и перепроверил оружие — пистолет, магазины к нему, а в набедренной кобуре обрез, сделанный из депутатского ружья. Очень уж он мне приглянулся. Даже несмотря на то, что Палыч, который сам и вернул его мне, бурчал: «Целый майор КГБ, а ходит как махновец какой-то».
        Неожиданно перед глазами всплыло синее лицо шефа с серыми бескровными губами — лёгок на помине,  — и моё сердце ушло в пятки. По виду начальника сразу стало понятно, что дело дрянь.
        — Во Дворец Советов!  — просипел он, высыпав себе в рот целую горсть таблеток из белой пластиковой баночки.  — Живо! Хоть бегом бегите!
        — Что случилось, Пал Палыч?  — спросил один из наших, подключенных к общей конференции.
        — Всё! Всё уже случилось!  — невнятно ответил начальник.  — Пока мы тут охраняли болванчиков в каракулевых шапках, кто-то созвал всех депутатов Союза на срочное заседание! И мне ни одна сука даже не доложила!
        — Так может быть всё в порядке, Пал Палыч?  — предположил тот же коллега, который спрашивал, что произошло.  — Мало ли какие у этих депутатов там дела?
        — Да?!  — взревел раненым медведем Палыч, заставив меня испугаться, что его сейчас хватит сердечный приступ — и тогда уже точно всё пропало.  — Всё в порядке?! Нет, мой юный друг, всё просто охренеть, как не в порядке! Включите телевизоры.
        Снайпер покосился на меня: он ещё не знал, что происходит, но моё лицо оптимизма ему явно не внушало.
        Я настроился на первый попавшийся канал и не удержался от вскрика:
        — Лебединое озеро?! Серьёзно?
        На моих глазах чёрно-белые балерины танцевали, выстроившись в ряд и взявшись за руки.
        — Нет, мать вашу, шутка это!  — Палыч уже сипел и дышал с трудом, натужно, выпуская воздух с таким звуком, будто стравливал пар из котла.  — Сейчас!  — он поднял указательный палец.  — Минуту!
        Я выждал, слушая, как коллеги обмениваются удивлёнными возгласами.
        — Надо же, та самая запись. Я ещё помню день, когда её, так сказать, в оригинале показывали.
        — Глядите, по второму и третьему тоже.
        — По всем тоже, умник!
        Наконец, Палыч откашлялся.
        — В общем, так. Все ко дворцу Советов. Там оцепление из верных солдат и службистов.
        — Как же они проворонили депутатов?
        — А никак. Оцепление нам больше не подчиняется! Будь моя воля — скомандовал бы стрелять!
        — И сам бы инициировал переворот?
        — Кто это там такой умный?!  — рявкнул Палыч.  — Лучше я их перестреляю, чем они там чёрт знает что наголосуют! Иванов!
        — Я!
        — А вот тебе лично за информацию, что Разум на параде собирается атаковать членов Ставки, я ноги повыдёргиваю!
        — Да Пал Палыч, я-то тут причём?  — справедливо возмутился я.  — Гречко сам, видать, был не в курсе плана! И нечего на меня всех собак вешать!
        — Да нас самих скоро… Короче, товарищи, все по местам. Последний парад наступает.
        — А как мы узнаем, кто наш, а кто — нет?
        — А никак,  — развёл руками Палыч.  — Но как мне тут верно подсказывают, дело в том, что командирам кто-то передал дезинформацию. Они все там свои, только сами не знают, кто есть кто, и подчиняются, хрен пойми кому. Поэтому будут нервничать.
        — А вы сами-то, шеф,  — спросил я,  — за кого будете? Может, Разум и вас… того?
        — Не беспокойся на этот счёт, у меня есть замечательная шапочка из фольги.
        Снайпер проводил меня напряжённым взглядом, когда я сбегал по деревянным ступеням вниз, в темноту башни. Внутри царили тьма и пыльное запустение. Множество ступеней провалились, а дерево под ногами скрипело и трещало, грозя рухнуть. Я едва не запутался, но всё-таки нашёл дорогу и через потайной подземный ход, спотыкаясь о разбросанные тут и там деревяшки и ящики, выбрался наружу у Васильевского спуска. Там уже стояла чёрная волга, в которой меня дожидалась троица напряжённых мужиков в чёрных пальто.
        — Дворец Советов!  — крикнул я навигатору, запрыгивая на переднее сиденье, и машина тут же с пробуксовкой сорвалась в галоп.
        Мы обогнули Кремль, миновали колоссальный столб пара над бассейном и поднялись на высокую эстакаду шоссе, которое в километре отсюда пересекалось с Кутузовским проспектом.
        — Что делать-то будем, мужики?  — спросил один из сотрудников: низкорослый и светловолосый, зажатый между двумя угрюмыми амбалами, которых я до этого ни разу не видел.
        — Сухари сушить,  — пробурчал я, пресекая дальнейшие расспросы.
        — Как же так? Переворот проморгать-то…  — не хотел униматься коротышка.  — Надо же было охрану организовать. Оцепить там всё…
        — Так мы и оцепили!  — рявкнул я.  — Или ты думаешь, что мы тут все дураки, а ты один до этого додумался?!
        — И незачем так орать,  — оскорбился блондин и замолк. Под нами проносились новые и старые здания, сбоку появился и исчез за поворотом шпиль с красной звездой — новая высотка для партийной элиты.
        Проспект не был пуст. По нему шли войска: как и всегда,  — прямо с парада на западный фронт. Пехота, экзоскелеты, техника. Они не атаковали, не выказывали вообще никакой агрессии — просто шли, как и десятки раз до этого. Машина остановилась поодаль от них, на одной из улиц, которую перекрывали мрачные пехотинцы при поддержке БТР. Пока они не проявляли враждебности, но неизвестно, что будет дальше, когда депутаты народного совета всё-таки проголосуют.
        А будет ли вообще смысл хоть что-то делать?
        Гражданские поспешно покидали улицы. Мимо нашей машины прошла красиво, по-праздничному одетая женщина: испуганно оглядываясь, она провела троицу мальчуганов в одинаковых коричневых искусственных шубах и шапочках. Дети сопротивлялись, капризничали и уговаривали маму пойти поглазеть на солдат.
        Мы смотрели на оцепление: с той стороны группа людей в костюмах и пальто, сперва топталась под снегом, переговариваясь с солдатами и, в конце концов, вышла на волю с нескрываемым облегчением на лицах.
        — Палыч, тут всё очень плохо. Улицы перекрыты!  — успел кто-то отрапортовать раньше меня.
        — Даю координаты точки сбора. Только в одном месте не толпитесь.
        — Что-нибудь слышно?  — спросил я.  — Требования какие-нибудь?
        — Да какие тут нахрен могут быть требования?  — выругался шеф.  — Стать владычицей морской, вот и все требования! У меня тут пол-Москвы крыс бегут, панику поднимают. Чиновнички со всем барахлом уезжают, сволочи!
        Минутой позже я сам стал свидетелем того, о чём рассказывал Палыч: длинные «Чайки» с правительственными номерами и кортежами из милиционеров, отчаянно сигналя, прорывались из города. Одна из машин попала в аварию. Её хозяин с красным лицом держал за грудки мужика-работягу, не успевшего вовремя убраться с дороги. Асфальт вокруг места происшествия был усеян облигациями государственного займа, вылетевшими из распахнутого рыжего чемодана.
        — Скоты,  — выплюнул я, чувствуя искреннее омерзение.
        Петляя по опустевшим улицам, на которых встречались лишь ошалевшие милиционеры в парадной форме да изредка попадались последние бегущие гражданские, мы добрались до точки сбора — обогнув Дворец с юга через третье транспортное кольцо и выехав снова на Кутузовский, где уже развернули блок-пост молчаливые вояки. Почти рота десантников, десяток БТР, пулемёты которых недвусмысленно смотрели в нашу сторону, и троица экзоскелетов с гравировкой в виде серпа и молота на массивных грудных бронепластинах.
        Солдаты стояли недвижимо под усиливавшимся снегом — и снежинки не таяли на шинелях, шапках и металле брони.
        Я совершенно не понимал, что происходит: при желании вся эта орда могла прямо сейчас превратить нас в горелый фарш. Всего тридцать человек — тьфу, пройдут и не заметят. Даже несмотря на то, что в багажниках «волг» лежало специально розданное тяжёлое оружие, исход боя был предрешён. Агентов КГБ не готовили для обороны и борьбы с техникой. Тут мы сумели бы лишь геройски погибнуть.
        — Не ссать!  — словно угадав мои мысли, вышел на связь Палыч.  — С нами Кантемировская дивизия и курсанты-дзержинцы. Какая-то сволочь дала приказ грузиться в эшелоны и отбывать в Куйбышев, но их уже остановили и развернули. Из Кубинки идут танки. Милиция тоже на нашей стороне. Вертолётчики подняты, но погода — просто ужас, поэтому многого от них не ждите.
        — Да пока они доберутся…  — подал голос давешний коротышка, но Палыч его перебил.
        — А ты что предлагаешь?! А?!
        — Простите, ничего. Нервничаю…
        — Нервничает он!  — неизвестно, каким усилием воли Палычу удалось сдержаться и не заорать. Если он после сегодняшнего дня не схватит инфаркт или инсульт, это будет чудо.  — А ты не нервничай. Иди, вон, если хочешь, гранату возьми и под танк ляг! Как хренов панфиловец!
