Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / СТУФХЦЧШЩЭЮЯ / Ушаков Александр: " Гитлер Неотвратимость Судьбы " - читать онлайн

Сохранить .
Гитлер. Неотвратимость судьбы Александр Геннадьевич Ушаков


        # Значение личности Адольфа Гитлера находится далеко за пределами мировой политики, истории. Гитлер разрушил не только Германию, он положил конец старой Европе с её конфликтами, наследственными распрями, со всем её блеском и величием.
        Вся его жизнь - это мистическое чувство судьбы, осознание своей высшей роли в спасении Германии, немецкого народа. Подавляющее большинство немцев взирало на него как на мессию, верило ему и искренне следовало за ним. Гитлеру посвящены тысячи книг. При этом его образ окрасился несметным количеством выдумок, клеветы и лжи.
        Как этот «бесноватый», «главный монстр», «преступник № 1» сумел подняться на высшую ступень власти, повести за собой целый народ, создать мощное государство - остается одним из главных вопросов мировой истории.
        Известный историк, писатель Александр Ушаков, автор бестселлера «Сталин. По ту сторону добра и зла», в новой книге дает свои ответы на то, как и почему это произошло.

        Александр Геннадьевич Ушаков
        Гитлер. Неотвратимость судьбы

        ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

        Гитлера считают исчадием ада. Возможно, это так, хотя само по себе определение весьма спорное. Особенно если вспомнить, что Александр Македонский, Юлий Цезарь, Наполеон, Ленин и его верный ученик Сталин мечтали о том же самом, о чем мечтал и Гитлер: о завоевании мира. И если оценивать деятельность всех этих людей с позиций Гегеля, который считал, что творцов истории нельзя мерить мерками обычной морали, то тут и говорить нечего. Все они оправданы…
        Но если оставить Гегеля и взглянуть на них глазами человеколюбивого Алеши Карамазова, то… особой разницы между ними нет. Ради достижения своей цели все они были готовы бросить на заклание целые народы.

«Нет такой подлости, - признавался Наполеон, - на которую я не смог бы пойти!» При этом императора совсем не волновало то, что за его «подлости» расплачивались целые народы. «Мелочи жизни, пустяк!» - поморщился он, когда ему доложили об огромных потерях в битве под Прейсиш-Эйлау. А когда ему понадобилось возместить эти
«пустяки», он призвал в армию пятнадцатилетних детей.
        Вся беда Гитлера была в том, что он открыто говорил о том, к чему стремились другие. Да, он видел угрозу Германии и миру в евреях и марксистах. Но чем лучше был Ленин, провозгласивший не расовый, а классовый принцип, и для которого те же крестьяне всегда оставались людьми второго сорта? Не говоря уже о дворянах, буржуазии и духовенстве, которых он требовал расстреливать без суда и следствия. А когда ему напоминали о каких-то законах, он только морщился. Если это не исчадие ада, то что это?
        Что же касается его последователей… Гитлера осуждали за его прямо-таки патологическую ненависть к евреям, но почему тогда наличие в генеалогическом древе
«вождя мирового пролетариата» Ленина одного из этих самых евреев было засекречено до самого последнего времени самым тщательным образом? И это в государстве, где все нации признавались равными! И что это, если не расовая дискриминация? Да что там евреи, если Крупской в свое время попало от Сталина только за то, что она дала благоприятный отзыв о книге М. Шагинян «Семья Ульяновых», в которой автор впервые поведала миру о наличии у вождя калмыцкой крови!
        А идея всемирной революции? Страшно представить, что сделали бы Ленин и Троцкий с Европой, войди в нее в 1920 году Красная Армия! Под лозунгом мировой революции они не моргнув глазом уничтожили бы всех неугодных. Впрочем, представить можно хотя бы по тому строительству «народных демократий», каким Сталин занялся в Восточной Европе после войны.
        Тем не менее до самого последнего времени Ленина считали чуть ли не самым гениальным человеком XX века, хотя вся его гениальность заключалась в слабости полностью прогнившего царского режима, полнейшем несоответствии Николая II высокому званию правителя России и предательстве Корнилова Керенским.
        Если же сравнить соотношения народ - Ленин и народ - Гитлер, то тут вообще не о чем говорить. Российский народ был против Ленина, потому тот и пришел к власти с помощью штыков и последующего разгона Учредительного собрания. Гитлера же его народ буквально внес в рейхстаг на руках, отдав ему чуть ли не девять десятых своих голосов. Оно и понятно: Гитлер дал народу хлеб, масло и работу, Ленин же отнимал последнее.
        Но было у них и общее: Гитлер собирался завоевать мир с помощью арийцев, Ленин в качестве завоевателей мира избрал пролетариат.
        И еще о народе. Немцы творили на завоеванных ими землях ужасы, но можно ли объяснить их только приказами фюрера и пропагандой Геббельса? Думается, что вряд ли. Значит, было в самом народе нечто такое, что позволяло ему выполнять самые бесчеловечные приказы. Иными словами, сам народ на тот момент был достоин своего правителя.
        Гитлер освобождал своих солдат от мук совести, но чем лучше был Ленин, который плевал на любые законы, если они мешали ему? И как назвать травление доведенных до отчаяния крестьян газами? А травили их только за то, что они не хотели жить так, как того желал сам Ленин. Так кто же, спрашивается, хуже?
        Вопросов, и вопросов интересных, как видите, предостаточно. И все же главным из них является один: почему и как один «бесноватый», как будут часто называть Гитлера, сумел навязать свою волю целому народу? Почему среди огромного числа политиков всех мастей и оттенков на высшую ступеньку власти сумел подняться именно он? Да еще на самом крутом повороте немецкой истории!
        Понятно, что всю заслугу возвышения приписывать одному Гитлеру нельзя, поскольку нет и, наверное, уже не будет политика, который пришел бы к власти только благодаря своим гениальным способностям и неуемному желанию заполучить ее во что бы то ни стало. Слишком много надо для этого условий, и в первую очередь тех, которые принято называть историческими. Как это ни удивительно, но во многих книгах о Гитлере самому важному периоду его становления, с 1920 по 1933 год, уделяется отнюдь не столько внимания, как он того заслуживает. И совершенно напрасно: история прихода Гитлера к власти являет собой занимательный политический детектив. Не раз и не два он был на волосок от гибели, от него отворачивалась его партия, и преследовали сильные мира сего (чего только стоило ему его смертельное противостояние с Ремом и Штрассером). И тем не менее он сумел выйти из всех испытаний и бросить к ногам Германии «прогнившую» демократическую Европу. Вот о том, как и благодаря чему это произошло, рассказано в этой книге…

        Дрожат одряхлевшие кости
        Земли перед боем святым.
        Сомненья и робость отбросьте!
        На приступ! И мы победим!
        Нет цели светлей и желанней!
        Сегодня мы взяли Германию,
        А завтра - всю Землю возьмем!
        Так пусть обыватели лают -%
        Нам слушать их бредни смешно!
        Пускай континенты пылают,
        А мы победим все равно!…
        Пусть мир превратится в руины,
        Все перевернется вверх дном!
        Мы юной Земли властелины
        Свой заново выстроим дом!

    Ганс Бауман. «Марш штурмовиков»


        ЧАСТЬ I
        СВОБОДНЫЙ ХУДОЖНИК

        ГЛАВА ПЕРВАЯ

        Выслушав смущенную Марию-Анну, Иоганн Непомук Гюттлер поморщился: доигрались. А как все хорошо начиналось! И вот на тебе! Ребенок…
        Что ж, все правильно, за удовольствие надо платить. Вот только было ли это таким уж удовольствием? Гюттлер взглянул на стоявшую перед ним с виноватым видом Марию-Анну так, словно видел ее в первый раз. И чего он только нашел в этой сорокадвухлетней старухе? Бес попутал? Может быть, только вот расплачиваться теперь придется ему. Не дай Бог дойдет еще до жены! Грета и так уже бросала на кухарку подозрительные взгляды. Ну да ладно, чего теперь. Надо искать выход из положения, и как можно быстрей.
        И Иоганн Непомук нашел его: брат! И как только он сразу не подумал о нем! Сказано
        - сделано, и Иоганн Непомук отправился в Деллерсхайм, где работал подмастерьем столяра Иоганн Георг. Угостив брата крепкой собственного изготовления водкой, Непомук не стал ходить вокруг да около и попросил его взять вину на себя. Тот попытался было изобразить благородное негодование, но несколько сотен крон быстро успокоили его оскорбленное достоинство.
        К радости согрешившего, его жена Грета только понимающе покачала головой: она видела, каким взглядом окидывал ее родственник крутые бедра кухарки. Не стала она протестовать и против того, чтобы родившийся 7 июня 1837 года Алоиз на время остался у них в доме.
        Только через пять лет «опомнившийся» Иоганн Георг сделал «соблазненной» им женщине предложение, но пасынка воспитывать отказался, и тот остался в доме своего отца. Грета снова насторожилась, но Иоганн Непомук и на этот раз успокоил жену, напомнив о приверженности брата к выпивке и скандалам.
        Алоиз задержался в доме папаши на целых 14 лет, после чего его отправили к дяде в Шпиталь. Матери уже не было в живых, а отчим все больше катился под гору. Но надо отдать ему должное: семейную тайну он хранил.
        Сапожник Ледермюллер - так звали дядю - полюбил смышленого парнишку и охотно стал учить его ремеслу. Но Алоиз задерживаться в провинции не собирался, его манил большой город, и через два года он перебрался в Вену. Мастером он был хорошим и мог неплохо устроить свою жизнь, но не спешил, потому что мечтал об иной доле. Он и раньше-то не был в восторге от сапожного ремесла, а попав в столицу Австро-Венгрии, и вовсе разочаровался в своей профессии. А вот на проходивших по улицам Вены чиновников заглядывался со все возраставшей завистью. Ему бы так одеваться - в котелке, в накрахмаленной сорочке и с тросточкой! И дело было не только в одежде. «Чистая» и уважаемая должность на государственной службе давала ряд привилегий и хорошую пенсию. И хотя за плечами Алоиза была всего-навсего начальная школа, отсутствие образования не пугало его. Он был молод, честолюбив и благодаря постоянному чтению достаточно развит.
        Алоиз произвел хорошее впечатление на чиновников Императорской таможни и получил место в налоговой службе. Когда же он впервые увидел себя в зеркале в мундире с позолоченными пуговицами, фуражке с бархатным околышем и золотым кантом и широким кожаным поясом с кобурой, то с трудом поверил, что этот молодцеватый мужчина и есть он сам.
        Так и не получив высшего образования, Алоиз тем не менее сумел сделать успешную карьеру и стал контролером, что соответствовало чиновнику X класса. Радости его не было границ: он навсегда оторвался от презираемых им мастеровых и стал человеком среднего класса, то есть буржуа. Теперь можно было обзаводиться семьей, и Алоиз в
1873 году женился на дочке таможенного чиновника Анне Гласси, которая была моложе его на 14 лет.

* * *


        Семейное счастье оказалось хрупким. Анна не только постоянно чем-нибудь болела (особенно ее «доставала» чахотка), но оказалась и очень ревнивой, и, когда муж приглашал для ухода за домом на время ее болезней свою родственницу Клару Пельцль, скандал следовал за скандалом.
        Угасавшая Анна не могла без нервной дрожи видеть молоденькую девушку, и в конце концов измученный ревностью жены Алоиз отказался от ее услуг. Неожиданно осложнились дела и на работе - начальство выразило сомнение в не совсем понятном происхождении своего сотрудника. Это было пострашнее недовольства Анны: он мог в одночасье потерять все, чего добился за эти годы. От одной мысли о том, что ему придется вернуться в мастеровые, Алоиза бросало в холодный пот.
        На помощь снова пришел Иоганн Непомук. Наняв двух свидетелей, он отправился к деллерсхаймскому священнику и поведал ему трагическую историю о том, как безвременная кончина помешала его брату сделать Алоиза своим законным сыном. Не чуждый мирских утех, святой отец не стал спорить, и в метрической книге регистрации новорожденных появилась запись о том, что Иоганн Георг Гюттлер признает себя отцом Алоиза и просит задним числом записать оного как крещенного под этими именем и фамилией в местную церковную книгу. Неграмотные свидетели кивнули головами и поставили три жирных креста. Полуглухой пастор вместо Гюттлера написал Гитлер, и в конце 1876 года Венская государственная канцелярия официально подтвердила, что королевско-императорский таможенный чиновник Алоиз Шикльгрубер отныне «имеет полное право носить родовую фамилию своего отца Гитлер».
        Алоиз вздохнул свободно: возвращение в мастеровые ему больше не грозило. Вот если бы еще жена поправилась… Увы, Анна чувствовала себя все хуже, и ни о каких супружеских обязанностях не могло быть и речи. В 1880 году Алоиз вступил в любовную связь с Франциской Матцельбер - молодой служанкой из местной гостиницы.
        Новая фаворитка Алоиза поселилась у него в роли все той же экономки. Анна все видела, но у нее не было сил даже на ругань. Да и что она могла сказать?
        Через год Анна умерла, а месяц спустя жаждавший новых семейных радостей Алоиз повел Франциску под венец. Он усыновил своего внебрачного сына, а вскоре у них родилась дочь. На какое-то время счастье заглянуло в их дом, но… ненадолго. Несчастного таможенника преследовал какой-то злой рок, и вторая жена умерла от той же болезни, что и Анна.
        Снова оставшийся один Алоиз вспомнил о Кларе и пожелал жениться на ней, несмотря на разницу в четверть века. Однако сделать это оказалось не так-то просто. Клара была его троюродной сестрой, и линцский епископ ответил отказом, но прошение в Рим послал. Папа вошел в положение несчастного вдовца и дал разрешение на брак. 7 января 1885 года Алоиз Гитлер женился в третий раз на находившейся в положении Кларе, продолжавшей даже в замужестве звать мужа дядей Алоизом.
        За четыре года у супругов родилось трое детей, но все они умерли. Таможенник пребывал в отчаянии: он не сомневался, что над ним тяготеет проклятье. И когда в пасхальную субботу 20 апреля 1889 года в 18 часов 30 минут в казенной квартире Алоиза в гостинице «Цум Поммер» в городе Брауну-на-Инне на свет появился маленький Адольф, таможенник только поднял глаза, моля Всевышнего о снисхождении. Первыми же, кто увидел человека, которому предстояло перевернуть мир, были сестра Клары горбунья Иоганна и повивальная бабка Франциска Поинтэккер. Она же и сообщила отцу, что ребенок родился «хилым, темноволосым и замечательно голубоглазым».

* * *


        Жизнь любого известного человека окружена тайнами, и чаще всего они начинаются с самого рождения. Если верить легендам, то отцом Наполеона был отнюдь не скромный корсиканский дворянин Карло ди Буонапарте, а губернатор Корсики генерал граф де Марбеф, от которого будущий император якобы и унаследовал свои военные таланты.
        Красному монарху Сталину очень не нравилось иметь отцом вечно пьяного сапожника, и он охотно поддерживал мифы о своем царском происхождении. Романовы, конечно, тоже не ангелы, но все же не Бесо…
        Не избежал подобной участи и Ленин, чьи еврейские корни долгое время скрывались от общества. В предисловии уже говорилось о том, что Сталин устроил разнос М. Шагинян за книгу «Семья Ульяновых», в которой та поведала о наличии в жилах Ильича калмыцкой крови. Досталось при этом и Крупской, давшей на книгу Шагинян положительный отзыв. Дело дошло до специального постановления ЦК, в котором поведение Крупской признавалось «недопустимым и бестактным», а происхождение Ленина превратилось в строжайшую партийную тайну.
        Долгое время пытались окружить тайной и рождение Адольфа Гитлера. Все дело было в бабушке будущего фюрера, которая, работая кухаркой в одном из еврейских домов, якобы не устояла под напором сына своего хозяина. Со временем этой загадкой займется сам Гиммлер, но так ничего толком и не выяснит. Да и что можно было выяснить, если в том самом Граце, где якобы лишилась девичьей чести Мария-Анна Шикльгрубер, не было никакого еврея по фамилии Франкенбергер, чей сынок, согласно легенде, совратил смазливую кухарку. Сама Мария-Анна не значилась ни в «книге слуг», ни в «книге граждан» города. И не могла значиться, так как проживала в то время в области Вальдфиртель в Нижней Австрии и являлась подданной «Великого графства Оттенштайн». Так что, к великому разочарованию любителей тайн, никакой загадки в рождении будущего фюрера не было…
        ГЛАВА ВТОРАЯ

        После выпавших на ее долю страданий Клара не чаяла души в сыне. Малейший его крик повергал ее в отчаяние; стоило ему пожаловаться на недомогание, и у маленького Адольфа не было в мире более заботливой сиделки, чем Клара. А как она радовалась, когда ее мальчик был здоров и весел!
        Маленький Гитлер никогда ни в чем не нуждался. Стоило ему только заикнуться о чем-нибудь, как мать спешила исполнить любое его желание. Клара могла себе это позволить: Алоиз получал 216 крон в месяц, и на жизнь его увеличившейся семье хватало, особенно если учесть, что жалованье квалифицированного рабочего в конце XIX века составляло всего 90 крон. Другое дело, что особых сбережений у таможенника не было. И можно себе представить его радость, когда за год до рождения Адольфа ушедший в мир иной Иоганн Непомук завещал все свои деньги внебрачному сыну, за чьей вызывавшей у него законную гордость «великолепной карьерой» он следил все это время. Алоиз приобрел добротный дом с большим двором и садом, хлевом, амбаром и другими хозяйственными постройками в Верхартсе, рядом со Шпиталем. Экономкой он сделал горбатую сестру жены Иоганну, которая прекрасно повела дело, и через четыре года Алоиз умудрился продать хорошо поставленное хозяйство намного дороже.
        Все шло прекрасно, и после череды драм Алоиз наконец-то попал в полосу удач. Маленький Адольф пока только радовал его родительское сердце. В августе 1892 года счастливый глава семейства получил очередное повышение по службе и был переведен в таможню в Пассау на германской стороне границы. Там на свет появился еще один ребенок, Эдмунд. Но прожил он всего 6 лет, скончавшись от кори.
        Не успел Алоиз как следует закрепиться на новом месте, как последовал новый перевод - на этот раз в Линц, небольшой городишко, расположенный в живописной местности. Семья приобрела добротно сработанную виллу с крупным земельным участком в деревне Хафельд около Ламбаха.
        В 1895 году, отдав империи четыре десятка лет безупречной службы, Алоиз ушел в отставку в высоком гражданском чине обер-официала и наконец-то смог заняться разведением своих любимых пчел. Те, кто видел, с какой заботой ухаживал Алоиз Гитлер за своими ульями и большим фруктовым садом, даже представить себе не могли, насколько этот человек, казавшийся таким нежным и заботливым, мог быть грубым и жестоким.
        К великой радости матери, маленький Адольф стал ходить в ламбахское монастырское училище монашеского ордена бенедиктинцев. Очень набожная Клара мечтала видеть сына в облачении священнослужителя и всячески поощряла его занятия в церковном хоре. Мальчик не обманывал ее надежд - ему на самом деле нравилась церковь с ее таинственным полумраком, роскошью одеяний служителей и торжественностью песнопения.
        Пройдут годы, и его пребывание в ламбахском монастыре станет предметом тщательного исследования многих историков и биографов Гитлера, поскольку именно там десятилетний Адольф якобы увлекся эзотерикой и мистицизмом, интерес к которым всячески подогревал в нем бывший аббат Теодорих Хагн, изучавший астрологию и оккультные науки и в поисках тайных знаний совершивший путешествие на Средний Восток и Кавказ. Из дальних странствий Хагн привез много интересных вещей, среди которых выделялись многочисленные древние манускрипты. К сожалению, содержание их для монастырской братии осталось неизвестным. По возвращении с Востока настоятель заказал местным мастерам-строителям барельефы для украшения монастырских стен и храма. Рисунки барельефов выглядели довольно странно, и на одном из них явно просматривался древний знак свастики, которая и стала гербом местного монастыря.
        В 1898 году в ламбахский монастырь приехал известный в будущем ариософ Ланц фон Либенфельс и провел несколько недель в частной библиотеке бывшего аббата. Все это время он лишь изредка выходил «для приема скудной пищи». Фон Либенфельс ни с кем не разговаривал и, по утверждению одного автора, «выглядел крайне возбужденным, производя впечатление человека, находящегося во власти поразительного открытия». После того как Хагн скончался от неизвестной болезни, фон Либенфельс забрал все его манускрипты и исчез.
        На самом деле ничего этого не было. Хагн не совершал никаких путешествий; символика герба, традиционно используемого его семьей, происходила от слова
«Накеп», что означало «крюк», и эмблема свастики в данном случае была просто искривленным крестом. Тем не менее миф о свастике Ламбаха станет очень популярным в Третьем рейхе. Десятки бездарных художников будут малевать безвкусные акварели на мотив известной картины о святом Франциске, принимающем мучения. На этих лубках юный Адольф будет изображаться стоящим на коленях перед воротами аббатства и простирающим руки к геральдической свастике над ним, от которой щедро исходили лучи.
        Никогда не бывал в ламбахском монастыре и фон Либенфельс, а все истории о его встречах с юным Адольфом Гитлером служат лишь доказательством особого рвения, с которым криптоисторики по сей день пытаются установить связи будущего фюрера с оккультным миром еще в годы его юношеского созревания. Гитлер проявит известный интерес к учению фон Либенфельса, но это случится только во время его пребывания в Вене, когда все надежды и мечты будут разбиты…

* * *


        А пока маленький Адольф ходил в школу и ни в чем не испытывал недостатка. Ему очень нравилась деревенская жизнь, и приятные воспоминания о лесах и полях он сохранил на долгие годы. К отставному чиновнику имперской таможни и большому любителю пчел местные жители относились с почтением. Адольф чувствовал это уважение и с ранних лет считал себя принадлежащим к обеспеченному классу, где собственность и престиж всегда стояли на первом месте. И не беда, что в подпитии (а выпить он любил) герр Алоиз становился вспыльчивым, деспотичным и нередко распускал руки, желая поучить домочадцев.

        - Ничего не поделаешь, - понимающе качали головами сельчане, - человеку выпала трудная жизнь…
        О юных годах Гитлера написано много, и если верить некоторым авторам, то не было дня, чтобы папаша не наказал кого-нибудь из родных. В конце концов его четырнадцатилетний сын от второго брака, не выдержав, сбежал в Париж, где поступил в официанты, а потом оказался за решеткой. По уверениям этих авторов, Алоиз превратил детство Адольфа в сущий ад, а бесконечные издевательства и избиения сыграли трагическую роль в становлении его характера. Психоаналитики охотно ухватятся за эту версию и убедительно докажут, что тяжелое детство наложило неизгладимый отпечаток на психику Гитлера, из-за чего он и вырос таким, каким должен был вырасти.
        Но другие биографы Гитлера уверены, что у маленького Адольфа было нормальное детство с обычными маленькими радостями и огорчениями. Да, Алоиз Гитлер был личностью малоприятной во всех отношениях. Властный и эгоистичный, он не считался с женой и не понимал детей.
        Что же касается матери Гитлера, то все биографы в один голос утверждают, что она всегда оставалась для сына существом, сравнимым разве что с ангелом небесным. Она боялась тирана-мужа, но это нисколько не мешало ей заботиться о семье, о детях. Это была настоящая немецкая женщина, которая посвящала все свое время дому, детям и церкви. Один из известных биографов Гитлера вообще считал, что смыслом всей ее жизни «была самоотверженная любовь к детям».
        Отвечал ли ей привязанностью Гитлер? Скорее всего, нет. Все дети - эгоисты, и к матерям часто относятся как к служанкам. Да и какая могла быть забота у десятилетнего мальчика по отношению к взрослой женщине? А вот некоторую отчужденность к матери маленький Адольф испытывать мог. В первую очередь из-за ее поистине ангельского смирения, с каким она сносила грубые выходки мужа. В отличие от матери Сталина, которая нередко бросалась на защиту Иосифа и отбивала его у пьяного мужа, Клара ни разу не позволила себе вмешаться в действия Алоиза, когда тот лупил Адольфа. Это не могло не вызывать у мальчика вполне понятной озлобленности по отношению к ней. И как знать, не образ ли матери, которая по сути была даже не женой, а верной служанкой мужа, и способствовал появлению у самого Адольфа того презрительного отношения к слабому полу, которое будет так сильно нервировать всех женщин, которые будут с ним близки.
        Что же касается психоаналитиков… Да, мы все родом из детства, но это еще не означает, что все заложенное в нем играет решающую роль в зрелом возрасте. Если верить психоаналитикам, то Наполеон, чья жизнь в молодые годы во Франции превратилась в сплошные унижения и страдания, должен был после прихода к власти перерезать всех французов. Тем не менее Наполеон не только прославил Францию, но и напрочь забыл о той самой Корсике, любовью к которой он пылал с младых ногтей.
        А скромный адвокат Робеспьер, чьим именем в революционной Франции пугали детей? Этот в своем тихом отрочестве вообще не слышал ни одного грубого слова, но во времена террора проливал кровавые реки.
        Ленина и Троцкого в детстве тоже никто не унижал, и тем не менее «самый человечный человек» еще в 1905 году советовал восставшим в Москве рабочим поливать городовых из окон серной кислотой и кипятком. А одно имя Льва Давидовича наводило ужас на фронтах, и именно он возродил традиции римских военачальников казнить без суда и следствия каждого десятого. И казнил недрогнувшей рукой! И дело здесь, надо полагать, было отнюдь не в воспитании, а в тех исторических обстоятельствах, в которые все эти люди попадали. Революции и войны живут по своим законам, и лирика здесь неуместна. Но в отличие от того же Сталина, который получал наслаждение от вида смертельно раненных им птиц, Гитлер никогда не отличался садистскими наклонностями. Наоборот, он очень любил животных, особенно собак. А вот что писал он в своей знаменитой «Майн кампф»:

«В домике у меня было много мышей. И я частенько оставлял им корки или косточки, вокруг которых мышки поднимали с самого раннего утра отчаянную возню. Просыпаясь, я обыкновенно лежал в постели и наблюдал игру этих зверьков. В своей жизни мне пришлось порядочно поголодать, и я очень хорошо понимал, какое большое удовольствие доставляют эти корки хлеба голодным мышатам».
        Да, в юности Гитлер отличался от других детей повышенной возбудимостью и впечатлительностью. Но в этом ничего странного и уж тем более таинственного не было. Психика Клары после смерти всех ее детей была изрядно расшатана, и, вынашивая Адольфа, она предавалась не только радости, но и горестным сомнениям. И в симбиозной фазе своей жизни Адольф испытывал не чувство покоя и защищенности, а тревоги и беспокойства, которое по мере приближения родов перешло у Клары в страх. Не надо также забывать, что Гитлер был художественно одаренной натурой со всеми вытекающими отсюда последствиями. Со временем обо всех увлечениях молодого Гитлера будут говорить свысока. И совершенно напрасно! В мире не так много детей, которые наделены даром воображения, хотят стать художниками и преклоняются перед Вагнером.

* * *


        Никогда не слышавший о Дюрере Алоиз страстное желание сына посвятить свою жизнь искусству встретил в штыки. «Старик страшно разозлился, - писал Гитлер в «Майн кампф», - да и я тоже обиделся, хотя любил его».
        Да и как не разозлиться? В бюргерском сознании Алоиза не существовало таких понятий, как свобода и творчество, и он не мог даже представить себе, как можно всю жизнь заниматься какой-то там мазней красками! Разве можно было обеспечить семью, имея столь несерьезную профессию?
        Но… нашла коса на камень. Адольф продолжал нервировать отца своей непонятной для него мечтой, и тот лупил его почем зря. Для этого он даже носил с собой плеть из воловьей кожи. Дабы доходчивее было…
        Почему Адольф решил стать художником? Только потому, что детям свойственна романтика и в своих мечтах они видят себя не скромными клерками, а капитанами дальних плаваний и прославленными военачальниками? Может быть, и так, но все же истинная причина такого желания могла быть скрыта гораздо глубже. Творчество не только давало человеку известную свободу, но так или иначе уводило его из того мира, в котором он жил. А мир этот, судя по всему, Адольфу не очень нравился.
        Что это был за мир? Забота о куске хлеба и завтрашнем дне для родителей и зубрежка совершенно неинтересных для него предметов в школе. Не привлекало его и будущее государственного чиновника, какого из него собирался сделать отец. «У меня, - скажет он позже, - возникала тошнота при мысли о том, что я некогда буду сидеть за письменным столом в каком-то учреждении и что я не смогу распоряжаться временем по своему усмотрению, и всю жизнь мне придется провести, заполняя формуляры».
        Художником Гитлер не станет. Но его ли в этом вина? И как знать, что бы из него вышло, если бы в юности он попал в какую-нибудь художественную школу, где вместо математики изучал бы технику рисунка и законы перспективы. Другое дело, что такого таланта, каким отличались все бросившие на алтарь своего творчества Ван Гог или Гоген, у него не было. Но… много ли в мире Ван Гогов и Гогенов?

* * *


        Трудно сказать, почему Алоизу не сиделось на одном месте. Через год он продал виллу и поселился в пяти километрах от Линца в Леондинге, где приобрел небольшой коттедж с садиком и, конечно же, развел пчел. Глядя на гулявшего по полям Адольфа, поведение которого ему все больше не нравилось, он и представить себе не мог, что пройдет всего три десятка лет и приобретенный им дом станет местом самого настоящего паломничества.
        К вящему неудовольствию Алоиза, наряду с рисованием у Адольфа появилось и еще одно увлечение - церковь. Судя по всему, та пышность, с какой отправлялись службы, действовала на воображение творчески одаренного мальчика. Внесла свою лепту и чрезвычайно набожная мать, и в конце концов мальчик заговорил о желании стать аббатом. Однако Алоиз и слышать не хотел о сутане, как совсем еще недавно не желал слышать о красках.
        По настоянию отца Адольф стал учеником реального училища в Линце, но и здесь ненавистным ему математике и естествознанию он предпочитал прогулки по полям и созерцание природы. Результат не замедлил сказаться: Адольф остался на второй год. Алоиз усилил давление на сына и каждый день учил его уму-разуму.
        Но все было напрасно - Адольф еще больше возненавидел школу. Да и чего можно добиться от человека, который «воспринимал систематический труд как принуждение и подавление личности, которые ему самому следовало практиковать в отношении других»!
        И все же два светлых пятна у Адольфа были - рисование и история, которую преподавал доктор Леопольд Потш, так интересно рассказывавший о ни-белунгах и тевтонских рыцарях, возродившем Германию Бисмарке и других героях немецкой истории. На уроках доктора Потша Гитлер впервые услышал о немецком национализме и пангерманизме. И неудивительно! Хорошо известный в националистических феррейнах доктор Потш был членом созданного в 1891 году Пангерманского союза. В него входило множество чиновников, журналистов, университетских профессоров и школьных учителей, которые считали своей первейшей обязанностью воспитание немецкой молодежи в пангерманском духе. Пангерманцы требовали создания обширной колониальной империи, присоединения к Германии стран Прибалтики, Бельгии, Люксембурга, установления сферы немецкой политической и экономической гегемонии на Балканах, в Центральной Европе, на Ближнем и Среднем Востоке. Они говорили о немцах как о «народе без жизненного пространства», со всех сторон окруженного врагами, к войне с которыми необходимо готовить немецкий народ. Члены союза издавали по всей Германии огромное
количество всевозможной литературы, в которой на все лады воспевались превосходство немцев над другими народами и необходимость установления германской гегемонии во всем мире.
        Конечно, все это было интересно само по себе, и преподнесенное надлежащим образом знающим и опытным преподавателем не могло не действовать на детей. Но даже здесь Гитлер стоял особняком. И дело было не только в его повышенной эмоциональности, но и в той необычайной легковерности, какой будущий фюрер отличался в юности. Его можно было увлечь практически любой идеей, лишь бы только она не противоречила его собственным взглядам и содержала намек на исключительность.
        Раз и навсегда свято уверовав в собственную исключительность, он легко поверил и в превосходство немцев над другими народами. Тем более что все, о чем говорил доктор Потш, юный Адольф видел в повседневной жизни. Линц находился недалеко от чешских поселений Южной Богемии, и австрийские немцы бдительно охраняли от пришельцев свои деловые интересы и собственность. Но с помощью доктора Потша все эти пока еще туманные образы принимали осязаемые очертания, и Германия стала для Гитлера материнским символом романтической сущности ее великого народа. Эта ранняя фиксация на Германии-матери, позже перешедшая в контекст манихийских идей и представлений о золотом веке, нашла отражение и в творчестве таких известных ариософов, как Гвидо фон Лист и Ланц фон Либенфельс, о которых речь пойдет ниже.
        Вместе с идеями превосходства немцев над другими народами юный Адольф впитывал в себя и ненависть к евреям, которой среди немцев тогда тоже хватало. Если верить некоторым биографам фюрера, он уже в школе начал разделять одноклассников на немцев и инородцев.
        Что же касается других предметов, то полнейшее отсутствие интереса к ним сам Гитлер объяснял так: «Школьные задания были до смехотворного легки, и мне удавалось больше времени проводить на открытом воздухе». Его нежелание учиться вовсе не означало, что школа, в которую он ходил, была плохой. Наоборот! В ней работали знавшие свое дело люди, и при желании мальчик мог бы получить хорошее образование. Способности у него были, и учителя отмечали его живой бойкий ум, любознательность и… лень.
        Преподаватели не то что не любили Адольфа, но скорее терпели его. Так, доктор Хюмер считал будущего вождя нации крайне «неуживчивым, своенравным, капризным и раздражительным». По его словам, это был худой юноша с бледным лицом, который требовал от своих товарищей безусловного подчинения, выступая в роли вождя.
        Но если это и было так, то что здесь предосудительного? В любом обществе, и детское отнюдь не исключение, всегда существует определенная иерархия: в нем всегда есть лидеры, золотая середина и изгои. Иерархии, по меткому выражению Н.А. Бердяева, нет только в куче навоза. А наиболее способные всегда и везде требовали восхищения и подчинения. И первый турецкий президент Ататюрк уже в двенадцать лет говорил о своем «особом предназначении». По всей видимости, не сомневался в нем и Гитлер, а потому предпочитал во всех играх и забавах выступать в роли вожака.
        Да и кто в детстве не резок, не заносчив и не хочет командовать? Особенно если учесть, что маленький Адольф на самом деле намного превосходил своих товарищей по развитию и воображению. Вряд ли кто из них был способен беседовать с шелестящими на ветру листьями деревьев, как беседовал с ними во время своих прогулок Адольф. Он всегда держал со своими сверстниками дистанцию, и тем не менее товарищи относились к нему с симпатией. «Мы, - вспоминал его однокашник Йозеф Кемплингре, - все любили его за поведение в классе и на площадке для игр. Он был не из трусливых…»
        ГЛАВА ТРЕТЬЯ

        А вот Алоиз разочаровывался в сыне все больше, и кто знает, чем закончилось бы его с каждым днем становившееся все более жестким противостояние с сыном, если бы в январе 1903 года Гитлера-старшего не разбил апоплексический удар за бокалом вина. Управляющий отелем послал за врачом и священником, но когда те появились в гостинице, Алоиз уже не нуждался ни в чьих заботах.
        На следующий день линцская газетенка «Тагеспост» с глубоким прискорбием известила горожан о безвременной кончине отличавшегося «прогрессивным мировоззрением» Алоиза Гитлера и превознесла до небес его добродетели и домовитость. Не забыл при этом автор некролога и страстную любовь покойного к пчелам.
        Как отнесся к безвременному уходу отца Адольф, который, задыхаясь от рыданий, рухнул на гроб отца? На этот счет имеются разные мнения. Одни утверждают, что он тяжело переживал утрату, другие уверяют, что не особенно скорбел. Думается, не правы ни те, ни другие. Да и какую скорбь мог испытывать четырнадцатилетний мальчик по человеку, к которому, мягко говоря, никогда не испытывал симпатии? Испуг, растерянность - да, но долгую печаль - вряд ли. Для этого у юноши еще не было настоящего понимания жизни. Что же касается его рыданий, то это была скорее всего поза, а на самом деле Адольф испытывал известное облегчение, поскольку теперь некому было стоять у него над душой и читать набившие оскомину нотации. Да и будущее - будущее великого художника - виделось ему теперь совсем в другом свете. Особенно если учесть, что прекрасные условия его жизни после смерти Алоиза совсем не изменились. Вдова получала приличную пенсию, и Адольф ни в чем не испытывал недостатка. Если же верить тем, кто считал Алоиза тираном, а его детей жертвами, то Адольфу стало намного лучше, ибо теперь его мать могла без оглядки на
«дядю Алоиза» баловать своего ненаглядного сынка: когда тот всего через год после смерти родителя бросил школу, она даже не возмутилась.
        Почувствовавший слабину матери и испытывавший на любой вид деятельности самую настоящую аллергию, Адольф целыми днями слонялся по улицам с такими же великовозрастными бездельниками и не думал ни о какой работе. Да и зачем? Мать имела приличный доход и не только сытно и вкусно кормила сына, но и модно одевала его, и с отрочества питавший страсть к франтовству Адольф уже в пятнадцать лет щеголял с тросточкой с набалдашником из слоновой кости. Богема всегда оставалась богемой, и будущий великий художник не мог одеваться иначе. В своем великом будущем Адольф по-прежнему не сомневался и искреннее верил, что пройдет еще несколько лет, он окончит академию изящных искусств и… весь мир узнает о художнике Адольфе Гитлере.
        Вся беда будущего Рембрандта была только в том, что о своем будущем величии он больше мечтал, нежели приближал его непосильным трудом, без которого вряд ли можно стать не только великим, а хотя бы средним художником. Однако Адольф свято верил в свои выдающиеся способности и не утруждал себя тяжелой работой. И справедливости ради надо заметить: все предпосылки для того, чтобы стать если не знаменитым, то уж во всяком случае хорошим художником, у него были.