        — Палыч, а что с НИИ Робототехники?  — спросил я.  — Их консервные банки рядом, пусть на прорыв идут!
        — Ай, не трави душу. Неактивны те банки! Учёные городят что-то про глушилки и сервера! Ждите…  — сказал Палыч, с крика внезапно переходя почти на шёпот.  — Ждите, товарищи, всё будет.
        Холодный ветер хлестал лицо сырым снегом, но, даже несмотря на его плотное покрывало, я видел нависавший над всеми нами Дворец Советов, где сейчас, прямо в эти минуты, решалась судьба страны, а мы, её верные сыны и защитники, её щит и меч, стояли тут, на пустой эстакаде, ожидая чёрт знает чего.
        — Товарищ майор!
        Я схватился за голову от пронзившей меня боли и взвыл. Асфальт с раздавленным в чёрную жижу снегом метнулся навстречу, но кто-то тут же меня схватил и поставил на ноги.
        — Простите!  — голос Яши раздавался отовсюду, слишком громкий и причинявший чудовищные мучения.  — Потерпите, пожалуйста, и выслушайте. Я вижу его. Он там. Но времени мало: скоро всё закончится, нужно действовать немедля!
        — Да как же действовать?!  — прорычал я.
        — Что?  — спросил человек, который держал меня.  — О чём ты?
        — Разум пока относительно слаб,  — ответил Яша.  — У него выдающийся мозг, но даже он не может контролировать всех и заниматься всеми вещами сразу. Я вижу компьютерное усиление, как у меня, но это… Это что-то другое.
        — Другое…  — процедил я.  — Конечно.
        — Сейчас он говорит с людьми, и это отнимает часть сил. Плюс контроль за солдатами.
        — Чего… Ты… Хочешь?  — я выстрадал эти слова как никакие другие. Казалось, что в голову вбивают огромные раскалённые гвозди.
        — Чтобы ты на ногах устоял!  — завопил над моим ухом сотрудник.  — Аптечку сюда! Давайте! Ему плохо, не видите, что ли?!
        — Я дам вам армию. Блокировка роботов очень простенькая. Но для этого ваше сознание нужно будет полностью переместить в Сеть, чтобы предоставить вычислительные мощности для управления таким количеством тел. Ваше сознание будет раздроблено на сотни частей. Возможно, вы сойдёте с ума. И, в каком-то роде, умрёте.
        — Ну так давай же!  — прохрипел я, не в силах терпеть больше эту боль.  — Давай, чёрт бы тебя побрал!
        — Сейчас-сейчас, будет аптечка тебе, ты только терпи!
        И сразу же после этих слов головная боль ушла.
        Я открыл глаза, и сознание тут же затопил поток информации, лившейся из тысяч источников. Затопил — и едва не смыл в пучину безумия.
        Складывалось впечатление, что у меня отросли сотни новых частей тела: глаза, уши, детекторы тепла и тактильных ощущений, гироскопы, сотни рук, ног, голов, тел.
        Металл, кевлар, стекло, керамика, а поверх — солдатская броня, пояса с подсумками, шлемы, маски, антенны, передатчики и ещё чёрт знает что.
        И эта мешанина стучалась в мозг, в один-единственный на всю ораву мозг,  — словно в кабинете стол руководителя осадила толпа работников, которые кричали:
        — Тут холодно! Холодно! Иней!
        — А тут фура покосилась!
        — И у нас тоже!
        — А я ничего не вижу!
        — А мы видим свет!
        — Здесь что-то лязгает!
        — У нас…
        Они вопили, требовали внимания и реакции прямо сейчас, а ошалевший мозг-начальник сидел и не знал за что браться. Но, к счастью, его быстро сориентировали.
        — Запустите сознание в несколько потоков,  — раздался голос Яши.  — Если точнее — в двести пятьдесят шесть: за каждого солдата плюс несколько резервных копий. Смелей! Ресурсов хватит, но надо поторопиться, я не продержусь долго.
        — В смысле «не продержишься»?  — спросил я, выходя из оцепенения и параллельно в ускоренном темпе клепая своих ментальных «двойников».
        — В прямом. Быстрее, товарищ майор. Мне больно. Надеюсь, вы успеете.
        Я распространялся как вирус, ускоряясь с каждой секундой.
        Каждая свежескопированная личность присоединялась к общему массиву и создавала двойников, моё «Я» росло в геометрической прогрессии, так что не прошло и двух секунд, как солдаты оказались под полным контролем, восприятие пришло в порядок, бардак исчез — и можно было действовать.
        Я не мог ничего чувствовать в привычном понимании, поскольку был сейчас существом не биологическим, а, скорей, кибернетическим,  — но каждый электрон моего кода буквально дрожал от эйфории: полученные вычислительные возможности открывали новые горизонты мышления, доселе неизведанные. Я был словно человек, проживший всю жизнь в глубоком лесу, а потом посмотревший на мир из иллюминатора космического корабля.
        Старое тело, находившееся на Кутузовском, село в служебную «волгу» и отправилось в предполагаемое место столкновения, в то время как новое, стальное, рассредоточенное по нескольким машинам, подобралось и приготовилось действовать.
        Фуры тронулись и, выстроившись в линию, двинулись вперёд, повторяя маршрут, не так давно проделанный «Волгой».
        — Палыч!  — я вышел на связь с шефом и услышал на том конце вскрик боли.  — Извини, скоро пройдёт. Я управляю машинами НИИ Робототехники и сейчас пойду на штурм. Атаку нужно поддержать как минимум с воздуха, так что собирай всех, кого только можно: вертолёты, спецназ, курсантов, милицию. Прорываться будем вот в этой точке!  — я просто хотел переслать начальнику кусок карты, но, судя по совсем нечеловеческим воплям, это было похоже на то, как будто я свернул её в тонкую трубочку и вонзил шефу в мозг.  — До связи!
        По центру города метались легковые машины: как гражданские, так и правительственные, принадлежавшие каким-то партийным чиновникам. Один из этих идиотов на «Чайке», отчаянно сигналя и сверкая проблесковым маячком, размахивал руками, требуя уступить дорогу на узкой улице, и пёр прямиком в лоб серебристой фуре, за что и поплатился — удар смял его колымагу и выкинул на тротуар напротив здания Военторга.
        Находиться в сотнях мест одновременно было… интересно. Нельзя найти слова, чтобы описать состояние сознания, когда мир виден с сотни разных позиций и ощущается как никогда ярко, а мозг — пусть и электронный — работает на полную катушку и всё ещё открывает для себя новые возможности.
        Оказалось, что самое трудное — побороть человеческие привычки и поверить в то, что я теперь могу — от освоения всё новых и новых мощностей просто захватывало дух.
        По Новому Арбату в сторону Дворца двигалась в сопровождении нескольких машин милиции целая колонна: орденоносные бабушки и дедушки с решительными взглядами и старыми автоматами в руках собирались защищать Союз. Они махали мне, улыбались, кричали что-то вроде «всыпьте им!»
        Я посигналил старикам, вызвав ещё большее воодушевление — в воздух полетели фуражки, пилотки и бескозырки.
        Над мостом через Москву-реку к колонне присоединились вертолёты — три тройки — вся сила Конторы, которую сумел достать Палыч. Что ж, неплохо. Я вклинился в их бортовые компьютеры: с приобретёнными умениями это вышло на удивление просто.
        Если подбирать сравнения из материального мира, то защита была решёткой, а я — на редкость худым и гибким человеком. На экранах возник план атаки, а эфир наполнился шокированными возгласами пилотов.
        С расстояния в несколько сотен метров я увидел наших: милицейские машины, тёмно-зелёные «Уралов» академии Дзержинского и множество щуплых фигурок в серых шинелях. Проехать между ними не составило никакого труда: слишком уж мало техники было у лояльных сил в распоряжении,  — ведь основные силы, на которые надеялся Палыч, в эту минуту на всех парах катились по железной дороге в сторону Москвы. Наше оцепление было жиденьким. И там уже ждало моё биологическое тело, доводившее последние распоряжения недоверчивым милиционерам и курсантам.
        — За машины! Прячьтесь кто куда, сейчас на штурм пойдём, вертолёты видите?
        Вражеское оцепление оказалось куда солиднее — грузовики, бронетранспортёры, ощетинившиеся стволами, бетонные блоки и мешки с песком, взявшиеся непонятно откуда. Из узких бойниц торчали автоматные стволы: воины Разума не питали иллюзий насчёт того, что начнётся, когда неизвестные фуры и вертолёты доберутся до их позиций. Момент столкновения приближался и в то же время был мучительно, до боли и хруста в металлических суставах, растянут…
        Первый залп дали БТР: из блоков ракет вырвались облачка белого дыма, и тут же, поддерживая их, воздух прорезали толстые жёлтые трассы пушечных очередей. Вертолёты кинулись врассыпную, разбрасывая веера ослепительно ярких тепловых ловушек и выпуская ракеты — неприцельно, но, тем не менее, результативно.
        Громкие хлопки, бьющие по ушам моему биологическому телу. Несколько БТР вздулись и лопнули, словно распустившиеся цветочные бутоны, вокруг которых опадали ярко-белые раскалённые кусочки металла. Прямо над одной из моих фур в хвост вертолёта попала ракета — и винтокрылая машина, лишившись солидной части корпуса, закрутилась вокруг своей оси, описала замысловатую дугу и с размаху, пройдясь винтами по стёклам ближайшего жилого дома, врезалась в асфальт. Пилот катапультироваться не успел.
        А тем временем из дыма и гари по нам начали стрелять: ожили подконтрольные Разуму солдаты и экзоскелеты. Холодный осенний воздух наполнился летавшим по самым невероятным траекториям свинцом — пули носились что те снежинки, прошивая тентовые кузова «Уралов» и двери милицейских машин.
        Курсанты залегали, накрывая головы ладонями. Раздались первые взрывы с нашей стороны: экзоскелеты, уперевшись ногами в асфальт, дабы не улететь от отдачи, поливали оцепление пулемётным и ракетным огнём.
        В ярко-красных вспышках я видел, как падали пронзённые пулями и осколками милиционеры и юные «Дзержинцы», как очередь из автопушки уцелевшего БТР прошла, будто не встретив сопротивления, сквозь грузовик и тела сидящих за ним милиционеров и вгрызлась в асфальт, оставляя громадные выбоины…
        Я ткнул палкой в осиное гнездо, и его обитатели достойно ответили, но то-то и оно, что я всего лишь ткнул: настоящий удар был впереди.
        Одну фуру подбили, и она завалилась набок; не страшно, потом наверстаю. Ещё одну машину прошил залп автопушки — насквозь, лишив меня полутора десятков бойцов. Ощущение было новым и удивительным: как будто от моего тела отпал кусок — и я просто перестал его чувствовать. Но ничего. Это всё ерунда. Время замедлилось из-за того, что мощность моего сознания возросла практически до недосягаемых высот: за несколько коротких секунд я успел просчитать атаку во всех вариациях и составить план на любой случай, досконально просчитав каждое движение каждого робота.
        Под ураганным огнём грузовики мчались вперёд, разгоняясь всё сильнее и готовясь раскрыть борта и выпустить наружу рой металлических тел.
        В образе сотен солдат я одновременно выскакивал из машин, в полёте активируя оружие. Приземлялся — удачно и не очень. Напарывался на кинжальный огонь или оказывался в укрытии, когда-то попадал под колёса, когда-то ронял оружие, а когда-то начинал сразу же вести беглый огонь, заставляя защитников баррикад пригнуться.
        А опустевшие грузовики тем временем и не думали останавливаться, наоборот, словно искрящие серебряные метеоры, они молниеносно сокращали расстояние до оцепления и со всей силы, со всего разгона вмазывались в баррикады, сминая их, как самосвал попавшую под колесо пластиковую игрушку.
        Я уже спешил, уже рвался к оцеплению, осматривая мир сотнями глаз, совершая огромные скачки и стреляя на ходу, и ко мне присоединялись милиционеры с курсантами. Крики «Ура!», мат, даже молитвы — я слышал всё.
        Управлять новым телом было легко и приятно. Каждый боец знал свой маневр и беспрекословно подчинялся приказам: да и не приказы это, собственно, были, а что-то вроде напряжения мускулов. Я стал идеально отрегулированной машиной. Штурмовики атаковали, пулемётчики и снайперы прикрывали, гранатомётчики готовились добивать уцелевшую технику.
        Наивно было предполагать, что после атаки вертолётов и фур сопротивление закончится: как-никак, новосоветские солдаты куда крепче обычных людей.
        Из огня и дыма, из-за остовов сгоревшей техники, перекрученного металла и выщербленных бетонных блоков по мне всё ещё стреляли — и попадали, и выбивали бойцов, чем изрядно меня злили. Солдаты Разума мгновенно сориентировались, отошли и взяли на прицел несколько узких проходов между завалами, по которым я мог пробраться за баррикаду.
        И тут, несмотря на первый успех, наступление заглохло, наткнувшись на ожесточённый отпор.
        В «бутылочных горлышках» я потерял немало частичек себя.
        Прицельный огонь не давал поднять головы и даже высунуться. Трещали автоматы, рвались гранаты и ракеты, громыхала автопушка уцелевшего БТР. Попытка — провал. Ещё попытка — и снова провал. После минуты на перегруппировку, бросался в очередную атаку, но неизменно обжигался. Новосоветские солдаты держались с упорством, достойным лучшего применения. Пытаясь раз за разом, неся потери и отступая, я уже был готов отойти и попробовать прорваться где-нибудь в другом месте, но…
        Свист лопастей, гул двигателей, хлопки взрывов по ту сторону укреплений — и десятки устремлённых в небо глаз-камер видят вернувшиеся вертолёты, из брюха которых выпадают фалы, по которым спускается отряд быстрого реагирования. Жаль, что не «Альфа», видимо, её Палыч приберёг на крайний случай.
        А со стороны Нового Арбата уже подоспела давешняя колонна ветеранов — бегут со всех ног, потрясая оружием, да и курсанты опомнились, перегруппировались и приготовились следовать за мной.
        — Ура-а-а!  — прокричали сотни железных глоток, и я бросился на очередной приступ.
        Рвались гранаты, металл пуль сталкивался с металлом брони, летели искры, клубился чёрный жирный дым.
        Один из отрядов я выделил в помощь спецназу: мы шли через фланг, выстроившись за щитоносцами, которых, в свою очередь, прикрывали пулемётчики. Наша команда пробилась за закопчённый чёрный БТР, из люка которого высунулся, да так и не сумел выбраться, механик-водитель — кожа на половине лица почернела и облезла, я отметил, как ярко на её фоне выделялись новенькие белоснежные зубы.
        По щитам били пули, но их стало куда меньше и, выглянув в другом месте, я увидел, что основные силы отступают ко входу во Дворец, оставив лишь небольшой арьергард. Пулемётчики-смертники яростно отбивались от натиска спецназа, поддержанного моими роботами, курсантами и ветеранами.
        Укрываясь под горевшим БТР, новосоветские солдаты яростно отстреливались. Пулемёт не смолкал ни на секунду. Упал щитоносец, пуля достала моего пулемётчика, который тяжело завалился на землю, длинная очередь прошила не успевших добежать до укрытия курсантов. «Дзержинцы» вообще доставляли больше хлопот, чем пользы, и чему их там только учат? Впрочем, судя по нашивкам, это были явно перво- и второкурсники, а значит, не стоило ждать от них многого. Тем не менее, было жаль: ведь они умели только бросаться на пули и умирать. Мужество есть, а умения…
        Пока спецназ застрял под огнём смертников, я обошёл солдат Разума слева и несколькими меткими ракетными залпами превратил их боевую машину в сгусток яркой плазмы. В стороны брызнули осколки, вспышка, огненный шар — и всё, только воронка осталась.
        Взрывы, тела, гарь и пламя, крики раненых, оторванные конечности и покорёженные бронелисты — площадь перед главным зданием Страны Советов превратилась в декорации к фильму ужасов.
        Но это была не победа, а, скорей, поражение, поскольку смертникам удалось совершить главное — сдержать нас до тех пор, пока основные силы организованно, с остатками тяжёлого вооружения и ранеными не отойдут во Дворец. Я видел их: бежали, укрываясь за редкими лавочками, статуями, фонтанами и деревцами к центральному (и единственному) входу в вестибюль — высокому, словно выстроенному для великанов.
        Вестибюль Дворца изящной дугой выгибался над Москвой-рекой и сливался с циклопическим зданием Дворца.
        В голове вертелась нехорошая мысль: «Интересно, мост будут оборонять или взрывать?..»
        Над головой снова пронеслись вертолёты, спустя пару минут раздались взрывы — и я услышал в эфире, что солдаты из оцепления на Кутузовском, где осталось моё физическое тело, пошли на прорыв из города, и их почти всех положили винтокрылые машины. А вот в других местах было жарко: остатки армии Разума сходились ко Дворцу, практически не встречая сопротивления.
        Я ворвался во Дворец Советов, что называется, на плечах противника. В холле уменьшился ещё на десяток машин — очень уж удобная была позиция для обороны: длинный коридор с широким полотном траволатора, гранитными бюстами вождей на постаментах, ярким освещением и картинами, изображавшими славные победы коммунизма. Пришлось снова залечь, уткнувшись лицами в пол: и к тому моменту, как гранатомётчики подавили огневые точки, мы потеряли ещё нескольких неосторожных курсантов-дзержинцев — совсем молоденьких мальчишек в зелёных шинелях. Они отчаянно бросились в атаку, надеясь неизвестно на что, и были скошены одной длинной злой очередью. У меня сердце обливалось кровью. Старик-майор, лежавший рядом, кричал и матерился, а в выцветших голубых глазах стояли слёзы.
        Взрывы, баррикада замолкает — и снова вперёд…
        Мой кинжальный огонь выкашивал мятежников десятками, но и они были не лыком шиты — выбивали бойца за бойцом. Каждую потерю я ощущал, как уменьшение собственного тела, и из-за этого словно таял и становился слабее. Впрочем, так оно на самом деле и было.
        Каждый подавлявший своим величием исполинский зал с мозаикой, бюстами, картинами и колоннами, каждый коридор, каждый чулан и каждая лестница огрызались огнём и отрезали от моего организма ещё часть. Пули и гранаты уродовали мрамор и гранит, раскалывали скульптуры и отбивали части мозаики, разрывали и поджигали флаги.