* * *


        Каким бы благосостоянием ни обладала Клара, не задумываться о как можно более обеспеченном будущем для своего сына она не могла. Врачи подозревали у нее рак, и, когда ей подвернулась возможность выгодно продать дом, она вместе с Адольфом переехала в Линц. После вычета долгов по ипотеке и причитающихся Адольфу и Пауле в соответствии с законом об опеке денег у нее оставалось целых пять тысяч крон, что вместе с вдовьей пенсией давало ей прекрасную возможность вести приятную во всех отношениях жизнь.
        Но еще более приятной эта самая жизнь стала для ее «гениального» любимчика Адольфа, который после смерти отца уже не знал слова «нет» и при каждом удобном случае заглядывал в материнский кошелек, не делая при этом ничего, чтобы хоть как-то пополнить его. Он осмелел (или обнаглел) до того, что потребовал от матери разрешения оставить осточертевшую ему школу. Однако обычно покладистая Клара воспротивилась и с огромным трудом уговорила сына закончить хотя бы четвертый класс реального училища, как того хотел отец.
        Адольф согласился, но отнюдь не в угоду матери и желанию покойного отца. Плевать ему было на них! Чтобы поступить в академию художеств, надо было иметь аттестат об окончании средней школы. Стиснув зубы, Адольф продолжил образование, но ничего путного из этого не получилось: он лишь мучил мать, себя и учителей. Чего стоила одна только эпопея с французским языком, без сдачи которого его никогда бы не перевели в четвертый класс!

«Гитлер, - говорил его бывший преподаватель французского языка Эдуард Хюмер, - несомненно, был юношей одаренным, хотя и односторонне; плохо умел владеть собой и, во всяком случае, слыл строптивым, своенравным, упрямым и быстро впадающим в ярость: ему было явно тяжело держаться в школьных рамках. Не был он и прилежным, иначе при своих бесспорных способностях мог бы достигнуть куда большего».
        После длительных и жестоких боев с герром Хюмером Адольф все-таки победил и перешел в государственное реальное училище второй ступени в Штайре. Он поселился в пансионате судейского чиновника Конрада Эдлера фон Чихини на той самой площади Грюнмаркт, которая в 1938 году станет площадью Адольфа Гитлера. Но и здесь повторилась та же история: Адольф прекрасно успевал по немецкому языку и рисованию и совершенно не интересовался математикой и физикой. А результаты первого промежуточного экзамена оказались настолько плачевными, что Адольф использовал выданное ему свидетельство… в качестве туалетной бумаги после того, как отметил переход в другой класс в крестьянском трактире. Тост следовал за тостом, и вконец опьяневший Гитлер упал по дороге домой. Его разбудила молочница, и пред светлые очи «мамочки», как он называл свою квартирную хозяйку, Адольф явился в самом непрезентабельном виде. После того как он привел себя в порядок, «мамочка» напоила его кофе и попросила показать свидетельство. И вот тогда-то Адольф поведал сердобольной женщине драматическую историю о том, как ветер вырвал свидетельство у него
из рук в тот самый момент, когда он показывал его кому-то из знакомых в поезде. Затем будущий фюрер отправился с объяснениями к ректору.

«Все, что наговорил мне ректор, - вспоминал он в «Майн кампф», - я просто не могу передать. Это было ужасно. Я поклялся всеми святыми, что никогда в жизни не буду больше пить. Я получил дубликат. Мне было так стыдно! Когда я вернулся к
«мамочке», она спросила: «Ну и что он вам сказал?» - «Этого я вам не могу сказать, но скажу одно: я никогда в жизни больше не буду пить!» Это был такой урок, что я больше никогда не брал в рот спиртного».
        Гитлер сдержал слово и на протяжении всей своей жизни не питал к вину никакого пристрастия. Единственное, что он мог себе позволить, - это кофе или чай с ромом. Равнодушным он остался к табаку и наркотикам. Обладая на редкость здравым рассудком и прекрасно развитым логическим мышлением, Гитлер не имел ни малейшего желания замутить свой разум с помощью табака. И далеко не случайно на дверях его квартиры висела табличка «Курильщиков просят не переступать этого порога».
        Он безжалостно высмеивал своих курящих товарищей сначала по школе, а потом и по партии, и больше всех доставалось Герману Герингу, любившему позировать с трубкою в зубах, и личному фотографу Генриху Гофману, который курил каждые десять минут. В своем отвращении к табаку Гитлер дошел до того, что намеревался провести после войны всегерманскую кампанию против курения. «Валюту, - весьма справедливо заметит он, - надо тратить на что-нибудь полезное, а не на импорт яда. А начну я с молодежи. Ей нужно будет только сказать: не берите пример со стариков, и все будет в порядке! Я потерял столько выдающихся людей, которые отравили себя табаком…»
        Что же касается наркотиков, то известный эзотерик и «чернокнижник» Алистер Кроули утверждал, что в процессе обучения Гитлера магии ему приходилось потчевать вождя нацистов мескалином и прочими экзотическими наркотиками. Но, скорее всего, это была ложь, вызванная желанием привлечь к себе внимание и сделать имя на своей близости с великим злодеем. Гитлеру не нужны были никакие искусственные стимуляторы, поскольку его главным наркотиком был вырабатываемый им самим адреналин.

* * *


        С неимоверными усилиями осенью 1905 года Адольф сумел-таки получить удовлетворительный аттестат и «переползти» в пятый класс. Мать несказанно обрадовалась и добилась от сына обещания посещать училище и дальше. Но одна мысль о том, что ему придется снова присутствовать на уроках, выводила Адольфа из себя, и, чтобы покончить со школой, он нашел у себя «тяжелое заболевание легких».
        На самом деле это был обыкновенный бронхит, вызванный, как утверждал домашний врач Эдуард Блох, частым курением. Ни о каком уходе из училища не было и речи; единственное, что посоветовал ему врач, - провести несколько недель на деревенском воздухе. Тем не менее возвратившийся в Линц Адольф весьма искусно симулировал перед матерью свою тяжелую болезнь, и та поверила, что здоровье ее сына сильно подорвано и изнурительное обучение в училище может убить его. Да и что ей оставалось еще делать? С каждым днем ее собственное здоровье становилось хуже, и у нее уже не хватало сил даже на споры. Тем более что сын пообещал, и пообещал твердо, «сразу же после выздоровления» подать заявление в Венскую академию художеств.
        В ожидании «выздоровления» Адольф зажил жизнью освобожденного от каких бы то ни было обязанностей бездельника из привилегированного сословия. И именно этот отрезок времени он назовет «прекраснейшей порой» своей жизни. Материнских денег он не жалел, и жители Линца с удивлением взирали на новоявленного денди, который с утра до вечера расхаживал по улицам города и беззаботно помахивал тросточкой. Вдоволь нагулявшись, Адольф отправлялся в кафе «Баумгартен», где собиралась городская элита, и с великим знанием дела начинал бесконечные рассуждения об искусстве. С неменьшим наслаждением он поглощал в огромном количестве пирожные и пломбиры, которыми славилось это кафе.
        Одних прогулок ему показалось мало, и Адольф стал платным членом различных музейных обществ и народно-образовательных феррейнов, как назывались в Германии многочисленные союзы и объединения, где и продолжил высокопарные и нудные рассуждения о живописи, музыке, литературе, истории, а не искушенные в искусстве члены феррейнов с интересом слушали его. И особенно внимательно - ученик местной музыкальной школы Август Кубицек. Чаще всего Гитлер говорил о Рихарде Вагнере, которого считал самым великим композитором всех времен и народов.
        Впервые он услышал музыку Вагнера в 12 лет. Это была опера «Лоэнгрин». «Я, - скажет он позже, - был сразу же очарован. Мое восхищение искусством байрейтского маэстро не знало границ. Снова и снова меня тянуло в театр слушать его оперы». Слова молодого бездельника не расходились с делом, и он не пропускал ни одной оперы великого композитора в Линце, благо денег на лучшие места в театре у него пока хватало.
        Великая музыка наводила на размышления, и, по словам известного биографа Гитлера Иоахима Феста, именно под ее воздействием будущий фюрер «культивировал в себе ожидание и самосознание гения». Трудно сказать, так ли это было на самом деле, но уже тогда Гитлер поведал несказанно изумленному услышанным Кубицеку о том, что существующий мир следует «основательно изменить во всех его составных частях». Ну и, само собой разумеется, изменить его надлежало немцам. Как видно, уроки Хагна и Потша не пропали даром, и Адольф хорошо усвоил основные положения ариософии, расцветавшей в те годы буйным цветом в Германии под влиянием известной русской искательницы приключений и оккультистки Елены Петровны Блаватской. В своей знаменитой «Тайной доктрине» она убедительно доказала, что настоящая человечность может быть создана только пятой корневой расой, которая прошла через четвертый космической круг, и ею должна была стать арийская раса.
        К счастью для мира, до его изменения дело еще не дошло, и Гитлер ограничился перестройкой Линца. Целыми днями он рисовал бесконечные эскизы зданий театра, феодальных вилл и музеев и замучил Кубицека своим планом строительства моста через Дунай. Но что самое интересное: через 35 лет Гитлер прикажет построить мост через Дунай по своим юношеским эскизам. А в марте 1945 года, когда советские войска стояли у ворот Берлина, Гитлер будет часами заниматься планами перестройки Линца, внося бесконечные поправки.
        Скоро все эти рисунки и планы Гитлеру наскучили, как и сам Линц. Он перерос небольшой городок, его дарования требовали более широкого размаха, и в один прекрасный вечер он объявил матери о своем отъезде в Вену, правда, забыв при этом спросить, как на это смотрит сама Клара. Да и зачем? Она давно уже смотрела на все глазами сына…
        Получив пусть и формальное, но все же благословение, Адольф целый вечер рассказывал матери о том, как он закончит академию и весь мир узнает о великом художнике Адольфе Гитлере. В Вену «гениальный» сынок увез не только материнское благословение, но и туго набитый кошелек.

* * *


        Но ничего путного из этой поездки не вышло - Адольф и не подумал поступать ни в какую академию. Предоставленный самому себе, он целыми днями разгуливал по Вене, а вечерами наслаждался операми своего любимого Вагнера. А в академию Адольф решил поступать на будущий год.
        Он вернулся домой и уговорил мать купить ему пианино и нанять учителя. Как и следовало ожидать, его терпения хватило ровно на неделю, после чего он перестал посещать уроки. Музыка оказалась отнюдь не таким простым делом, а учиться серьезно у него не было никакого желания. Да и зачем мучиться над какими-то там гаммами и композициями, если можно было и не учась написать оперу в вагнеровском духе! Однако смотревший на него до сего дня снизу вверх Кубицек взбунтовался и подверг дилетантское творение своего приятеля уничижительной критике. Это вызвало у Адольфа настоящий припадок - даже сейчас тот не пожелал смириться с мыслью, что ему может быть что-то недоступно. Но музыку тем не менее оставил.
        Тем временем матери сделали операцию по удалению злокачественной опухоли. Собрав последние силы, Клара вернулась домой, изо всех сил стараясь не показывать степень своего нездоровья, чтобы только не расстроить любимого сынка и не отвлечь его от столь важного дела, как подготовка к экзаменам в художественную академию. Наивная, она все еще верила, что ее Адольф будет упорно трудиться над какими-то там светом и тенью.
        Трудиться он вообще ни над чем не хотел и с большим удовольствием продолжал свою богемную жизнь. А когда подошло время экзаменов, сын, к великому удивлению Клары, даже не заговорил о них. И тогда постаревшая на двадцать лет Клара сама настояла на его отъезде в Вену.
        Присутствовавший при отъезде Адольфа Кубицек, пораженный болезненным видом матери своего приятеля, только грустно кивнул головой, когда Клара с невыразимой грустью негромко произнесла:

        - Адольф, не считаясь ни с чем, пойдет своим путем, словно он один на всем этом свете…
        Ни Кубицек, ни сама Клара и не подозревали, насколько она оказалась права в своем пророчестве. А тот, которому было суждено «идти своим путем», даже не заметил ни укоризненного взгляда приятеля, ни слез матери, катившихся по высохшим щекам, ни смертельной тоски в ее глазах. Ему было не до этого. Его ждали Вена и беззаботная жизнь с посещением знаменитых на весь мир музеев и театров и ничегонеделанием.
        Академия? Да он о ней даже не задумывался, уверенный, что уж кто-кто, а он, такой талантливый, будет непременно принят.
        ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

        Увы, одного желания и уверенности в своих дарованиях для поступления в академию оказалось мало. Адольф провалил экзамен. Впрочем, полным провалом его неудачу назвать было нельзя, и первую часть экзамена - написание двух этюдов на заданную тему - он выдержал успешно. Но его домашние работы, на которые он так надеялся, не прошли. И даже не из-за качества (с ним-то как раз все было в порядке) - просто комиссия сочла, что у него слишком мало портретов. В этом не было ничего удивительного, поскольку Адольфа куда больше интересовала архитектура: «Мой художественный талант иногда подавлялся талантом чертежника - в особенности во всех отраслях архитектуры». И как знать, не сыграла ли злую шутку с ним его первая поездка в Вену? Да, он сразу же отправился в картинную галерею, но куда большее впечатление на него произвело здание самого музея, который он тут же принялся рисовать со всех сторон. Да и потом он, по его собственным словам, целыми днями расхаживал по столице империи, выискивая наиболее интересные строения.
        Но даже отсутствие необходимого для поступления в академию количества портретов отнюдь не говорило об отсутствии у него таланта. Как раз наоборот! Талант у него был, и, как отмечали позже сведущие в рисовании люди, талант достаточный. Злым гением Гитлера стал известный австрийский художник Франц фон Альт, умеренно настроенный реалист импрессионистского толка. Он-то и забраковал некоторые рисунки Адольфа, а вместе с ним и Робина Андерсена. Самое же интересное заключалось в том, что «непригодный к обучению живописи» Андерсен стал профессором и ректором Венской академии изобразительного искусства. А когда в 1919 году акварели и написанные маслом работы Гитлера показали большому знатоку живописи профессору Фердинанду Штегеру, тот воскликнул: «Уникальный талант!» И как знать, может быть, именно этому «реалисту с импрессионистским уклоном» человечество и обязано теми ужасами, какие выпали на его долю.
        Сказать, что неудача повергла Адольфа в шок, - значит не сказать ничего Он был просто уничтожен. Однако, несмотря на упадническое настроение, сдаваться не собирался и отправился на свидание с ректором академии профессором Зигфридом Аллеманом. Аллеман был евреем, что и дало Гитлеру повод позже заявить о своеобразном «еврейском» заговоре против талантливого художника.
        На самом деле никакого заговора не существовало. Были определенные требования и непробиваемый фон Альт. Что же касается ректора, то он с пониманием отнесся к страданиям Адольфа и, дав достаточно высокую оценку его дарованиям, посоветовал ему заняться той самой архитектурой, к которой он, судя по всему, имел гораздо большую склонность, нежели к живописи.
        Адольф покинул ректора с некоторым облегчением и твердым намерением последовать его совету. И все же удар ему был нанесен сильнейший. «Когда мне объявили, - писал в своих воспоминаниях Гитлер, - что я не принят, на меня это подействовало как гром с ясного неба. Удрученный, покинул я прекрасное здание на площади Шиллера и впервые в своей недолгой жизни испытал чувство дисгармонии с самим собой. То, что я теперь услышал из уст ректора относительно моих способностей, сразу как молния осветило мне те внутренние противоречия, которые я полусознательно испытывал и раньше. Только до сих пор я не мог отдать себе ясного отчета, почему и отчего это происходит. Через несколько дней мне и самому стало вполне ясно, что я должен стать архитектором».
        Но и из этого тоже ничего не вышло по куда более прозаической причине. Чтобы попасть на архитектурное отделение академии, надо было окончить курс в строительно-техническом училище. А попасть туда позволял только тот самый аттестат зрелости, которым в свое время Адольф так бездумно пренебрег. Впрочем, и сейчас еще не поздно вернуться в Линц и сдать все необходимые экзамены. Однако Адольф посчитал возвращение в опостылевшую ему школу ниже своего достоинства.

        - Я не откажусь от своего, - заявил он знакомым, у которых проживал. - И домой тоже не вернусь: мне там нечего делать…

* * *


        И все же вернуться в Линц ему пришлось. 1 декабря умерла мать Адольфа, а еще через два дня он проводил ее к последнему приюту на Леондингском кладбище, где она и была похоронена рядом с Алоизом. «За свою почти сорокалетнюю врачебную деятельность, - вспоминал врач те печальные дни, - я никогда не видел ни одного молодого человека, который так же сильно был сломлен и так же страдал бы из-за смерти матери, как молодой Гитлер». По всей видимости, Гитлер умел быть благодарным, поскольку еврея Блоха, который как мог облегчал страдания матери в последние дни ее жизни, после своего прихода к власти он не только не тронул, но и позволил уехать в Америку.
        Теперь уже никто не скажет, так ли уж сильно переживал Адольф уход матери, зато точно известно, что уже через неделю он попросил своего опекуна леондингского бургомистра Йозефа Майрхофера предоставить ему сведения о причитающихся ему по наследству деньгах. На вопрос бургомистра, как быть с его двенадцатилетней сестрой Паулой, Адольф заявил, что отныне она будет жить в доме его сводной сестры Ангелы Раубаль. Сам он решил вернуться в Вену, благо деньги на безбедную жизнь в столице у него имелись.
        Потом Гитлер будет говорить о своем почти «мизерном» наследстве. На самом деле он приехал в Вену с ежемесячным доходом в 130 крон. По тем временам это были большие деньги, особенно если учесть, что юрист после года работы в суде получал всего 70 крон, а асессор в венском реальном училище - 82. Так что на жизнь у Адольфа вполне хватало. Дорога в академию была для него закрыта, и ему оставалось только одно - учиться частным образом.
        Альфред Розлер, известный автор декораций к вагнеровским операм в придворном оперном театре, принял Адольфа у себя дома. Просмотрев его работы, он ободрил начинающего коллегу и дал ему несколько дружеских советов. Заниматься с ним за неимением времени Розлер не мог, а вот рекомендацию к прекрасному педагогу - скульптору и преподавателю рисования Панхольцеру - дал. И когда Адольф явился к мэтру, тот с нескрываемым интересом взирал на своего будущего ученика. Невысокий, с грубым лицом вальфиртельского крестьянина, на котором выделялся большой нос с огромными темными ноздрями и жидкими усиками, он выглядел в роскошном кабинете художника каким-то инородным телом. Но гораздо больше Панхольцера поразили глаза Гитлера - голубые со стальным оттенком. Такие глаза должны были быть у религиозного фанатика. Задержал он свой внимательный взгляд и на руках будущего архитектора. Маленькие, узкие, холеные, это были руки хирурга или пианиста. А вот одежда не впечатляла: обычное буржуазно-элегантное платье, без особого изыска. Отдав долг вежливости, Панхольцер предложил Адольфу показать свои работы и, понимающе
покачав головой, согласился заниматься с ним.
        Обрадованный хорошим началом Гитлер снял комнату у вдовы Марии Закрейз на Штумпергассе. Вскоре к нему переехал и верный Август Кубицек, который, в отличие от своего гениального приятеля, поступил-таки в венскую консерваторию. Обманывать Кубицека и дальше было бессмысленно, и Гитлер сообщил ему о своем провале в академию. Август узнал, как ректор умолял Адольфа не губить свой огромный талант и заняться архитектурой. Под влиянием нахлынувших на него воспоминаний о пережитом унижении Гитлер не выдержал и впал в истерику.

        - Эту вшивую академию, - в исступлении кричал он, брызгая слюной, - надо взорвать, поскольку ее возглавляют ничего не понимающие в искусстве тупицы! Ну ничего, они еще меня узнают!
        Уже познавший тяжелый характер своего неуравновешенного товарища Кубицек молчал. А тот, неожиданно успокоившись, устало закончил:

        - Черт с ними, я пробьюсь и без этого сброда! Главное - верить в себя!
        Но, увы, если с верой и талантом у Гитлера было все в порядке, то желания трудиться у него по-прежнему не было. И пока его приятель целыми днями бесчисленное множество раз повторял одни и те же пассажи, Адольф продолжал предаваться сладкому безделью. Панхольцер? Адольф и на него в конце концов махнул рукой. Этот человек все делал на совесть и не собирался даром получать деньги. Другое дело - длительные прогулки, рисование понравившихся ему зданий, посещение оперы и никакого насилия над собой.
        Нагулявшись по венским улицам и отужинав в кафе, Гитлер возвращался домой и начинал бесконечные монологи об искусстве. Он восхищался Земпером, Хазенауэром, Ван дер Нуллем и Теофилом Ганзеном. Хазенауэр, проповедующий декоративный стиль макартовского времени, был ему близок. Отказавшегося от претендующего на традиционализм Отто Вагнера он не понимал, а творчество Адольфа Лооса, который в первое десятилетие XX века возглавлял архитекторов-авангардистов и оказал сильное влияние на самого Ле Корбузье, Адольф презрительно называл «чуждой всему немецкому жутью».
        Среди живописцев он выделял Макарта и того самого Франца фон Альта, который первым выступил против его поступления в академию. Но в то же время он словно не замечал того, что в Вене жили и работали такие прекрасные художники, как Густав Климт и Эгон Шиле, который первой же своей персональной выставкой в 1909 году вызвал всеобщее восхищение и скандальную славу.
        Адольф продолжал боготворить Вагнера и оставался совершенно равнодушным к прославившему Вену великому Моцарту. Не испытывал он симпатий и к Рихарду Штраусу, и когда тот в 1909 году поставил «Электру», Адольф отправился в театр только потому, что декорации к опере делал обожаемый им Густав Малер. Не имел он никакого желания познакомиться и с творчеством блиставшего тогда в Вене Арнольда Шенберга. Что же касается легкой музыки, то единственным, кто заслужил его внимание, был Франц Легар, и только его «Веселую вдову» Гитлер умудрился послушать более 12 раз.
        Театр вызывал у молодого Адольфа отвращение. Творчество Артура Шницлера он считал
«свинским», а Гуго Гофманстеля - «декадентским». Справедливости ради надо заметить, что эти оценки отнюдь не являлись плодом размышлений самого Гитлера, а были заимствованы из в высшей степени пан-германского и антисемитского листка
«Тагесблатт». Да и с литературой его отношения складывались далеко не лучшим образом, и он безапелляционно заявлял своему приятелю:

        - Все книги, вышедшие после 1909 года, - декадентские, непристойные и грязные…
        Что же касается столь любимой им оперы, то он ходил в нее почти каждый вечер, хотя это было дорогое удовольствие. Тем не менее Адольф стал завсегдатаем партера и очень радовался тому, что это единственное место в театре, куда не пускают дам. Никакими ценительницами музыки они, по его глубочайшему убеждению, не являлись и ходили в театр ради флирта.
        Как это ни удивительно для будущего идола очень многих женщин, к слабому полу он относился более чем прохладно и избегал женщин, а когда это ему не удавалось, чувствовал себя в их присутствии неловким и заторможенным. Как-то застав своего приятеля с молоденькой лицеисткой, он с трудом дождался ее ухода, а затем осыпал его упреками.

        - И после этого, - с нескрываемым презрением говорил он, - ты будешь меня уверять, что приглашаешь к себе этих надушенных и истеричных муз только для занятий музыкой и заработка хлеба? Ты можешь обманывать кого угодно, но только не меня! И за всеми этими высокопарными объяснениями о куске хлеба стоит только одно: твое желание приводить домой обыкновенных баб!
        И напрасно опешивший от таких обвинений Кубицек битый час пытался объяснить Адольфу, что у него каждая крона на счету и он вынужден давать уроки. Адольф и не думал сочувствовать нуждавшемуся приятелю. Более того, ему, как тут же выяснилось, были неприятны не только «надушенные и истеричные музы», но и то, что можно разменивать себя подобным образом в погоне за деньгами. Однако уже очень скоро Адольф изменил свое мнение о женщинах.

        - Да, - заявил он Кубицеку, - я хотел бы вступить в связь с порядочной девушкой. А легкомысленные потаскушки только наградят тебя сифилисом!
        И в этом он был прав. Как и во всех других крупных европейских городах того времени, в Вене сифилис был самым настоящим бичом и наводил страх на всех, кто искал удовольствия на стороне. Именно от этой болезни умер кумир Адольфа художник Макарт, а брат наследника престола Отто был вынужден носить искусственный
«кожаный» нос, дабы скрыть обезображенное сифилисом лицо. Но если рассадниц столь страшной болезни в Вене хватало, то найти «порядочную» девушку оказалось не так-то просто, во всяком случае для Адольфа. После долгих поисков он познакомился с некоей официанткой по имени Мария, но дальше платонических отношений дело не пошло.
        Затем наступил черед жительницы венского предместья Стефани Янстен - высокой и стройной блондинки валькирического типа - высокогрудой и длинноногой. Она была старше Адольфа на несколько лет и отличалась не самым пуританским поведением. Измученный страстью Адольф мгновенно позабыл о сифилисе и его страшных последствиях и тенью следовал за Стефани по венским улицам. Но та не обращала на него никакого внимания. Да и зачем ей этот молокосос! Она предпочитала мужчин постарше и, что само собой разумеется, побогаче. В конце концов дело дошло до смешного: Гитлер исполнил под балконом своей пассии какое-то дикое подобие серенады, от которой разбуженные горожане в испуге выглядывали в окна. Постепенно страсть Адольфа утихла, он перестал преследовать Стефани и больше никогда не упоминал ее имени.
        Впрочем, существует и еще одна версия увлечения Гитлером Стефани Янстен, которую он встретил отнюдь не в Вене, а пригороде Линца Урфаре. Едва увидев высокую белокурую девушку, которая в самом деле походила на валькирию, потрясенный представившимся ему зрелищем Адольф заявил Кубицеку:

        - Я влюблен в нее…
        Справедливости ради надо заметить, что влюблен в эту самую Стефани был не только Адольф - поклонники ходили за ней толпами. Не стал исключением и будущий фюрер. Он буквально преследовал девушку по пятам. Она заметила его на празднике цветов и даже бросила ему розу. Однако смущенный Адольф так и не осмелился приблизиться к предмету своей страсти. Письмо же ей он написал, сообщив Стефани о намерении стать великим художником, и просил ее не выходить замуж до тех пор, пока он не закончит Академию изящных искусств. Приняв послание Гитлера за неудачную шутку, девушка даже не удосужилась узнать, кто же был этот будущий великий художник.
        Тем временем страсть становилась все сильнее, Адольф не спал ночами, посвящал своей возлюбленной лубочные стихи и в конце концов решил утопиться в Дунае, о чем и сообщил Кубицеку. При этом, правда, добавил, что топиться лучше бы с самой Стефани. А поскольку девушка кончать свою молодую и вполне счастливую жизнь самоубийством явно не собиралась, то Гитлер так и не бросился в Дунай.
        Вспышка страсти не прошла для Гитлера бесследно - он до дыр зачитал сборник известного психиатра Краффт-Эбинга под общим названием «Сексуальная психопатия», а скандально известная «Венера в мехах» Л. фон Захер-Мазоха на несколько недель стала его настольной книгой. К явному неудовольствию Кубицека, он сменил тему и теперь целыми вечерами рассуждал о самых неприглядных сторонах отношений полов. Как знать, не сказалась ли на нем не только естественная потребность любви, но и та ущербная атмосфера, которой характеризовался сексуальный климат в Вене на рубеже веков. И далеко не случайно, что такой великий знаток этой проблемы, как Зигмунд Фрейд, именно в столице Австро-Венгерской империи того веселого времени нашел идеальные «лабораторные условия» для своих исследований.
        Впрочем, Гитлера интересовали не только отношения полов, но и венская жизнь, полная опасного очарования государства, в котором проживали люди многих совершенно разных национальностей. И, по меткому выражению одного из современников, Вена представляла собой зрелище, которое заставляло думать о ней как о королеве, восседающей на троне, чей властный жест объединял разноязычный конгломерат, живший под скипетром Габсбургов. Но это был только блестящий фасад, тогда как изнанка выглядела менее привлекательной. Надо отдать должное молодому Гитлеру: он быстро заметил это вопиющее несоответствие и говорил, что «бьющее в глаза великолепие столицы затмевало печальные симптомы слабоумного упадка и гниения», которые и являли собой истинное состояние дел в империи.

* * *


        Гитлер очень любил ходить по музеям, и одно из таких посещений оказало на него огромное влияние. Случилось это во дворце Хофбург, в залах которого хранились многочисленные реликвии австро-венгерской династии Габсбургов. И когда в одном из них Адольф увидел наконечник старинного копья, он ощутил какую-то странную силу, исходившую от застекленной витрины, и почувствовал необычайное волнение.

        - Я, - рассказывал он позже, - ощущал какое-то совершенно необъяснимое магическое присутствие высших сил. Такое ощущение я испытывал в тех редких случаях, когда ясно осознавал предначертанную мне великую Судьбу!
        В этот момент к Копью судьбы подошла группа экскурсантов, и Адольф услышал глуховатый голос смотрителя музея:

        - 5 апреля 33 года осужденный на мучительную смерть Иисус шел по узким улочкам Иерусалима. Его скорбный путь, впоследствии названный «крестным», лежал на гору, которую именовали Лобной, а по-древнееврейски - Голгофой…
        Смотритель скорбно вздохнул и с некоторой торжественностью продолжал:

        - На этой самой Голгофе и распяли Сына Божьего Иисуса, обещавшего спасение всему человечеству. Вместе со Спасителем распяли еще двух человек: разбойников Гестаса и Дисмаса…
        Адольф знал о тех муках, какие принял распятый на кресте Христос под палящими лучами солнца, и как центурион Гай Кассиус Лонгин, дабы облегчить муки Божьего Сына, ударил его копьем.

        - И вот теперь, - продолжал смотритель, - вы можете видеть то самое Копье судьбы, каким римлянин заколол Христа…
        Служитель музея продолжал свой рассказ, но Гитлер уже не слышал его. Ему все было ясно. Нет, не случайно он почувствовал такой прилив сил, стоя рядом с Копьем судьбы, и лишний раз убедился в своем высоком предназначении.
        Экскурсанты давно ушли, а Адольф все еще стоял возле великой реликвии. Позже он будет рассказывать, что именно там, в тихом и светлом музейном зале венского дворца Хофбург, перед ним распахнулось окно в будущее, и именно тогда он осознал: он избранный! Он может и должен стать новым мессией и увести человечество от идеи христианской в идею националистическую!
        Копье судьбы запало ему в душу, он собрал о нем все имевшиеся в библиотеках сведения и узнал, что все владевшие им на самом деле одерживали великие победы и входили в историю. Византийский император Константин, основатель династии Каролингов Карл Великий, легендарный Фридрих Барбаросса, Александр Невский, Дмитрий Донской, легендарный литовский князь Ягайло - все эти прославленные владыки и воины владели Копьем судьбы. В 1813 году умиравший в Германии Кутузов завещал передать Копье судьбы самому талантливому военачальнику Европы и непримиримому врагу Бонапарта, австрийскому маршалу Блюхеру. Так Копье судьбы оказалось в музее дворца Хофбург, куда на поклонение ему приезжали боготворимые Гитлером Рихард Вагнер и Фридрих Ницше. С особым удовлетворением Гитлер узнал и о том, что легендарное Копье судьбы послужило духовным символом создания Тевтонского ордена - объединения средневековых немецких рыцарей-монахов, спаянных жесточайшей дисциплиной и отличавшихся непоколебимой верой.
        Часами бродя по аллеям парков или сидя на набережной Дуная, Гитлер размышлял над прочитанным и все более убеждался в том, что увиденная им в зале музея дворца Хофбург христианская реликвия и те ощущения, которые он испытал при первой встрече с древним раритетом, являют собой некий ниспосланный лично ему знак свыше, который прямо указывает на возможность открытия им новых, уже почти готовых, созревших для того, чтобы измениться, путей развития целых народов и государств старушки Европы. А то и всего мира!

        - Да, да, конечно! Несомненно, Копье судьбы является мистическим ключом к мировому господству! К необъятной, ничем не ограниченной власти и моей собственной судьбе,
        - словно в бреду, бормотал Адольф, пугая редких прохожих, принимавших его за пьяного или кокаиниста. - Но я непременно открою все его мистические тайны!
        Помимо Копья судьбы Гитлера заинтересовала и другая христианская святыня - чаша святого Грааля, которая должна была помочь Германии в ее достижении мирового господства. Святым Граалем называлась священная чаша, из которой якобы вкушал сам Иисус Христос на Тайной вечере. Согласно легенде, именно в нее Иосиф Аримафейский собрал кровь, капавшую из ран распятого Христа, после чего чаша приобрела необычайные магические свойства. После казни Спасителя и Его воскресения чаша, опять же согласно преданиям, хранилась на недоступной обычным смертным горе Сальванс.
        Но если Копье судьбы было рядом, то знаменитую чашу святого Грааля предстояло еще найти. И Гитлер сделает все возможное, чтобы ее отыскать, особенно в то время, когда после аннексии Австрии заполучит Копье судьбы. Искать чашу будет поручено рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, возглавлявшему основные спецслужбы Национал-социалистической рабочей партии Германии. Но все будет напрасно: обладавшую магической силой чашу нацисты так никогда и не найдут…

* * *


        Но все это будет через 30 с лишним лет, а пока Гитлер продолжал вести свою беззаботную жизнь. За посещением опер и в размышлениях о смысле сексуального существования Адольф напрочь забыл об академии и даже не думал заниматься искусством.
        На какое-то время его большую любовь к архитектуре заменила литература, и он собирался написать нечто в стиле древних германских саг. Каждое утро он отправлялся в парк дворца Шенбрунн, усаживался на каменной скамейке с таким же столом, и… начинались муки творчества.
        Ни к чему созидательному они не привели, и тогда Гитлер занялся проектами жилищного строительства поселков для рабочих. Особый упор он делал на то, чтобы в питейных заведениях этих самых поселков продавались только безалкогольные напитки. Вряд ли Гитлер задумывался над новым порядком, но диктаторские замашки в нем проявились уже тогда. И когда скептически настроенный Кубицек заметил, что никогда венский рабочий не откажется от традиционной кружки пива или бокала вина, Гитлер с неожиданной резкостью ответил:

        - А кто его будет спрашивать, чего он хочет, а чего нет!
        Кубицек ничего не ответил и только внимательно взглянул на приятеля. Тон и выражение лица, с какими Адольф произнес последнюю фразу, не оставляли у него никаких сомнений: дай волю этому человеку, и он на самом деле всех построит по росту. Однако спорить не стал - он уезжал на военную подготовку и не хотел портить последний вечер.
        Из маниловских планов Гитлера ничего не вышло, и он отложил перестройку рабочих кварталов до лучших времен. Приближался сентябрь, и ему предстояли экзамены в академию. Но и на этот раз ничего не вышло. Теперь несостоявшийся поэт завалил письменное сочинение. Адольф был настолько расстроен, что даже съехал с квартиры, куда вскоре должен был вернуться Кубицек. Не желая и стыдясь новых объяснений, он не оставил своему приятелю даже записки с новым адресом.
        ГЛАВА ПЯТАЯ

        В середине ноября 1908 года Гитлер снял комнату на Фельберштрассе. Но если раньше он при регистрации в полиции называл себя художником, то теперь решил стать студентом. Чтобы хоть как-то забыться, он много читает, но делает это совершенно бессистемно. И если в поэзии он предпочитал Гете и Шиллера, то в прозе его вкусы оказались на редкость примитивными.
        Тем временем жизнь все настойчивее стучала в окно снимаемой им комнаты. Деньги от наследства медленно, но верно таяли, и теперь на его счет поступали всего 25 крон его сиротских денег. Летом 1909 года Адольфу пришлось отказаться от столь любимых им походов в оперу, а еще через месяц он начал распродавать свой гардероб. Продав даже зимнее пальто, Гитлер щеголял в порядком поношенном синем костюме. А когда закончились последние деньги, он за ненадобностью расстался со всеми своими кистями и красками.
        С квартиры Адольфу пришлось съехать. Ночевал он на скамейках в парках, а днем выстаивал в длинных очередях за бесплатным супом. Зима 1909 года выдалась на редкость холодной и снежной, и полузамерзший «студент» с трудом передвигал одеревеневшие ноги, на которых от ходьбы по снегу начинали отмерзать пальцы. Получив сиротские деньги, он на месяц стал так называемым коечником, потом снова отправился на улицу, и после долгих мучений у него была только одна дорога: в приют для бездомных.
        Почти месяц Адольф боролся с гордыней. Да и как ему, сыну государственного чиновника, идти в ночлежку? Но в декабре, когда ему стало совсем невмоготу, грязный и завшивевший, со свалявшимися волосами и заросший бородой, он отправился в майдлингский приют. Его рваную одежду забрали на дезинфекцию и выдали билет, дававший право на кровать, хлеб и суп в течение пяти дней. Этот период обещали продлить только при условии, если неудавшийся художник и студент будет искать работу.
        С омерзением переступил Гитлер порог ночлежки, где его ждало новое унижение. В столовую пускали только после мытья в душе, а он панически боялся быть увиденным голым. Возможно, этот страх объяснялся наличием у него одного яичка в мошонке, и он опасался насмешек. Но несчастным было не до него - у них и своих проблем хватало. Да и кого интересовало какое-то там анатомическое отклонение такого же изгоя, каким были все обитатели этого дна! Более того, завсегдатаи ночлежки взяли Адольфа под свое покровительство, а один из них, некто Райнхольд Ханеш, уроженец Судетской области и в недавнем прошлом хороший график, стал его другом. Именно с ним Гитлер носил чемоданы на Западном вокзале и, трясясь от холода, убирал снег. Однажды, когда они чистили площадь перед входом в отель «Империал», в гостиницу проследовали эрцгерцог Карл и эрцгерцогиня Зита. С нескрываемой завистью смотрел Гитлер, как они медленно и важно вышагивали по расстеленной красной бархатной дорожке. Из «Империала» доносилась веселая музыка, пахло сытостью и достатком. И только представив себе, как сейчас эти важные особы войдут в светлый
теплый зал и сядут за роскошно накрытый стол, а он вернется в свой ужасный приют, Гитлер воскликнул:

        - Чего бы мне это ни стоило, но я войду в ту же самую гостиницу по такой же красной дорожке!
        Вернее всего, это только легенда, поскольку Ханеш ничего подобного не слышал, а столь трогательную историю рассказал своим приближенным сам Гитлер, после того как вернулся в Вену после ее аншлюса в 1938 году. Ну а тогда, холодной весной 1909 года, ему было не до мифотворчества. И не о красной ковровой дорожке думал он, а о том, что очень скоро снова окажется на улице. На работу он так и не устроился. Да и кто взял бы его, исхудалого, с нездорово блестящими глазами, с неухоженной бородой и обильно посыпанными перхотью немытыми волосами? С одеждой дело тоже обстояло не лучшим образом. Когда-то черное, а теперь порыжевшее пальто, засаленный до зеркального блеска котелок и какое-то подобие развалившихся ботинок могли испугать кого угодно.
        На помощь снова пришел Ханеш, которому каким-то чудом удалось продлить их пребывание в приюте еще на пять дней. Однако со стройки, куда они устроились разнорабочими, Гитлера выгнали. Изнеженный своей предыдущей жизнью, Гитлер оказался слишком слаб для тяжелой физической работы. И все же худшее для него осталось позади, поскольку в марте Гитлер снова получил свое сиротское пособие.
        Деньги быстро кончились, и Гитлер снова затосковал. А когда Ханеш спросил его, почему он, профессиональный художник, не может найти себе более или менее сносную работу, Гитлер откровенно ответил:

        - Если честно, я и сам не знаю.
        Ханеш на мгновение задумался, потом сказал:

        - Ты будешь рисовать открытки с видами Вены, а я буду их продавать. Прибыль будем делить пополам. Согласен?
        Воспрянувший было духом Гитлер мгновенно согласился, но уже в следующее мгновенье оживление сбежало с его лица.

        - Ничего не выйдет, - уныло покачал он головой. - Для рисования нужны бумага, краски и кисти! А все это стоит денег!
        Ханеш загадочно усмехнулся и потащил Гитлера в ближайшее кафе, где тот под его диктовку написал письмо своей горбатой тетке из Шпиталя с просьбой прислать ему немного денег для учебных занятий. И какова же была его радость, когда он получил целых 100 крон и мог не только купить краски и кисти, но и потеплее одеться.
        Рабочий день приятелей начинался рано утром. Адольф садился за стол, а Ханеш отправлялся в поход по венским пивным и кафе и рассказывал их посетителям душещипательную историю о больном чахоткой талантливом художнике Адольфе Гитлере, которому не на что жить. Тем, кто проявлял интерес к судьбе несчастного художника, он показывал выполненные на довольно высоком художественном уровне картинки с изображенными на них зданиями, церквями и площадями Вены. Какова же была радость приятелей, когда открытки начали покупать! И не только посетители кафе и туристы. Венские торговцы вставляли творения Адольфа в дешевые рамки, и их охотно покупали торговцы мебелью.
        За короткий срок предприимчивый Ханеш обзавелся широкой сетью изготовителей рам и продавцов мебели. Гитлер трудился не покладая рук, и в феврале друзья переехали в только что открытый ночлежный дом для мужчин на Мельдеманштрассе и остались очень довольны увиденным. Конечно, их новое пристанище ни в какое сравнение не шло с роскошными номерами «Империала», но на нормальное жилище оно уже было похоже. Бездомным же здесь вообще был рай: отдельная кабина-бокс с железной кроватью, матрацем и набитой конским волосом подушкой; уборные, ванные комнаты и душевые… Для желающих самостоятельно питаться имелась кухня, а в столовой можно было хорошо пообедать по себестоимости. Более того, в доме имелся специальный зал, где его обитатели могли играть в домино, шахматы и карты.
        Фирма процветала, но уже скоро Ханеш столкнулся с другой проблемой. С каждым днем Гитлер работал все неохотнее и придумывал любой предлог, чтобы увильнуть от рисования. Стоило приятелю уйти, как Гитлер бросал кисти и начинал политические дискуссии с обитателями приюта, среди которых было много образованных людей. Впрочем, это были скорее монологи, а не дискуссии. Гитлер оказался совершенно нетерпим к чужому мнению, и стоило кому-нибудь из обитателей ночлежки высказаться против, он входил в такой раж, что потом очень долго не мог успокоиться. Конечно же, это отражалось на работе.
        Поначалу Ханеш смотрел на развлечения Адольфа сквозь пальцы, но после того как тот самым бессовестным образом подставил его и ему пришлось платить неустойку, он попытался надавить на приятеля уже по-серьезному. Но все было напрасно. Стоило Ханешу только отвернуться, как Гитлер бросал работу. А когда он пытался образумить друга, Адольф заводил бесконечную песню о вреде евреев. Это очень не нравилось Ханешу, которого больше волновало дело, а не пустые разговоры. Помимо всего прочего главными контрагентами фирмы «Гитлер и Ханеш» были евреи Якоб Альтенбург, Моргенштерн и Йозеф Ландбсберг. «Торговцы-христиане, - вспоминал позже Ханеш, - покупали только тогда, когда у них иссякал запас, а еврейские продолжали покупать независимо от того, распродан товар или нет».
        Платили евреи по десять крон за картину. Увы, Гитлер и здесь оказался верен себе и постоянно выбивался из установленного Ханешом графика - по одной картине в день. И когда Гитлер снова начал поносить евреев, Ханеш не выдержал.

        - Хватит тебе! - резко оборвал он приятеля. - Если бы не эти евреи, мы с тобой уже подохли бы с голода! А если ты их так ненавидишь, что же ты позволяешь мне продавать им твои картины? Или деньги не пахнут? И потом, - уже с насмешкой продолжал Ханеш, - неужели ты серьезно полагаешь, что похож на воспетого Ницше гиперборейца! Да ты только взгляни на себя в зеркало! Самый настоящий еврей!
        Гитлер закусил губу. В обтрепанном синем костюмчике, с длинными волосами и бородой он в самом деле куда больше напоминал спившегося раввина, нежели того арийца, чье превосходство он уже начинал всячески прославлять.

        - А ноги! - продолжал издеваться приятель. - Ты только взгляни на свои еврейские ноги! А знаешь, почему они у тебя такие?
        Гитлер покачал головой.

        - Потому что твоим предкам пришлось столько веков тащиться по пустыне!
        Говоря откровенно, Ханешу было наплевать и на Гитлера, и на евреев, и заботился он сейчас только о себе. У него не было сиротской пенсии, которую снова начал получать его приятель, и прекрати он работать, в первую очередь проиграл бы он сам. Тем временем Гитлер пришел в себя и бросился в контрнаступление. Он только что прочитал статью уже известного нам Ланца фон Либенфельса и горячо принялся доказывать Ханешу, что он потому и продает евреям свои рисунки, что они занимают в этом бизнесе чужое место и именно поэтому их надо гнать отовсюду поганой метлой.
        Ханеш махнул рукой и вышел из комнаты. Он уже по опыту знал, что теперь Гитлера не остановишь. А тот еще долго не мог успокоиться и продолжал проклинать жидов, заполнивших весь мир.

* * *


        Многие биографы Гитлера считают, что в Вену он приехал уже сложившимся националистом и антисемитом. Возможно, они и правы, и учитель истории Леопольд Потш сделал все возможное, чтобы пробудить у Гитлера любовь к родине с явно националистическим уклоном. И все же куда большую роль в дальнейшем развитии его мировоззрения сыграло крушение всех его надежд, которыми он жил до своего провала в Академию художеств. Неспособный превратить свою мечту в жизнь, он стал искать причины неудач не в себе самом, а в окружающем мире. Просроченная плата за комнату, переполненные бесплатные столовые, грязные ночлежки, улицы, кишащие иммигрантами из провинции, и евреи с их странными одеяниями и привычками - все это было для него олицетворением падшего мира. А многоязычная Вена и многонациональная империя Габсбургов казались ему теперь полной противоположностью сказочному образу Германии-матери с ее чистой национальной культурой.
        Кто виноват в том, что мир так плох? Евреи и марксисты, большинство которых были тоже евреями. «Стоило мне сделать это открытие, - говорил позже Гитлер, - как шоры упали с моих глаз. Пришел конец моей многолетней внутренней борьбе… я осознал наконец, кто те злые духи, что сбивают с толку наш народ».
        Что надо было сделать, чтобы изменить мир к лучшему? Уничтожить этих самых «злых духов». Сделать это должна была «белокурая раса господ» - чистокровные немцы. Именно это предлагали такие известные оккультисты, ариософы и антисемиты того времени, как руководитель пангерманского движения Георг Риттер фон Шенерер, мэр Вены Карл Люгер, лишенный сана монах-цистерианец Йорг Ланц фон Либенфельс и Гвидо фон Лист. И, встречая чуть ли не каждом шагу в Вене «обезьяноподобных», которые «с длинными черными пейсами и в долгополых кафтанах» высвечивали перед ним всю отталкивающую сущность «еврейства», Гитлер все более убеждался в правоте своих духовных отцов.

«Лиiь только я взялся за исследование этого вопроса, - писал он в «Майн кампф», - как Вена предстала передо мной в ином свете… Да нашлось ли хоть одно темное дело, хоть одна грязная история, прежде всего в культурной жизни, в которой не принял бы участия хотя бы один еврей? Едва ковырнув ножом подобный нарыв, тотчас наталкиваешься, как на червя среди гнили, на некого еврейчика, который тут же принимается жмуриться на свету».
        Таким образом, именно этот самый жмурившийся на свету «еврейчик», по мнению Гитлера, оказывался повсюду и был виноват во всем, что так ненавидел и чего так боялся Гитлер в модернистской музыке и искусстве, в порнографии и проституции, в организации белой работорговли и в антинациональных эскападах прессы. Будущий фюрер был полностью согласен и с тем, что существует фантастический общий заговор Великой интернациональной партии против немцев, который нашел выражение в таких проявлениях, как демократия, парламентаризм, феминизм и «еврейские» влияния в искусстве, прессе и бизнесе. Тем не менее Гитлер далеко не сразу разобрался в так его волновавшем «еврейском вопросе», и больше всего его потрясло открытие, что евреи - вовсе не немцы, исповедовавшие иную религию, как он полагал раньше, а другая раса.
        В юности Гитлер вряд ли имел четкое представление, что надо делать для решения
«еврейского вопроса» и обдумывал возможность тотального уничтожения евреев. Но то, что именно антисемитизм и понятие расы стало основополагающим взглядом Гитлера на историю и формирование его мировоззрения, несомненно. Это лишний раз подтверждает следующая история.
        В свою бытность в Вене Гитлер написал некое подобие пьесы о конфликте между христианскими миссионерами и германскими жрецами языческих гробниц в горах Баварии. Тема была не нова - нечто подобное писал фон Лист, а первый роман о битве христианских рыцарей с их противниками - «Парсифаль» - был написан еще в 1200 году Вольфрамом фон Эшенбахом и уже тогда являл собой аллегорию борьбы за обладание Копьем судьбы.
        Австрийский еврей из Вены Йоханнес Штайн, который учился в ариософской школе Рудольфа Штайнера в Штутгарте, посвятит этой теме целое исследование. Но самое интересное другое. Каким-то чудесным образом Штайн сумел отыскать в оккультной книжной лавке старой Вены экземпляр «Парсифаля». К его удивлению, книга была полна пометок и комментариев к тексту, которые представляли поэму как испытание посвященных, открывающее им путь к достижению трансцендентных вершин сознания. На полях было огромное количество цитат из восточных религий, алхимии и астрологии, и через все эти пометки и комментарии проходила тема расовой ненависти и пан-германского фанатизма.
        Имя на внутренней стороне книжке указывало на то, что ее владельцем был Адольф Гитлер. Штайн сумел разыскать Гитлера и часто встречался с ним в конце 1912 - начале 1913 года. Из своих бесед с ним он понял, что этот человек свято верит в то, что Копье судьбы наделяет его обладателя неограниченной властью и к хорошему, и к плохому. И если это на самом деле так, то Гитлер уже тогда очень серьезно относился к проблеме очищения расы и тем чудесным возможностям, какие открывало обладание так запавшим ему в душу Копьем судьбы.
        Наряду с евреями и марксистами именно в Вене Гитлер возненавидел парламентаризм. Он несколько раз наблюдал за работай рейхсрата (парламента), и «бурное скопление людей, которые отчаянно жестикулируют и орут друг на друга», произвело на него отвратительное впечатление. Но особое презрение вызвал председательствующий - какой-то жалкий старикашка, который изо всех сил звонил в колокольчик, пытаясь навести порядок и призывая парламентариев вспомнить о чувстве собственного достоинства. Хотя по тем временам Гитлер считал диктатуру «преступлением против свободы и разума», возможно, именно в те самые минуты, когда он наблюдал за разгулом парламентских страстей, в нем неосознанно зарождалась ненависть к демократии. Он уже тогда считал, что успешно могли развиваться только те партии, которые укрепляли свой авторитет, опираясь на массовые политические организации и
«доверие среди тех слоев населения, существованию которых грозит опасность», т.е. лавочников и дельцов, ремесленников и мастеровых, мелких чиновников и муниципальных служащих, всех тех, кто ощущал давление социально-экономических перемен на свое положение в обществе и жизненный уровень.
        Что же касается его ненависти к марксизму, то она еще более усилилась после того, как он в дни своего «душевного смятения» увидел на улице демонстрацию венских рабочих. Их шествие длилось целых два часа и произвело на Гитлера тягостное впечатление, и он еще больше проникся сочувствием к своим соотечественникам, объяснив их странное для немца поведение тем, что они стали жертвами наглых лидеров социал-демократии. Именно они, считал он, с помощью ловкой манипуляции использовали их бедственное положение и старались лишить национального чувства. Как говорил позже сам Гитлер, он долго «штудировал» марксизм, эту «науку разрушения», и изучал ее связь с еврейством. И чем больше он постигал эту самую науку, тем все более его возмущала та безмятежность, с какой в Германии воспринимали опасность, исходящую от марксизма и еврейства.
        Как известно, история не терпит сослагательного наклонения, и сегодня уже никто не скажет, а что было бы, если бы Гитлера приняли в академию. Но… его не приняли, и он пошел другим путем - путем ненависти к тем, кто не принял его в академию, и эта ненависть перешла на все общество в целом. Только так он мог хоть как-то смягчить крушение мира грез, в котором пребывал и которые были так безжалостно разбиты самой жизнью.
        ГЛАВА ШЕСТАЯ

        С появлением достатка к Гитлеру возвратились и былые привычки. Он снова стал завсегдатаем кафе, где поедал огромное количество столь любимых им пирожных, и после долгого перерыва появился в обожаемой им опере. Причем он ходил в нее теперь во фраке, который ему подарил… еврей Йозеф Нойман. А вот к работе, к великому негодованию Ханеша, охладевал все больше. Тот уговаривал, грозил, снова уговаривал и снова грозил, но все напрасно: Гитлера властно тянуло к политике. И если раньше Адольф принимался за чтение газет и книг в отсутствие Ханеша, то теперь он пускался в жаркие политические дискуссии и при нем. В конце концов случилось то, что рано или поздно и должно было случиться: презрев все заказы и договоры, Гитлер исчез на целую неделю. Вспомнив недавнее беззаботное прошлое, он все эти дни бродил по музеям, целыми часами просиживал в кафе и, стараясь наверстать упущенное, уминал по пять-шесть кусков торта.
        Ханеш пустился на розыски блудного компаньона и после долгих поисков по Вене обнаружил пропавшего в одном кафе, где тот в очередной раз вещал о мировом зле, какое принесли на землю евреи. Завидев приятеля, Адольф даже не смутился и как ни в чем не бывало пригласил его принять участие в политической дискуссии. Однако Ханешу было не до болтовни: он взял аванс у нескольких торговцев, и ему надо было во что бы то ни стало убедить Гитлера вернуться к работе, поскольку от этого зависело и его собственное благополучие. И даже в большей степени, поскольку у Ханеша не было никаких пенсий и ему приходилось рассчитывать только на себя.
        Не тут-то было! Снова почувствовавший вкус к безделью Гитлер и не подумал слушать приятеля. Да и зачем? Деньги у него были, и корпеть целыми днями ему не хотелось.

        - Нет, - махнул он рукой на увещевания Ханеша, - я устал, деньги у меня есть, да и не кули я, которого можно гонять туда-сюда!
        Однако эйфория продолжалась недолго, и уже очень скоро снова оставшийся без единой кроны Адольф, к великой радости Ханеша, уселся за рабочий стол. Но радоваться было рано. Как и раньше, Гитлер то и дело бросал работу и принимался за бесконечные разглагольствования о евреях, не щадя при этом и того самого Йозефа Ноймана, который подарил ему фрак. Ханеш все чаще срывался и советовал Гитлеру не принимать подарков от евреев, которых он ненавидел такой лютой ненавистью.
        На Гитлера его призывы не производили ни малейшего впечатления, а вот к самому Ханешу он стал относиться прохладнее. Тот напоминал ему его отца, который с утра до вечера требовал заняться делом, в то время как ему до чертиков надоели все эти домики и садики и волновало только одно: политика.
        Сыграл свою роль в охлаждении Гитлера к Ханешу и другой обитатель ночлежки, некий Йозеф Грайнер, плакатист по профессии, делавший вместе с Нойманом свой маленький гешефт на рекламе. Это был самый обыкновенный демагог, и ему не составило большого труда убедить Гитлера заняться рисованием рекламных щитов. Рекламное дело, по его словам, являлось кратчайшим путем к богатству, и, быстро разбогатев, они, по уверениям Грайнера, могли преспокойно жить и работать в свое удовольствие. И все же решающим аргументом стало отнюдь не красноречие Грайнера, а то, что, в отличие от Ханеша, он довольствовался всего 20 процентами выручки, тогда как Ханеш забирал себе половину.
        Как только стороны договорились, Грайнер принес первый заказ: плакат на 30 крон для обувной фирмы под веселым названием «Ха-ха». Прежде чем приступить к работе, друзья устроили небольшую пирушку в ресторане гостиницы «Мархольд», где Гитлер поразил своего нового компаньона количеством съеденных пирожных. Еще через несколько дней Грайнер принес заказ от аптечной фирмы на рекламу товара, устраняющего дурной запах от ног под названием «Тедди не потеет», и Гитлер только покачал головой в ответ на вопрос Ханеша, будет ли он рисовать почтовые открытки. Реклама казалась ему куда выгоднее, и новоиспеченный плакатист поспешил изобразить двух почтальонов, один из которых брезгливо рассматривает свои носки, а второй предлагает ему патентованную пудру. Для большей убедительности Гитлер написал на плакате стишки, которые оказались под стать изображенному им: «Ходишь, ходишь взад-вперед, тут тебя и пот пробьет! А вот Тедди наплевать - любит пудрой посыпать!»
        Но напрасно он выдавливал из себя эти шедевры стихотворчества: ни его плакат, ни тем более убогие вирши заказчику не понравились, и получивший очередную пощечину Гитлер вернулся к старому компаньону. Ханеш особой радости не испытывал, поскольку хорошо знал тяжелый характер и ленивую натуру своего непостоянного приятеля.
        Гитлера хватило на несколько дней, после чего он, к великому неудовольствию Ханеша, решил попробовать себя в живописи и принялся писать масляными красками венскую ратушу. Закончив свою более чем посредственную картину, он запросил за нее целых 12 крон. И напрасно Ханеш уговаривал его сбавить цену - избалованный рекламными опытами Адольф упрямо стоял на своем.
        Как это ни удивительно, но после того как от картины отказались все торговцы живописью, ее купил торговец рамами Венцель Райнер. Ханеш уговорил его приобрести еще одну акварель с видом бенедиктинского монастыря. Получив свою половину, Гитлер пришел в крайне возбужденное состояние и обвинил компаньона в том, что тот занизил сумму за его шедевры. Не выдержал и Ханеш и откровенно высказал все, что думал о живописи доморощенного художника.

        - Скажи спасибо, - кричал он, - что нам и эти деньги дали за твою мазню! И вместо того чтобы обвинять меня, ты бы лучше закончил портрет той старой дамы, с которым ты возишься уже столько времени! Она уже несколько раз справлялась!

        - А мне плевать и на даму, и на ее портрет! - взвизгнул вконец вышедший из себя Гитлер. - Художник может работать только тогда, когда у него есть настроение! Так что пусть ждет!

        - Да не хочет она больше ждать! - возразил Ханеш. - Как и я не могу понять, где ты увидел художника! Если таковым ты считаешь себя, то ошибаешься! И советую тебе запомнить, что без меня ты сдохнешь с голоду!
        Оскорбленный в своих лучших чувствах и уже не отдавая себе отчета в том, что говорит, Гитлер взорвался, брызжа слюной:

        - Если кто и может судить об этом, то только не такой холуй, как ты!
        Это был конец. Ханеш собрал свои пожитки и покинул ночлежку. Разъяренный Гитлер долго еще не мог успокоиться. А когда успокоился, понял: уход Ханеша означал для него катастрофу. Да, писать открытки с одними и теми же домами было утомительно, но куда более утомительным было продавать их. Особенно ему, не обладавшему и десятой долей способностей пробивного и, как и всякий продавец, в меру наглого Ханеша. Попытавшись продать несколько своих творений и потерпев неудачу, Гитлер ждал, что вот-вот откроется дверь и в комнату войдет его улыбающийся приятель.
        Но дверь не открывалась, и Ханеш не появлялся. Тогда Адольф решил отомстить ему. Он отправился в полицию и обвинил бывшего компаньона в присвоении 50 крон «в форме подлежащей продаже картины». Ложь сработала, и толком не разобравшийся в деле судья отправил ни в чем не повинного Ханеша на шесть суток в тюрьму. А отправивший прокричал ему вслед:

        - Где мы встретимся для окончательно расчета?
        Как это ни печально для будущего фюрера, но окончательно рассчитаться с Ханешом ему так и не пришлось: после выхода из тюрьмы тот решил держаться подальше от способного, как он теперь убедился, на любую подлость Гитлера.
        После прихода к власти Гитлер сам отыщет его. Дотошные журналисты будут преследовать Ханеша по пятам. Уж кто-кто, а он мог рассказать многое о жизни фюрера в его далеко не лучшие годы. Гитлер не хотел нежелательных для него откровений и бросил своего старого друга в гестапо. По одной версии, Ханеш умер в тюрьме от воспаления легких, по другой - повесился после захвата Гитлером Австрии…

* * *


        Но все это будет потом, а пока Гитлер оказался в незавидном положении. Мало того, что теперь некому было продавать его «шедевры», так после доноса на Ханеша на него вдобавок стали косо посматривать обитатели ночлежки. Очень многие из них имели проблемы с законом и не желали общаться с человеком, который ради собственной выгоды мог сдать любого из них в полицию. Что же касается Ноймана, то после разрыва Гитлера с Ханешом тот переехал в Германию. И надо отдать ему должное: он позвал-таки Адольфа с собой. Однако Гитлер по ведомым только ему причинам отказался.
        Надвигалась зима, и хорошо помнивший все ее «прелести» Гитлер совсем упал духом. Но грустил он недолго. Совершенно неожиданно ему предложили работу в мастерской по эмалировке и золочению предметов из императорского дворца - она получила заказ на реставрацию нескольких залов.
        Как всегда, заработанные деньги ушли быстро, и опять ему нечем было платить за ночлежку. У него имелось несколько готовых картин, он выгодно продал их хорошо ему известному Моргенштерну и познакомился через него с процветающим адвокатом Иозефом Файнгольдом, который прославился тем, что помогал подававшим надежды художникам.

        - Ну что же, - пожал плечами адвокат, не испытывая особой радости от знакомства с человеком с лицом фанатика и не умолкавшим ни на минуту, - давайте попробуем, может быть, что-нибудь у нас и получится…
        Увы, из многообещающего знакомства ничего не вышло. Даже при всем своем желании делать деньги Гитлер уже не мог заставить себя работать. Ханеша за спиной не было, а сам Гитлер на подобные подвиги оказался не способен. К тому же зачем насиловать себя, когда у него теперь есть другое занятие! Дни он проводил за чтением газет и книг, а вечерами до хрипоты спорил со всеми, кто только попадал ему под руку, благо среди обитателей ночлежки людей, любивших поболтать о политике за кружкой пива, хватало. Но уже очень скоро они стали избегать Гитлера, который мгновенно впадал в раж и не слушал своих собеседников.
        Чтение, конечно, - вещь полезная, вот только денег оно не прибавляло, и, наконец, наступил тот столь печальный для Гитлера день, когда ему пришлось выложить последние кроны за предстоящую неделю. Ну а дальше… ему даже и думать не хотелось о том, что будет дальше. Но думать было необходимо, и Адольф снова вспомнил о своей горбатой тетке, которая однажды пришла ему на помощь. В новом послании далекой родственнице Гитлер описал свое страстное желание подняться по социальной лестнице… с ее помощью. К великой радости Гитлера, Иоганна сняла со своего счета в шпитальской сберкассе все сбережения и торжественно вручила поспешившему на встречу с ней племянничку целых две тысячи крон. Пусть поднимается, а заодно и оплачивает налог на наследство. Надо ли говорить о той радости, какую испытал Гитлер, получив столь огромную для него сумму! Ведь теперь, при разумной экономии, он мог беззаботно прожить целых два года.

* * *


        Как видно, не зря существует пословица: деньги к деньгам, и воспрянувший духом после поездки в Шпиталь Адольф лишний раз убедился в этом. В начале 1911 года в Вене снова появился Йозеф Грайнер и завалил его выгодными заказами. Гитлер рекламировал обувную ваксу, стиральный порошок, мыло - все, что только попадало под руку. Но особенно он гордился своим плакатом, который красовался на стене собора Святого Штефана и призывал жителей Вены и ее гостей покупать для стирки белья порошок «Нойбозон». Все тот же Грайнер, который теперь занял место Ханеша и время от времени подстегивал Адольфа, устроил его в контору архитектора Флориана Мюллера на должность художника-проектировщика. И пусть это была временная работа, Адольф увидел в этом добрый знак.
        Человек быстро привыкает к хорошему, и Гитлер не был исключением. Он мгновенно забыл все выпавшие на его долю лишения и был уверен, что ничего подобного в его жизни больше не повторится. Он - избранный, и должен жить достойно. Его вера в себя и свои недюжинные способности дошла до смешного, и в один прекрасный день он отправился в «Венский театр» пробоваться на роль… участника хора.
        По просьбе директора Адольф исполнил арию Данилы «Пойду к Максиму я» из любимой им оперетты «Веселая вдова», и пораженный его вокальными способностями директор направил молодого человека к хормейстеру. Как это ни удивительно, тот тоже не имел ничего против участия Гитлера в театральном хоре, но… у Гитлера не оказалось необходимого для пения в хоре фрака, и его карьера певца была отложена, как оказалось, навсегда.
        Побывав в театре, Гитлер в очередной раз убедился в том, что хорошая одежда не только роскошь, но и средство достижения цели. Давний любитель шикарных костюмов преобразился, и вместо заросшего обитателя ночлежного дома в засаленном до блеска одеянии, которому можно подать милостыню, перед изумленными обитателями ночлежки предстал щеголь, одетый в элегантный костюм и подстриженный у одного из лучших мастеров Вены.
        А затем… началась тяжба с сестрой. После смерти облагодетельствовавшей Адольфа тетки та потребовала передать ей получаемую братцем сиротскую пенсию на основании того, что у него и без этих грошей денег предостаточно. Да и получал он эту самую пенсию, по ее официальному заявлению, неправильно, поскольку заверил суд, что является студентом.
        Линцские судьи попросили коллег из леопольштадского суда выяснить реальное положение финансовых дел Адольфа Гитлера, и в протоколе судебного заседания появилась запись о том, что «Адольф Гитлер… готов передать всю сумму своей пенсии по случаю потери родителей своей сестре, дабы таким образом подчиниться результатам дознания, согласно которому он… является обладателем значительной суммы, подаренной ему теткой Иоганной Пельцль в целях содействия его карьере художника».
        И все же этот в высшей степени благородный жест был продиктован отнюдь не заговорившей в «проживающем на Мельдеманштрассе в качестве художника» Адольфе Гитлере совестью. Ничего бы он никому не дал, если бы не его пока так и невыясненное отношение к военной службе. Гитлер просто-напросто не желал привлекать к себе внимание властей и уж тем более портить с ними отношения. Да и что ему по тем временам были какие-то 25 крон, которые он, шутя, зарабатывал своими картинами в два дня? Он не слишком огорчился, когда в начале мая 1911 года Линцский суд передал 15-летней Пауле его сиротскую пенсию: заказы продолжали сыпаться на него словно из рога изобилия, и он зарабатывал хорошие деньги.

* * *


        Каждое утро Гитлер делал эскизы рисунков на бланках почтовых открыток, после легкого, но весьма сытного обеда раскрашивал их и относил торговцам. И встречали его теперь с некоторым почтением. Элегантный костюм, чисто выбритое лицо и аккуратно подстриженные усики - именно так теперь выглядел недавний бродяга, от которого шарахались прохожие.
        Приятно пораженный произошедшей с Адольфом переменой один из его главных контрагентов Альтенберг не спешил расставаться с ним после выплаты гонораров и приглашал художника на чашку чая в роскошную гостиницу «Бристоль». Странное дело: отъявленный антисемит, каким себя уже успел зарекомендовать Адольф Гитлер, беседовал с еврейским торговцем о чем угодно, но только не о том зле, какое, по его глубочайшему убеждению, принесло в этот мир то самое племя, к которому тот принадлежал. Убеждения убеждениями, а работа работой, даже если она зависела от носителей этого самого мирового зла.
        Все шло хорошо, и все же Адольф все чаще испытывал желание… покинуть Вену. Причина оказалась весьма прозаической: Гитлер вступил в призывной возраст, и ему не хотелось быть призванным в австрийскую армию. Ну а раз так, то надо было как можно скорее переехать в один из германских городов. В провинции - без оперы, музеев и привычного городского уклада - Адольфу жить не хотелось. В немецкоязычном мире помимо самой Вены было всего два города, которые в той или иной степени отвечали запросам Гитлера: Дрезден и Мюнхен.
        Над выбором Гитлер особо не задумывался - Мюнхен и только Мюнхен, с его аурой романтичности и множеством знаменитых на всю Германию людей. Да, правившая в Баварии королевская семья Виттельсбахов не шла ни в какое сравнение с объединившими Германию Гогенцоллернами, и тем не менее они были немцами, которые властвовали над другими немцами. И только одно это поднимало их в глазах Гитлера. Не могло не вызывать благоговейного трепета у Гитлера и то уважение, какое оказывал покойный Людвиг II Вагнеру. Даже не побывав еще в Мюнхене, он уже был очарован словно пришедшими из сказок королевскими дворцами и замками, которые видел в художественных альбомах. Вызывали у него уважение Людовик III и кронпринц Рунпрехт, поскольку оба говорили на том самом баварском диалекте, на котором изъяснялся он сам.