        Роботы падали, но вместо них рядом со мной вставали люди, живые люди. Дзержинцы, милиционеры, сотрудники Конторы, увешанные медалями старики — все вместе, как один человек, поднялись на защиту своей Родины в трудный час. Казалось, что на место каждого умершего с оружием в руках, на вдохе вставали ещё двое, готовые отомстить и довести правое дело до конца. Но мост не был пройдён даже наполовину — и это удручало.
        — Палыч, кровью умываемся! Вертолёты где, мать твою ети?!  — завопил я, и тут же, словно отвечая на мой вопрос, крыша рухнула, брызнув во все стороны каменной крошкой.
        Из пролома вместе с крупными белыми снежинками вниз устремились трассы автопушек. Они шарили по полу, будто лазерные лучи из старых фантастических фильмов, и сеяли кругом смерть и ужас, а потом, следом за пулемётами, к полу скользнули чёрные тросы, и по ним спустились чёрные бронированые мастодонты в «четвёрочке»  — отряд «Альфы».
        Я выдохнул с облегчением: наконец-то, подкрепление, да ещё какое! Дальше дело шло куда веселее: мост мы проскочили, разя отступающих, раздербанивая пулемётные гнёзда, взрывая, стреляя и множеством способов уничтожая изменников. Спецназовцы не уступали в эффективности боевым машинам: укрываясь за щитами, споро продвигались, убивая всё, что находилось не по ту сторону баррикад.
        Моя новая армия рвалась всё дальше и дальше, до тех пор, пока перед нами не очутились огромные, размером с подъемный мост замка, резные двери в Зал Советов — исполинское куполообразное помещение, центр Союза, место, где собирались депутаты со всех советских республик для того, чтобы решать судьбу более чем половины мира.
        По крайней мере, так провозглашалось с плакатов, экранов и мониторов. Мы вышибли двери и всей оравой ввалились в подавлявший своими масштабами и величием зал, украшенный колоннами, бронзовыми гербами, флагами, мрамором и бархатом.
        Кресла спускались амфитеатром к деревянной трибуне, над которой висело громадное красное полотнище высотой с девятиэтажный дом. Рабочие места депутатов подле него были заняты, но люди неестественно уткнулись лбами в столешницы, а рядом с ними темнели бурые пятна крови. Не надо было иметь сверхразум, чтобы догадаться: все эти люди мертвы.
        Я окружил депутатов и громко выругался — мы безнадёжно опоздали.
        — Палыч! Палыч!  — вызвал я начальника и опять услышал крик боли.
        — По рации! По рации, мать твою! Садюга!  — просипел он, и я сообразил воспользоваться своим физическим телом. Оно сейчас казалось таким маленьким и незначительным, особенно в сравнении с остальной мощью…
        — Прости. Мы в зале советов. Депутаты убиты!
        — Все?!  — ахнул шеф. Я живо представил, как он хватается за голову и выдёргивает остатки и без того реденькой шевелюры.
        — Нет!  — в тепловидении некоторые тела светились ярче остальных, значит, либо в них ещё теплилась жизнь, либо они просто не успели остыть. Я бегло осмотрел счастливчиков.  — Есть один!
        Курсанты, ветераны и милиционеры закрывали рты ладонями и отворачивались, но некоторые принялись ходить по залу, что-то выискивая, чем безумно раздражали. Я подвёл моё биологическое тело — отвратительно медленное, глупое и неповоротливое — к депутату, сохранившему сознание.
        Впрочем, я не мог назвать его везунчиком: из уха полного мужчины в очках вытекала струйка крови, а живот представлял собой жуткое зрелище — лохмотья ткани вперемешку с плотью. Совершенно точно ему осталось недолго.
        — Это он!  — вскрикнул несчастный и визгливо захохотал.  — Это он!
        Мы огляделись.
        — Кто?  — спросил я сотней глоток сразу и, увидев неподдельный ужас в глазах живого мертвеца, повторил биологическим телом: — Кто это?!
        — Он!..  — депутат закашлялся.  — Он сейчас… Он!..  — снова приступ кашля, кровавая пена изо рта. Месиво, в которое был превращён живот, мерзко зашевелилось.
        — Гадость…
        — Что-то наверху!  — заверещал Палыч.  — Наверху что-то!
        — Что именно и где?  — снова рыкнул я не по рации, едва не спровоцировав у начальника инсульт.
        — Статуя Ленина! Самый верх! Там телекоммуникационное оборудование, мы только что зафиксировали какой-то сигнал! И что-то после него мне как-то поплохело…
        — Кофе пить меньше надо,  — не удержался я от колкости.  — Что за сигнал? У тебя же есть авиация, разнеси статую к едрене фене!
        — Стрелять в голову Ленину на виду у всего Союза? Сдурел?!
        — А ты хочешь, чтобы этот сигнал на нас какую-нибудь хрень типа ракет навёл?
        — У него там заложники!
        — Да какая уже разница?!
        — Майор Иванов!  — отчеканил Палыч.  — Это приказ! Нельзя стрелять в Ленина, это же долбаный символ! И заложники, на минуточку, живые люди! Приказываю взять статую, а то чёрт знает что… А-а-а!  — фраза оборвалась на полуслове.
        — Что такое?!  — быстро спросил я.
        — Голова…  — простонал Палыч и матерно выругался. Обернувшись, я увидел, что остальные люди тоже шатались. Ветераны оседали на пол и кресла, молодёжь из числа курсантов выглядела пободрей, но всё равно на глазах зеленела. Лучше всех смотрелись спецы — даже не шелохнулись.
        — Яша!  — вызвал я своего нежданного помощника.  — Что за чертовщина там творится?
        — Всё плохо, товарищ майор,  — отозвался ребёнок. Голос выдавал ужасное напряжение.  — Разум подгребает под себя Сеть и… людей с имплантатами.
        — Он будет их контролировать? Их всех?!  — воскликнул я.
        — Да. Возможно. Или убьёт всех к чёрту! Не знаю! Скорее!  — мальчик говорил быстро, отрывистыми фразами и я практически чувствовал, как ему непросто.
        — Палыч! Вертолёты дай!
        — Не могу, ЗРК в окнах. Давайте своим ходом.
        — А если опоздаем?
        — Лучше опоздать, чем сгореть на тротуаре!  — рыкнул шеф, прекращая разговор. Ага, отлично. Пробиваться на самый верх небоскрёба. Без лифтов. Блестящая идея.
        Уцелевшие машины собрались в штурмовое построение у входа. Сломанных, успевших лишиться конечностей или вот-вот собиравшихся выйти из строя я разместил вначале, намереваясь пожертвовать ими для того, чтобы уберечь остальных. Спецназовцы и пошатывавшиеся курсанты, едва державшие оружие, последовали за мной.
        — «Дзержинцы», оставайтесь тут. Альфа, за мной!  — скомандовал я, и никто не решился перечить.
        — Живее, живее,  — снова вышел на связь Палыч.  — Время дорого, там же…
        — Если ты не будешь отвлекать!..  — первый робот, раненый в грудь, из-за чего стала заедать левая рука, выбил дверь и тут же пал под шквальным пулемётным огнём — его буквально раздробило на блестящие мелкие металлические кусочки. Я забросил в помещение с десяток гранат разом: как простых, так и светошумовых.  — …То всё пойдёт намного быстрее! У Конторы же есть глушилки, почему их не задействуют?!
        Четвёрка «спецов», прикрываясь щитом, ворвалась внутрь и принялась давить группу солдат, спрятавшихся в коротком коридоре за наваленной баррикадой из статуй, бюстов, кресел с жёлтой обивкой из искусственной кожи, знамён и гранитных тумб.
        По щиту били пули, заставляя бойца, который его нёс, пятиться и упираться ногами, чтобы не быть отброшенным.
        — Используют их! Используют! Но мощность слишком уж… Ах-х-х…  — шеф издал длинный стон.
        — Может, перерубить все каналы связи? Кабели, электричество, всё?
        — Ты…  — Палыч с трудом говорил,  — ты совсем там, что ли? Это же Дворец Советов! Там сервера всех министерств, центр Сети и ещё бог знает что! Экономика рухнет в каменный век, связь накроется!
        — Но мы по крайней мере выживем!  — грубо оборвал я начальника. Меткая очередь, пущенная одним из моих роботов, расколола одному из клонов голову вместе со шлемом. На гранитный пол и красную ковровую дорожку брызнуло нечто серое и алое, с кусочками текстолита.  — Прикажи хотя бы заминировать!
        — Раскомандовался,  — просипел Палыч и добавил, забыв отключить связь: — Ох, не депутаты ему были нужны, ох, не депутаты…
        Лестницы, залы, переходы. Офисы, приёмные, кабинеты, переговорные, технические помещения. Пули, осколки, гранаты. Крики, кровь, ярость. Перестрелки на кинжальной дистанции. Я не чувствовал усталости, зато «Альфа» явно начала сдавать: мужики часто подставлялись под пули, двигались медленно и грузно, жесты стали чересчур размашисты — и я осознал, что мы идём уже очень долго.
        К счастью, чем выше, тем меньше нам оказывали сопротивление. Если раньше приходилось давить целые баррикады по несколько десятков солдат при пулемётах, то сейчас против нас выступали по два-три человека, да и те — раненые, контуженные.
        — Держитесь, ребята!  — подбодрил я спецназ.  — Последние резервы. Скоро всё… Давайте, мужики, давайте!