24 мая 1913 года Гитлер снялся с полицейского учета и отправился в Мюнхен, где снял комнату у портного Поппа с отдельным выходом на Шлейсхеймерштрассе. Портной встретил своего нового постояльца с распростертыми объятиями, и ему даже в голову не могло прийти, что совсем недавно этот молодой и элегантно одетый «художник» влачил жалкое существование на самом дне венских трущоб. Прекрасный специалист, у которого шили многие мюнхенцы, по достоинству оценил гардероб своего постояльца.
        После короткого и приятного во всех отношениях знакомства Попп поведал Гитлеру о том, что прошлой ночью в Вене застрелился начальник штаба восьмого корпуса гомосексуалист полковник Альфред Редль.

        - Поговаривают, - улыбался портной, - что этого самого полковника шантажировала русская контрразведка, вот и не выдержал, а там, - многозначительно покачал он головой, - кто знает…
        Гитлер равнодушно махнул рукой. Он ненавидел гомосексуалистов, и его мало интересовала судьба одного из самых знаменитых немецких разведчиков, страдавшего этим отвратительным пороком. А затем произнес потрясающую по своей прозорливости фразу:

        - Я не люблю Габсбургов и союз с ними Германии… Австро-Венгрия давно уже перестала быть немецким государством, и попомните мое слово: эти самые Габсбурги втянут нас в неприятную историю!
        Пройдет совсем немного времени, и Габсбурги на самом деле втянут Германию в войну.
        ГЛАВА СЕДЬМАЯ

        Переезд в Мюнхен никоим образом не сказался на образе жизни Гитлера, и он продолжал вести в столице Баварии такую же достойную жизнь, которую вел в последнее время в Вене. Во всяком случае, поначалу Адольф продолжал рисовать и продавать открытки с видами Мюнхена. Вот только расходились они в столице Баварии куда хуже, и вскоре наступил день, когда ему нечем было заплатить за квартиру. Да и питался он в основном хлебом и колбасой.
        Однако Попп пока еще смотрел на подобные мелкие неприятности сквозь пальцы и довольствовался тем, что его постоялец в счет платы за комнату ходил по магазинам, носил уголь и выбивал пыль. Конечно, продолжавшему разыгрывать из себя буржуа Гитлеру не нравилось быть мальчиком на побегушках, и он стал подрабатывать туристическим гидом. Мюнхен и его окрестности он изучил очень быстро. И деньги для похода в пивную или кафе, где он предавался бесконечным разговорам о политике, которая продолжала притягивать его к себе словно магнитом, у него имелись. Пусть и не так часто, как раньше, Гитлер ходил слушать музыку своего любимого Вагнера, которая по-прежнему «зажигала в нем яркий огонь», благо в Мюнхене было три прекрасных оперных театра.
        Проживание Гитлера в Мюнхене стало одним из самым светлых периодов его жизни, и он часто говорил об «очаровании волшебной столицы Виттельсбахов», которое привлекало туда всех, в ком чувство прекрасного не было заглушено жаждой наживы. А в предместье Швабинг, рядом с которым жил Гитлер, на самом деле собирались все те, кто так или иначе был причастен к миру искусства и литературе: не только известные на весь мир художники, но и потерпевшие, вроде самого Гитлера, поражение на ниве искусства и тем не менее продолжавшие считать себя причастными к нему. Отчаянные анархисты, восторженные фантазеры и мечтатели, желавшие перевернуть мир в целях его улучшения, и проповедники здорового образа жизни слетались в Швабинг, словно мотыльки на свет. Была здесь и талантливая молодежь, презревшая буржуазную мораль и объединившаяся вокруг известного поэта Штефана Георге.
        Среди всех этих по-своему ярких людей выделялся Фрациски фон Ревентлов, редактор широко известного сатирического журнала «Симплициссимус», «прославившийся» организацией диких оргий во время карнавала «Фашинг» на Масленицу.
        Хватало здесь и политиков. Левые, правые, эсдеки, отъявленные антисемиты - все они довольно мирно уживались в швабингских пивных и кафе. А совсем рядом с жилищем Гитлера, на Зигфридштрассе, проживал мало кому известный русский эмигрант Владимир Ильич Ульянов-Ленин. Как знать, не встречал ли будущий фюрер в каком-нибудь местном кафе или пивной будущего вождя пролетариев всех стран, которым так и не было суждено объединиться!
        По соседству с Гитлером жили знаменитые художники Франц Марк, Пауль Клее и Василий Кандинский. Однако сам Гитлер сторонился всех и дружбы ни с кем не заводил. Какая у него могла быть дружба с этими богатыми и известными людьми? Он общался в основном с окружением симпатичного ему портного, который тоже любил поболтать о политике за кружкой пива.
        И надо отдать Адольфу должное: в этих компаниях он вел себя, что называется, comme il faut - не спорил, не бился в припадках, а вел себя на удивление просто. Он ухаживал за хозяйкой дома со старомодной и несколько тяжеловатой вежливостью, часто приносил ее детям подарки и гостинцы, которые вызывали у них бурный восторг, почтительно слушал главу семейства даже тогда, когда тот нес откровенную чепуху.
        Иногда он срывался, но опять же не дома, а в кафе с незнакомыми ему людьми. И тогда он давал себе волю, произнося бесконечные монологи о распаде Дунайской империи, о страшной еврейской опасности и будущем Германии. Но и здесь он пока еще оставался одним из многих. На фоне той интересной и беспокойной публики, собиравшейся в Швабинге, трудно было выделиться. Вдоволь наговорившись, Гитлер возвращался домой и с утра принимался за свои писанные акварелью почтовые открытки.
        Адольф не баловал заказчиков разнообразием и чаще всего рисовал знаменитый пивной зал «Хохбройхауз», ворота «Зендлингертор», продовольственный рынок и Национальный театр. Пока хватало и этого. Он старательно копировал каждый кирпичик, но на его картинках по-прежнему не было людей. Что это? Вполне понятное неумение их рисовать или нечто большее?
        Отработав, Адольф опять отправлялся в какое-нибудь кафе, где набрасывался на свои любимые пирожные. Приятное он сочетал с полезным и при случае умудрялся продать своему соседу по столу какую-нибудь акварель, хотя и не нуждался в деньгах. Торговля картинками давала 1200 марок в год, что позволяло ему вести вполне достойную жизнь. Особенно если учесть, что холостой банковский служащий в 1913 году получал в месяц 70 марок, а на хорошее жилище и питание уходило каких-то 40 марок в месяц. Гитлер даже собирался приобрести небольшой земельный участок, о чем и сообщил в своем послании финансовому ведомству. В довершение ко всему он неожиданно получил от властей письмо с сообщением о выплате ему из общественной кассы для лиц, потерявших родителей, целых 819 крон 98 геллеров. Так что жить, к тому же безбедно, Гитлеру было на что. Да и на работе он с некоторых пор не напрягался. Быстро набив руку на копировании фотографий и открыток, он никогда не работал с натуры, и за мольбертом «художника» Гитлера никто никогда не видел. С мечтами о великом будущем было покончено, как и с поступлением в академию или в
архитектурное училище. Гитлер давно перегорел и предпочел ремесло творчеству, особенно если это ремесло давало возможность вести жизнь добропорядочного буржуа, каким он теперь выглядел в глазах других.
        В отличие от венцев никто в Мюнхене не мог похвастаться тем, что видел Гитлера неряшливо или плохо одетым. Наоборот! Он обращал на свою одежду самое пристальное внимание и охотно носил сюртук, который ему заботливо гладил хозяин квартиры. И все же на его чистом небосклоне появилась небольшая грозовая тучка: в Австрии начали разыскивать военнообязанного Гитлера, и 29 декабря 1913 года мюнхенские власти получили запрос австрийской полиции с просьбой «в порядке дружеской услуги» сообщить, зарегистрирован ли в мюнхенской полиции австрийский гражданин Адольф Гитлер.
        Ответ не замедлил себя ждать: «Разыскиваемый зарегистрирован с 26.V.1913 г. как проживающий по адресу Шлейсхеймерштрассе, 34, 3-й этаж, квартира Поппа». На следующий день в квартире Поппа появился работник уголовной полиции и, к изумлению хозяина, арестовал «художника» Гитлера.
        В полиции шутить не собирались и направили Гитлера к австрийскому консулу для последующей высылки в Австрию. И ему пришлось отправить на имя консула следующее послание: «В вызове в консульство я назван художником. Хотя я ношу это имя с гордостью, однако это правильно только условно. Да, я зарабатываю себе на жизнь в качестве свободного художника, но, поскольку я человек совершенно неимущий (мой отец был государственным служащим), делаю это лишь для того, чтобы иметь возможность продолжать свое дальнейшее совершенствование. Только какую-то незначительную часть моего времени могу я тратить на добывание хлеба насущного, ибо пока все еще приобретаю квалификацию архитектора и живописца. А потому и доход мой столь скромен, он именно таков, чтобы мне хватало только на все это.
        В доказательство прилагаю мое налоговое удостоверение и прошу о любезности сразу же вернуть мне его. Мой доход обозначен здесь в 1200 марок и скорее завышен, чем занижен. Это не следует понимать так, что в месяц у меня получается точно 100 марок. Месячный доход мой весьма неустойчив. Но в данный момент наверняка весьма низок, ибо торговля произведениями искусства сейчас в Мюнхене находится в состоянии, подобном зимней спячке.
        Что же касается моего злополучного упущения осенью 1909 года, то это было для меня невероятно горькое время. Я был молодым неопытным человеком без какой-либо финансовой помощи извне, но притом достаточно гордым, чтобы не занимать денег у кого-либо, не говоря уже о том, чтобы не попрошайничать. При полном отсутствии всякой финансовой поддержки мне приходилось рассчитывать только на самого себя, и выручки от моей работы, тех немногих крон и геллеров, мне хватало лишь на то, чтобы обеспечить себе койку на ночь. Целых два года подругами моими были нищета и нужда, а единственным спутником в жизни - вечный неутолимый голод. Я не знал прекрасного слова «юность». Сегодня, спустя пять лет, об этом времени мне напоминают обмороженные пальцы на руках и ногах. И все-таки я не могу вспоминать о нем без некоторой радости: теперь, когда я преодолел самое страшное, когда я, зачастую находясь в окружении весьма сомнительных людей, вопреки всему выбрался из жесточайшей нужды, имя мое всегда звучит вполне прилично, а сам я совершенно чист перед законом и перед своей совестью. С огромным почтением Адольф Гитлер,
художник».
        Прочитав этот плач души, консул решил сам побеседовать с «художником». Каково же было его разочарование, когда вместо респектабельного представителя богемы он увидел невзрачного человечка в замазанном красками одеянии! Ему даже в голову не могло прийти, что весь маскарад был затеян только с одной целью: произвести на него жалостное впечатление. Даже не дав консулу раскрыть рта, Гитлер поведал ему трогательную, а порой и трагическую историю о безвременно ушедших родителях, о тяжелой болезни легких, из-за которой ему пришлось уйти из школы, и о том страшном времени, которое он провел в грязных ночлежках среди сомнительных людей. И вот теперь, причитал Адольф, наблюдая за выражением лица консула, когда у него все более или менее наладилось, и он собирался продолжить свое образование, судьба снова бросила ему вызов в виде венской полиции. Да и в чем, собственно, мог провиниться сирота, который хочет в этой жизни только одного - выучиться и стать полезным членом общества? Конечно, добавил он, если господин консул не сможет войти в его положение и посчитает нужным все-таки выслать его из Баварии, он как
законопослушный гражданин безропотно подчинится этому решению.
        Тронутый горькой судьбой несчастного сироты, консул вошел в его положение и отправил в Линц письмо следующего содержания: «По сложившемуся здесь ведомственному впечатлению сведения, приведенные в (Гитлера) оправдательном письме, полностью соответствуют истине. К тому же он страдает заболеванием, делающим его непригодным к военной службе.
        Учитывая причины, которые приводит Гитлер, от его экстрадиции пока следует воздержаться; однако вышеназванному лицу указано на безусловную необходимость при получении следующей повестки самому явиться в Линц 5 февраля с.г. Итак, Гитлер должен будет отправиться в Линц, если магистрат ввиду вышеописанных обстоятельств и с учетом бедности оного не распорядится о его явке по повестке в Зальцбург».

«Вышеназванное лицо» и не подумало возражать, вернулось домой и целый вечер рассказывало обрадованному таким счастливым исходом портному об ошибке властей, в результате которой он чуть было не стал жертвой полицейского произвола. И все-таки в Зальцбург он явился. По сей день непонятно, каким удивительным образом совершенно здоровый человек умудрился получить заключение военно-врачебной комиссии, в котором черным по белому было написано: «К военной и вспомогательной службе непригоден».
        Гитлер пребывал на седьмом небе от счастья и даже предположить не мог, что пройдет еще совсем немного времени и он сам будет проситься отправить его на эту самую военную службу…

* * *


        ЧАСТЬ II
        НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

        ГЛАВА ПЕРВАЯ

        Когда 28 июня 1914 года Попп сообщил за ужином Гитлеру об убийстве сербским студентом в боснийском городке Сараево наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги, тот только равнодушно пожал плечами. Никакого дела ему до убиенного Франца не было. Но как только Германия и Австро-Венгрия объявили войну Сербии и России, от его равнодушия не осталось и следа. Его охватило радостное ощущение чего-то великого, и 1 августа вместе с тысячами мюнхенцев он устремился на Одеонс-плац, где состоялся грандиозный митинг. И когда какой-то офицер с портала королевского дворца объявил о всеобщей мобилизации, Гитлер долго махал шляпой в знак одобрения.

«Те часы, - вспоминал он позже, - показались мне избавлением от страданий, омрачивших мои молодые годы… Не стыжусь сказать, что я, охваченный бурным восторгом, пал на колени и от всего сердца возблагодарил небо за то, что оно даровало мне счастье жить в это самое время».
        Это был тот редкий случай, когда Гитлер говорил правду. Да, он жил в последнее время сытой жизнью, но она не радовала его. Все эти парки, музеи и театры, которые он целыми днями копировал с фотографий, надоели ему. Но дело не в этом. Он мечтал о великой Германии, об освобождении немцев от евреев, марксистов и прочих недочеловеков, но в то же время он совершенно не чувствовал себя частичкой той самой нации, которую готовился спасать от бога Яхве и Маркса. И вот теперь, когда Германию охватил невиданный патриотический подъем, он с несказанным восторгом почувствовал, что война освободила его от повседневного однообразия и бесцельного существования.
        В своих возвышенных чувствах он был не одинок. Судя по царившему в стране оживлению, то же самое чувствовали многие немцы, все политические разногласия были забыты, и выступавший 4 августа 1914 года в рейхстаге Вильгельм II заявил: «Я не знаю больше никаких партий, я знаю только немцев». Теперь, когда немцы уже не разделялись на партии и классы, а «само существование германской нации было под вопросом», Гитлер обратился к королю Баварии с просьбой разрешить ему служить в баварском полку. Надо ли говорить, какую он испытал радость, когда с разрешения его королевского величества он был зачислен в 16-й Баварский запасной пехотный полк под командованием Листа!
        В октябре Гитлер принес присягу королю Баварии и императору Францу Иосифу I, а еще через две недели получил боевое крещение в битве при Ипре. Бои шли тяжелые, на пути рвавшейся к Ла-Маншу германской армии стояли отборные британские части, и счет погибших в полку шел на сотни человек.

«Влажная холодная ночь во Фландрии, - вспоминал Гитлер свой первый бой. - Мы идем молча. Как только начинает рассветать, мы слышим первое железное «приветствие». Над нашими головами с треском разрывается снаряд; осколки падают совсем близко и взрывают мокрую землю. Не успело еще рассеяться облако от снаряда, как из двухсот глоток раздается первое громкое «ура», служащее ответом первому вестнику смерти.
        Затем вокруг нас начинается непрерывный треск и грохот, шум и вой, а мы все лихорадочно рвемся вперед навстречу врагу, и через короткое время мы сходимся на картофельном поле грудь в груд с противником. Сзади нас издалека раздается песня, затем ее слышно все ближе и ближе. Мелодия перескакивает от одной роты к другой. И в минуту, когда кажется, что смерть совсем близка, родная песня доходит и до нас, мы тотчас включаемся, и громко, победно несется: «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!» Через четыре дня мы вернулись в исходное положение. Теперь даже наша походка стала иной, шестнадцатилетние мальчики превратились во взрослых людей».
        А вот что писал он о своих переживаниях мюнхенскому приятелю Эрнесту Хеппу: «В 6 утра мы около какой-то гостиницы встретились с другими ротами, а в 7 часов все и началось. Мы повзводно проходим через расположенный справа от нас лес и в полном порядке выходим на луг.
        Перед нами вкопаны четыре орудия. Мы занимаем за ними позиции в больших окопах и ждем. Над нами уже свистит первая шрапнель и срезает деревья на опушке как соломины. Мы с любопытством глядим на все это. У нас еще нет настоящего чувства опасности. Никто не боится, все ждут сигнала «В атаку!» А дела становятся все хуже. Говорят, что уже есть раненые.
        Наконец команда «Вперед!» Мы рассыпаемся цепью и мчимся по полю в направлении небольшого хутора. Слева и справа разрывается шрапнель, свистят английские пули, но мы не обращаем на них внимания. Залегаем на десять минут, а потом опять вперед. Бегу впереди всех и отрываюсь от взвода.
        Сообщают, что убили рядового Штевера. «Вот так дела», - успеваю подумать я, и тут начинается. Поскольку мы находимся посреди открытого поля, нужно как можно быстрее бежать вперед. Теперь уже падают и первые среди нас.
        Англичане направили на нас огонь пулеметов. Мы бросаемся на землю и медленно ползем по канаве. Иногда мы останавливаемся, это означает, что кого-то опять подстрелили, и он не дает двигаться вперед. Так мы ползем до тех пор, пока канава не кончается и опять надо выбираться на поле. Через

15-20 метров мы добираемся до большой лужи. Один за другим вскакиваем туда и занимаем позицию, чтобы отдышаться. Но залеживаться некогда.
        Быстро выбираемся и марш-марш к лесу, до которого примерно 100 метров. Там мы опять собираемся вместе. Лес уже сильно поредел. Над нами свистят пули и осколки, и вокруг падают сбитые сучья и куски деревьев. Потом на опушке рвутся снаряды, поднимая облака камней, земли и песка, вырывая огромные деревья с корнями, а мы задыхаемся в желто-зеленом ужасном вонючем дыму. Вечно лежать здесь не имеет смысла. Если уж погибать - так лучше в поле. Мы снова бежим вперед.
        Я прыгаю и бегу из всех сил по лугу, через свекольные грядки, перепрыгиваю через окопы, перелезаю через проволоку и кустарниковые заросли и вдруг слышу впереди крики: «Сюда, все сюда!»
        Передо мной огромная траншея, и через мгновение я спрыгиваю в нее. Передо мной, за мной, слева и справа туда же прыгают и другие. Рядом со мной вертембержцы, а подо мной мертвые и раненые англичане. Теперь становится ясно, почему мне было так мягко спрыгивать. В 240-280 метрах слева от нас видны еще английские окопы, а справа - дорога, которая находится в руках англичан.
        Над нашей траншеей беспрерывный железный град. Наконец в 10 часов начинает работу наша артиллерия. Пушки бьют одна за другой. То и дело перед нами снаряд попадает в английские окопы.
        Англичане выскакивают как из муравейника, и мы снова бежим в атаку. Моментально проскакиваем поле и после рукопашной, которая местами была довольно кровавой, выбиваем их из окопов. Многие поднимают руки. Всех, кто не сдается, мы приканчиваем. Так мы освобождаем траншею за траншеей. Наконец выбираемся на большую дорогу. Слева и справа от нас молодой лес. Входим в него. Выгоняем оттуда целые своры англичан. Наконец доходим до места, где лес кончается, и дорога идет дальше по чистому полю. Слева стоят какие-то хутора, которые еще заняты противником, и по нам открывают оттуда ужасный огонь. Люди падают один за другим. Офицеров у нас уже нет, да и унтер-офицеров почти не осталось. Поэтому все, кто еще в состоянии, вскакивают и бегут за подкреплением.
        Мы движемся через лес слева от дороги, по дороге не пройти. Четыре раза мы поднимаемся в атаку - и четыре раза вынуждены отойти. Изо всей моей команды кроме меня остается всего один человек. Наконец и он падает.
        Мне отрывает выстрелом рукав кителя, но каким-то чудом я остаюсь живым и здоровым. В 2 часа мы идем, наконец, в пятую атаку и на этот раз занимаем опушку леса и хутор. Вечером в 5 часов мы собираемся вместе и окапываемся в 100 метрах от дороги.
        Три дня идут бои, пока наконец на третий день мы не опрокидываем англичан. На четвертый день - маршируем назад. Только тут мы оценили, насколько тяжелы наши потери. За четыре дня наш полк сократился с трех с половиной тысяч человек до 600. Во всем полку осталось всего три офицера, четыре роты пришлось переформировать. Но мы были горды тем, что опрокинули англичан».
        Англичан они опрокинули, но победа далась дорогой ценой: полк сократился на две трети, и в одном из боев погиб его командир. Зато почти все уцелевшие были представлены к награде за храбрость. Среди них и Адольф Гитлер, который получил Железный крест второй степени. А затем случилось то, что еще долго будут объяснять невероятной интуицией Гитлера, с помощью которой он выходил из самых безнадежных ситуаций. Когда представленных к награде солдат попросили войти в штабную палатку, Гитлер вдруг почувствовал себя очень неуютно. Вместо того чтобы следовать приказу, он повернулся и на глазах изумленных товарищей быстро пошел прочь. А вот объяснить им, что с ним случилось, он так и не смог: как только награжденные оказались в палатке, в нее ударил артиллерийский снаряд.
        Через неделю история повторилась, и когда Гитлер со своим взводом устроился на обед в огромной воронке, один из солдат усмехнулся:

        - Ну, здесь-то нас не достанут! Снаряды в одно место дважды не падают!
        Однако Гитлер не разделял его веселья. Он как-то странно взглянул на приятеля и покинул воронку.

        - Куда ты, Адольф, - спросил тот, - не терпится получить пулю?

«Я, - вспоминал позже Гитлер, - отошел на 20 метров, прихватив свой обед в котелке, снова сел и спокойно продолжил трапезу. Едва начав есть, я услышал взрыв в той части воронки, которую только что покинул. Шальная граната угодила именно в то место, где я только что обедал вместе со своими товарищами. Все они погибли».
        В другой раз он неожиданно для всех вышел из палатки, где раздавали свежую почту. Через минуту артиллерийский снаряд разнес в клочья всех, кто находился в ней. Гитлер еще не раз избежит смерти благодаря удивительной способности чувствовать опасность, и поверившие в его провидение солдаты будут стараться держаться рядом, веря в то, что если рядом Гитлер, то гибель им не грозит. Эти чудеса продолжатся и позже, и фюрер благополучно избежит гибели после нескольких десятков покушений на него. После всех этих событий он еще более уверовал в свою избранность. Да и как не уверовать, если сама судьба его так бережно хранит!

* * *


        Можно, конечно, по-разному относиться к провидению, но, похоже, оно и на самом деле хранило Гитлера для более важных свершений. Особенно если учесть, что он был связным между штабом полка и передовыми позициями. Это была одна из самых опасных военных специальностей - связные гибли десятками, и тем не менее Гитлер был очень доволен оказанным ему командованием доверием. «Служба, - писал он все тому же мюнхенскому приятелю, - здесь намного чище, хотя и опаснее».
        Он оказался прекрасным солдатом, полк Листа стал для него «родным домом», и фюрер всегда будет вспоминать об этом «родном доме» с гордостью и тосковать по нему. Ему было чем гордиться: за четыре года войны он участвовал во многих боях и более чем тридцати крупных сражениях на Западном фронте. В отличие от своих товарищей по оружию, для которых война быстро превратилась в опасную и тяжелую работу, Гитлер мог со спокойной совестью сказать: «Кому война, а кому мать родна!» Целых два года он ходил по краю пропасти, не брал отпуска и не покидал переднего края, и его удивительная судьба продолжала хранить его. Словно насмехаясь над смертью, он умудрялся выходить из кромешного ада, где гибли тысячи, живым и невредимым. Его начальники были не прочь похвалить его и представить к наградам, но в то же самое время считали, что ему не хватает командирских качеств даже для унтер-офицера. Что, по всей видимости, и послужило причиной того, что Гитлер так и не поднялся выше ефрейтора. А вот товарищи по оружию называли его не иначе как чокнутым. И дело было не только в той глубокой задумчивости, в какой время от
времени пребывал Гитлер. Куда больше их раздражали те патриотические речи, какими он изо дня в день мучил их. Странным казалось и то, что он никогда не принимал участия в разговорах о женщинах, вине и доме - у Гитлера на самом деле не было ни того, ни другого…
        После первых военных неудач у него появилась новая тема, и он принялся терроризировать однополчан бесконечными рассуждениями о внутренних врагах и существовании международного еврейского заговора против Германии. Доставалось от него и еврейским социал-демократам, которые готовили «удар в спину» империи.

        - У каждого из нас, - говорил он, - одно желание: чтобы как можно быстрее рассчитаться с этими бандитами, чего бы это ни стоило, и чтобы те из нас, кому повезет снова вернуться на родину, увидели ее очищенной от всяческой иноземщины, чтобы благодаря тем жертвам и страданиям, которые сотни тысяч из нас испытывают каждый день, и тем рекам крови, которые проливаются в борьбе с международным заговором врагов, мы не только разбили внешних недругов Германии, но чтобы рухнул и внутренний интернационализм.
        Повторяя солдатам набившие оскомину лозунги официальной пропаганды, Гитлер казался солдатом, сошедшим со страниц патриотического календаря или агитационных листовок, какими были завалены окопы. Товарищи не понимали его. Одни считали его «больным на голову», другие видели в нем обыкновенного карьериста, который спит и видит, как бы ему заработать еще одну нашивку. Нельзя сказать, чтобы Гитлера сторонились, - наоборот, его считали неплохим товарищем, но он держался в стороне от других, отказывался от отпуска, не проявлял интереса к женщинам, не пил и не курил. Никому и в голову не могло прийти, что ему, достаточно образованному и в общем-то пуритански воспитанному, даже при всем желании было не так просто вписаться в грубую и циничную жизнь казармы. Да и как он еще мог себя вести, если его тошнило от тупого казарменного юмора и круглосуточных разговоров о бабах и пьянках. Как бы тяжело ему ни приходилось, он никогда не жаловался на опасности и продолжал демонстрировать так раздражавшее его сослуживцев гипертрофированное чувство долга. И не случайно один их служивших с Гитлером солдат как-то заметил:
«Была среди нас одна белая ворона: мы честим войну на чем свет стоит, а этот наоборот».
        Несмотря на некоторое отчуждение, сам Гитлер высоко ценил фронтовую дружбу и, как отмечал один из его биографов Иоахим Фест, именно в ней он обрел «тот тип человеческих взаимоотношений, который как нельзя лучше подходил его натуре». На протяжении всей своей жизни Гитлер так и не обзавелся настоящими друзьями, и именно поэтому казармы и окопы составляли для него ту среду, которая была близка как его мизантропической отчужденности, так и его стремлению к общению. По своей обезличенности серая армейская жизнь мало чем отличалась от пребывания в мужском приюте. Однако там Гитлер чувствовал себя изгоем, в то время как на войне осознавал себя частицей чего-то единого и неизмеримо великого, частицей могучей армии, частицей нации, что одновременно и низводило ценность жизни до минимума, и придавало особую значимость каждой отдельной личности. Вена показала Гитлеру, что значит быть люмпеном. Война открыла ему слияние личности с народом. До войны Гитлер чувствовал себя оторванным от социальной жизни и от той самой нации, о благополучии которой он так пекся. Зато теперь, когда перед всей нацией, а значит, и
перед ним стояла великая цель, он преобразился. С болью вспоминая свое бесцельное и одинокое существование в Вене и в Мюнхене, Гитлер с радостью подчинился армейской дисциплине и наслаждался чувством защищенности и осознанием того, что он стал частью могучего целого, подчиненного великой цели - уничтожению врагов Германии. Война превратила его юношеские фантазии в реальность, и Гитлер испытывал гордость и воодушевление, видя себя в роли героя, готового умереть за Отечество.

«В детстве и в юности, - писал он, - я часто мечтал о возможности доказать, что мое национальное чувство не просто слова… Подобно миллионам соотечественников я испытывал радость и гордость от того, что мне надо пройти через это суровейшее испытание… Для меня, как и для каждого немца, именно с этого момента начался самый великий, самый незабываемой период в моей жизни…»
        Но была и обратная сторона медали. Именно на войне, где лилась кровь и не было места жалости, Гитлер сделал для себя вывод, что борьба, жестокость и насилие являются высшим законом человеческой жизни. Каждый день он видел смерть и разрушения в самых неприглядных формах, и все увиденное им не только не отвратило его от этой веры, но, наоборот, укрепило его в ней. Именно поэтому за все военные годы он так ни разу и не высказал сожаления о загубленных десятках тысяч жизней и разрушенных городах и деревнях. Более того, он всю жизнь будет гордиться тем, что война не только закалила его тело, но и укрепила дух. Так и было на самом деле. Он ни разу не дрогнул за все время страшных испытаний и в конце концов превратился из юнца в закаленного и умудренного опытом ветерана, для которого такие понятия, как милосердие и сострадание, были пустым звуком. «Война, - считал он, - для мужчины означает то же, что рождение ребенка для женщины».
        Судя по всему, Гитлер и сам уже не понимал, что не способен отличить жизнь от смерти, и его богом стала та самая некрофилия, о которой столько напишут после того, как он сделается фюрером. Кто знает, может быть, психоаналитики и правы: его воспоминания о войне как о самом счастливом времени жизни и восторг при виде разрушений превратились у него во всепоглощающую страсть…
        ГЛАВА ВТОРАЯ

        Как ни хранила Гитлера заботливая судьба, но осенью 1916 года он был ранен в бедро шальным осколком и отправлен в один из лазаретов в пригороде Берлина. Целых пять месяцев провел он в тылу, и это время стало одним из самых тяжелых в его жизни. И дело было не в ранении. Именно здесь, в тылу, Гитлер воочию убедился в том, насколько сильны в его стране ее внутренние враги. Спекулянты, призывавшие к поражению Германии в войне агитаторы, наглые тыловики, продолжавшие свою революционную деятельность социал-демократы, большинство из которых были евреями,
        - всех их он считал ничтожными людьми и главными виновниками того безобразия, которое творилось в тылу. И в то время, когда все истинные патриоты проливали кровь за будущее великой Германии, в тылу процветали взяточничество, спекуляция и царили пораженческие настроения, что, конечно же, не могло не шокировать проявлявшего на фронте чудеса храбрости ефрейтора.

«Здесь, - вспоминал он, - уже не пахло тем духом, который господствовал на фронте, здесь я впервые услышал то, что на фронте нам было совершенно неизвестно: похвальбу своей собственной трусости! Сколько ни ворчали, как ни крепко бранились солдаты, это ничего общего не имело с отказом от исполнения своих обязанностей, а тем более с восхвалением трусости. О нет! На фронте трус все еще считался трусом и никем другим. Труса на фронте по-прежнему клеймили всеобщим презрением, а к подлинным героям относились с поклонением.
        Здесь же, в госпитале, настроение было уже прямо противоположным. Наибольшим успехом тут пользовались самые бессовестные болтуны, которые с помощью жалкого
«красноречия» высмеивали мужество храброго солдата и восхваляли гнусную бесхарактерность трусов. Тон задавали несколько совершенно жалких субъектов. Один их них открыто хвастался тем, что он сам нарочно поранил себе руку у проволочных заграждений, чтобы попасть в лазарет. Несмотря на то что ранение было пустяковым, субъект этот находился в больнице уже давно, хотя все знали, что он попал сюда мошенническим путем. И что же? Этот негодяй нагло выставлял себя образцом высшего мужества и считал свой «подвиг» куда более ценным для родины, нежели геройская смерть честного солдата на фронте. Меня прямо тошнило от этих речей, но сделать ничего нельзя было: субъект этот спокойно оставался в лазарете. Больничное начальство, конечно, прекрасно знало, кто этот субъект, и тем не менее ничего не предпринимало».
        Конечно, это была скорее реакция обиженного фронтовика, и ничего особенного или удивительного в тылу не происходило. Так было всегда и везде. Война продолжалась четыре года, объединивший поначалу немцев патриотизм в ходе ее заметно поубавился, и на поверхность всплыла пена. Сыграло свою роль и то, что для многих тысяч немцев соприкосновение с ужасами войны означало крушение прежних идеалов, в то время как сам Гитлер продолжал оставаться сверхпатриотом.
        Не выдержав тягостной тыловой обстановки и толком не долечившись, он, к изумлению всего госпиталя, попросил отправить его на фронт. «Отныне, - заявил он высокому начальству, - моим домом является родной полк». Впрочем, была и еще одна причина его желания как можно скорее оказаться на фронте: Гитлер свято верил в победу Германии и очень боялся, что эта самая победа будет одержана без него. Его просьбу удовлетворили, и в марте 1917 года повеселевший Гитлер вернулся во Фландрию. И попал, что называется, с корабля на бал. Только кровавый. Вместе со своим полком он принял участие в ужасающем сражении за Аррас и в третьей битве под Ипре. Полк понес огромные потери, и в августе всех, кому посчастливилось выйти живым из этой мясорубки, отправили на отдых в Эльзас.

* * *


        Тем временем обстановка в самой Германии накалялась с каждым днем. Революция в России и ее выход из войны усилили антивоенные и революционные настроения, и в январе 1918 года всеобщая политическая стачка охватила все индустриальные центры страны. Ее участники требовали заключения мира с Россией, амнистии политическим заключенным, немедленной отмены военной диктатуры и улучшения снабжения продовольствием. И внимательно следивший за всем происходившем в Германии из своего госпиталя Гитлер лишний раз убедился в наличии внутренних врагов и назвал забастовки рабочих ударом в спину Германии.
        В марте новое правительство России приняло условия продиктованного Германией в Брест-Литовске мира, и Гитлер воспрянул духом. Теперь Верховное главнокомандование имело возможность сосредоточить свои основные силы на Западе и продолжить победоносную войну. Так оно и случилось. 21 марта 1918 года генерал Э. Людендорф начал наступление во Франции, и вскоре германская армия подходила к Парижу. Снова оказавшийся со своим полком на фронте Гитлер побывал во многих переделках, из которых очень немногие сумели выйти живыми. Он снова проявил себя и 4 августа 1918 года был награжден Железным крестом I степени «За личную отвагу и боевые заслуги».
«В условиях и позиционной, и маневренной войны, - было написано в представлении к награде, - он являл собой пример хладнокровия и мужества и всегда вызывался добровольцем, чтобы в самых тяжелых ситуациях с величайшей опасностью для жизни доставить необходимые распоряжения. Когда в тяжелых боях обрывались все линии связи, важнейшие сообщения, несмотря на все препятствия, доставлялись по назначению благодаря неутомимому и мужественному поведению Гитлера».
        Подобная награда в германской армии того времени была крайне редкой для ефрейтора, и Гитлер с гордостью носил выстраданный им Железный крест до конца своих дней.
        Наступление развивалось успешно, временные успехи кружили солдатам голову, и никто не сомневался в окончательной победе. Но… силы германской армии были на исходе. 8 августа 1918 года британцы прорвали немецкий фронт под Амьеном, и Людендорф назвал эту дату «черным днем германской армии». Как и многие солдаты, Гитлер посчитал прорыв под Амьеном мелкой неудачей, после которой германская армия снова примется крушить врага. Но это были иллюзии, и уже в сентябре союзники начали наступление по всему фронту. Никакой паники в немецких войсках не было, они отступали в полном порядке, взрывая за собой мосты и дороги.
        В середине октября 1918 года полк Гитлера попал под обстрел газовыми снарядами.
«Мои глаза, - вспоминал он, - были как горячие угли, меня обступила темнота». Временно утратившего зрение героя отправили в госпиталь в Пазевальке. Но даже сейчас, когда все было уже кончено, Гитлер продолжал надеяться на победу и горел желанием вернуться на фронт.
        Но повоевать ему больше не пришлось. Провал наступления во Франции вызвал сильнейшее брожение в Германии. Экономика страны разваливалась, немцы окончательно утратили веру в кайзера и генералов, рабочие бастовали, армия и флот разлагались. В стране назревал революционный взрыв, и уже 29 сентября 1918 года Э. Людендорф заявил на совещании в ставке Верховного главнокомандования, что армия начинает выходить из повиновения и единственное спасение - быстрое заключение перемирия.
        Через президента США Г. Вильсона 5 октября 1918 года Германия запросила перемирия, и союзники сразу же показали, кто отныне будет командовать парадом, заявив, что вести переговоры они будут только с парламентским правительством. Вильгельм II возмутился и… поручил создание нового кабинета министров принцу Максу Баденскому, известному либералу и стороннику реформ, в правительство которого впервые вошли социал-демократы.
        М. Баденский, верный своим принципам, приступил к демократизации немецкой политической системы. Но… было поздно. 3 ноября вспыхнуло восстание матросов в Киле, и всего за неделю революция охватила всю страну. Попытка кайзера и Верховного главнокомандования подавить революционные выступления вызванными с фронта частями потерпела провал и выявила полную ненадежность армии.
        Сложно сказать, на что надеялся кайзер, но даже теперь, когда под ним зашатался трон, он и не думал отрекаться от престола, передавать власть социал-демократам и назначить выборы в Национальное собрание, на чем настаивал рейхсканцлер. Отчаявшийся сломить сопротивление Вильгельма II М. Баденский пошел на подлог и в опубликованной им прокламации сообщил об отречении кайзера и назначении им новым канцлером лидера СДПГ Ф. Эберта. Вильгельм II был вынужден бежать в Голландию.
        Утром 9 ноября прекратили работу почти все промышленные предприятия Берлина. Заполнившие берлинские улицы рабочие и солдаты шли к центру города. 10 ноября 1918 года власть в Берлине перешла в руки Социал-демократического совета народных уполномоченных из шести человек, который опирался на поддержку рабочих и солдатских советов и в который вошли по три представителя от Социал-демократической (СДПГ) и Независимой социал-демократической (НСДПГ) партий Германии. Германской империи больше не существовало.
        Что же касается любимой Гитлером Баварии, то 7 ноября 1918 года она была объявлена республикой. Временное правительство возглавил журналист и театральный критик, лидер НСДПГ Курт Эйснер. Бывший король Людвиг III освободил всех офицеров, солдат и чиновников от данной ему присяги, и регулярная армия «в силу своего убеждения безоговорочно и честно перешла на службу народному государству». Ну а сам монарх благополучно бежал за границу.

11 ноября 1918 года было подписано Компьенское перемирие. Германия в течение месяца должна была очистить от своих армий Эльзас, Лотарингию, Бельгию, Люксембург и левобережье Рейна. Она была обязана выдать победителям 5000 пушек, 25000 пулеметов, 3000 минометов, 1700 самолетов и все дирижабли, 5000 паровозов, 150000 вагонов, 5000 автомобилей, всю бронетехнику и химическое оружие. Германский флот должен был направиться для сдачи союзникам в указанные в соглашении порты. Пока это были только условия перемирия, но мало кто сомневался в том, что условия самого мира будут намного жестче.
        Так прекратил существование созданный гением Бисмарка Второй Германский рейх. Начавшаяся с мятежа матросов в Киле, отказавшихся выполнить приказ о самоубийственном выходе в море для сражения с британским флотом, революция быстро распространилась по всей Германии. И, конечно, она имела свои причины. Провозглашенный в августе 1914 года «гражданский мир» мог сохраняться только до тех пор, пока существовала вера в скорую победу. Но надежды на нее улетучивались в той мере, в какой ухудшалось положение народа. Недовольство проявляли все: рабочие военных заводов и средние слои, ремесленники и мелкие торговцы, служащие, чиновники и крестьяне, у которых все большее раздражение вызывали непосильный труд, нехватка рабочей силы, низкие закупочные цены и спекуляция продуктами.
        В глазах большинства немцев старый режим казался не способным ни на что, а потому защищать его не было смысла. Все чаще раздавались требования отречения кайзера. Стремление к заключению мира дополнялось надеждами на демократизацию страны. Ни о какой социалистической республике речь, конечно же, не шла. Нация удовлетворилась бы установлением мира и буржуазной демократии. Поэтому можно с известной долей истины утверждать, что немецкая революция была стихийным выступлением смертельно уставших от войны и лишений людей. Никто ее не только не готовил, но и не ожидал.
        Не ожидал подобного развития событий и продолжавший лечиться Гитлер. Не ожидала столь трагического исхода и германская армия. Успешно начатое наступление вселяло в солдат надежду на победу, и даже временные, как всем тогда казалось, неудачи в сентябре не поколебали их уверенности в преимуществе германского оружия. Правители Германии до самого последнего момента скрывали от страны истинное положение дел. Ничего не знала о грядущих переменах и армия, которая находилась за границами Германии и продолжала сохранять известный порядок. И как только было объявлено о поражении в войне и подписано позорное перемирие, в стране сразу же заговорили о
«ноябрьских» преступниках, которые всадили Германии нож в спину. И самой обиженной чувствовала себя армия, посчитавшая, что у нее украли победу.
        Для самого Гитлера это был двойной удар, если вспомнить о том восторге и чувстве освобождения, какие принесла ему война. После долгих неудач и разочарований он наконец-то обрел цель и смысл жизни и почувствовал причастность к тому великому целому, каким для него была германская нация. И вот теперь все, во что он верил и чем жил, в одночасье было разрушено. Он снова оказался изгоем. Гитлер держался до последней минуты, и даже после того, как восстали матросы на германских военных кораблях и были учреждены Советы солдатских и рабочих депутатов, все еще продолжал на что-то надеяться.
        Но увы… 10 ноября 1918 года к раненым пришел заплаканный капеллан и сообщил, что война проиграна, кайзер отрекся от престола, в Германии провозглашена республика, а новому правительству предстояло принять предложенные Антантой условия перемирия.
        Гитлер был настолько потрясен, что ослеп. «Почтенный старик, - писал он позже, - весь дрожал, когда говорил нам, что дом Гогенцоллернов должен был сложить с себя корону, что отечество стало «республикой» и что теперь нам остается только молить Всевышнего, чтобы Он ниспослал благословение на все эти перемены и чтобы Он на будущие времена не оставил наш народ.
        В конце речи он счел своей обязанностью - по-видимому, это была его внутренняя потребность, которую он не в силах был превозмочь, - сказать хоть несколько слов о заслугах императорского дома в Пруссии, Померании, да и во всей Германии. Тут он не смог удержаться и тихо заплакал. В маленькой аудитории воцарилась глубокая тишина. Все были страшно огорчены и тронуты. Плакали, думается мне, все до единого человека.
        Оправившись, почтенный пастор продолжал. Теперь он должен нам сообщить, что войну мы вынуждены кончать, что мы потерпели окончательное поражение, что отечество наше вынуждено сдаться на милость победителей, что результат перемирия целиком будет зависеть от великодушия наших бывших противников, что мир не может быть иным как очень тяжелым и что, стало быть, и после заключения мира дорогому отечеству придется пройти через ряд самых тяжких испытаний.
        Тут я не выдержал. Я не мог оставаться в зале собрания ни одной минуты больше. В глазах опять потемнело, голова горела в огне. Я зарылся с головою в подушки и одеяла. Со дня смерти своей матери я не плакал до сих пор ни разу. Но теперь я не мог больше, - я заплакал».
        Известно, что Гитлер был весьма склонен драматизировать самые банальные ситуации. Но на этот раз он был искренен. Да и не он один плакал в тот проклятый большинством немцев день. Похожие эмоции испытывали все фронтовики, которые, как и Гитлер, чувствовали себя преданными.

«Нет больше нашей прекрасной Германской империи», - писал в ноябре 1918 года офицер Генерального штаба Хайнц Гудериан из Мюнхена жене. - Негодяи втаптывают все в землю. Все понятия справедливости и порядка, долга и порядочности, похоже, уничтожены. Я только сожалею, что у меня нет здесь гражданского платья, чтобы не показывать рвущейся к власти толпе форму, которую я носил с честью двенадцать лет».

«Кругом себя я почувствовал темноту, - вторил ему Гитлер, - когда, пошатываясь и спотыкаясь, брел назад в свою палату, где сунул разламывающуюся от боли голову под подушку и сверху накрылся одеялом. Я так не плакал с тех пор, когда стоял у могилы своей матери. Во мне росла ненависть - ненависть к виновникам этого подлого, трусливого преступления».
        Эту ненависть он пронесет через все годы борьбы с Веймарской республикой и, став канцлером, накажет «ноябрьских» преступников. И как знать, не подумывал ли Гитлер в те тоскливые ноябрьские дни 1918 года о себе как великом национальном герое, который спасет Германию…
        ГЛАВА ТРЕТЬЯ


21 ноября 1918 года отставной ефрейтор с двумя нашивками на рукаве за ранение, дважды кавалер Железного креста, обладатель грамоты «За храбрость перед лицом врага», приехал в Мюнхен. Еще числившийся в армии, он вернулся в казарму своего полка «Макс II» в Обервизенфельде. Да и что ему еще оставалось? Снова торговать открытками? После войны он уже был на это не способен, а ничего другого не умел. Да если бы даже и умел, то это ровным счетом ничего не значило. Экономика была разрушена, и в стране свирепствовала безработица.
        Гитлер вернулся в Мюнхен не только обездоленным, но и озлобленным. Поражение Германии явилось для «железного ефрейтора» страшным потрясением, но еще больше потрясло его то, что хозяевами страны стали те, кого он ненавидел больше всего, - социал-демократы, большевики и евреи. Ненавидел он и союзников, навязавших немцам столь позорные условия мира, и кайзера Вильгельма II, и короля Людвига Баварского, которые, вместо того чтобы потопить революцию в крови, бежали из страны.
        Как и на фронте, Гитлер в полковой казарме держался особняком. Что опять же объяснялось тем, что у него было больше мыслей в голове, чем у его сослуживцев. Некоторые его товарищи и сейчас считали Гитлера не совсем нормальным, поскольку после второго тяжелого ранения он стал впадать в истерику. Но именно такая психика имела свои преимущества, какими Гитлер и воспользуется, когда начнет поход к власти. Гитлеру никогда не импонировал банальный здравый рассудок, он будет излагать не избитые истины, а опровергать их и увлекать за собой своих слушателей с такой же беззаботностью, с какой нервное дитя терроризирует своих родителей.
        Но все это будет позже, а пока Гитлер начал работать в вещевой кладовой полка, обстановка в котором ему все больше не нравилась: грязь, полный развал дисциплины и… Совет солдатских депутатов. Будучи не в силах выносить царивший в казармах революционный бардак, он нанялся охранником в лагерь для военнопленных в Траунштейне. Но и там было не лучше - те же грязь, уныние и одиночество. Стараясь вырваться из давившего на него окружения, Гитлер отводил душу в беседах со своим старым знакомым Поппом, который сохранил весь его гардероб, книги и рисовальные принадлежности. Гитлер много читал и подолгу беседовал с симпатичным ему портным о политике, которая все более властно притягивала к себе несостоявшегося художника.
        А поговорить им было о чем. Новое правительство столкнулось с неразрешимыми проблемами, и Германии угрожала реальная опасность голода и распада на отдельные государства. Совет народных уполномоченных начал свою деятельность с тех преобразований, которых так жаждал народ. Были введены восьмичасовой рабочий день, пособия по безработице и страхование по болезни, гарантировано обязательное восстановление на работе демобилизованных фронтовиков. В стране было провозглашено всеобщее и равное избирательное право для мужчин и женщин с двадцатилетнего возраста, а также гарантировались все политические права и свободы. Была образована комиссия по социализации некоторых отраслей промышленности, которую возглавили такие известные теоретики марксизма, как К. Каутский и Р. Гильфердинг. На январь 1919 года были назначены выборы в Национальное собрание, на которое и возлагалось решение вопроса о власти и форме государства.

1 января 1919 года была создана Коммунистическая партия Германии (КПГ). Немецкие коммунисты ориентировались на российских большевиков, и на учредительном съезде царил дух революционного утопизма, что не добавляло стабильности в стране. Положение осложнялось еще и тем, что Совет народных уполномоченных не имел реальной власти. В государственном аппарате, в армии и хозяйстве не произошло никаких изменений, новое государство оказалось построенным на старом фундаменте и им руководили те же люди, что и при кайзере.
        Отсутствие реального улучшения ситуации в стране вызвало всеобщее недовольство. Начались волнения и забастовки в Рурской области, Верхней Силезии, Саксонии, Тюрингии, Берлине, Бремене и Брауншвейге. Рабочие требовали не только повышения заработной платы и улучшения продовольственного снабжения, но и социализации предприятий, сохранения рабочих Советов и даже ликвидации капиталистической системы.

4 января член НСДПГ и глава берлинской полиции Э. Эйхгорн был смещен со своего поста. В его защиту выступили лидеры левого крыла НСДПГ, берлинские революционные старосты предприятий и коммунисты, создавшие Революционный комитет. Его члены призвали к свержению правительства Эберта и заявили, что берут власть в свои руки. Но сделать это было невозможно, поскольку возглавить активные боевые действия оказалось некому.
        Напуганный Эберт обратился за помощью к Верховному командованию, которую ему и оказал тот самый фрейкор (добровольная военизированная организация), который демобилизованные офицеры начали создавать по призыву генерала Гренера еще в декабре 1918 года. Военные операции было предложено возглавить военному министру Г. Носке, и тот с радостью согласился, заявив, что не боится никакой ответственности, так как кто-то так или иначе должен был стать «кровавой собакой».
        Бои в Берлине начались 10 января 1919 года, и совершенно неподготовленное восстание было разгромлено в считанные часы. Лидеров КПГ К. Либкнехта и Р. Люксембург арестовали и после недолгого допроса отправили в тюрьму Моабит. По дороге жестоко избитому Либкнехту из-за поломки машины предложили пойти пешком. Но едва он успел сделать несколько шагов, как сопровождавший его капитан выстрелил ему в затылок. В морг его тело доставили под видом «труп неизвестного». Розу Люксембург застрелили в автомобиле. Ее тело, завернутое в одеяло и опутанное проволокой, сбросили в Ландвер-канал. Оно было обнаружено только в конце мая. После Берлина наступила очередь Бремена, Дюссельдорфа и нескольких других немецких городов. Тем не менее 3 марта в Берлине началась всеобщая забастовка, которая быстро переросла в ожесточенные уличные бои. Носке приказал 42-тысячному фрейкору войти в столицу и уничтожать всех, кто будет замечен с оружием в руках. В крови были потоплены восстания рабочих в Брауншвейге, Магдебурге, Дрездене и Лейпциге.
        Напряженная обстановка сложилась и в Баварии, где рабочие вместе с коммунистами попытались превратить буржуазно-демократическую революцию в социалистическую. 21 февраля 1919 года граф Антон фон Арко-ауф-Валлей в упор расстрелял главу временного баварского правительства Курта Эйснера. Свой террористический акт он оправдывал просто: Эйснер - еврей и большевик. Вслед за умеренными революционерами к власти в Баварии пришли фанатики-радикалы, которые попытались сделать из нее нечто напоминающее Францию эпохи якобинского террора. Они и провозгласили 13 апреля 1919 года совсем недолго просуществовавшую Баварскую советскую республику со всеми атрибутами советской власти. Состоявшее из членов КПГ и НСДПГ правительство национализировало банки, ввело рабочий контроль на производстве и в распределении продуктов. Началось формирование Красной гвардии.
        Вожди советского режима в Баварии Евгений Левин, Курт Эглхофер и Густав Ландауэр не стали изобретать велосипеда - перед глазами были такие заразительные примеры, как ленинская Россия и белакуновская Венгрия. Революционный произвол, конфискация имущества «классово чуждых элементов», поражение в правах буржуазии и нелепые приказы, - все это очень напоминало Россию, где большевики во главе с Ильичом проводили чудовищный эксперимент над огромной страной.
        В результате всех этих нововведений начался голод. Положение спасли те самые социал-демократы, которых так ненавидел Гитлер. «Кровавая собака» Носке направил в Баварию 20-тысячную армия рейхсвера, в считанные часы баварская революция была расстреляна, а сама Бавария, к величайшему огорчению Ленина, из колыбели немецкой революции превратилась в оплот контрреволюции.
        ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

        Вернувшийся в марте 1919 года в свой полк Гитлер не принимал участия во всех этих событиях - вряд ли у него было желание выходить на площадь с оружием в руках, а потому и вел он себя в полном соответствии с предупреждением, написанным на плакате: «Тот, кто на деле выступит против представителей Советской республики, будет расстрелян!» Чего-чего, а быть расстрелянным Гитлер не хотел. Не для того он вышел живым из мясорубки Первой мировой войны, чтобы получить пулю в затылок в каком-нибудь полутемном мюнхенском переулке.

«В это время в моей голове стремительно один за другим сменялись бесконечные планы, - напишет он в «Майн кампф». - Целыми днями обдумывал я, что же вообще можно сделать в одиночку, и в итоге каждого моего размышления возникала трезвая констатация: у меня как одного из множества безымянных людей нет ни малейшей предпосылки для какого-либо целесообразного действия».
        И все же уцелел Гитлер в водовороте тех кровавых событий случайно. На одном из митингов он выступил с речью, которая вызвала недовольство Центрального совета, а затем…

«27 апреля 1919 года рано утром меня попытались арестовать, - рассказывал потом Гитлер. - Трех молодцов, которые пришли за мною, я встретил с карабином в руках. У них не хватило духа, и молодчики повернули оглобли».
        Так ли оно было на самом деле, неизвестно. В те шальные времена вряд ли какой-то ефрейтор мог напугать «трех молодцов», пришедших его арестовать. Впрочем, Гитлер рано радовался. То, чего не удалось революционерам, сделали их противники, и когда добровольческий корпус ворвался в город, его арестовали на улице. Но и на этот раз судьба оказалась благосклонной к нему. Двух спутников Гитлера расстреляли без суда и следствия, а его по неведомым причинам отправили в тюрьму. Следователь обвинил его в якобы написанном им заявлении о вступлении в НСДПГ и, пригрозив расстрелом, предложил выдать всех известных ему коммунистов. Однако офицеры 2-го Баварского полка вовремя вступились за него, и Гитлера выпустили на свободу.
        Гитлер стал сотрудником правительственной следственной комиссии и вносил своими письменными материалами «полную ясность в вопрос о вредительском характере предательских действий в военной области еврейской диктатуры во времена существования в Мюнхене Советов».

«С уверенностью можно сказать, - вторил ему Мазер, - что Гитлер получил задание обнаруживать унтер-офицеров и рядовых, которые в пору Советов, созданных в Мюнхене, сочувствовали коммунистическим Советам».
        Проще говоря, Гитлер стал самым обыкновенным доносчиком и помогал разыскивать тех, кто осмелился выражать симпатии коммунистам и насаждал советский режим. Его совершенно не волновало, что выданных им людей ждали расстрельные команды в Английском саду.
        Впрочем, готовых «стучать» на кого угодно людей в Германии по тем смутным временам хватало. И сегодня уже никто не рискнет предположить, что было бы с Гитлером, если бы баварскими войсками не командовал один из самых реакционных генералов фон Эпп, а его ближайшим помощником и политическим советником не являлся капитан Эрнст Рем, являвший собой олицетворение вечной войны.

        - Наверное, я плохой человек, - как-то сказал он. - Война всегда меня привлекает куда больше, чем скучный и пресный мир!
        Революцию он ненавидел самой лютой ненавистью и после поражения Германии в войне заявил: «Я констатирую, что не принадлежу больше к этому народу. Припоминаю лишь, что некогда принадлежал к германской армии».
        Отец солдатам и прекрасный организатор, он сделал очень много для создания нелегального военного аппарата - черного рейхсвера - который был образован в
1920-1923 гг. в Баварии. Политикой Рем занимался с непониманием ослепленного страстью человека и часто повторял, что смотрит на мир «со своей солдатской точки зрения».
        Крепко сложенный, с перебитым носом и шрамом на широком лице, Рем олицетворял собой настоящего вояку. Во время войны он дослужился до чина капитана и был трижды ранен. Рем был гомосексуалистом, и все его ближайшее окружение придерживалось нетрадиционной сексуальной ориентации. Будучи законченным ландскнехтом, Рем проводил все свои дни в казарме, а ночи в мюнхенском приюте гомосексуалистов
«Эльдорадо». После столь бесславного поражения в войне он мечтал о создании новой германской армии и стремился «завербовать побольше людей, которым было некуда деться после роспуска армии». Рем отвечал в рейхсвере за политическую обстановку в Баварии и в качестве агентов использовал уволенных в запас солдат и офицеров, от которых и получал необходимую ему информацию обо всех видах явной и тайной политической деятельности.

«И вот, - писал один из очевидцев тех событий, - Рему доложили, что среди демобилизованных солдат есть субъект по имени Адольф Гитлер, и этот Гитлер, хоть и полоумный, может ораторствовать в течение часа без перерыва, громя красных, разглагольствуя насчет «удара ножом в спину» и прославляя старую армию. Единственный его недостаток - скверный немецкий язык, смесь австрийского и баварского диалектов».
        Рема мало волновал «скверный немецкий язык», и всего за две марки в день он взял к себе Гитлера в качестве агента по секретным поручениям. Он должен был докладывать шефу все, что ему удавалось подслушать в казармах. Так началось умопомрачительное возвышение Гитлера, который отплатит своему благодетелю весьма своеобразным образом… приказав расстрелять его.

* * *


        В январе 1919 года состоялись выборы в Национальное собрание. 76% всех голосов было отдано трем партиям - Социал-демократической, Католической партии центра и Либерально-демократической. Собрание приняло так называемую Веймарскую конституцию, впервые в истории Германии провозгласившую демократический парламентский строй - Веймарскую республику.

28 июня 1919 года новые державы-победительницы - США, Британская империя, Франция, Италия, Япония, Бельгия и другие, с одной стороны, и побежденная Германия - с другой, подписали Версальский мирный договор. Читая его условия, Гитлер сжимал кулаки от душившей его ярости. Германия теряла все колониальные владения и 13% своей территории. Чтобы обеспечить Польше выход к морю, в районе устья Вислы был создан коридор, отделивший Восточную Пруссию от остальной Германии. Немецкий Данциг был объявлен «вольным городом» под управлением Лиги Наций, а угольные шахты Саарской области были временно переданы Франции. Левобережье Рейна оккупировали войска Антанты, а на правом берегу была создана демилитаризованная зона шириной в
50 километров.
        Эти потери лишали Германию 10% ее производственных мощностей, 20% объемов добычи каменного угля, 75% запасов железной руды и 26% выплавки чугуна. Реки Рейн, Эльба и Одер объявлялись свободными для прохода иностранных судов. Германия была обязана передать победителям почти весь военный и торговый флот, 800 паровозов и 232 тысячи железнодорожных вагонов. Что же касается общего размера репараций, то его должна была установить позднее специальная комиссия, а пока победители обязали Германию выплатить Антанте контрибуцию на сумму в 20 миллиардов золотых марок в основном в виде угля, скота и различной продукции. Однако им и этого показалось мало. Версальский мирный договор практически разоружал ту самую Германию, которая всегда гордилась своей мощной армией. Ее армия не должна была превышать 100 тысяч добровольцев, а флот - 16 тысяч человек. Германии запрещалось иметь самолеты, дирижабли, танки, подводные лодки и суда водоизмещением более 10 тысяч тонн. Такая армия была способна только на полицейские мероприятия. Помимо всего прочего Германия объявлялась единственной виновницей в развязывании Первой
мировой войны, а ее 895 офицеров во главе с кайзером были признаны военными преступниками.
        Гитлера особенно возмутили слова французского премьера Ж. Клемансо, пообещавшего миру, что «боши заплатят все до последнего гроша». Конечно, бывшему ефрейтору и в голову не могло прийти, что именно этим «глупым и злым», по словам У. Черчилля, договором союзники прокладывали ему дорогу к власти и будущему завоеванию Европы. Та самая почва, на которой буйным цветом вырос нацизм, была возделана по большому счету уже в Версале. Именно там попытавшиеся навеки обезвредить Германию перегнули палку, превратив законное наказание в позорную казнь Германии со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями. Гиперинфляция, закрытие военных заводов, сокращение армии и флота выплеснули на рынок сотни тысяч людей, и безработица превысила всякие пределы. На улице оказались сотни тысяч здоровых мужчин, умевших обращаться с оружием, и до предела обострилась криминогенная обстановка. Еще недавно богатая и процветавшая страна оказалась ввергнутой в нищету и беззаконие, а территориальные потери придали еще большую силу крайним националистическим настроениям, которые очень скоро переродились в ненависть к ненемцам.
        Так перестаравшиеся союзники разбудили ту самую спавшую собаку, и, по словам известного философа и историка Э. Трёльча, Версальский мир явил собою «воплощение садистски-ядовитой ненависти французов, фарисейски-капиталистического духа англичан и глубокого равнодушия американцев». Как это ни печально для победителей, дальнейшую судьбу Германии будут решать не «глупые и злобные» статьи Версальского договора, а то чувство унижения, которое возникло в Германии и способствовало появлению национализма и реваншизма. Не случайно английский премьер Д. Ллойд Джордж пророчески заявил о том, что именно союзники «толкнули массы в объятия экстремизма».
        Драма победителей заключалась в том, что Версальский мир был слишком мягок, чтобы уничтожить Германию, и слишком унизителен, чтобы просто наказать ее. Большинство немцев считали договор «Версальским диктатом» победителей и воспринимали навязанную им победителями демократию как чужеземный порядок. Так борьба против Версаля превратилась в борьбу против демократии. Ну а тех немецких политических деятелей, которые призывали к выдержке и компромиссу, в лучшем случае обвиняли в позорной слабости, в худшем - в предательстве. Эта и была та самая почва, на которой вырос тоталитарный и агрессивный нацистский режим. И будь Гитлер хотя бы немного подальновиднее, он не сжимал бы кулаки, читая унизительные для всякого немца условия Версальского мира, а хлопал бы от радости в ладоши. К его большой радости, рейхсканцлер Ф. Шейдеман отказался подписывать столь позорные условия. Союзники пригрозили начать военные действия, Шейдеман ушел в отставку, и сформированное социал-демократом Г. Бауэром правительство согласилось на все условия.
        По извечной иронии судьбы церемония его подписания проходила в том же самом Зеркальном зале Версальского дворца, где в январе 1871 года была провозглашена Германская империя. Как тогда, так и теперь Версаль стал символом триумфа победителя и унижения побежденного, который был вынужден не только платить, но и пресмыкаться перед победителем.
        Гитлер узнал об этом за столом Поппа. Несколько минут он молчал, а потом вдруг заявил:

        - Ничего, наступит время, и лягушатники горько пожалеют об этом! Я заставлю их подавиться вонючими лягушками в этом самом Зеркальном зале!
        Добрый портной воспринял это восклицание как крик израненной души и уж, конечно, не мог себе представить, что пройдет не так много лет, как французы на самом деле подпишут акт о полной капитуляции, бросив свою страну к ногам того самого ефрейтора, который теперь изливал душу в его столовой. И подписана эта капитуляция будет в том самом Зеркальном зале, где немцы были вынуждены пойти на самый позорный мир в своей истории.

* * *


        Но все это будет потом, а пока Рем направил Гитлера на антикоммунистические курсы рейхсвера, которыми руководили «националистически настроенные» профессора Мюнхенского университета. Курсы финансировались рейхсвером и частными спонсорами из таинственного общества «Туле», о котором речь пойдет впереди. На курсах солдатам потерпевшей поражение армии старались привить «навыки государственного и гражданского мышления». На деле же из них готовили политических агитаторов, которые работали на правых. Надо ли удивляться тому, с какой охотой уже начавший было себя терять в водовороте трагических событий Гитлер ухватился за сделанное ему предложение! Он получил возможность высказывать свои политические взгляды и тот самый кусок хлеба, с добыванием которого в катившейся в экономическую бездну Германии становилось все труднее.
        На курсах Гитлер познакомился с видными политиками и учеными, среди которых особенно выделялся правовед Александер фон Мюллер. Именно он и отметил первым риторические способности Гитлера. «По окончании моего доклада и последующего оживленного обсуждения, - вспоминал он, - я натолкнулся в опустевшем зале на небольшую группу, которая остановила меня. Она тесным кольцом окружила и слушала какого-то мужчину с на редкость хорошо поставленным голосом, который с возрастающей страстностью обращался к ней. Я испытал странное чувство, что сильное возбуждение этой группы было вызвано именно этим человеком и придавало его голосу такую силу. Я увидел перед собой бледное, худое лицо с не по-солдатски спадавшей на лоб прядью волос, с коротко подстриженными усами и привлекающими к себе внимание большими светло-голубыми, фанатически холодными и вместе с тем сверкающими глазами».
        Новоиспеченного «офицера-воспитателя» отправили на практику в некое
«инструкторское подразделение» при Лехфельдском лагере демобилизованных солдат, где ему надлежало шлифовать свой талант агитатора, что он в меру своих недюжинных способностей и делал. Не забыл Гитлер и о ненавистных евреях и подготовил своим руководителям докладную записку, в которой сообщал «об опасности, которую представляют в настоящее время евреи для германского народа».

«Антисемитизм чисто эмоционального характера находит крайнее выражение в погромах,
        - писал Гитлер. - Однако антисемитизм, основанный на логике, должен вести к спланированному и открытому противостоянию всяческим привилегиям для евреев и к полной их отмене. Вместе с тем его конечной целью должно явиться полнейшее устранение евреев. Лишь правительство национальной мощи, а не национальной немощи способно на оба эти шага».
        Так считал Гитлер в 1919 году. Пройдет двадцать с лишним лет, и он напишет в политическом завещании, составленном им в подземном бункере в Берлине в 1945 году:
«Превыше всего я требую от руководителей нации и от тех, кто находится у них под началом, тщательнейшего соблюдения расовых законов и беспощадного противостояния международному еврейству, этому всемирному отравителю всех народов».
        Помимо своей непосредственной работы Гитлер попытался сочетать приятное с полезным и увеличить доход написанием статей для правых газет. Но ничего из его творчества не вышло, и в отличие от действительно интересных выступлений бывшего ефрейтора его статьи были написаны тяжелым и скучным языком. Гитлер отказался от журналистики, и в июле 1919 года его назначили в 41-й пехотный полк офицером «по просвещению».
        В то смутное время в армии была установлена «добровольная дисциплина», и теперь, по словам самого Гитлера, «приходилось осторожно и медленно кончать с этим подлым наследием и восстанавливать настоящую военную дисциплину». Привлекала его и предоставленная ему возможность убеждать новых солдат «думать и чувствовать в истинно патриотическом духе». «С величайшей горячностью и любовью, - вспоминал он,
        - принялся я за дело. Теперь я имел наконец возможность выступать перед значительной аудиторией. Раньше я только инстинктивно догадывался об этом, теперь же имел случай убедиться на деле: из меня вышел оратор. Голос мой тоже поправился настолько, что, по крайней мере, в сравнительно небольших залах было достаточно слышно. Могу сказать также, что я имел успех. Мне, безусловно, удалось вернуть моему народу и моей родине сотни и тысячи моих слушателей».
        Как это ни удивительно для фюрера, в его словах нет ни малейшего преувеличения. Все так и было. И дело было не только в его блистательных, как он сам считал, речах, а в той обстановке безнадежности и отчаяния, в которые впали очень многие немцы и которым больше всех остальных были подвержены солдаты старой императорской армии.
        Единой почвой для всех правых стали национализм и стремление как можно быстрее стереть «позор» 1918 года, оскорбление национального достоинства и германского оружия, поражение которого большинство немцев отказывалось признавать. Но если до войны национализм был направлен против врагов внешних (Германия «опоздала к столу» великих держав, и следовало наверстать опоздание решительным утверждением собственных прав), то теперь активность националистических партий была направлена внутрь страны, против республики и тех самых «ноябрьских преступников», которые сначала предали свою страну, а потом безропотно взирали на ее унижение.
        Гитлер преуспевал в работе, и все больше ценившее его начальство направило своего самого способного пропагандиста в разведывательный отдел баварского рейхсвера. Он занимался агитацией и посещал собрания различных групп, фракций и партий и докладывал своим начальникам, насколько они могут быть полезны рейхсверу. Так в жизни Адольфа Гитлера начался ее новый решающий этап…
        ЧАСТЬ III

9 НОЯБРЯ

        ГЛАВА ПЕРВАЯ


12 сентября 1919 года сотрудник 4-й группы баварского рейхсвера (отдел Абвера) капитан Карл Майер приказал Гитлеру побывать на собрании Немецкой рабочей партии. По словам Майера, эта партия являла собой небольшую группу националистически настроенных «сереньких людей из народа», которые ненавидели республику и правительство. Никакой программы у них не было, и «партийцы» занимались в основном тем, что проклинали «ноябрьских преступников» и строили утопические планы по спасению родины.
        Гитлер отправился в пивной зал «Штернэккерброй», где Немецкая рабочая партия проводила собрания. И ни он сам, ни капитан Майер и представить себе не могли, что в тот ясный осенний вечер бывший ефрейтор неспешно брел по пустынным мюнхенским улицам навстречу своей судьбе. Политические партии в те времена плодились в Германии быстрее, чем кролики, и появлялись они большей частью только для того, чтобы так же быстро исчезнуть. Когда Гитлер вошел в пивную, собрание уже началось, и какой-то хорошо одетый мужчина с аккуратно подстриженными усиками читал лекцию о
«спекулятивном» капитале. Это был инженер Готфрид Федер, автор брошюры «Как сбросить ростовщичество?» В свое время он написал докладную записку в баварское правительство. Однако министров его предложения не заинтересовали, и тогда Федер решил бороться с убивавшим германскую экономику злом в рамках Немецкой рабочей партии.
        Гитлер осмотрел зал. Аудитория и на самом деле была серенькая. На какое-то мгновение ему показалось, что он снова находится в венской ночлежке. Разочарован Гитлер был и самим собранием. Ничего интересного он так и не услышал, и, судя по всему, эта самая Немецкая рабочая партия была очередным мыльным пузырем на политической сцене Германии. Да и что могла собой представлять организация, в кассе которой имелось всего… 7 марок!
        Гитлер уже собирался уходить, когда новый оратор заговорил об отделении Баварии. Задетый за живое Гитлер не выдержал и с такой яростью набросился на проповедника ненавистного ему партикуляризма, что тот вздрогнул. А он, все больше увлекаясь, говорил о том, что стремление сохранить местные особенности и автономные права губительно для Германии, которая должна стать мощным единым государством.
        Ничего подобного в этом зале еще не слышали. Парень в видавшем виды костюме не сыпал непонятными терминами, но у каждого из сидевших в пивной было такое ощущение, что он обращался именно к нему, отыскивал в его душе что-то сокровенное и увлекал за собой.
        Закончив речь, Гитлер с видом пастыря, наставившего заблудшую паству на путь истинный, направился к выходу. Но не тут-то было! Восхищенный его красноречием Антон Дрекслер преградил ему путь и протянул Адольфу брошюру собственного сочинения. Чтобы отвязаться от назойливого слесаря, Гитлер взял книжонку и, взглянув на название, усмехнулся: «Мое политическое пробуждение». Именно так этот работяга и должен был назвать свой опус. Читать он ее, конечно, не стал, да и встречаться с не понравившимися ему партийцами больше не собирался.