        И ребята «давали», превозмогая и боль, и усталость. Но всё равно слишком медленно, раздражающе медленно. «К чёрту»,  — подумал, наконец, я и, посадив на плечи роботу своё биологическое тело, помчался дальше как можно быстрее.
        — Ты удивишься,  — ожил мрачный и поразительно тихий Палыч.  — Но тут и так всё заминировано. При желании вообще можно снести нахрен половину Москвы. Так что, в случае чего…  — замялся Палыч,  — … мы готовы. Но я надеюсь, что обойдётся, потому что последствия…
        — Да знаю я о последствиях!  — стальные тела, на одном из которых восседало моё биологическое, неслись по полутёмной пожарной лестнице — пыльные ступени, которыми никто не пользовался, какое-то барахло, вроде старых метел и полуразобранных роботов-пылесосов, кое-где в углах валялись окурки. Вверх, вверх, вверх. Этаж за этажом, без усталости, выбивая стальными ступнями бетонную крошку из лестниц и едва не обрушивая их из-за синхронного топота, я взбирался всё выше и выше. Пару раз приходилось встречать сопротивление солдат, но это было несерьёзно — их просто раскатали тонким слоем, не дав сделать ни одного выстрела. Впрочем, будь хотя бы у одного из них граната, получился бы другой разговор.
        — Товарищ майор,  — детский голос.  — Я… Мне нужны ресурсы. Слишком сильная атака, не могу…
        — Яша?!  — вскрикнул я, в этот раз настоящий, биологический я. Машина подо мной сделала ещё несколько шагов по инерции и рухнула. Я больно шлёпнулся на лестницу и тут же был придавлен тяжёлой стальной тушей, чуть не размазавшей меня по ступенькам.
        — Яша!  — прорычал я, отбрасывая робота в сторону и поднимаясь на ноги. Всего лишь на две ноги. Это оказалось чертовски неудобно — к хорошему вообще быстро привыкаешь. Голова кружилась, ощущался дискомфорт из-за невозможности управлять сразу несколькими телами и делать десять дел одновременно, поэтому пришлось какое-то время постоять, опираясь на перила и адаптируясь к тому, что я опять обычный человек.
        Попытки вызвать Яшу успехом не увенчались: он не отвечал, поэтому я выбрал себе оружие — автомат с подствольным гранатомётом, снял пальто, намародёрствовал броню, что была слишком великовата, и солдатский пояс с полными подсумками, после чего глубоко вздохнул и начал восхождение.
        Пять этажей. Десять. Пятнадцать. «Бедные мои ноги».
        Лестница оборвалась в мрачном сером помещении, простиравшемся вверх на огромную высоту. Трубы, кабели, арматура, пыль и запустение, мешки с цементом, какие-то тележки и инструменты, а в вышине, насколько хватало глаз, крутые металлические лестницы, этажи, представлявшие собой решётчатые технические мостки. На одном из них я рассмотрел ярко-жёлтый дизельный генератор.
        Дорога наверх обещала быть очень трудной, особенно если учесть, что я и без того запыхался,  — но делать было нечего.
        Автомат стал неестественно тяжёлым, воздуха не хватало, но я всё равно старался подниматься как можно быстрей; ни Палыч, ни Яша, ни кто-либо ещё не выходили на связь — и это могло свидетельствовать как о том, что проблемы с имплантатми усугубились проблемами со связью, так и о том, что случилось нечто жуткое. Например, Москва представляет собой огромное кладбище — некрополь, населённый людьми с дымящимися шеями без голов. А может, и не только Москва.
        Шаг, шаг, шаг, ступенька, ступенька, ступенька, гремят подошвы, ноги чугунные, непослушные, со лба стекает пот. Но надо. Надо, чёрт побери…
        Спустя минуты, показавшиеся вечностью, я миновал лестницу и очутился перед входом в голову Ленина. Чёрно-желтые автоматические ворота с кодовой пластинкой были распахнуты и покорёжены, от оборванных проводов и заклинивших петель летели искры. По полу змеились обрывки толстых чёрных кабелей.
        Я взял оружие наизготовку, дослал патрон, с усилием захлопнул подствольник, с характерным щелчком проглотивший гранату, и осторожно заглянул внутрь.
        Тут и правда находилась целая куча всякого оборудования: голова статуи изнутри представляла собой огромный куполообразный зал, набитый электроникой, мониторами, понатыканными тут и там гудящими серверными шкафами, антеннами, пультами, терминалами и паллетами, на которых громоздились коробки и мешки. Провода свисали сверху, как лианы, переплетаясь в причудливых комбинациях — настоящий кошмар системного администратора.
        На голом бетонном полу, усеянном следами сапог и ботинок, возле стен лежали со связанными за спиной руками и простреленными головами оставшиеся депутаты народного собрания Союза. Рядом с ними темнели обгоревшие безголовые тела, идентифиуировать которые можно было только по броне и остаткам амуниции. Солдаты.
        А в центре стояла боевая машина — такая же, как излечившая меня «Швея», только вместо женских торсов в её кузове располагался скреплённый сталью, сияющий диодами и переплетённый трубками «аквариум», точь-в-точь как тот, где держали Унгерна.
        Поначалу я подумал, что стенки шкафа непроницаемы, но потом с содроганием осознал, что это не стенки серого цвета с фиолетовыми пятнами, а сам шкаф до краёв заполнен громадным человеческим мозгом. Рыхлым гигантским мозгом со множеством извилин и уродливыми наростами, похожими на древесные грибы.
        Самоходка, заскрежетав гусеницами, развернулась, курсовой пулемёт повёл стволом, прицеливаясь и я увидел, что на броне, держась одной рукой за кожух ствола, а другой сжимая рукоять автомата, стоял тощий мужичок с чрезвычайно знакомой внешностью. Лысый, с бородкой, к лацкану потёртого чёрного пиджака приколот небольшой красный бант. Галстук в белый горошек, хитрый, но добродушный взгляд с прищуром… Все эти детали и образы по отдельности были мне знакомы, но собрать их воедино никак не получалось. И лишь спустя пару ударов сердца, я понял, кто находится передо мной.
        — Здг'авствуйте, батенька!  — поприветствовал меня Владимир Ильич Ленин.  — Очень г'ад с вами, наконец, встг'етиться вживую! Нет-нет-нет,  — он поднял автомат, увидев, что я собираюсь выстрелить.  — Одну минуточку! Вы же не хотите, чтобы вас пг'истг'елили, как последнюю контг'у.
        Я опустил оружие. Ленин посмотрел на меня сверху-вниз, снова хитро прищурившись, а я совершенно не знал, как реагировать, поэтому сделал первое, что пришло в голову — несколько раз осторожно хохотнул. Складывалось полное впечатление, что сейчас из-за шкафов с оборудованием, паллет и железобетонных колонн выбегут люди с камерами и скажут, что это розыгрыш.
        — Что такое, товарищ? Удивлены? Шокированы?  — громко спросил Ленин без напускной картавости.
        — Да,  — кивнул я, нисколько не покривив душой.  — Кто ты такой?
        — Можно подумать, ты не узнал,  — ухмыльнулся Ильич.
        — Не смешно.
        — А мы тут, по-твоему, шутки шутим? Опустите оружие, товарищ. В противном случае…  — что будет в том самом противном случае, пояснять было не нужно: направленный на меня автоматный ствол очень красноречиво об этом свидетельствовал.
        Я решил потянуть время. Дурацкое решение, но варианта получше в тот момнет просто не было.
        — Ага, брошу оружие, и меня пристрелят? Нет уж, Владимир Ильич,  — имя-отчество я произнёс с определённой долей сарказма.
        — Не-а. Ты мне пригодишься. Очень уж интересно, что мальчишка наворотил у тебя в черепе,  — кровожадно улыбнулся вождь мирового пролетариата.
        Я оскалился:
        — Тогда и вправду лучше пристрелить тебя первым.
        В левом ухе неожиданно раздалось шипение — помехи радиосвязи. Кто-то пытался связаться со мной.
        — Это немного бесполезно,  — Ильич постучал по «аквариуму» с мозгами.  — Это тело — всего лишь аватар. Настоящий плохой парень вот тут. Так что можешь и не пытаться разрушить мой коварный план,  — его манера говорить кого-то мне ужасно напоминала.
        — Унгерн?  — спросил я, чувствуя себя полным идиотом.
        — В том числе. К сожалению, в Загорске плодам экспериментов не прививали личности, поэтому пришлось заимствовать. Тильман мой любимчик — остроумный, эрудированный, высокомерный… Оружие, товарищ майор. И не пытайтесь заболтать, это мне только на пользу.
        Шум усилился:
        — …йор! Ст… потолок!  — последнее слово прозвучало очень чётко.
        Я сделал вид, что собираюсь медленно положить автомат на землю.
        — И что у тебя за коварный план? Мировая революция?
        — А разве это плохая цель?  — надменно скривил губы Ильич.  — То, что я видел после… кхм, воскресения, иначе как бардаком и контрреволюцией не назовёшь. Вместо диктатуры пролетариата — геронтократия пятёрки маразматиков. Смешно.
        — …вверх!..
        — Их я истребил самыми первыми. Заслуженно. В принципе,  — взглядом Ленина можно было замораживать реки,  — можешь даже не бросать оружие, поскольку всё уже готово. И, положа руку на сердце, зачем погибать-то, майор? За кого? За орущего шефа, зажравшихся партийных, интриги в Конторе? Или за уютную квартирку в центре, довольствие и власть, которую даёт ксива?