        - Делать там нечего! - заявил он Майеру и пришедшему послушать его капитану Эрнсту Рему. - Да и что они могут, эти три десятка рабочих!
        Однако Рем был настроен не столь категорично.

        - А ты все-таки походи к ним! - сказал он. - Вступи в партию, а там посмотрим…
        Гитлер поморщился. Общаться с пролетариями ему не хотелось. Но… приказ есть приказ, и когда Дрекслер прислал ему приглашение «на заседание комитета германской рабочей партии», Гитлер отправился в гостиницу «Старый Ромбербад».

* * *


        Прежде чем ответить на вопрос, чем же так заинтересовала разведывательный отдел рейхсвера эта и на самом деле карликовая партия, надо вспомнить, как и Кем она была создана. Как это ни покажется странным, но у ее истоков стояло одно из самых таинственных тайных обществ Германии «Туле», созданное бароном фон Зеботтендорфом.
        Поражение Германии произвело на барона ужасающее впечатление. Но сдаваться он не собирался и в трагический для многих немцев день 9 ноября 1918 года произнес на собрании доживавшего свои последние дни «Германен ордена» страстную и, как ему казалось, пророческую речь.

        - Мы, - говорил он, - пережили гибель всего, что нам дорого, близко и свято. Вместо наших принципов германской крови у власти - смертельные враги: евреи. Чем грозит нам этот хаос, мы еще не знаем. Но мы догадываемся. Время, которое придет, будет временем борьбы, горьких утрат, временем опасности… Мы должны создать новый германский орден! Мы будем изучать и пропагандировать древнегерманскую литературу и культуру, которые преданы забвению. И я уверен, что корни нашего будущего возрождения лежат в нашем прошлом. Наш орден мы назовем «Туле» в честь той самой легендарной земли, которая считается прародительницей древней германской расы…
        В мюнхенском регистре «Туле» значился под невинным названием «Группа по изучению германской древности». В действительности за «изучением древности» скрывалась пропаганда крайнего национализма и пангерманизма, носившая откровенно расистский и антисемитский характер. На официальной эмблеме общества на фоне свивающихся ветвей с дубовыми листьями был изображен старинный кинжал, а в небольшом круге за рукоятью кинжала красовалась свастика. Девизом нового ордена стали слова: «Помни - ты немец! Держи свою кровь в чистоте!»
        Пройдет немного лет, и точно такие же кинжалы будут вручать всем посвященным в
«черный орден» СС. На клинках эсэсовских кинжалов готической вязью будет начертана многозначительная надпись: «Моя честь - верность». Верность фюреру, рейхсфюреру СС и идеалам нацизма…
        В «Туле» вошли адвокаты, армейские офицеры, журналисты, писатели, преподаватели университетов, высшие чины полиции, промышленники, аристократы и врачи. Состояли в нем и известные в будущем нацисты Рудольф Гесс и Альфред Розенберг. Однако одних адвокатов и офицеров фон Зеботтендорфу было мало - он мечтал распространить свои идеи на рабочих, и все предпосылки для пропаганды идей «Туле» в их среде были. Германия была жестоко унижена поражением в Первой мировой войне, замучена нищетой, расслоением общества на нищих и богатых, спекуляциями, отчаянной грызней политических лидеров и еще целым букетом социальных болезней неблагополучного послевоенного времени.
        Небольшой кружок из рабочих железнодорожного депо было поручено организовать спортивному репортеру из вечерней мюнхенской газеты Карлу Харреру. Маленькая группа собиралась каждую неделю, и Харрер читал лекции о причинах военного поражения и борьбе с еврейством. Вскоре почувствовавшим вкус к политической деятельности трудягам одного кружка показалось мало, и 5 января 1919 года в закусочной «Фурштенфельдер Хоф» с подачи слесаря Антона Дрекслера на свет появилась Немецкая рабочая партия. Двадцать четыре члена приняли разработанные Дрекслером партийные законы, а сам он стал председателем партии. Вот тогда-то на новую партию и обратили внимание господа из разведывательного отдела рейхсвера, который после свержения советской республики в Баварии правил в ней бал.
        Военные ненавидели республику и мечтали покончить с «ноябрьскими предателями». Однако для свержения губительного для Германии республиканского строя одной ненависти мало. Нужна была поддержка нации, которую лишенные возможности иметь свою политическую организацию военные могли получить только с помощью новой партии. Все старые-партии из-за инертности на подобные подвиги не были способны. И надо ли говорить, как загорелись у руководителей рейхсвера глаза, когда они узнали о Немецкой рабочей партии, которая выгодно отличалась от всех остальных, и в то самое время, когда те покорно приняли поражение в войне, для группы Дрекслера война продолжалась и могла закончиться только с победой возрожденной Германии.
        Почему генералы доверили столь серьезное дело по овладению будущими политическими позициями простому ефрейтору? Думается, только потому, что ничего серьезного в партии Дрекслера пока не видели и работали скорее на перспективу.
        Конечно, Гитлер догадывался о далеко не случайном интересе своих отцов-командиров к группе Дрекслера, а вот о какой-либо ее связи с обществом «Туле» вряд ли подозревал. Однако сам Зеботтендорф в книге «Прежде чем пришел Гитлер: первые годы нацистского движения», изданной в 1933 году, утверждал другое. «Члены «Туле», - писал он, - были людьми, к которым в первую очередь обратился Гитлер, и они были первыми, кто пошел на союз с Гитлером. Войско будущего фюрера состояло - кроме самого общества «Туле» - из Deutscher Arbeiterverin, основанного братом из «Туле» Карлом Харрером в Мюнхене, и Deutsch Sozialistische Partei, возглавляемой Ганном Георгом Грассингером; их печатным органом был «Volkischer Beobachter». Из этих трех источников Гитлер создал национал-социалистическую рабочую партию».
        И все же вряд ли можно верить Зеботтендорфу на слово, потому что отношения между Немецкой рабочей партией и рабочим кружком, возникшим по указанию «Туле», и по сей день остаются невыясненными. Более того, как только Гитлер возглавил отдел пропаганды, он запретил какое бы то ни было вмешательство в его деятельность со стороны «кружка или ложи». Он никогда не скрывал своего презрения к «volkisch - странствующим ученым» и подобным «Туле» и «Германскому ордену» конспиративным структурам. Для привлечения народа, считал он, нужны не тайные ложи и ордена, а массовая сильная партия, наподобие той, какую имели социал-демократы.
        Тем не менее «Туле» и по сей день считается чуть ли не творцом Гитлера и его партии. Однако мы ни разу не встретим имени доблестного фон Зеботтендорфа рядом с именем Гитлера даже в те дни, когда он отчаянно нуждался в помощи. Причина здесь одна: все эти общества интересны только своей таинственностью и ритуалами при свечах. Для борьбы же за власть, помимо знания рун и ариософии, нужны совсем другие способности. Таинственные монахи и Зеботтендорфы смотрелись лишь на тайных собраниях своих лож, но там, где надо было бороться и созидать, им было не место. Все эти сказки и мифы о в высшей степени «таинственных и загадочных» силах, которые каждый раз оказывались за чьей-то спиной (как правило, победившего), напоминают легенды о русских масонах, которые якобы совершили Февральскую революцию в России, а затем куда-то пропали.
        Можно, конечно, вспомнить идейного отца Великой французской революции Ж.-Ж. Руссо и то влияние, какое он оказал на ее развитие. Но чего бы стоили все его идеи, если бы французские крестьяне и рабочие не были доведены до полного отчаяния французским абсолютизмом? Да и судьба самого Зеботтендорфа служит прекрасным подтверждением всего сказанного выше. Прямо-таки образец «volkisch - странствующего ученого»!
        Изгнанный в конце концов даже из «Туле» барон ударился в астрологию. Он издавал журналы, путешествовал и в 1933 году вернулся в Мюнхен, чтобы воскресить распавшееся без него общество. Однако в Германии он встретил совсем другого Гитлера и был интернирован. После долгих мытарств барон оказался в Стамбуле, где всю войну проработал в немецкой разведывательной службе. Не выдержав горечи поражения и крушения своих надежд на мировое господство арийцев, 9 мая 1945 года старый барон бросился в Босфор…

* * *


        Когда Гитлер явился в «Старый Ромбербад», его встретили как давнишнего знакомого. Дрекслер не стал ходить вокруг да около и предложил Адольфу вступить в партию. Тот без особых раздумий согласился. Дело было не только в приказе его начальников. Гитлер уже начинал понимать, что от такого сотрудничества мог выиграть и он сам. Ни о какой серьезной карьере в рейхсвере для него, простого ефрейтора, не могло быть и речи. Там и своих генералов хватало. То же касалось и крупных политических партий, где давно имелись собственные председатели и секретари. Да и не нужны ему были все эти буржуазные и социал-демократические партии, у которых, по его твердому убеждению, не было никакого будущего. Ничего не светило ему и в таких военизированных организациях, как союз «Оберланд», объединение офицеров «Железный кулак», «Немецкий народный союз борьбы и зашиты», «Флаг старого рейха» и «Стальной шлем».
        А здесь… Он видел руководителей новой партии и не сомневался, что ему по силам составить им конкуренцию. Он ничем не рисковал: лопнет эта самая Немецкая рабочая партия, как уже распались десятки других, он внакладе не останется. Что-что, а работа у него пока была. А загадывать он не хотел. Да и чего стоили человеческие мечты во времена, когда с необыкновенной легкостью рушились целые государства и вековые устои!
        На радостях Дрекслер выписал на имя Гитлера членский билет №7 «политического рабочего кружка» и назначил его ответственным за прием в партию новых членов и пропаганду.

        - Это счастливое число, - пряча партийный билет в карман потертого пальто, задумчиво сказал Адольф Гитлер. - Оно означает «знак судьбы»…
        Через месяц в партию вступил капитан Рем. В считанные недели он привлек в нее множество оставшихся не у дел бывших офицеров и солдат, и именно они на первых порах стали основой движения.

* * *


        И все же начало выдалось трудным. Судя по той праздности и пустословию, которым предавались Дрекслер и его товарищи, они посчитали свою задачу выполненной самим созданием партии и уповали на какое-то мифическое «военное руководство», которое само сделает все остальное. Это не только тормозило развитие партии, но и убивало в ней все живое.
        Гитлер думал иначе. Его не устраивало бесконечное переливание из пустого в порожнее, он настойчиво говорил о создании массовой партии. И все это - ради смутного пока представления об обновлении нации, началом которого явилось бы свержение существующего республиканского строя. Однако никакой поддержки у Дрекслера и его компании он не находил: одно дело строить планы и рассуждать о
«ноябрьских предателях» и совсем другое - вести ежедневную напряженную работу. Гитлер считал, что прежде чем строить какие-либо планы, необходимо заручиться как можно большей поддержкой масс. Гитлер, точно так же, как и большевистский вождь В. . Ульянов-Ленин, не верил в способность масс организовываться самостоятельно.
        На X съезде РКП (б) Ленин со свойственной ему категоричностью заявил: «Только Коммунистическая партия способна объединять, просвещать и организовывать авангард пролетариата и всю массу трудящихся, которые сами по себе не способны противостоять неизбежным мелкобуржуазным колебаниям этих масс». Гитлер был готов подписаться под каждым из этих слов, а потому и вторил Ильичу в «Майн кампф»:
«Политическое сознание широких масс развито совсем недостаточно для того, чтобы самостоятельно вырабатывать определенные политические взгляды».
        Что требовалось для выработки этих самых «определенных политических взглядов»? Сильная массовая партия, подчиненная одному лидеру. «Быть лидером, - говорил Гитлер, - значит уметь приводить в движение массы». Он презирал националистов-консерваторов, оторвавшихся от нации в силу своих классовых предрассудков. С таким же презрением он относился и к правым группировкам, лелеявшим свои убеждения ради самих убеждений или пускавшимся в рассуждения и споры исключительно с единомышленниками.
        Голубой мечтой Гитлера являлось создание националистической массовой партии, и именно поэтому он с самого начала проявил себя не только несговорчивым, но и в высшей степени скандальным партийцем. Не прошло и месяца, как он запретил вмешиваться в дела своего отдела. Начались ссоры. Гитлер окончательно восстановил против себя партийную верхушку, и «имперский председатель» партии Харрер высказался против его использования в качестве оратора, поскольку таковым Гитлера не считал. Только одна дискуссия на эту бессмысленную тему заняла у партии несколько недель и лишний раз убедила Гитлера в том, что ему надо как можно скорее избавляться от всех этих Дрекслеров.

* * *


        В октябре 1919 года Гитлер впервые выступил на открытом собрании, на котором присутствовало несколько сотен человек. С большим пафосом он говорил о Брест-Литовске, Версале, об уничтожении навязанного Германии победителями
«процентного рабства» и о происках мирового и германского еврейства. Это не очень понравилось Дрекслеру: «процентное рабство» и евреи уже набили оскомину, и главную задачу своей партии он видел в ее участии во внешней политике.
        Речь новоявленного Савонаролы[Джироламо Савонарола (1452-1498) - настоятель монастыря доминиканцев во Флоренции. Обличая папство, призывал Церковь к аскетизму, выступал против тирании Медичи. После изгнания Медичи из Флоренции в
1494 г. способствовал установлению республиканского строя. - Ред.] имела успех, и тем не менее недовольный Гитлером Харрер попытался смягчить высказанные им идеи откровенного антисемитизма. Но Гитлер его не слушал. В тот памятный для него вечер он не только умудрился собрать в фонд партии 300 марок, но и впервые осознал, что может говорить публично.

«Я, - вспоминал он позже, - говорил минут тридцать, и то, о чем я в глубине души догадывался, но не имел до сих пор возможности проверить, подтвердилось: я способен выступать с хорошей речью».
        Со временем Гитлер овладеет душами миллионов немцев, в чем не было ничего удивительного. В те годы, когда еще не было телевидения, а радио и кино пребывали на ранней стадии своего развития, основу деятельности любого политика являли его выступления на всевозможных митингах и собраниях. И тут уже все зависело от того, как этот политик умел говорить, а вернее, убеждать.
        Конечно, первые выступления Гитлера не шли ни в какое сравнение с его тщательно отрежиссированными спектаклями 30-х годов, когда он будет оказывать прямо-таки магнетическое влияние на слушавших его людей. Но и тогда в них уже заметно проявлялись черты, ставшие основой его грядущих выступлений.
        Гитлер не убеждал слушателей с помощью логики, а устремлял потоки своей взволнованной речи к их чувствам. «Сознание широкой массы, - напишет он,

        - не воспринимает ничего слабого и половинчатого. Подобно женщине, душевное восприятие которой определяется не столько абстрактным разумом, сколько не поддающейся ей силе, и поэтому она предпочитает покоряться сильному, нежели покорять слабого, масса любит повелевающего ею больше, чем выпрашивающего у нее. Поэтому учение, которое не терпит рядом с собой никакого иного, устраивает ее больше, чем разрешенная либеральная свобода. Масса не знает, что с ней делать, и даже ощущает себя в какой-то степени брошенной на произвол судьбы. Наглость духовного террора столь же мало доходит до сознания массы, как и подавление ее человеческих свобод, и она ни в малейшей степени не догадывается о бредовой внутренней сущности такого учения. Она в состоянии увидеть только беспощадную силу и грубость ее целенаправленных проявлений

        - перед такой силой она в конце концов склоняется навсегда».
        Что для этого было надо? Только одно: убедить аудиторию в искренности и глубине собственных чувств. Об этом в свое время прекрасно сказал Ф. Ницше: «Человечество верит в искренность всего, что кажется выражением глубокой веры».
        Гитлер умел это делать. Он производил впечатление человека, говорящего с необыкновенной увлеченностью, порою теряющего над собой власть. В своих длившихся до двух и более часов выступлениях Гитлер никогда не позволял себе утомлять слушателей. Когда надо, он умел рассмешить аудиторию и завоевать ее расположение остроумными ответами на вопросы скептиков.
        Со временем он будет оттачивать перед зеркалом каждый жест и то или иное выражение лица. Он станет внимательно изучать фотографии, сделанные Генрихом Гофманом во время его публичных выступлений, отбирая наиболее удачные и безжалостно бракуя остальные. Будучи хорошим актером, он научится внезапно, как бы под напором чувств, вдруг умолкать, изобразив, что у него срывается голос, прибегать к сарказму, а затем быстро переходить с полных горечи обвинений в адрес
«преступников», предавших Германию, на восторженное утверждение веры в то, что страна найдет в себе новые силы и поднимется вновь. В «Майн кампф» Гитлер напишет, что для полного успеха пропаганда должна сочетать в себе принципы упрощения и повторов и «сводиться к минимуму средств и беспрестанному повторению их». И по сохранившимся наброскам его выступлений хорошо видно, с какой тщательностью Гитлер выстраивал последовательность плавно переходивших из одной в другую тем и подыскивал наиболее убедительные слова.
        Большое значение фюрер придавал выбору места и времени своих выступлений. «Есть такие помещения, - утверждал он, - которые упорно не позволяют создать в них какую бы то ни было благоприятную атмосферу для общения… В подобных случаях приходится преодолевать внутреннее сопротивление людей… Утром и в дневные часы создается впечатление, будто воля людей с неодолимой силой восстает против любой попытки оратора навязать ей свою волю или точку зрения. А вечером, напротив, она с готовностью уступает давлению более мощной воли».
        Успех любого выступления во многом зависит и от того, насколько тонко оратор чувствует аудиторию, что тоже учитывал Гитлер. «Оратора, - говорил он, - постоянно направляет публика, перед которой он выступает… Его постоянно несет с собой эта огромная людская волна, он читает в непосредственном отклике слушателей те самые слова, которые должен донести до их сердец. Любую свою оплошность он способен немедленно заметить и исправить». И именно поэтому со временем Гитлер начинал свои выступления со своеобразной разминки, во время которой старался почувствовать настрой аудитории и определить лучший способ овладения ее вниманием.
        Большинство из тех, кто слышал Гитлера, так или иначе поддавалось влиянию исходившей от него непосредственности и искренности. Было ли это игрой, а отнюдь не внешним проявлением внутренней сущности этого человека, как считали хорошо знавшие его люди? На этот вопрос ответить невозможно, поскольку никто не мог заглянуть в эти моменты ни в душу Гитлера, ни в души слушавших его людей. Вряд ли он играл, когда говорил о своей ненависти к евреям, которых действительно ненавидел, или о грядущем величии Германии, которую любил? Думается, что Гитлер и сам едва ли смог бы обозначить ту хрупкую грань, где кончалась его вера и начиналась игра. Скорее всего это было уже единым целом, и именно такое сочетание веры и расчетливости представляло в Гитлере как в личности особую опасность, поскольку никто, включая и самого фюрера, не мог сказать, что же в нем в конце концов перевесит.
        ГЛАВА ВТОРАЯ

        Как это ни печально, но умевший увлекать сотни человек Гитлер так и не нашел общего языка с Дрекслером и другими лидерами партии. Вялое и тупое партийное руководство вызывало у него все большее раздражение, и надо ли говорить, с какой радостью он сошелся в конце 1919 года с главным редактором и издателем антисемитской газеты «Поговорим на добротном немецком» Дитрихом Эккартом.
        Герр Эккарт имел свой столик в винном погребке «Брэнэссель» и каждый вечер выпивал по нескольку бутылок спиртного, однако при этом совершенно не хмелел. Помимо неумеренного потребления вина он «сидел» на наркотиках и ко времени своего знакомства с Гитлером умудрился побывать в психиатрической больнице. Но это была внешняя сторона. Входивший в элиту «Туле» Эккарт увлекался оккультизмом, ненавидел евреев и свято верил в то, что с помощью энергии, исходившей от древней цивилизации, они смогут создать новую расу «сверхчеловеков», которая и покончит с неполноценными народами. Эккарт был начитан, переводил «Пер Гюнта» и отличался хорошо поставленной речью. Он давал Гитлеру книги из своей библиотеки и учил его правильно говорить. Он же и ввел его в высшее общество Мюнхена, где будущий фюрер обрел всех своих «мамок-покровительниц».
        Тревор Равенскрофт, изучавший связи нацизма с антропософией, утверждал, что уже тогда Эккарт был продвинутым оккультистом и одно время искал на Сицилии замок Ландульфа II, который якобы вызывал духов тьмы с помощью пыток и принесения в жертву людей. По мнению Равенскрофта, Эккарт исполнял аналогичные ритуалы над евреями и коммунистами, которые самым необъяснимым образом исчезали в Мюнхене в первые годы республики. Поведал он и о спиритических вечерах общества «Туле» с обнаженными медиумами, с помощью которых Эккарт, Зеботтендорф и Розенберг пытались войти в контакт с душами убитых заложников. И когда это удавалось, принц фон Терн-и-Таксис и Хейла фон Вестарп в один голос вещали из могил, что следующим претендентом на обладание Священным копьем (Копьем судьбы) должен быть Гитлер, который и возглавит Германию в борьбе за мировое господство. И если верить этому автору, именно Эккарт, а затем и Хаусхофер, о котором речь пойдет впереди, посвятили Гитлера в черные ритуалы, дабы соединить его со злыми силами. «Дитрих Эккарт, - писал он, - решил развить в астральном теле Гитлера центры, ответственные за
выход в макрокосм и контакт с силами тьмы… используя его воспоминание о прошлом воплощении в качестве Ландульфа из Капуи в IX веке…».
        Все это отдает чертовщиной, и вряд ли упокоенные Терн-и-Таксис и Вестарп задумывались над судьбами Германии и уж тем более знали того, кто возьмет в свои руки Копье судьбы и сделает ее великой. Но то, что Эккарт познакомился с Гитлером не случайно, несомненно. Он выделялся среди ленивых и туповатых руководителей Немецкой рабочей партии, и почувствовавшие в нем мощный потенциал руководители
«Туле» поручили его раскрытием заниматься одному из своих самых продвинутых членов. Если так оно и было на самом деле, то Эккарт со своей задачей справился блестяще, и Гитлер надолго попал под влияние человека, которого как-то назвал своим Иоанном Крестителем. Уверовал в свое творение и сам Эккарт, писавший в 1923 году приятелю: «Следуй Гитлеру! Он тот, пророком прихода, предтечей которого был я. Он будет танцевать, но под мою мелодию, мы дали ему необходимые средства; он должен поддерживать связь с нами. Обо мне не печалься. Я окажу на историю влияние большее, чем какой-либо иной немец». Конечно, Гитлера привлекали в Эккарте не только бившая из него ключом энергия и его знания, но и та реальная, как ему тогда казалось, помощь, которую он и его партия могли получить от столь могущественного общества, каким считалось «Туле».
        Пройдет немного времени, и Гитлер убедится, что это был только блеф. Да, члены общества обладали известной ловкостью, но только в том, что касалось конспирации и надувания щек. А вот представления о том, как создаются массовые и сильные политические партии, они не имели. Да и деньгами не сорили…

* * *


        Эккарт с пониманием отнесся к идее создания крупной политической организации, и несколько недель партийцы обсуждали вопрос «70 или 70000» - именно столько членов хотел видеть Гитлер в своей партии. Споры велись жестокие, и в январе 1920 года не выдержавший напряжения Харрер покинул пост «имперского председателя» партии.
        Не успел он уйти, как в партии появился новый демагог, некто Иоганнес Дингфельдер, чьи выступления и статьи были проникнуты экономической мистикой в немецко-националистическом духе. Ему постоянно мерещилась гибель человечества из-за общего сокращения производства, и он очень опасался, что «природа забастует, сократит свои дары, а остальное съедят черви». Его апокалипсические идеи произвели впечатление, и целый месяц руководители партии занимались поиском тех таинственных путей, с помощью которых собирались предотвратить гибель на Земле всего сущего.
        С огромным трудом Гитлеру удалось оторвать впавших в мистику Дрекслера и Федера от бессмысленного занятия и вместе с ними подготовить некое подобие партийной программы. Ничего нового в ней не было, и по своей сути это была программа пангерманцев, переложенная на язык мещанства. Все немцы должны были войти в состав Большой Германии, отказаться от позорного Версальского договора, запретить евреям называться немцами и отменить иммиграцию. Что касается социализма, то он был представлен требованиями конфисковать прибыли, полученные во время войны, разделить доходы, увеличить размер пенсии по старости, провести земельную реформу, заменить регулярную армию гражданской милицией и приступить к изъятию нетрудовых доходов. В последнем пункте программы речь шла о сильной имперской власти. И если бы Гитлер мог, он уже тогда начертал бы на своем партийном знамени: «Государство покоится на силе, а не на договоре, Германская империя - не союз государств, а единое государство с известными подразделениями; немцы не просто живут вместе на одной территории, а управляются единой властью. Центральная имперская власть
должна быть мощным железным кулаком, а не пастушеской идиллией».
        О своей программе Гитлер поведал миру 24 февраля 1920 года на собрании Немецкой рабочей партии в мюнхенском ресторане «Хофбройхауз». После прихода Гитлера к власти это сборище впишут в историю национал-социализма золотыми буквами, а сам Гитлер будет часто и с удовольствием вспоминать о том внимании, какое ему оказала огромная аудитория, и о тех бурных аплодисментах, какими то и дело прерывалась его речь.
        Но… не было ни внимания, ни громких аплодисментов, а о самой программе вообще скоро забыли, и кульминацией вечера стала зачитанная Дингфельдером резолюция протеста против предоставления еврейской общине муки на выпечку мацы.

* * *


        Пока Гитлер сражался с тяжелым на подъем, туповатым Дрекслером и собирался создать партию, которая спасет Германию, в стране нашлись люди, которые попытались покончить с «ноябрьскими предателями» уже в марте 1920 года. Унизительное бремя Версаля, нерешенные экономические проблемы и тусклые будни привели к серьезным изменениям в настроениях многих людей. Но больше всех были недовольны фрейкоровцы, как называли боевиков из добровольческих отрядов, каких тогда в Германии было очень много, так как требование союзниками сократить вооруженные силы касалось в первую очередь их.

13 марта 1920 года в Берлин вошла морская бригада капитана 2-го ранга Г. Эрхардта. На касках солдат красовалась свастика. Бригада расположилась у Бранденбургских ворот, где ее приветствовали генералы Капп, Лютвиц и Людендорф, по странному стечению обстоятельств «вышедший подышать свежим воздухом» именно в этот момент. Путчисты объявили о создании нового правительства во главе с генералом В. Каппом и ввели осадное положение. Перепуганный президент Ф. Эберт бежал в Штутгарт.
        В то же самое время сторонники баварской монархии Виттельсбахов совершили государственный переворот. Министром-президентом Баварии стал монархист Густав фон Кар, случайно попавший в политику и очень тяжелый на подъем человек. Он ненавидел республику и навсегда остался королевским чиновником.
        Для налаживания связей с берлинскими «коллегами» новые правители Баварии направили в германскую столицу Д. Эккарта и А. Гитлера, что не может не казаться странным: речь шла о государственном перевороте, а на переговоры с потенциальными правителями Германии посылались никому не известные лица: какой-то подающий надежды ефрейтор и генерал Людендорф. Величины совершенно несопоставимые…
        В столицу Германии приятели отправились на военном самолете. Из-за плохой погоды пилоты сбились с курса и сели в Ютерборге, где баварские эмиссары попали в руки военного патруля. Эккарт, не потерявший присутствия духа, выдал себя за коммерсанта, прилетевшего в Берлин по делам. Гитлер представился его бухгалтером. Глупые военные поверили в эту чепуху, и «коммерсанты» без особого труда добрались до Берлина. Но никаких переговоров не последовало, путч был подавлен, Капп бежал в Швецию, а вернувшийся в Берлин Эберт создал новое правительство во главе с Г. Мюллером.
        Конечно, Гитлер был разочарован. И все же он рисковал не зря. В столице ему посчастливилось познакомиться с Эрихом Людендорфом - самым знаменитым германским генералом того времени. После поражения в войне генерал остался не у дел и возглавил правопатриотический лагерь. Оказавшись лицом к лицу с прославленным на весь мир полководцем, Гитлер настолько растерялся, что только угодливо кланялся и к месту и не к месту повторял: «Да, ваше превосходительство! Именно так, ваше превосходительство!»
        Пройдет всего три года, и он вместе с генералом пойдет во главе вооруженных штурмовиков на Берлин. Трудно сказать, насколько ценил Людендорф Гитлера в ноябре
1923 года, но в Берлине будущий фюрер не произвел на него впечатления: подобострастный ефрейтор, изъяснявшийся на каком-то диком подобии немецкого языка…

* * *
1 апреля 1920 года Гитлер получил причитавшуюся ему задолженность по денежному довольствию и уволился с военной службы. Это решение стоило ему нескольких дней размышлений. Работа в разведотделе давала ему не только известную свободу, но и обеспеченное существование в виде бесплатной крыши и регулярного жалованья. И все же Эккарт сумел уговорить Гитлера оставить военную службу, нарисовав заманчивую картину его великого будущего.
        Гитлер снял небольшую, но очень уютную комнату в престижном районе Мюнхена. Единственным ее богатством была этажерка с книгами, среди которых преобладали биографические и исторические произведения. «Но, - вспоминал приятель Гитлера Эрнст Ганфштенгль, - затем начинается крутой спуск от Марса к Венере. Если немного отодвинуть в сторону развлекательные романы, то за ними обнаружишь книги, дающие кое-какое представление об интимной сфере литературных интересов Гитлера. Они занимают целую полку и довольно хорошо спрятаны от посторонних глаз, причем изрядно зачитаны. Среди них и книги талантливого еврея Эдуарда Фукса, которые, как писалось позже, «способны отравить нормальное сексуальное восприятие арийского мужчины», а именно «История эротического искусства», а также рискованные и богато иллюстрированные тома «Истории нравов», вышедшие из-под пера того же автора».
        Сменив военную форму на гражданскую одежду, Гитлер выглядел далеко не лучшим образом. Одевался он в высшей степени безвкусно, чего только стоил один его коричневый жилет с ярко-красным галстуком! Когда один из будущих высших чинов СС Пфеффер фон Заломон впервые увидел будущего фюрера в старой визитке, желтых ботинках и с рюкзаком на спине, он онемел от изумления.
        Однако хозяйку нового жильца фрау Райхерт его внешний вид не смущал, она была в восторге от своего постояльца и постоянно восклицала: «Поистине, какой изысканный человек этот герр Гитлер! И так аккуратно платит за комнату. Тут поневоле забываешь, что иногда он бывает капризен и привередлив».
        Почти все свое время Гитлер проводил в офисе партии в подвале пивной
«Штернэккерброй». Закончив с делами, он отправлялся в соседнее кафе, где вел нескончаемые споры о будущем партии. Но самым замечательным было то, что Гитлер отказался от положенного ему жалованья, что объяснялось отнюдь не его широкой натурой, а нежеланием подчиняться дававшим ему деньги людям.
        Все еще числившийся в полиции «художником» Гитлер давно ничего не рисовал и тем не менее исправно платил за квартиру и сносно питался. На что? Да все на те же деньги рейхсвера, в котором он продолжал подрабатывать осведомителем, благо его начальник и хороший знакомый капитан Рем имел возможность платить своим стукачам «черным налом» из секретного фонда командования рейхсвера.
        Помогал Гитлеру и Эккарт, оплачивая его счета в кофейнях и пивных. Он же настоятельно просил Гитлера обратить внимание на свой внешний вид, однако тот пропускал все его замечания мимо ушей и продолжал щеголять в длинном черным пальто и широкополой черной шляпе. Но как только Эккарт заметил, что в своем одеянии он похож а «галицийского еврея», Гитлер мгновенно сменил его на красивый макинтош
«арийского» британского офицера, серую велюровую шляпу и мягкие американские краги из ткани.
        По совету Эккарта он стал носить в руке плетку для собаки и во время продолжавшихся дискуссий с товарищами по партии с трудом сдерживался, чтобы не пустить ее в ход. Его напрочь лишенных воображения соратников по-прежнему устраивало статус-кво, в то время как сам Гитлер продолжал мечтать о сильной массовой партии. Отчаянно нуждался в хороших помощниках. Какой бы энергией ни обладал Гитлер, привести в движение такой огромный маховик было не под силу даже ему. Эккарт был не в счет. Несмотря на все свои достоинства, он был скорее созерцателем, нежели творцом.

* * *


        К радости Гитлера, молодой журналист, а по совместительству секретный работник рейхсвера Герман Эссер не был ни мечтателем, ни философом. Да и в национал-социализме, судя по всему, его привлекали отнюдь не ариософские идеи, а патологическая ненависть к евреям и возможность побуянить. Напрочь лишенный какой бы то ни было морали, он мог устроить грандиозный скандал буквально из ничего и дать фору в этом неблаговидном деле самому Гитлеру. Для Эссера не было ничего святого, и даже Гитлер, который никогда не лез за словом в карман, не всегда рисковал выпускать на трибуну этого грубияна и циника.
        Получив столь ловкого и наглого соратника, Гитлер приступил к завоеванию Мюнхена. После войны в столице Баварии большой популярностью пользовался Союз народного наступления и обороны, насчитывавший более 100 тысяч членов, в то время как Немецкая рабочая партия в начале своего пути представлялась широкой публике обыкновенным антисемитским кружком, каких в Германии были тысячи. Тем не менее стараниями Гитлера и Эссера именно она стала самым серьезным противником для агитаторов из всех других партий.
        Чаще всего Гитлер сталкивался с Немецкой социалистической партией и с Немецко-социальной партией Рихарда Кунце, получившего прозвище «Кунце с дубинкой». Именно они в начале 20-х годов боролись за душу народа, переживавшего социальную встряску. Приходилось ему сталкиваться и с «фелькише», как называли всевозможные союзы, стоявшие на платформе «народности».
        Слово «фелькиш» означало «национальный» и было введено в обиход с возникновением расистского и антисемитского Всегерманского союза. Со временем это слово стали употреблять для характеристики правых взглядов с антисемитским налетом. Несколько лет движение «фелькише» шло рядом с национал-социализмом и даже пыталось конкурировать с ним. После 1928 года Гитлер заставит вожаков «фелькише» отказаться от претензий на руководящую роль и раствориться в Немецкой рабочей партии, которая в апреле 1920 года стала Немецкой национал-социалистической рабочей партией Германии. Старое название Гитлер посчитал слишком непривлекательным и настоял на его замене. Не обошлось и без скандала, поскольку самому Гитлеру слово
«социалистическая» не нравилось, и он желал назвать партию национал-социальной. Однако он еще не обладал полнотой власти, и ему пришлось смириться.
        Особое внимание Гитлер уделил знамени и символике нового движения. Он выбрал предложенное доктором Кроном из «Туле» красное полотнище с черной свастикой в белом круге. Красный цвет символизировал социализм, белый - национализм, а свастика служила символом «победоносной борьбы арийской расы». Это был широко распространенный эзотерический знак посвященных в таинство, который встречался в Тибете, в Индии и даже в Северной и Южной Америке. Однако Гитлер умудрился и здесь внести свое. Если свастика Крона вращалась по часовой стрелке, олицетворяя свет, белую магию и созидательную силу, то Гитлер настоял на свастике, вращавшейся против часовой стрелки, что, в свою очередь, символизировало тьму, черную магию и разрушение.
        Находился ли сам Гитлер в те годы под влиянием оккультизма? Наверное, все-таки находился. А возможно, он только подыгрывал тому же Эккарту, надеясь получить от
«Туле» как можно больше помощи. Когда же после прихода Гитлера к власти все эти розенкрейцеры и тамплиеры будут ему не нужны, он разберется с ними жесточайшим образом. Да, в Третьем рейхе имелось несколько засекреченных центров, занимавшихся различными оккультными программами вроде создания мощного психотропного оружия массового поражения и психологического воздействия на массы, но все они имели сугубо практическую направленность. Гитлер куда больше верил в собственные способности ясновидца и свое мессианское призвание.
        Впрочем, и здесь есть одно «но». В книге «Человек, который создал Гитлера» известный литератор-историк Дэвид Льюис на основе якобы обнаруженных им фактов доказал, будто Гитлер был зомбирован во время Первой мировой войны. Ведущий психолог Германии Эдмунд Фостер в ноябре 1918 года провел над ним серию психологических и гипнотических опытов, в результате чего у Гитлера и развился
«комплекс собственной избранности». Фостер проводил опыты в военном госпитале, куда Гитлер попал в октябре 1918 года в тяжелейшем психологическом состоянии, когда он внушил себе, что после газовой атаки потерял зрение. И тогда как сам он считал себя полностью ослепшим, его глаза были в полном порядке, что и было засвидетельствовано врачами. Вот тогда доктор Фостер и решил вылечить своего неспокойного пациента гипнозом. Он убедил Гитлера, что тот на самом деле ослеп, однако, будучи избранным самим провидением, способен одним только усилием воли вернуть себе зрение. Фостер сумел заставить Гитлера поверить в себя, и тот
«прозрел». Это оказало на него столь сильное эмоциональное потрясение, что он окончательно поверил в свои сверхчеловеческие возможности. Когда же Фостер, уже после прихода Гитлера к власти, попытался опубликовать за границей психологический портрет рейхсканцлера Гитлера и рассказать о своих опытах над ним, его ликвидировало гестапо.
        Конечно, все могло быть. И все же нельзя не заметить, что Гитлер и без доктора Фостера верил в свое призвание и избранность с младых ногтей. Если же мы вспомним то потрясение, какое он пережил, впервые увидев Копье судьбы, то вряд ли этот самый Фостер мог добавить к его вере в себя что-нибудь новое. Чтобы раз и навсегда покончить с темой «Гитлер и оккультизм», надо рассказать о его связи с масонами.
        Если почитать историю масонства, то практически все выдающиеся деятели истории являлись членами тайных лож. Состоял, по мнению некоторых авторов, в молодые годы в масонской ложе и Гитлер, куда будущего фюрера привела его тяга ко всему мистическому. Другие биографы Гитлера утверждают, что он никогда не входил ни в одну масонскую ложу, так как всегда считал масонство «семитским подрывным движением», а значит, и внутренним врагом Германии, которого надлежало уничтожить. Давно известно: там, где присутствуют большие деньги, всегда появляются евреи, которые играли большую роль в американском, а затем и европейском масонстве. Тем не менее после прихода к власти Гитлер отнесся к масонам весьма лояльно - по той простой причине, что крупный еврейский капитал, стоявший за немецкими масонскими ложами, внес крупную сумму в партийную кассу национал-социалистов и купил себе индульгенцию. Гитлер запретил деятельность масонов в Германии, но не преследовал их, поскольку среди членов германских лож оказалось множество людей из светского общества и представителей старой аристократии Германии. Адольф не желал
ссориться с ними и надеялся, что они сами сумеют все правильно понять, прежде чем ему придется применить суровые меры. Но как только еврейские банкиры отказались платить, фюрер быстро разобрался с ними, а заодно и с их собратьями в оккупированных странах.

        - Мы должны извести их всех под корень, - заявил Гитлер. - Эти ложи крайне опасны, и вопрос стоит так: мы или масоны? Мы или Церковь? На Земле есть место только для одного из трех!
        Помимо всего прочего Гитлер слишком хорошо знал, чей капитал стоит за масонскими ложами, а потому решил убрать их с политической сцены. Желательно в могильные рвы, в которые их скосят эсэсовские пулеметы. Но в то же самое время секретные институты «Аненэрбе» старались получить от масонов их знания о технологии власти.

* * *


        И все же куда больше значение, нежели вся эта чертовщина модной тогда в Европе Елены Блаватской и таинственных каменщиков, для Гитлера имело то, что гражданская власть в Баварии была очень слаба и ее фактическим хозяином являлся рейхсвер. Если министр-президент Баварии фон Кар держался от нацистов на расстоянии, то полицай-президент Пенер, руководитель политического отделения доктор Фрик и министр юстиции Гюртнер оказывали им всяческую поддержку.

        - Мы, - заявил во время процесса над участниками пивного путча Пенер, - намеренно воздерживались от этого, поскольку видели в этой партии ростки обновления и были убеждены, что это движение более всех остальных способно пустить корни в рабочей среде, зараженной марксистской чумой, отвоевать рабочих, вернув их в лагерь национализма. Вот почему мы обеими руками поддерживали НСДАП и господина Гитлера…
        Нацисты оправдывали оказанное им высокое доверие и уже начинали воздействовать на социалистов и коммунистов не только словом, но и делом. Пенер смотрел на их опасные игры сквозь пальцы, а когда ему доложили о существовании в Баварии
«организации политических убийц», он только пожал плечами.

        - Что-то их слишком мало! - усмехнулся он.
        Такого же мнения придерживался и Гитлер. Дело было за малым: за деньгами. Их катастрофически не хватало, и никакое хорошее отношение властей не могло заменить их отсутствие. Гитлер обивал пороги, унижался, просил, требовал, но… получал лишь жалкие крохи. Не хватало и на жизнь, и на некоторое время он стал разъездным оратором Союза народной обороны. Как знать, не тогда ли всерьез он задумался о том, что с буржуазией лучше не ссориться и в провозглашенном им же самим в его знаменитых 25 пунктах социализмом надо раз и навсегда кончать. Идеи идеями, но деньги могли дать только те, у кого они были, т.е. все те же банкиры и промышленники.
        Гитлер прекрасно понимал: его сила не в рабочих, а в среднем классе, разоренном войной и послевоенными неурядицами. Его задачу облегчало и то, что многих из тех, кто вступал в партию в начале 20-х годов, привлекало в нее прежде всего эмоциональное удовлетворение только от одного сознания принадлежности к «движению» единомышленников, по разным причинам оказавшихся на обочине германского общества и отвергавших демократические идеалы Веймарской республики. И в том, что все эти люди стремились в те смутные годы создать собственное и не похожее ни на одно другое сообщество по образу и подобию такого близкого самому Гитлеру фронтового братства, которым они и желали заменить проклятую ими республику, ничего странного не было. Скорее это было закономерным.
        В начинавшей складываться системе Гитлер занимал особое место, что и послужило созданию уже в конце 20-х годов мифа о нем как о Спасителе, ниспосланном провидением, дабы избавить немецкий народ от бедственного положения, в котором он находился, и вернуть ему утраченное величие. Так возникал образ харизматичного лидера, подотчетного только самому себе, отождествление всего движения с личностью Адольфа Гитлера, с его идеологией и мировоззрением.
        По сути дела то же самое будет происходить и в СССР, где уже с 1929 года все часы будут сверяться по сталинским. Однако в отличие от красного императора Гитлер сумел в кратчайшие сроки дать измученным республикой немцам достойную жизнь. Как и всякий диктатор, он тоже будет уничтожать инакомыслящих и наказывать за малейшую провинность, но в то же время в Германии никогда не будет войны против собственного народа, и в концлагерях не будут томиться сотни тысяч людей, вся вина которых будет заключаться только в том, что гигантские стройки социализма будут нуждаться в бесплатной рабочей силе.

* * *


        Делая ставку на средний класс, Гитлер не собирался ограничивать круг своих сторонников только мелкими буржуа. В стране хватало деклассированных элементов, и многие свои кадры Гитлер вербовал на улице и в преступном мире. И привыкшие к светлым залам социал-демократы очень неуютно чувствовали себя на улицах, где их встречали громилы и убийцы. Единственными, кто мог соперничать с нацистами в темных переулках, были коммунисты, чей контингент мало чем отличался, а зачастую и превосходил гитлеровских боевиков.
        Недалеко ушла от рядовых исполнителей и верхушка нацистской партии. Дитрих Эккарт был наркоманом. Близкий к Гитлеру Шейбнер-Рихтер служил в царской охранке. Что же касается главного покровителя Гитлера Эрнста Рема, то в уголовном мире Мюнхена он давно был своим человеком; правой рукой известного своей нетрадиционной сексуальной ориентацией бравого капитана был убийца и шантажист Хейнес. «Подлец» Эссер, живший на содержании у своих многочисленных поклонниц, был великим мастером устраивать драки в еврейских кварталах. Учитель начальных классов Юлиус Штрайхер, единственный в партии человек, который мог сравниться с Гитлером и Эссером в умении говорить, в молодости был осужден за изнасилование четырехлетней девочки. Он никогда не расставался с хлыстом и являлся основателем самой крикливой антисемитской газеты, в которой публиковал чудовищные истории о совершаемых евреями ритуальных убийствах, зверствах и сексуальных преступлениях. Гитлера постоянно просили избавиться от этой далеко не самой сладкой парочки, однако тот долго не сдавался. И если с Эссером он в конце концов расстанется, то Штрайхер
продержится долго.
        Эта традиция будет продолжаться и дальше, и пришедшие на смену люди мало чем будут отличаться от своих предшественников. Руководитель «Трудового фронта» Роберт Лей был хроническим алкоголиком. Второй человек в Третьем рейхе Герман Геринг чуть ли не всю жизнь просидел «на игле», а таинственный Мартин Борман начал карьеру в 20-х годах с организации зверского убийства.
        Конечно, такой подбор кадров, напрочь лишенных того предрассудка, который у нормальных людей назывался совестью, был не случаен. «Подобные элементы, - писал сам Гитлер, - никчемные в годы затишья, совершенно преображаются в период бурь… Один такой стоит полусотни почетных буржуа. С какой слепой верой следовали они за мной! По сути говоря, они не что иное, как взрослые дети… Во время войны эти парни разили штыком и швыряли гранаты. То были простейшие существа, сработанные из единой породы. Они не могли допустить, чтобы страна оказалась запродана этим мерзавцам, этим продуктам крушения. С самого начала я понял, что партию можно создать именно из таких людей».
        ГЛАВА ТРЕТЬЯ

        В начале августа 1920 года Гитлер вместе с Дрекслером отправился в Зальцбург, где состоялся съезд национал-социалистических партий Германии, Австрии и Богемии. На партийном собрании Адольф не выступал, и мюнхенцев в президиуме представлял Дрекслер. В результате поездки их партия стала членом «межгосударственной канцелярии национал-социалистической партии немецкого народа». «Канцелярия» оказалась мертворожденной, а вот лидера национал-социалистов из богемских провинций Рудольфа Юнга Гитлер послушал с удовольствием.
        В своих пространных выступлениях на съезде Юнг не оставил камня на камне от международной демократии и убедительно доказал, что она является политическим продуктом еврейского духа и именно поэтому надо раз и навсегда отказаться от парламентаризма. Юнг четко обозначил главных виновников слабости Германии - самую сильную в мире немецкую социал-демократию и мощную клерикальную партию вкупе с сильным влиянием еврейского свободомыслия. Таким образом то, что жило лишь в смутных представлениях Гитлера, наконец-то обрело четкую форму.
        На стороне Антанты, вещал Юнг, стоял индивидуализм, в то время как на стороне Германии - социализм. Что же касается марксизма, то он являлся самой обыкновенной карикатурой на социализм. «Социализм, - говорил Юнг, - есть не что иное, как общее творчество, общая воля и национальный характер германцев, дух германского народа, который заключался во взглядах на труд как на нравственный долг!». Более того, социализм, по его глубокому убеждению, носил настолько немецкий характер, что даже при Вильгельме II Германия была «единственным государством, в котором, можно сказать, социализм осуществлялся во имя самого государства».
        Конечно, ничего нового Юнг не сказал и большей частью повторял то, что уже было до него сказано многими немецкими мыслителями того времени. Но каждый из них говорил, как правило, о какой-то одной доктрине, и только синтез всех этих идей дал то, что стало называться идеологией национал-социализма. Именно так и возникло учение с богатой фразеологией, которое допускало различные толкования и принимало в одно и то же время и социалистическую реформу, и государство Вильгельма II. Оно отвечало духовным запросам честных патриотов, которые, желали «сделать революцию», но вместе с тем не хотели отказываться от прошлого. И все же самым важным было то, что Юнг дал цельное изображение врага, свалив в одну кучу совершенно разные вещи только на том основании, что против всех них велась борьба.
        Пагубная роль мировой демократии, евреи, которые стремились подчинить своему влиянию другие народы, половинчатая реформация Мартина Лютера, так и не сумевшая отделить христианство от Ветхого Завета, восточный большевизм с его установлением еврейского господства над миром - все это действовало и накладывалось на то, что Гитлер уже почерпнул из других источников и собственных размышлений.

* * *


        Вернувшись из Зальцбурга, Гитлер отправился на встречу с генералом Людендорфом. Гитлеру очень хотелось познакомиться с прославленным полководцем поближе и по возможности использовать его в своем движении, поскольку лучшей рекламы было трудно придумать.
        Встреча проходила в доме бывшего обер-лейтенанта рейхсвера Грегора Штрассера, создавшего в Нижней Баварии партийную группу НСДАП и «фрайкор Ландсхут» и ставшего первым нацистским гауляйтером. Это был очень амбициозный и талантливый человек, который еще попортит Гитлеру немало крови.
        На встречу с Гитлером Грегор Штрассер пригласил своего брата Отто. Во время
«капповского путча» тот сражался на стороне Веймарской республики. В знак протеста против разоружения революционного рабочего класса и нарушения правительством обещания о роспуске «фрайкоров» он вышел из СДПГ В то время он искал свой путь и возглавлял движение студентов - ветеранов войны. Грегор очень надеялся на то, что бывший социалист проникнется духом нацинал-социализма и встанет под его знамена.
        Отто согласился. «Какой молодой немецкий офицер, - писал он в своих мемуарах, - упустил бы шанс встретиться с генералом Эрихом Людендорфом?» Но куда интереснее все же другая фраза Отто Штрассера. «В то смутное время, когда Германию захлестнул хаос, только абсолютно нелюбопытный человек мог отказаться лично познакомиться с Гитлером и попытаться понять, что он из себя представляет. Ведь уже тогда германская молодежь, которая стремилась творить новое будущее, начинала собираться под его знаменами». Означала эта фраза только одно: уже в 1920 году Гитлер был весьма популярным человеком. Так Гитлер познакомился с Отто Штрассером, который со временем превратится в его злейшего врага. Об этом знакомстве мы расскажем со слов самого Отто Штрассера, поскольку это дает возможность узнать настоящего Гитлера, который раскрывался в своих беседах с Отто так, как не откровенничал ни с кем другим.
        Генерал, в котором все еще ощущалась железная воля солдата, произвел на Отто самое яркое впечатление. А вот что касается Гитлера, то это был, по его словам,
«абсолютно незнакомый ему человек с правильными чертами лица и жесткими усиками. Ему шел тридцать второй год. В то время мешки под глазами, которые позднее стали столь заметны, еще только намечались. На лице его еще не лежала печать одухотворенности, и оно еще не приобрело знакомого всему миру выражения особой значительности. Гитлер казался обыкновенным молодым человеком. Его бледность свидетельствовала лишь о недостатке свежего воздуха и физических упражнений».
        Генерал стал расспрашивать Отто, за что он был представлен к ордену Макса-Иосифа, и тот поведал ему о своих ратных подвигах, которые были внесены в Золотую книгу
1-го Баварского полка. Все это время Гитлер неприязненно молчал. Но стоило только Людендорфу обратиться к нему, как он с нескрываемым подобострастием отвечал: «Да, ваше превосходительство!», «Так точно, ваше превосходительство!» Однако в его тоне явно слышалось какое-то скрытое и не совсем понятное недовольство. И чем больше Людендорф спрашивал Гитлера, тем недовольнее тот отвечал.
        Напряжение нарастало, и Грегор Штрассер все с большей тревогой посматривал на насупившегося Гитлера. Он был очень обеспокоен той независимостью, с какой его брат беседовал с генералом, и даже не думал добиваться расположения Гитлера. Нервничал и сам Гитлер, который вдруг принялся расхаживать по комнате, словно настраиваясь на что-то. Наконец он подошел к Отто и с вызовом спросил:

        - Я не понимаю, как вы, бывший офицер, могли быть лидером красных во время выступления Каппа? Может быть, объясните?
        Отто спокойно ответил, что он и его «красные» действовали в поддержку законного правительства, и именно они были истинными патриотами, встав на пути реакционных генералов. Гитлер вспылил.

        - Нет, это не так, - громко воскликнул он, - вам следовало бы понимать события не буквально и осознать дух происходящего! Путч Каппа был необходим, хотя и был неэффективен. И что бы вы сейчас ни говорили, «версальское правительство» должно быть свергнуто!
        Гитлер явно шел на скандал, однако Штрассер не желал вступать в полемику о Каппе и его выступлении, поскольку рядом сидел замешанный в нем Людендорф. Отто примирительно сказал, что реакционеры использовали политическое невежество большинства патриотически настроенных офицеров, а сам путч был попыткой государственного переворота.
        Гитлер вспыхнул, но ответить ничего не успел. На помощь Отто пришел Людендорф. Выступление Каппа, безапелляционно заявил генерал, было бессмысленным, и прежде чем выступать, надо было завоевать доверие людей. Гитлер осекся на полуслове и, невольно выпрямившись, произнес совершенно другим тоном:

        - Так точно, ваше превосходительство! Именно в этом и состоит суть моего движения. Я хочу зажечь народ идеей мести. Только народ, охваченный всеобщим фанатизмом, способен привести нас к победе в следующей войне!
        Изумленный подобным заявлением Штрассер пожал плечами.

        - Как мне кажется, - заметил он, - это вообще не вопрос мести и уж тем более войны. Наш социализм должен быть национальным и предназначаться для того, чтобы установить в Германии новый порядок, но никак не для того, чтобы привести к возникновению новой завоевательной политики…

        - Именно так, - вступил в разговор Грегор, - у правых мы возьмем национализм, который, к несчастью, так тесно сомкнулся с капитализмом, а у левых мы возьмем социализм, который создал столь несчастливый союз, с Интернационалом. Таким образом мы сформируем национал-социализм, который станет главной движущей силой новой Германии и новой Европы.

        - И основой этого объединения, - продолжил Отто, - должен быть социализм. Вы называете свое движение национал-социалистическим, - взглянул он на Гитлера, - а согласно правилам немецкой грамматики в сложных словах такого рода первая часть служит определением ко второй, главной части слова.
        Гитлер недовольно поморщился и слегка покраснел. Намек на его плохой немецкий язык прозвучал весьма прозрачно. На лбу у него выступили две глубокие пересекающиеся морщины - вертикальная и горизонтальная.

        - По всей видимости, - добил Гитлера Отто, - ваш балтийский советник, господин Розенберг, слишком несведущ в немецком языке, чтобы хорошо разбираться в подобных нюансах…
        Откровенное признание того, что и сам Гитлер, и Розенберг слабо разбираются в политике, окончательно вывело Гитлера из себя. Он с силой ударил кулаком по столу и уже хотел было взорваться, но, вовремя опомнившись, с недоброй улыбкой взглянул на застывшего в кресле Грегора.

        - Я опасаюсь, - произнес он, - что мы никогда не поладим с вашим слишком интеллектуальным братом…
        Грегор пожал плечами. Разница в теоретической подготовке была слишком очевидной, чтобы хоть как-то попытаться исправить положение.
        Все оставшееся время Гитлер продолжал искоса посматривать на Отто. «И дабы совсем уж не выглядеть побежденным в теоретическом споре, - писал в своей знаменитой книге Отто Штрассер «Гитлер и я», - он явил перлы той самой риторической эквилибристики, благодаря которой и стал знаменит в пивных. И не подумав продолжать разговор о путчистах и тайнах как социализма, так и национализма вместе взятых, он перешел на куда более ему близкую тему.

        - Ваша игра идеями, господин Штрассер, - бросился он в бой, - совершенно бессмысленна, в то время как я говорю о реальности, а реальность - это евреи! Посмотрите на коммунистического еврея Маркса и капиталистического еврея Ратенау. Все зло - от евреев, которые оскверняют и загрязняют мир. И как только я узнал, кто они такие, лишь только я понял их сущность, я стал вглядываться в каждого прохожего, чтобы определить, еврей он или нет. Евреи контролируют социал-демократическую прессу. Они скрывают свои дьявольские замыслы под маской реформистских идеалов. Подлинная цель евреев - разрушение нации и уничтожение различий между расами. Евреи стоят во главе рабочего движения и говорят об улучшении участи трудящихся; на самом же деле они стараются поработить их, убить их патриотизм и честь, чтобы установить интернациональную диктатуру еврейства. То, чего не смогут добиться убеждением, они пытаются достичь силой. Их организация совершенна и вездесуща. У их есть свои агенты во всех министерствах, они дергают ниточки в высших сферах страны; они получают поддержку от своих единоверцев по всему миру; они -
язва, которая приводит к падению целых наций и гибели людей!
        Однако столь убедительная речь Гитлера не произвела на Отто Штрассера ни малейшего впечатления.

        - Вы, - пожал плечами тот, - совершенно не знаете евреев, господин Гитлер, и, позвольте вам сказать, переоцениваете их. Евреи, прежде всего, приспособленцы. Они используют существующие возможности, но не создают ничего. Они используют социализм, они извлекают выгоду из капитализма, они даже получат выгоду от национал-социализма, если вы дадите им такой шанс. Они приспосабливаются к обстоятельствам с гибкостью, на которую кроме них способны разве китайцы. Маркс ничего не создал. Социализм состоит из трех частей. Маркс вместе с истинным немцем Энгельсом исследовали его экономическую сторону, итальянец Мадзини - религиозную и политическую, а русский Бакунин создал нигилизм, который породил большевизм. Таким образом, как вы можете убедиться, социализм вовсе не имеет еврейского происхождения…

        - Я хочу, - мрачно сказал Гитлер, уже понимая, что у него нет достойных аргументов в этом споре, - дать германскому народу толчок, чтобы сплотить его и сделать его способным разрушить Францию.

        - Ну вот, - махнул рукой Штрассер, - вы опять хотите опереться на националистические чувства и вновь не понимаете сути проблемы. Я не одобряю Версальский договор, но сама мысль о войне с Францией кажется мне идиотской. Придет день, и эти две страны вынуждены будут объединиться в борьбе с большевистской Россией.
        Гитлер молчал, собираясь с мыслями. Но так ничего не надумав, он вдруг фамильярно похлопал Штрассера по плечу, как бы давая тому понять, что нисколько не сердится на него.

        - В конце концов, - улыбнулся он, - я предпочел бы быть повешенным на коммунистической виселице, чем стать министром германского правительства с соизволения Франции!
        В этот момент Людендорф, которому надоели все эти заумные разговоры, попрощался и вышел из комнаты. Гитлер последовал за ним.

        - Ну что? - взглянул Грегор на брата.

        - Людендорф мне понравился, - ответил тот. - А вот что касается Гитлера… Я согласен, что у него есть красноречие оратора, но оно скорее для уличной толпы, поскольку у него нет никаких политических убеждений…

        - Может, ты и прав, - задумчиво покачал головой Грегор. - И тем не менее его воздействию трудно противостоять, и сам подумай, каких бы мы смогли добиться прекрасных результатов, если бы сумели использовать энергию Людендорфа, мои организаторские способности и Гитлера как рупор наших идей…

        - Посмотрим, - пожал плечами Отто.
        В это время Гитлер сидел в уносящей его в Мюнхен машине. Ничего положительного из знакомства с Отто Штрассером он не вынес. Тот оказался из той самой породы интеллектуалов, которую он ненавидел, особенно если они не соглашались с ним. Да и к самому Грегору он относился настороженно.

% Это был человек, который желал скорее командовать другими, нежели добровольно идти в подчинение, и ему надо было держаться с ним настороже. Надо отдать должное будущему фюреру - он не ошибся…

* * *


        Осенью 1920 года Гитлер решил приобрести машину, чтобы быстрее добираться на партийные сборища, о чем и поведал онемевшим от удивления товарищам по партии. Машина, заявил он, придаст вес не только ему, но и всей партии. Да и что это за партия, шеф отдела пропаганды которой добирается на собрания на трамвае?
        Скрепя сердце товарищи пошли Гитлеру навстречу, и вскоре он разъезжал на некоем подобии «старой извозчичьей коляски без верха», которую неимоверными усилиями механиков привели в божеский вид. Однако полуразбитая колымага постоянно ломалась, Гитлер вернул ее партии и на собственные деньги купил подержанную машину. А затем потребовал предоставить ему личного шофера, что без особой охоты, но все же было сделано. С этого дня Гитлер раз и навсегда забыл, что такое общественный транспорт.
        Судя по всему, к этому времени у Гитлера уже появились пока еще мелкие спонсоры, и деньги у него водились. А вот распоряжался он ими по собственному усмотрению, чем вызывал раздражение у продолжавших трудиться в поте лица в своих железнодорожных мастерских других лидеров партии. Но стоило кому-нибудь из них завести речь о его
«нетрудовых доходах», как Гитлер устраивал скандал. По его словам, он тратил ради партии свое здоровье и жил только за счет пропагандистских поездок по Тирольским Альпам. Что он за это получил? Несколько батонов хлеба да еще банку варенья от какой-то старухи…
        Слушая эти в высшей степени лицемерные речи, Дрекслер только махал рукой и… продолжал платить из скудной партийной кассы личному шоферу Гитлера Эрнсту Хаугу, который являлся и механиком, поскольку новая машина тоже часто ломалась. Эрнст оказался покладистым малым и против своей новой работы не возражал. А вот самого Гитлера куда больше интересовала его сестра Генни, весьма привлекательная и эмансипированная особа, обладавшая потрясающей сексапильностью.

        - Какая красотка! - воскликнул Гитлер, впервые увидев сестру своего шофера.
        В Германии того времени царили свободные нравы, и Генни была не против завести любовную интрижку с хозяином брата. Тем более что о нем уже говорили как о человеке, подающем определенные надежды.

        - Она восхитительна, - часто повторял Гитлер, глядя на свою возлюбленную. - Такие девушки - большая редкость!
        Очень часто, облачившись в кожаный пиджак с револьвером через плечо, Генни увозила своего обожаемого Адольфа из платонической «трубадуровской атмосферы общения с богатыми пожилыми дамами в райские кущи процветавшего тогда в Баварии искусства плотской любви». А если говорить проще, то везла она его в ювелирную лавку некого Фюсса, где тот устроил любовникам уютное гнездышко. Насытившись любовью, игривая парочка моталась из одного кафе в другое, и кончались эти походы, как правило, тем, что утомленная говорильней Гитлера Генни засыпала прямо за столом.
        Никаких сцен ревности, на какие Гитлер был большим мастером, пока не было и в помине. Со своей стороны прелестная Генни старалась во всем потакать Адольфу, была с ним неизменно ласкова и намеревалась в конце концов стать фрау Гитлер. Однако при всем своем искреннем восхищении сексапильной Генни жениться на ней Гитлер не собирался.
        Брат Генни в отношения сестры и своего хозяина не вмешивался, и сколько времени продолжалась эта в высшей степени пылкая связь, и по сей день не знает никто.

* * *


        И все же верхом мечтаний Гитлера в те дни была отнюдь не машина, которая была для него не роскошью, а средством передвижения, и даже не очаровательная любовница. Куда больше его волновала собственная газета, без которой невозможно существование ни одной уважающей себя партии. Когда Эккарт сообщил ему, что одна из самых популярных газет Мюнхена «Фелькишер беобахтер» ищет покупателя, Гитлер засуетился.

«Мюнхенский беобахтер», как раньше называлась эта газета, издавался с 1868 года и печатал пикантные истории из жизни среднего класса с антиклерикальным и антисемитским уклоном. В 1918 году владелец газеты Франц Эхер умер, и ее приобрел фон Зеботтендорф. Барон добавил спортивное обозрение и осчастливил читателей резкими антисемитскими передовицами. После подавления Советов фон Зеботтендорф переместил редакцию в помещение Германской социалистической партии - другой националистической и антисемитской группы, основанной в 1918 году. Заправлял газетой, которая превратилась в официальный рупор его партии, лидер НСП Грассингер. В июле 1919 года Зеботтендорф покинул Мюнхен, а в декабре 1920 года газета была выставлена на продажу. Оставалось только найти деньги.
        На помощь пришел рейхсвер. Генерал фон Эпп, имевший специальную группу для работы с прессой, выделил Эккарту 60 тысяч марок, и 19 декабря 1920 года тот купил
«Фелькишер беобахтер».
        Гитлер был на седьмом небе. Это был успех так успех! И подводя итоги прошедшего года, он со спокойной совестью мог сказать, что поработал на славу. До всеобщего поклонения еще далеко, и тем не менее его имя уже было на слуху. Только за прошедший год Гитлер выступил на 46 собраниях и митингах. Пусть и робко, но уже начал зарождаться культ Гитлера, и с появлением газеты Эссер сделает все для его дальнейшего развития. Чуть ли не в каждом номере он будет петь своему лидеру дифирамбы, называя его самым выдающимся оратором Германии, которому давно пора выступать во всех крупных городах страны.
        Со временем будут много говорить о личных дарованиях, с помощью которых Гитлер якобы и пришел к власти. Да, все так, и дарования у него, конечно, были. И все же куда больше своими успехами он был обязан тем необыкновенным терпению и настойчивости, с какими шел к намеченной цели. Чего стоило ему одно только противостояние с Дрекслером и его сторонниками! Любой другой бы опустил руки и сдался. А Гитлер продолжал сражаться за новую партию, которую в конце концов и создал. Так будет и в дальнейшем. Много раз, находясь на грани срыва и отчаяния, он будет биться даже тогда, когда его ближайшее окружение впадет в панику и уныние. Дело, надо полагать, было не только в воле, но и в том самом осознании своей избранности, которое вело его через тернии к звездам. И если верить ценившему все эти качества Горацию, то помощь богов ему была обеспечена.
        Во многом успехи Гитлера обусловливались и тем, что он никогда не успокаивался. Ни тогда, когда собирал всего несколько сотен человек, ни потом, когда на митинги приходило по 20 тысяч его поклонников. В то время, когда его пребывавшие в эйфории соперники почивали на лаврах, он работал. Поэтому ничего удивительного не было в том, что его партия все это время росла как количественно, так и качественно.
        Более того, под его влиянием в нескольких городах Баварии создались местные группы национал-социалистов. Особенной организованностью отличались нацисты из Пфорцгейма, возглавляемые заводским мастером Витманом. Не отставал от них и Штутгарт, где появился национал-социалистический союз во главе с неким Ульсгерефером. За прошедший год численность членов партии возросла с 64 до 3000.
        В своем стремлении идти вперед Гитлер не останавливался ни перед чем, даже перед террором. Настоящий гром грянет только через год, когда будут созданы штурмовые отряды и Гитлер без обиняков заявит: «Требуются виселицы!» Однако первые раскаты этого грома явно слышались уже в апреле 1920 года, когда Гитлер писал в «Фелькишер беобахтер»: «Мы требуем предания суду преступников перед нацией, начиная с Эрцбергера до Симонса и включая всю парламентскую сволочь, соучастников их преступлений. Все они должны предстать перед судом верховного трибунала. Но мы твердо уверены, что эти преступники умрут не от почетной пули, а на виселице. Уже теперь мы позволяем себе обратить внимание будущего национального трибунала на то обстоятельство, что ввиду экономии света многие фонарные столбы у нас свободны».
        Однако прокуратура и не подумала поставить призывавшего чуть ли не к суду Линча Гитлера на место, как не обратила она внимания и на другое заявление Гитлера, сделанное им на одном из партийных сборищ.

        - Мы, - сказал он, - предлагаем повесить Виктора Коппа перед окнами русского посольства, а Зеверинг и Герзинг должны получить не меньше двадцати лет каторжных работ.
        Остается только добавить, что Копп был советским полпредом в Берлине, социал-демократ Карл Зеверинг - министром внутренних дел Пруссии, а правый эсдек Герзинг - руководителем «Республиканского флага».
        Именно в этой решимости Гитлера идти напролом крылось преимущество его перед большинством других политиков, органически неспособных не только на подобные откровения, но и на шокирующие многих поступки. Известную роль в становлении Гитлера сыграло и то, что он быстро показал ту огромную разницу между ним и интеллигенцией из партии «немецких социалистов» и «фелькише». В этом не было ничего удивительного, так как они не дрались на улицах, не срывали чужих собраний, предпочитали вести дискуссии, не повышая голоса и, как всякие профессора, ничего не пытались получить силой.
        Точно так же в 1917 году не были готовы к самым решительным действиям рафинированные члены первого Временного правительства в России. А вот Ленин был готов на все: на ложь, подлоги, обманы, а когда требовалось, то и на самый жестокий террор. В отличие от очень многих совестливых или, скорее, имевших чувство меры политиков, а такие тогда еще встречались, Гитлер без малейших колебаний взвалил на свои плечи ответственность за все, и эта ответственность не пугала его. Для него был важен только результат, а те средства, с помощью которых он будет достигнут, его мало волновали.
        Вряд ли Гитлер уже тогда ясно видел те на самом деле широкие перспективы, какие ему открывала активная работа в партии. Но вот не видеть того, что без него это была бы уже совсем другая партия, он не мог. И всем, чего она за этот год добилась, партия была обязана Гитлеру, его энергии и ораторскому таланту. Он шел на все, лишь бы только вбить в сознание мюнхенцев, а вместе с ними и в головы и души других немцев, что в мире нет более притягательной идеи, нежели идея социал-национализма.
        ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


3 марта 1921 года Гитлер впервые выступил перед многотысячной аудиторией в цирке Кроне. Лондон предъявил Германии ультиматум, в котором потребовал выплаты репараций в сумме 132 миллиардов золотых марок, и именно этому вопросу посвятил Гитлер в основном свое выступление.