        — …ыстрей!
        То, что я прислушивался к передаче, Ильич воспринял, как замешательство.
        — Вот и я о том же,  — снова та надменность на лице.  — Сейчас закладывается фундамент нового мира. Очищенного от всякой мрази. Предателей, воров, стяжателей, партократов, старых маразматиков, буржуев, которые называют себя советскими людьми… Я уничтожу их, как когда-то давным-давно. И новые не появятся, потому что теперь,  — Ленин прикоснулся указательным пальцем ко лбу,  — я способен объединить весь мир в одной черепной коробке. Настоящий коммунизм. Настоящее единство.
        Он мог говорить сколько угодно, но я знал, для чего стрелять, убивать и умирать. Я вспоминал покойную Зинаиду, Марию, беззаветно любящую мужа, солдат в поезде. Что будет с ними? Что задумал этот невероятный мозг? Будет ли им место в новом мире? Учитывая методы, с которыми я столкнулся во время расследования, о них будут думать ещё меньше, чем сейчас.
        — …рищ майор, стреляйте вверх! В потолок! На…  — я узнал голос Яши, несмотря на помехи.
        Время замедлилось, я резким движением бросился на пол, откатываясь и поднимая оружие. Наверху, в самой высокой точке купола находилось странное устройство — металлическое, чёрное, с кучей диодов, увитое кабелями, словно жирный паук. К нему вели деревянные строительные леса с деревянной же лестницей. Спуск, приклад толкает плечо, дымный шар вырывается из подствольника.
        И тут же в меня ударили первые пули — грудь, живот, рука. Первые два попадания не были страшными — сдержала броня, зато плечо прошило насквозь и едва не оторвало. Раздробило кость, отчего конечность повисла на остатках трицепса. Из перебитой артерии фонтанировала кровь, но это ничего: спустя доли секунды система кровообращения сама должна была определить повреждения и перекрыть кровоток.
        Ильич поднял голову, следя за гранатой, которая, прочертив дугу, врезалась в неведомое устройство на потолке и взорвалась, рассыпав сноп осколков, пламени и искр. Разорванные чёрные провода вздрогнули, как живые змеи, строительные леса накренились, раздался треск — и на Ильича, заслонившегося рукой от повалившегося сверху сверху хлама, с размаху рухнуло огромное неошкуренное бревно. Удар — и тщедушное тело буквально размазало по броне САУ. Отскочив в сторону, я бросился бежать, пригибаясь и прижимая к груди автомат уцелевшей рукой. Покалеченная конечность болталась и билась о бедро.
        И в этот момент словно прорвало связь — в сознание ворвались одновременно, перебивая друг друга, Яша и Палыч.
        — Эй! Эй!  — остановил я обоих, когда шмякнулся на пол и прислонился спиной к ребристому металлу. Зажав оружие между колен, я со всей возможной сноровкой перезарядил подствольник.  — По очереди!
        Сзади уже рычал двигатель и грохотал пулемёт.
        — Фух!  — выдохнул Палыч.  — Я уж думал, тут всё… Что ты сделал?
        — Выключил трансляцию — вклинился Яша.
        — Это кто ещё?  — спросил шеф.
        — Свои,  — прошипел я.  — Что там снаружи?
        — Жуть,  — ответил начальник.  — Люди хватались за головы, умирали, мне в мозги кто-то будто дрель вкручивал. Есть жертвы. А у тебя, у тебя-то что?
        — Ай, ты всё равно не поверишь…  — сказал я и, помогая себе автоматом, как посохом, поднялся на ноги и понёсся галопом, поскольку за моей спиной послышался приближавшийся рёв мотора. Лестница — надо любой ценой попасть вниз, причем, чем раньше, тем лучше. Но самоходка с мозгом Ленина оказалась быстрей: длинная очередь из тяжёлого пулемёта отрезала меня от выхода и продырявила левую створку покорёженных ворот. Вместе с ней, грохоча, обрушился кусок стены. Всё вокруг окутала серая бетонная пыль. Снова загромыхал пулемёт самоходки — эх, мне бы его на заводе имени Лебедева… Огненная трасса написала жирное длинное многоточие на бетонной стене.
        Нужно было что-то делать, поэтому я, пригибаясь и отчаянно матерясь, метнулся к ближайшему укрытию, коим стала толстая колонна из железобетона, рядом с которой находился очередной шкаф.
        Однако даже они не могли меня спасти. Крупнокалиберные пули играючи выбивали бетон за и надо мной, осыпая колючими комочками так, словно кто-то занёс у меня над головой мешок с песком и развязал горловину. Мерзкие крупинки сыпались за шиворот, пыль разъедала глаза, а деваться было решительно некуда.
        Первая граната. Выудив её из подсумка, я быстрым движением вышвырнул ребристый кругляш наружу. Раздался взрыв — и я побежал так, как не бегал никогда раньше. Моей новой целью были деревянные паллеты, на которых лежали мешки цемента — вполне достойное укрытие. Хорошо, что лебедевцы не додумались оставить пушку.
        Ноги несли вперёд, а слух и остальные чувства, казалось, атрофировались: я видел бумажные мешки и не обращал внимания даже на очередь, которая настигала меня, вышибая из стен целые глыбы. Последние метры я проехал на заднице, поскользнувшись и подвернув ногу,  — нутром почуял, что сейчас надо мной прожужжит рой свинцовых пчёл — и не ошибся.
        — Палыч, выручай!  — рыкнул я.
        — Да как? У нас целая орава ко Дворцу ломится!
        — Нахрен их! Центр здесь, уничтожим его — и всё кончится!
        — Какой ты умный! А откуда снять силы, не придумал?
        Душное облако поднятой выстрелами цементной пыли создавало неплохую завесу, чем я и поспешил воспользоваться: снова сменил позицию, на всякий случай выпалив в сторону боевой машины из подствольника.
        Взрыв, лязгающий звук, словно кто-то уронил рельс. В паре сантиметров от моего уха с тонким свистом пролетел страшно зазубренный осколок размером с ноготь большого пальца. Он впился глубоко в бетон, и от мысли, что на его пути могла оказаться моя драгоценная голова, стало страшно.
        Снова рывок, полёт, шершавый пыльный пол больно бьёт по локтю и коленям, которыми я начинаю судорожно сучить в попытке убраться с открытого пространства. Пулемёт опять опаздывает: как бы быстро ни соображал Ленин, технические ограничения никто не отменял. Самое обидное, что я могу лишь тянуть время — осколочные гранаты ничего не сделают с самоходкой и бронированным стеклом «аквариума».
        Мои лихорадочные размышления были прерваны приближавшимся рычанием двигателя, и я понял, что сейчас произойдёт. Из положения сидя, совершенно не предназначенного для подобных пируэтов, я нырнул вбок. Пальцы скользнули по цевью уже в полёте, я с неподдельным ужасом осознал, что остался без оружия: автомат лежал на полу, за техническим коробом, который на моих глазах сминала тяжёлая туша САУ, поливавшая пространство перед собой свинцом. Обрез не в счёт: дробь против брони никак не поможет.
        — Палыч!  — закричал я, стараясь переорать грохот выстрелов и скрежет железа.  — Палыч! Где твоя подмога?  — я уже не сидел на месте, а наворачивал круги по залу, стремясь продержаться как можно дольше. Все мои укрытия пережёвывали гусеницы бронемашины, и очень скоро прятаться будет просто негде. Стало жарко, из-за мелкой серой взвеси было нечем дышать, я весь покрылся липким потом, стекавшим на глаза.
        — В пути! Две минуты, нас тут снова жмут!  — судя по пальбе на фоне, ему и впрямь приходилось несладко. Надо же, даже многоуважаемый шеф в кои-то веки оказался на передовой.
        — Нет у меня двух минут!  — споткнувшись обо что-то, я растянулся на полу и обнаружил перед глазами ярко-рыжий переносной топливный генератор.
        Идея пришла мгновенно: я подхватил его и рванул с низкого старта дальше, прячась за пока ещё целыми укрытиями и пригибаясь от свистевших над головой пуль, металлических осколков и бетонной крошки.
        Плюхнувшись на задницу, я зажал генератор между колен, предварительно встряхнув его и убедившись, что в баке есть бензин. Затем достал осколочную гранату, закрепил в ручке для переноски, выдернул чеку и швырнул, сориентировавшись на звук.
        Громкий хлопок, вихрь пыли, пламя, я бегу дальше, оборачиваясь, и во мне что-то обрывается. Всё напрасно: я безнадёжно промазал — и лужа горящего керосина из раскуроченного генератора растекается вдали от самоходки.
        — Палыч! Палыч!
        Ленин стреляет короткими очередями — видимо, экономит боеприпасы.
        Остаётся последняя граната.
        Ну что ж, товарищ майор, значит, пришло время… Взрыв опрокидывает меня на землю, в глазах двоится и троится, с потолка летят каменные глыбы. Слух отключается — в ушах тонкий звон. Изображение заваливается на бок. И в этот момент, когда я всё ещё не осознаю, что случилось, вместо привычных пыли, гари и копоти моего лица касается порыв холодного ветра со снегом.
        Зрение фокусировалось с трудом, но всё было понятно и так: в памятнике зияла дыра, в которой виднелся чёрный вертолёт, с характерным шипением выпустивший ещё одну ракету. Однако Ленин тоже был не лыком шит: каким-то образом он почуял опасность, развернул машину и теперь палил в ответ — навстречу КГБ-шной «птичке».
        Пуля столкнулась с ракетой — и та взорвалась огненным шаром. Раскалённая волна прокатилась по всему залу с оборудованием, подняв облако пыли и запекая мои волосы. Несколько тупых и почти неощутимых ударов.
        Я увидел, что взрывная волна изрешетила вертолёт: его двигатель заработал с надрывным свистом, после чего винтокрылая машина, закрутившись, исчезла внизу. Та же волна опрокинула САУ набок — и теперь беззащитная самоходка шевелила уцелевшей верхней гусеницей в бесплодной попытке перевернуться.
        Спустя какое-то время ко мне вернулся слух, но я долго не мог этого осознать, потому что стало удивительно тихо. Даже ветер не свистел в проломе, лишь снежинки медленно опускались на серый пол и изжёванный гусеницами металл.
        Поднявшись, я почувствовал острую боль в груди и ноге: всё же нашлись и на меня осколки. Один из них ещё торчал в броне — острый, рваный, как шестерёнка. По лбу стекало что-то липкое, и, утеревшись, я какое-то время стоял, тупо глядя на тёмно-красную жидкость, оставшуюся на пальцах.
        Путь к самоходке дался очень тяжело. Нога подворачивалась и ужасно болела, а я никак не мог эту боль отключить: из-за контузии, видимо, что-то повредилось. В голове мутилось, яркость и контрастность то и дело менялись, делая реальность похожей на картинку, обработанную каким-то фильтром. Дышалось с трудом, при каждом выдохе во рту оставался железный привкус.
        — Бесполезно, Владимир Ильич,  — тихо сказал я вертевшимся перед моим лицом гусеницам самоходки.  — Всё бесполезно.
        На пол вытекала вязкая слизь — под самоходкой уже собралась целая лужа. Бронестекло «аквариума» покрылось сеткой трещин.
        — Это есть наш последний…  — я подобрал с пола подходящую по диаметру арматуру,  — и решительный бой…
        Удар вызвал мучительную боль в пальцах: я громко взвыл, но останавливаться было нельзя.
        Снова удар.
        И ещё.
        Теперь поддеть.
        Хруст, маленькие осколки выглядят как звёзды. Они валятся внутрь, прямо промеж серых извилин с уродливыми фиолетовыми опухолями.
        — С интер-национа-лом,  — арматура лязгнула по полу, я достал из набедренной кобуры обрез.
        — Воспрянет…  — снял с предохранителя.
        — Род…  — взвёл.
        — Людской!
        Выстрел дуплетом разворотил и вспахал мутировавшую мякоть мозга. Рука дёрнулась, отчего я чуть не заехал себе по лбу. В лицо брызнули осколки стекла и мягкие комья, нестерпимо завоняло порохом.
        Гусеницы перестали дёргаться, и я, наконец, сумев глубоко-глубоко, до рези в раненой груди, вдохнуть морозный воздух, осел, прислонившись спиной к тёплому металлу брони, и закрыл глаза, чувствуя, как на моё лицо падают холодные крупинки снега.



        Эпилог

        Первым, что я увидел пробуждения, стала физиономия Палыча. Всклокоченный и какой-то синюшный, он держал в одной руке огромную чашку, от которой вкусно пахло кофе с лёгкими нотками коньяка, а в другой — сигарету, скуренную почти до самого фильтра: она полностью превратилась в столбик пепла. Уставшие глаза с красной сеткой сосудов смотрели, не мигая, и на какое-то мгновение мне показалось, что я гляжу в лицо мертвеца.
        — А!  — дёрнулся шеф, заметив, что я моргнул. Пепел упал на цветную простыню, которой я был заботливо укрыт.  — Напугал, чёрт!
        Я запоздало и заторможено дёрнулся в ответ.
        — Да ты и сам…
        Палыч поискал глазами что-нибудь, обо что можно затушить сигарету, и, не найдя ничего лучше, вытер её о подошву, а бычок засунул в карман коричневого пиджака.
        — Как ты?
        — Неплохо,  — соврал я. По мне словно каток проехал.
        Палыч нервно хохотнул и зашагал по палате, заложив руки за спину, а я обратил внимание, что для больницы тут слишком много ярких цветов. На стенах нарисованы персонажи мультфильмов: прямо напротив меня Львёнок и Черепаха самозабвенно пели песню. В голове само собой зазвучало: «Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу».
        — Что это за мультики, я в дурдоме?
        Палыч отмахнулся:
        — Это детская больница, недалеко от Дворца. Сюда всех раненых свозили.
        — А что с мятежом?
        Шеф остановился, глядя в стену.
        — М-да,  — неопределённо сказал он спустя пару мгновений.  — Мятеж подавлен. Но последствий не оберёшься.
        — Это каких?  — напрягся я.
        — Все члены Ставки мертвы. Все депутаты тоже. Помимо них куча жертв среди гражданских и военных чинов. Связь нарушена, с экономикой полная задница, на фронте неспокойно. Но, если в целом, то мы победили. Ты победил,  — поправился Палыч.  — Тем не менее, сейчас не время отлёживаться. Доктора тебя подлатали, так что собирай вещи, едем в Контору. Есть новая работа.
        — Ну ладно,  — я слез с постели, улыбаясь до ушей, и обнаружил, что мне приделали новую руку — ничуть не хуже старой.  — Работа так работа…
        Палыча мой вид шокировал: наверняка он подумал, что сотрудник повредился в уме, а мне почему-то было так легко и спокойно, будто я долго-долго нёс тяжёлый чемодан и, наконец, получил возможность от него избавиться.
        Через несколько минут чёрная волга катила по ночной Москве в сторону Конторы. Дворец Советов с заклинившей статуей Ленина остался далеко позади. На проспекте Калинина, через который нас почему-то повёз навигатор, окна четырёх огромных «книжек» горели, образовывая исполинскую надпись «СССР». Я смотрел по сторонам — на спящую столицу, которая проснётся утром и продолжит жизнь с того момента, как её прервал мятеж. Несмотря на то, что, как оказалось, я провалялся без сознания почти сутки, ужасно хотелось отдохнуть.
        «Ничего-ничего»,  — успокаивал я себя.  — «Скоро будет горячий душ, чистая одежда, любимая кровать и мохнатая кошачья морда под боком».
        Палыч сидел рядом — нахохлившийся, закутавшийся в пальто, то и дело клевавший носом.
        — Да!  — устало говорил он с кем-то.  — Да, пацан нам нужен. Он очень способный. А этому старому жиду, как бы ни торговался, больше двухкомнатной не давай. Угу. Угу. До связи.
        На какое-то время установилась тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом двигателя.
        — Что это всё-таки было?  — задал я давно мучивший меня вопрос.
        — Ты о Ленине?
        — О нём самом.
        — О-о, тут очень интересная история,  — ответил шеф, прищурив глаз.  — Было настоящим удовольствием её распутывать. В кои-то веки детективная работа, а не поиск тех, кто рассказывает политические анекдоты. Пока ты валялся без сознания, мы допросили кучу народу. Из числа тех, кто остался жив, само собой, потому что Ильич начал своё очищение именно с соратничков. Очень здравая, кстати, мысль.
        — Действительно,  — согласился я.  — Ни Захарова, ни Гречко совсем не удивила мысль, что главный пытается их слить. Похоже, они готовились к этому заранее. Так всё-таки. Откуда взялся Ленин?
        — Началось всё с десяток лет назад, когда у кого-то из учёных возникла идея улучшить человека не кибернетически, а биологически,  — начал рассказ Палыч.  — Старый человек — тварь очень хрупкая и анархичная, а, значит, для построения коммунизма и освоения радиоактивной целины бесполезная. Даже с железяками внутри. А вот новый советский человек, способный пить радиоактивную воду, выдерживать попадание гаубичного снаряда, питаться лучами солнца и так далее — это уже совсем другой коленкор….
        — …И воплощали эту идею в Загорске-9, -продолжил я мысль шефа.
        — Именно,  — кивнул он.  — Экспериментировали со всеми частями тела: мышцы, пищеварительная система, кости и так далее. Стремились достигнуть предела во всём: если мышцы, то как можно сильнее; если кости, то крепче стали, если мозги — то… Соответственно. Не знаю, в чью больную голову пришла мысль воссоздать вождя мирового пролетариата в улучшенном виде. Но факт остаётся фактом: в рамках проекта мозг того, старого Владимира Ильича достали из банки с формалином, просканировали, сняли максимум нейронных связей, взяли биологический материал и принялись экспериментировать. Первые модели, насколько мне известно, получились неудачными, оно и понятно, наука есть наука, без неудач никуда, но вот потом удалось — и на свет появился наш герой… Что это там?  — мы стояли чересчур долго, и Палыч вытянул шею, стараясь рассмотреть причину.
        Оказалось, что причина крылась в небольшой пробке: фары высветили небольшой блокпост впереди, где угрюмые милиционеры проводили проверку документов. Рядом стояли, притопывая на холоде, солдаты Кантемировской дивизии.
        — Так вот,  — шеф снова сел на место и продолжил.  — Тот мозг был первой удачной моделью, но был и нюанс — слишком быстро мутировал. Разрастался, обретал новые способности, обучался и через какое-то время, похоже, понял, кто он и чего от него хотят. Учёные ставили на нём эксперименты по подключению к сети — это была их ошибка номер один. Давать сверхразуму доступ ко всему возможному массиву информации — это как-то… Да ёлки-палки, что там?!  — начальник нервничал из-за вынужденного простоя.  — Короче, мы проследили всю схему. Ленин варился-варился в сетевой информации и решил действовать. Не размениваясь на мелочи, он связался сразу с высокими чинами, которых можно было купить или шантажировать — как наших покойных депутатов. Взламывали почту, искал грязное бельё: с его возможностями это было раз плюнуть. Через депутатов вышел на «большие звёзды» армии, флота, КГБ и далее. Я читал его переписку с нашими подопечными и у меня на глазах наворачивались слёзы зависти. Шедевр челночной дипломатии.
        Милиционеры подошли к нашей машине, Палыч показал голограмму удостоверения — и старлей в серой шинели, кивнув, выпустил нас на свободу.
        — А зачем вообще всё это было надо?  — спросил я.
        — Не знаю,  — пожал плечами шеф.  — Может, двинулся на революции, а может быть,  — он понизил голос,  — дело в том, что у нас и правда совсем не тот режим, о котором мечтал Ильич… В общем, нашлась куча недовольных. Причём, не из тех, кто живёт в бараках и мясо видит раз в неделю. Люди, у которых было всё, чего только можно желать, с удовольствием продавали страну, причём, за не особенно и высокую цену. Офицеры КГБ — за возможность сместить, наконец, верхушку Конторы. Депутаты — за должности, квартиры и барахло. Военные — за тёплые места в генеральном штабе или политическую карьеру. Мерзавцы. Даже хорошо, что он их почти всех…  — Палыч сделал красноречивый жест ладонью у горла.
        Я усмехнулся:
        — Ну да, он сделал за нас всю работу на несколько лет вперёд.
        — Ага. Как бы сокращения не начались,  — растянул губы в улыбке Палыч.  — Так вот, первым проколом нашего гения стал Золотарёв. Незадолго до Большого Концерта он начал Ленина открыто шантажировать, требуя дать собственную республику в Европе. Это была большая ошибка обоих, которая в итоге и похоронила всё предприятие и их самих в придачу. Ильич решил разобраться с предателем самостоятельно, а чтобы никто ничего не заподозрил, замаскировал под убийство с личными мотивами.
        — А потом?
        — Лукацкий был связан с Золотарёвым и сразу сделал верные выводы, поэтому его тоже нужно было убрать.
        — Ага,  — кивнул я, понимая, что было дальше.  — Но это убийство получилось куда более топорным, я вышел на след — и наш отдел было решено убрать.
        — Тут неоднозначно,  — пожевал губами Палыч.  — Вероятнее всего, он преследовал три цели: убрать наш отдел, проредить своих ненадёжных союзников в КГБ и отвлечь Контору от каких-либо расследований вообще. Для этого, я думаю, он тебя и освободил.
        — Да, мне такая мысль тоже приходила. Иначе зачем обстреливать Контору? На первый взгляд это бесполезно, а с этой точки зрения — вполне логично. Но вот что интересно: ну ладно, ну захотел он проредить. Но почему бы просто не взять и не выжечь мозги всем по очереди?
        Палыч покачал головой:
        — Не-ет, он не смог бы. Его до сих пор держали в Загорске-9 на правах подопытного кролика. Соединение с сетью было нестабильным — именно для этого ему и понадобился Дворец Советов. Коммуникации. Да и, мне кажется, он просто запутался в своих интригах. Когда просчитываешь всё наперёд и видишь по несколько плюсов и минусов того или иного хода, очевидные решения отпадают сами собой — велик соблазн убить двух и более зайцев.
        — Знаешь,  — усмехнулся я,  — вот сижу и думаю: всё очень стройно, очень логично, но… Черт возьми, Ленин? Мутировавший мозг Ленина со способностями к телепатии, искусственно созданный в лабораториях Загорска-9?..
        Палыч улыбнулся:
        — Сам никак не могу до конца в это поверить.
        — Да уж…  — я потёр переносицу.  — Так как всё должно было получиться?
        — О, очень красиво. Во-первых, я почему-то уверен, что твоё расследование Ленин изначально направлял. Лишь на поздних стадиях, когда его отключили от сети и приготовили к поездке в Москву, он не мог тебя держать в узде. У меня нет доказательств, но это вписывается в общую концепцию устранения чужими руками наиболее заклятых друзей. А если говорить о результате мятежа… Он здорово подчистил Партию и правительство. Не знаю, чего он хотел, но как-то и не тянет проверять, знаешь ли. Назови меня старомодным, но я предпочитаю старую добрую диктатуру людей диктатуре сбрендившего мозга-мутанта.
        Мне оставалось лишь молча согласиться.
        Ещё какое-то время мы ехали молча, я смотрел в окно и наслаждался видом ночного города. На душе почему-то стало пусто и тоскливо.
        — Слушай,  — позвал я начальника.  — Одно до сих пор у меня не укладывается в голове.
        — Да?  — переспросил шеф.
        — Зачем Ленину было убивать Гречко? Он же был нужен ему не до, а во время мятежа. Блокировать космопорт, подвезти свежие силы в случае неудачи.
        — Мало ли, что там могло быть,  — проворчал Палыч.  — Может, он просто свихнулся под конец.
        По его реакции мне всё мгновенно стало понятно.
        — Мудак ты.
        К моему удивлению шеф не стал отпираться:
        — Работа такая. Иначе Гречко ни в жисть бы не поверил, что его хотят слить,  — пожав плечами, ответил босс и надолго замолчал, задремав.
        Огни, огни, огни… Яркая и красивая ночная Москва за окном. Мы проехали огромный плакат с фотографией воина-освободителя, грудь которого была украшена одиноким орденом героя советского союза. Я вспомнил, как совсем недавно раздумывал над тем, какие выгоды принесёт мне раскрытие этого дела — и стало ужасно смешно от собственной глупости.
        — А что, Пал Палыч?  — спросил я, широко улыбаясь.  — Навесят нам орденок какой-нибудь? Заслужили?
        Шеф встрепенулся, поднял голову и посмотрел на меня, как на идиота.
        — Ты ради орденов, что ли, старался?
        — Да в общем, нет…  — я покосился на начальника и только сейчас понял, что он работал ничуть не меньше меня, а, скорее всего, ещё и больше. Кулаками махать много ума не надо, а он каждый день бился практически вслепую и против всех: на шпионской работе, где неясно, кто свой, а кто чужой,  — иначе не бывает.
        — …И на первый взгляд как будто не видна,  — пробормотал я. Палыч услышал и поддержал.
        — Да, именно. Какие из нас нафиг герои? Видишь?  — начальник указал на щиты, мимо которых мы ехали.  — Генерал Захаров, лично возглавивший атаку на Руан, захвативший его и погибший,  — герой. И тот милиционер, который бросился с гранатой под БТР у Дворца Советов — герой,  — я с удивлением узнал на фото старлея, который нахамил мне в самом начале всей истории, у Дворца Советов.  — А мы не герои. У нас просто работа такая.
        Мы выехали на автостраду, и я с высоты окинул взглядом море огней, которое представляла из себя ночная Москва. Яркие вывески, столбы красного света, устремлённые ввысь, плывущие в небесах дирижабли, окна спальных районов, шпили министерств, фешенебельные башни номенклатуры… Весь мир, огромный, красочный и многогранный в это мгновение казался ненастоящим, словно являлся пародией на самого себя. Впрочем, так оно и было на самом деле, и Ленин стал вишенкой на торте всего этого фарса. Всё-таки это был не тот Советский Союз, а всего лишь государство, которое им притворялось. «Жизнь невозможно повернуть назад, и время ни на миг не остановишь», как пелось в древней песне.
        Как ни крути, а воссоздать ту страну всё-таки не получилось, да и не получится никак, даже у Ленина: как потому, что та счастливая страна существовала только в памяти людей, так и потому, что слишком уж всё вокруг поменялось. Сколько ни ностальгируй, сколько ни вешай старых лозунгов, флагов и плакатов — то время не вернуть, а значит, только и остаётся, что создавать иллюзию и верить в неё всеми силами.
        Как-то само собой вспомнилось, что даже я — не настоящий человек, а всего лишь клон, который вскоре должен будет уйти. Потому, наверное, и спасение страны не выглядело таким большим достижением: как будто прошёл компьютерную игру и завтра просто засядешь за новую.
        «И что же, получается, всё было бесполезно?»  — спросил я сам себя и тут же ответил: — «Нет».
        Каким бы ни был этот мир, какой бы ни была эта старая новая страна, у нас оставалось главное сокровище, за которое стоило сражаться. Не замшелые идеи и идолы, не территории и золото, а люди. Плохие и хорошие, добрые и злые, не ангелы и не демоны. Обычные люди, из которых и состоит любое государство. За их жизни, за их большие и мелкие радости, за их детей, за их спокойный сон, за их — а вовсе не моё — будущее стоило бороться. И умереть, когда придёт черёд.
        — Не волнуйтесь, товарищ майор,  — устало улыбнулся Палыч.  — Родина вас не забудет.
        — Да, конечно,  — ответил я, не отрывая взгляда от целой галактики огней за окном машины.  — Но и не вспомнит.


        Москва г.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к