        - Англия, - надрывался он, - с дьявольским умыслом травит ирландский народ и жульническим способом захватила старое культурное государство - Индию! И кто сможет теперь поверить в то, что она когда-либо добивалась свободы малых наций, лишив последних следов свободы один из величайших культурных народов мира - Германию?
        Однако причиной появления Гитлера в самом большом зале Мюнхена была не только Англия и ее ультиматум. Несколько дней назад конкуренты Гитлера из
«патриотической» партии собрали на площади Одеон 20 тысяч мюнхенцев. Гитлер тоже хотел выступить, но как только он приблизился к микрофону, оркестр заиграл марш, и никто так и не услышал самого пламенного трибуна Баварии. И теперь он хотел показать, что и у него может быть ничуть не меньше сторонников, нежели у
«патриотов». Однако Гитлер просчитался, и в цирк пришло всего 4000 человек. И все же он не унывал, посчитав и эти тысячи успехом, особенно если учесть, что каждый его призыв сопровождался буйным выкриком: «Будущее или крах!»
        В середине мая 1921 года Гитлер снова выступал на большом митинге и говорил о новом унижении Германии странами-победительницами, войска которых заняли Дуйсбург, Дюссельдорф и речной порт Рурорт, установили на Рейне свои таможенные посты, обложили германский экспорт налогом в 50% его стоимости и оставили без изменений огромную сумму в 132 миллиарда золотых марок, которую Германия должна была выплатить в течение 37 лет. При этом первый миллиард Берлин обязан был выплатить в ближайшие двадцать пять дней. В противном случае союзники грозили оккупировать Рурскую область, и Франция уже объявила частичную мобилизацию.
        Что оставалось делать в такой ситуации Германии? Только одно: то, что от нее требовали. И правительство, выбросив на мировые валютные биржи 50 миллиардов свежеотпечатанных банкнот, выплатила свой первый миллиард и сильно обесценила национальную валюту.
        Гитлера мало волновали экономические трудности, и он продолжал клеймить позором
«ноябрьских преступников» и неспособное защищать интересы Германии правительство. Он тонко играл на самых сокровенных чувствах ограбленных и униженных людей, и огромная толпа восторженно ревела и готова была хоть сейчас идти на Берлин вешать окопавшихся там предателей нации.
        По всей видимости, рейхсканцлер К. Ференбах тоже считал, что неспособен спасти Германию, а потому и подал в мае 1921 года в отставку. Новым рейхсканцлером стал лидер левого крыла партии «Центр» Й. Вирт. Кресло министра иностранных дел в его кабинете занял президент крупнейшего электротехнического концерна «АЭГ» и член руководства Немецкой демократической партии В. Ратенау.
        По тем временам это были два самых выдающихся немецких политика. Но и они не устраивали Гитлера, который все больше верил в собственную исключительность и постоянно твердил о том, как «в один прекрасный день явится железный человек, быть может, в грязных сапогах, но зато с чистой совестью, положит конец разглагольствованиям этих вылощенных джентльменов и преподнесет нации действие». Благо уже имелся прекрасный образчик в лице Бенито Муссолини, который тоже пришел из окопов в грязных сапогах и вот теперь пытался войти в этих самых сапогах в Колизей.

* * *


        В начале лета Гитлер отправился в Берлин, где Эккарт собирался познакомить его с руководителем знаменитой машиностроительной компании Эрнстом фон Борзигом, одним из самых влиятельных членов Национального клуба, куда входили высокопоставленные военные, государственные чиновники из высшего эшелона власти и известные промышленники. От этого знакомства Гитлер ждал многого. Хотел он взглянуть и на северогерманских национал-социалистов. Нацистское движение набирало силу, и после Баварии нацистские организации появились и в Северной Германии.
        Как всегда, когда Гитлер хотел понравиться, он произвел на Борзига неизгладимое впечатление, но дальше дело так и не пошло. Да, сам он обещал оказывать финансовую поддержку его партии, а вот другие промышленники во главе с таким тузом немецкой промышленности, как Гуго Стиннес, вкладывать в него деньги не спешили.

        - А чего ты хотел? - пожал плечами Эккарт, когда Гитлер принялся поносить Стиннеса. - Мы еще не так известны, чтобы такие величины обращали на нас внимание… Дай срок, и он сочтет за честь помогать нам!
        Гитлер усмехнулся. Опять ждать, опять добиваться, опять просить… Как ему все это надоело! Можно подумать, что он просил для себя. И как все эти люди не хотят понять, что рано или поздно им все равно придется обратиться к нему или к таким, как он. Коммунисты заставят! Так не лучше было бы заранее обезопасить себя? Выходит, не лучше…
        Не успел он опомниться от берлинской неудачи, как взбунтовалась старая партийная гвардия. Собственно, этого давно можно было ожидать. Люди всегда оставались людьми, какими бы высокими идеями они ни руководствовались. Не стала исключением и нацистская партия, которую раздирали внутренние противоречия. Рем не терпел Геринга, Эккарт ревновал Гитлера к Гессу, а «подлец» Эссер ненавидел первого теоретика партии Розенберга и в минуты особого раздражения настраивал против Гитлера недовольного всем происходящим в партии Дрекслера. Да и сам слесарь с явным неудовольствием наблюдал, как руководство основанной им партией все больше сосредотачивается в руках Гитлера. Руководитель отдела пропаганды сумел поставить дело так, что все ее лидеры, включая самого Дрекслера, оказались лишь придатками к его отделу. Гитлер был постоянно на виду, в то время как Дрекслеру и его товарищам оставалось довольствоваться выступлениями в провинции. Не нравилось старым партийцам и радикальное направление, на которое Гитлер толкал партию. Коробила их и та дурная слава, которая начинала сопутствовать нацистам, и рано или поздно
они должны были вступить на тропу войны с узурпатором.
        Помимо внутренних неурядиц и опасности с севера у Гитлера появились конкуренты и в самой Баварии во главе с Юлиусом Штрайхером. Напрочь лишенный какой бы то ни было морали, он мог дать по части скандалов фору самому Эссеру и уже успел прославиться своей газетой «Штюрмер», пестревшей статьями о еврейских скандалах с порнографическим налетом. Он уже несколько раз встречался с Гитлером, и ничего хорошего от этого мерзкого субъекта будущий фюрер не ждал. А пока он вел беседы с Борзигом, ненавистник «чистой публики», каким считался Штрайхер, и возглавлявший аугсбурское рабочее содружество Диккель встретились с Дрекслером.

        - В Берлине, - приступил к делу Диккель, - всерьез рассматривают вопрос о перенесении центра движения в столицу Германии. Слияние с другими национал-социалистически настроенными организациями сведет к минимуму влияние Гитлера, так как наше объединение произойдет на равных началах. Учтите и то, что в случае приведения нашего плана в действие Гитлеру придется иметь дело с куда более упрямыми людьми, нежели ваши мюнхенцы…
        Дрекслер учел и согласился. В глубине души он уже праздновал победу и снова видел себя в числе лидеров движения. Однако Гитлер сорвал все его планы. Примчавшись из Берлина в Мюнхен, он не стал ни оправдываться, ни даже объясняться с восставшими товарищами, а просто подал заявление о выходе из партии. А когда изумленный его выходкой Дрекслер попытался спустить дело на тормозах и принялся уговаривать Гитлера забрать заявление, тот, обозвав первого председателя партии «жалким идиотом» и «подлой собакой», направился к выходу. Дойдя до двери, он обернулся и, смерив ошарашенных услышанным «товарищей» презрительным взглядом, пообещал вынести дело на суд всей партии и выступить перед ними.
        Дрекслер только развел руками. Даже он, тяжело и долго соображавший, понимал, что подобного поворота событий нельзя допустить. Какими бы великими партийными деятелями ни считали себя все эти Штрайхеры и Диккели, движение держалось на Гитлере и без него развалилось бы в считанные дни. Вряд ли известие о смещении их главного ставленника в нацистской партии обрадовало бы и влиятельных друзей Гитлера из рейхсвера во главе с капитаном Ремом. За Гитлером числились пусть и небольшие, но все же реальные деньги; также за ним стояли те, кого Штрайхер презрительно называл «чистой публикой» - Федер, Эккарт, Розенберг, Гесс и «подлец Эссер», самый сильный после Гитлера оратор партии, - то есть вся партийная элита. И, конечно, все они ушли бы вслед за своим лидером, значительно ослабив движение. С уходом Гитлера партия потеряла бы и свою газету.

* * *


        Почувствовав слабину бунтарей, Гитлер потребовал диктаторских полномочий. Дрекслер оказался в сложной ситуации. Старое руководство и слышать не хотело ни о каком единоначалии и в свою очередь распространило среди членов партии собственное обращение, в котором обвиняло Гитлера во всех смертных грехах.

«Гордыня власти и личное честолюбие, - писали они, - заставили Гитлера вернуться на свой пост из Берлина, где он провел шесть недель, причем до сих пор еще не высказался о целях своей поездки. Он считает момент подходящим для того, чтобы по заданию скрывающихся за ним темных личностей внести раздор в наши ряды и таким образом способствовать интересам еврейства и его приспешников. Теперь все более обнаруживается, что национал-социалистическая германская рабочая партия служила ему только средством для грязных целей, для захвата руководства в свои руки и перевода партии в подходящий момент на другие рельсы. Лучшим доказательством этого является ультиматум, с которым он на днях обратился к партийному руководству. Он требует в ультиматуме, в числе прочего, полной и безраздельной диктатуры для себя, отставки партийного комитета, а также ухода основателя и вождя партии слесаря Антона Дрекслера с поста первого председателя партии. Он требует этого поста для себя; кроме того, он требует, чтобы в течение шести лет не велось никаких переговоров об объединении нашей партии с прочими национал-социалистами и
немецкими социалистами. Уже одни эти требования означают не что иное, как попытку держать партию в черном теле и не дать ей возможность расти…
        Другим пунктом является вопрос о его профессии и заработке. Когда отдельные члены партии обращались к нему с вопросом, на какие средства он, собственно, живет и какова была его профессия в прошлом, он каждый раз приходил в раздражение и сердился…
        А как он ведет борьбу? Он передергивает факты и представляет дело так, будто Дрекслер - плохой революционер и желает вернуться к системе парламентаризма. В чем дело? Дрекслер еще ни на йоту не отступил от своих взглядов, которые высказывал при основании партии. Правда, наряду с революционной деятельностью Дрекслер желает указать немецкому рабочему путь, по которому он должен идти для достижения своей цели; другими словами, наряду с бичующей критикой нынешних возмутительных условий он желает проводить также положительную экономическую политику.
        Гитлер нашел компаньона для своих происков в лице г-на Эссера. Человек, которого сам Гитлер не раз называл вредным для движения, человек, который неоднократно требовал у Дрекслера снятия Гитлера, вдруг избран последним для проведения его темных планов. И самое замечательное то, что сам Гитлер неоднократно заявлял (это могут подтвердить свидетели): «Я знаю, что Эссер - негодяй, но буду держать его только до тех пор, пока он может мне пригодиться». Национал-социалисты, судите сами о людях с таким характером. Не давайте ввести себя в заблуждение. Гитлер - демагог и выезжает на своем ораторском таланте, с помощью последнего он надеется одурачить немецкий народ и в особенности втереть очки вам. Он преподносит вам вещи, которые весьма далеки от истины. Протестуйте против того, что с честными основателями нашей партии собираются поступить так же, как это прежде делалось в других партиях…»
        Что и говорить, не заявление, а самый настоящий крик души. И тем более непонятно, почему же все эти Дрекслеры не приняли отставки Гитлера. Ведь по большому счету они ничего не теряли. Боялись развала партии? Так чего им было бояться, если Гитлер так или иначе изгнал бы их из партии?
        Да, в обращении многое было правдой, и Гитлер на самом деле уводил нацистскую партию с первоначального «левого пути», хотя в то время и сам толком еще не знал куда. Он действительно жил на неизвестные большинству партийцев доходы и не собирался ни перед кем отчитываться. И тем не менее обращение стало тактическим просчетом Дрекслера и его товарищей - они руководствовались только эмоциями, и их обвинения не имели ни одного веского доказательства. И в конце концов Гитлер получил следующее послание: «Признавая Ваши невероятные знания, а также принимая во внимание Вашу редкостную самоотверженность и Ваши почетные заслуги по части недоопла-чиваемой внештатной деятельности во имя процветания партии, Ваш необычайный ораторский талант, комитет готов предоставить Вам диктаторские полномочия и самым радостным образом приветствовать, если Вы после Вашего возвращения примете неоднократно делавшееся Вам Дрекслером предложение занять место Первого председателя. Дрекслер же останется членом комитета, а если это будет соответствовать Вашему желанию, в качестве такового войдет в комитет по проведению намеченной
акции. Если же Вы сочтете полезным Ваш полный уход из движения, то по данному вопросу надо выслушать мнение общего собрания».
        Вот так, ни больше ни меньше! По сути дела комитет повесил удавку на собственную шею, которую Гитлер с несказанным удовольствием затянул на общем собрании партии, на котором во главе президиума сидел… исключенный из партии Эссер.
        Сам Дрекслер узнал о партийном собрании… из газет. Понимая, что все мосты сожжены, возмущенный слесарь отправился в полицию, где и заявил, что господин Гитлер и исключенный им в отсутствие первого за «грязное поведение в личной жизни» Эссер в партии не состоят, а значит, не имеют никакого права созывать какие бы то ни было партийные собрания. И вообще господам полицейским пора бы разобраться с Гитлером, который собирается устроить революцию и использовать насилие, тогда как он сам намерен преследовать партийные цели только законным путем. Однако безо всякого интереса выслушавший слесаря полицейский чиновник только равнодушно махнул рукой: это ваши внутрипартийные разборки, и к полиции они никакого отношения не имеют.
        Дрекслер сдаваться не собирался, и в тот же день на улицах Мюнхена появились листовки, в которых противники Гитлера снова попытались облить его грязью. «Жажда власти и личное тщеславие, - говорилось в них, - привели его к тому, что он решил внести раскол в наши ряды, тем самым действуя на пользу еврейства и пособником оного. Его намерение - использовать партию в качестве трамплина для достижения нечистоплотных целей. Он, вне всякого сомнения, - орудие темных закулисных сил. Не без причины держит он во мраке свою личную жизнь и свое происхождение. В ответ на вопрос отдельных членов, на какие средства он все-таки живет, он всякий раз приходит в ярость и дикое возбуждение. Следовательно, совесть у него нечиста, к тому же его чрезмерное общение с дамами, при котором он зачастую называет себя королем Мюнхена, стоит слишком много денег…» Заканчивалась листовка обвинением Гитлера в болезненной мании величия и призывом: «Тиран должен быть свергнут!»

* * *


        Но все было бесполезно. Гитлер изменил устав партии, и согласно этим изменениям ее первый председатель, то есть он сам, получал неограниченные полномочия. Вторым оставался Кернер, а Дрекслер получил совершенно бессмысленный, но тем не менее громкий пост почетного председателя. В знак протеста некоторые члены партии вышли из нее, но уже через несколько месяцев снова вернулись к Гитлеру. Управляющим делами партии стал фронтовой товарищ Гитлера в прошлом и председатель имперской палаты по делам печати в будущем Макс Аманн. Гитлер значительно укрепил партийный секретариат своими людьми, а на ключевую должность партийного казначея поставил преданного ему Франца Ксавбера Шварца. Мюнхен остался опорой движения, союз с прочими группировками исключался. Речь могла идти лишь о беспрекословном подчинении, к тому же любые контакты с другими партиями отныне находились в исключительной компетенции Гитлера.
        Все эти весьма действенные меры обеспечили Гитлеру всеобщее признание его лидерства и раз и навсегда установили «принцип фюрерства» как основополагающую организационную структуру партии. Этот принцип Гитлер обосновывал весьма примитивно, сравнивая человеческое общество с биологическим организмом, в котором главную роль играла голова с заключенным в ней мозгом. Именно таким мозгом нации и являлся фюрер со своим «абсолютным авторитетом» и «абсолютной ответственностью». И, конечно, этот самый фюрер противопоставлялся насквозь прогнившей и в высшей степени «безответственной» парламентской системе. Вместо демократических свобод и равенства Гитлер проповедовал слепое подчинение фюреру «во имя общего блага» и железную дисциплину. Этот принцип не только давал Гитлеру право принимать любое решение по своему усмотрению, но и установил особую иерархию гражданской и армейской служб с четкой дисциплиной, субординацией и распорядком, основанную на безоговорочной личной преданности каждого члена партии фюреру. Все нацистское движение, как затем и само нацистское государство, было построено по этому принципу. По
мере распространения нацизма Германия была поделена на три района (гау) - управляющие районами гауляйтеры получили право принимать решения и проявлять известную инициативу при неизменном условии, что их преданность Гитлеру была вне подозрений и если сам Гитлер не думал иначе. В конечном счете нацистское движение оказалось выстроенным на системе личных отношений, что в свою очередь означало, что на любой ступени власти, снизу доверху, имели место протекционизм и подсиживание. Понимал ли сам Гитлер известную слабость такой вертикали? Наверное, понимал, но ничего другого не желал, так как в равной степени ненавидел и правление чиновников, и власть комитетов.
        Так закончила существование старая Германская рабочая партия, с первого своего дня считавшая себя левой. С «мещанами» в партии было покончено, и на смену им пришли люди, далекие от левых идеалов. Достаточно упомянуть, что главным теоретиком партии стал Альфред Розенберг, люто ненавидевший социализм.
        Упрекать Гитлера за подобную революцию было бы крайне наивно. Любой правитель всегда стремился окружать себя преданными ему людьми. Что же касается абсолютной власти в партии, то достаточно вспомнить того же Сталина, который, чтобы этой самой власти достичь, пролил реки крови. Если кто и стоит особняком в этом ряду, так это Ленин. Он тоже был за абсолютную власть своей партии, и так же, как Гитлер, и близко не подпускал к себе никакие другие политические организации. Но, в отличие от названных тиранов, он не преследовал, не уничтожал инакомыслящих и не только охотно шел на любые теоретические дискуссии, но чаще всего выходил из них победителем. Объяснялось это отнюдь не его либерализмом, а способностями и глубоким знанием марксизма, позволявшим ему принимать любой вызов. За это его ценили даже идейные противники, для которых было куда страшнее оказаться поверженными в идейном споре, нежели быть изгнанными из партии.
        Однако это вовсе не означает, что Гитлер был бесталанным человеком - способностей у него хватало. Просто это были Другие способности. Отныне ему придется учиться еще и искусству дипломатии, поскольку в партию пришли куда более искушенные в закулисной борьбе люди, по сравнению с которыми Дрекслер и его товарищи казались просто детьми.

* * *


        Постепенно тот небольшой кружок серых, с трудом излагавших свои мысли людей, которые так разочаровали Гитлера во время его первого посещения, сошел на нет. Но даже сейчас ближайшее окружение Гитлера состояло из двух эшелонов. В первый входили те, кого Юлиус Штрайхер называл «чистой публикой».
        О Дитрихе Эккарте, обладавшем несомненными способностями и влиянием на Гитлера, мы уже рассказывали довольно подробно. Оставался пока при нем и несгибаемый борец с
«процентным рабством» Готфрид Федер. Способный инженер, он продолжал проповедовать нетрадиционные взгляды на экономику и постепенно терял свое влияние в партии. После прихода Гитлера к власти он станет всего-навсего товарищем министра экономики, но уже в конце 1934 года потеряет и этот пост.
        Ближе всех с Гитлером сошелся Рудольф Гесс. Сын немецкого торговца, он родился в Александрии и во время войны служил в одном полку с Гитлером. Под Верденом Гесс был ранен и после госпиталя направлен в авиацию. Никогда не улыбавшийся, глуповатый и напрочь лишенный чувства юмора Гесс отличался поистине собачьей преданностью Гитлеру и верой и правдой служил ему.
        Большое значение Гитлер придавал вступлению в партию такого знаменитого в Германии человека, каким являлся Герман Геринг - единственный небаварец в его окружении. Выходец из помещичьей семьи, воздушный ас майор Геринг был последним командиром прославленной эскадрильи Рихтгофена, а его храбрость и 43 сбитых самолета были отмечены крестом «За заслуги» - высшей наградой империи Гогенцоллернов. С Гитлером он познакомился в Мюнхене и, обладая хорошим состоянием, что называется,
«вкупился» в партию.
        Особое место рядом с фюрером занимал балтийский немец Альфред Розенберг, которого в нацистскую партию привел Эккарт. Во время Первой мировой войны он учился в России. В 1919 году вместе с другими русскими эмигрантами обосновался в Мюнхене. Гитлеру Альфред понравился хотя бы уже тем, что учился на архитектора. Розенберг обладал удивительной способностью строить из самых, на первый взгляд невероятных, предпосылок стройные и цельные системы - точно так же, как сам Гитлер некогда строил на бумаге фантастические планы перестройки немецких городов.
        Именно ему было суждено стать первым теоретиком партии и идеологом нацистского движения. Свои, надо заметить, весьма тяжеловесные рассуждения о культуре и расе он выразит в труде «Миф XX столетия», который, кроме него самого, Гитлера и Геббельса, никто не читал и который главный пропагандист Третьего рейха назовет
«идеологической блевотиной». Уже тогда Розенберга отличала его патологическая ненависть к России, и он постоянно подогревал интерес к этой теме у Гитлера. Оставался рядом с Гитлером и «подлец» Эссер, который многое умел.
        Именно эти люди составили руководящее ядро нацистской партии после июльского переворота. И все же куда увереннее не любивший интеллигентов Гитлер чувствовал себя среди «прислуги», которая составляла второй эшелон его окружения. Это были все тот же Макс Аманн, который в своем развитии недалеко ушел от того фельдфебеля, каким Гитлер знал его по фронту; часовщик Эмиль Морис, имевший славу одного из самых жестоких драчунов; телохранитель Гитлера Ульрих Граф, в недалеком прошлом подручный в мясной лавке, а затем борец-любитель. Под стать ему был и могучий Христиан Вебер: завсегдатай ипподрома, он служил вышибалой в пивной, приторговывал лошадьми и посещал скачки.
        Ничего интересного эти люди собой не представляли, и все же о двоих из них, Генрихе Гофмане и Максе Аманне, надо сказать особо, поскольку именно они со временем сделают Гитлера мультимиллионером.
        Владелец фотоателье на Шеллингштрассе Гофман познакомился с Гитлером в 1922 году. Однажды он получил телеграмму из США от газетного концерна Херста, в которой его просили за 1000 долларов сделать снимок новоявленного фюрера. Деньги были хорошие, и Гофман согласился. Но, когда он снял садившегося в машину Гитлера, его телохранители отняли у незадачливого фотографа фотоаппарат и слегка намяли бока.
        Через несколько дней Гофман нашел в своем архиве фотографию, которую он сделал в день мобилизации в Баварии 1 августа 1914 года. К своему удивлению, среди запечатленных на ней лиц он заметил Гитлера. Гофман увеличил фрагмент и подарил уникальный снимок Гитлеру. Тронутый до слез Гитлер пригласил фотографа в свою любимую остерию, где заключил с ним деловое соглашение, согласно которому Гофман становился его единственным фотографом. Сам Гитлер получал 10 процентов от прибыли.
        Это соглашение станет для обоих настоящим Эльдорадо, поскольку уже после 1923 года фотографии руководителя партии нацистов шли нарасхват. Гофман стал устраивать выставки портретов Гитлера, которые тот охотно посещал, а затем передал свое ателье нацистской партии в качестве выгодного коммерческого предприятия.
        Доходы Гофмана быстро росли, он приобрел роскошную виллу, и Гитлер часто навещал своего придворного фотографа, дом которого всегда был полон самых известных людей.
«В хорошую погоду, - вспоминал Альберт Шпеер, - там подавали кофе в небольшом саду, окруженном со всех сторон садами других вилл. Садик был размером не больше чем двести квадратных метров. Когда его прекрасно освещали лучи солнца, случалось и так, что фюрер и рейхсканцлер снимал свой мундир и в рубашке с короткими рукавами ложился прямо на траву. У Гофмана он чувствовал себя как дома».
        Более того, Гофман был единственным человеком, которому Гитлер прощал и пьянки, и либеральные взгляды на современное искусство, и связи с евреями. И когда фотограф осмелел до того, что представил главному антисемиту Германии своего приятеля по школе, сына раввина, Гитлер только усмехнулся.

        - Судя по всему, в следующий раз ты пригласишь меня пить кофе в синагогу! - сказал он.
        Однако Гофман не только играл роль придворного шута, но и являлся поверенным Гитлера в наиболее деликатных делах. Когда Эмиль Морис завладеет порнографическими рисунками фюрера, на которых тот изобразит свою родственницу-любовницу Гели Раубаль в самых неподобающих позах, именно Гофман выкупит их.
        Как только Гитлер приударит за Евой Браун, Гофман и тут окажется рядом и предоставит Гитлеру для встреч с юной красавицей свои апартаменты. Со временем будут говорить, что именно Гофман поставлял Гитлеру смазливых девиц из мира манекенщиц и проституток, однако явных доказательств подобного сводничества и по сей день нет. Но то, что именно Гофман знал о частной жизни своего фюрера больше кого бы то ни было, не вызывает никаких сомнений.
        Ну и, конечно, как никто другой Гофман способствовал личному обогащению Гитлера. За это он получил от фюрера титул «имперского фоторепортера» и звание профессора. Только за период с 1932 по 1940 год Гофман издал 30 роскошных фотоальбомов о Гитлере огромными по тем временам тиражами. А такие альбомы, как «Гитлер вне повседневности», «Гитлер освобождает Судеты», «Гитлер в своих родных горах» и
«Молодежь вокруг Гитлера», вообще побили все рекорды. С подачи Гофмана Гитлеру будут платить за… его изображение на почтовых марках, и фон Гинденбург недовольно заметит по этому поводу: «Я сделаю этого Гитлера почтовым министром. Тогда он сможет лизать меня сзади!»
        Однако ирония иронией, а марки превратились в весьма выгодную статью дохода фюрера. Однажды имперский почтовый министр Онезорге вручил Гитлеру чек на 50 миллионов марок, и, как утверждал сам Гофман, этот чек был далеко не единственным из тех, что Гитлер получил за свое изображение на марках.
        Другим человеком, который будет стричь купоны для фюрера, стал тот самый фельдфебель Аманн, который в годы Первой мировой войны был начальником ефрейтора Гитлера. Торговец по профессии, он ничего не понимал в издательском деле, но быстро научился ему и создал прочную финансовую базу для партийной газеты и солидное издательство «Франц Эер-ферлаг».
        Именно Аманн предложил Гитлеру вложить деньги в «Фелькишер беобахтер». Как уже говорилось, газета была приобретена за беспроцентную ссуду. Долговая расписка, которую дал Эккарт, находилась в рейхсвере, а расписка Гитлера - у фабриканта Грандля из Аугсбурга. В ноябре 1921 года доллар стоил 180 немецких марок. Немецкая валюта теряла свою цену, однако долги еще могли погашаться по их номиналу при условии пересчета долговых обязательств в соответствии с валютным курсом. Аманн посоветовал Гитлеру стать единоличным владельцем акций партийной газеты и издательства «Эер». Того, что давали Гитлеру его покровители, вполне должно было хватить для выплаты долга рейхсверу. Что же касается Грандля, то его вполне можно было доить и дальше. Эккарт, который стал главным редактором газеты, согласился на предложение Аманна.
        Кто дал деньги фюреру, осталось тайной. Но как бы то ни было, ему хватило всего
666 долларов для погашения долгов, и «Фелькишер беобахтер» стала его собственностью. Так Гитлер стал отрекаться от того, что проповедовал. Он наживался на инфляции, за что со свойственной ему резкостью бичевал других.
        После прихода Гитлера к власти Аманн завладеет третью всех акций издательской типографии «Адольф Мюллер и сын», которая печатала «Фелькишер беобахтер» в Мюнхене, Берлине и Вене, издавала «Иллюстриртер беобахтер» и еще с десяток партийных журналов и еженедельников. Он же получит монополию на печатание всех книг, авторами которых являлись лидеры нацистской партии. К началу войны Аманн превратится в процветающего дельца с доходом в несколько миллионов марок. И во многом своими огромными прибылями он будет обязан тому, что председателем наблюдательного совета концерна «Эер-ферлаг» являлся не кто иной, как Адольф Гитлер собственной персоной. Сколько миллионов чистой прибыли попало с помощью Аманна в карман этого самого председателя, сегодня уже не скажет никто, как и то, сколько их осело на счетах самого Аманна.
        Почти каждый вечер этих людей можно было видеть в остерии «Бавария» и в «Салоне Шеллинга». Не чуждались они и мест попроще, наподобие сосисочной рядом с церковью Фрауенкирхе. Видели их и в «Железном кресте», где к ним прибился сильно пивший владелец фотоателье, расположенного напротив редакции «Фелькишер беобахтер», Генрих Гофман, который был большим любителем дешевых розыгрышей.
        Особенно Гитлеру нравилось бывать в кафе «Хек» на Хофгартене, где по-прежнему поедал в огромном количестве торты со сливками. Но самым любимым занятием Гитлера стало посещение кинотеатров, и в иные дни он смотрел по несколько фильмов подряд, полностью отрешившись от партийных дел. Поглощая свои любимые пралине, он наслаждался нравившимися ему Чарли Чаплиным, Бестером Китоном, Маем Фестом и Дугласом Фербенксом.
        Устав от своего грубоватого окружения, Гитлер отправлялся на прогулки с Гессом, который стоял несколько в стороне от всей этой мясницкой братии и изображал из себя утонченную натуру. Гитлеру нравилось посмеиваться над его пуританскими принципами, и всегда строго придерживавшийся этикета Гесс очень терялся, когда Гитлер разрешал своим гостям раздеться до подтяжек и надеть домашние тапочки.
        Впрочем, Гесс не только смущался, но и довольно деликатно объяснял Гитлеру, что подобное поведение умаляет достоинство столь важного лица, каким теперь являлся фюрер нацистской партии. И надо отдать должное Гитлеру: он прислушивался к его советам, точно так же как совсем еще недавно слушался того же Эккарта, который объяснял ему, почему нельзя щеголять с утра до вечера в лаковых штиблетах.
        ГЛАВА ПЯТАЯ

        Когда Гитлер говорил о создании массовой партии, он прекрасно понимал, что создать ее можно только с помощью хорошо поставленной пропаганды. И, конечно, она должна была отличаться от того, что делали другие партии. Да, в Германии в 20-х годах были очень сильны антисемитские настроения, но никакой особой выгоды из этого националисты не вынесли. «Каждую неделю, - писала одна из мюнхенских газет, - мы имеем переполненные собрания, но какой в этом прок? Разве это отменяет Версальский договор, разве это избавляет нас от берлинских марксистов и снова делает предпринимателя хозяином в доме?»
        Газета была права: ставшие привычными собрания ничего не отменяли и никого ни от чего не избавляли. Со временем они перестали привлекать читателей. Никому не хотелось слушать то, о чем говорили уже много раз. Значит, пропаганду надо сделать иной - непривычной, шокирующей, завлекающей, какой угодно, но только свободной от набивших оскомину штампов. И здесь-то в полном блеске и проявил себя Эссер. Никакому интеллигенту-эсдеку не пришло бы в голову написать на входе в клуб
«Евреям вход запрещен!» Эссер мог, и на обывателей подобные выходки действовали лучше любого социалистического оратора. Чего, казалось бы, проще - разбрасывать листовки с грузовиков, но первым, кому пришла в голову эта незамысловатая идея, был опять же Эссер.
        Он вообще оказался выдумщиком, и то, что он вытворял на улицах, скорее походило на навязчивую рекламу, нежели на обычную и уже всем порядком надоевшую политическую агитацию. Именно он ввел в практику нацистов «пропаганду балагана» - огромные красные плакаты, напоминавшие цирковые афиши и заполненные доходчивыми лозунгами:
«Республика еврейских спекулянтов», «Ноябрьские преступники», «Марксисты - могильщики Германии».
        Простым людям лозунги нравились, интеллигенты воротили от них нос, но… запоминали их. Плакаты появлялись не менее двух раз в неделю, и их содержание так или иначе вдалбливалось в головы обывателей. И когда они вдруг слышали то, что уже засело в их сознании, им начинало казаться, что оратор только высказывает их собственное мнение. Рано или поздно слушатели превращались в восторженных сторонников оратора, и начиналась цепная реакция. Каждый поклонник Гитлера приводил послушать его своего приятеля, баварец в свою очередь спешил пригласить на следующее выступление нового человека. Именно так Гитлер всего за несколько месяцев приобрел пять тысяч горячих поклонников, для которых уже стало потребностью слушать то, что так прочно засело у них в головах.
        Постепенно Гитлер выработает своеобразный ритуал проведения своих сборищ. Огромные плакаты, свастика, приветствие «Хайль Гитлер!», массовые военизированные парады, торжественные обряды освящения партийных знамен и штандартов, - все это было тщательно продумано. Фюрер всегда придавал внешней атрибутике огромное значение и часами рылся в старых журналах в поисках новых символов. Он просмотрел сотни изданий, прежде чем нашел того самого орла, который и стал символом партийной печати.
        Собрания и манифестации ставились искусными режиссерами. Ажиотаж начинал нагнетаться заранее исполнением маршей и патриотических песен, затем в зал входили отборные отряды, на ходу салютуя флагам. Присутствующих подготавливали к выходу фюрера, который появлялся не сразу. Даже самое небольшое свое выступление Гитлер стремился превратить в шоу, которое хотелось бы увидеть еще раз. Для своих манифестаций он использовал любое людское сборище, будь то ярмарка или народное гулянье. Так, во время вагнеровских торжеств в Байрейте посетителей угощали конфетами, на обертке которых была изображена свастика, а столь любимые баварцами сосиски они ели с блюдечек, на которых красовался портрет фюрера. Именно такая беззастенчивая и наглая реклама стала одним из основных инструментов нацистской политики в области пропаганды.
        Конечно, рафинированные социал-демократы не одобряли подобный балаган как и то, что Гитлер старался не убедить толпу, а понравиться ей. Однако для самого Гитлера похвала толпы была куда важнее одобрения каких-нибудь заумных чистоплюев - именно в ней он видел свою главную цель и всегда считал, что только одобрение ликующей толпы могло привести его к власти. И далеко не случайно уже летом 1920 года одна из газет противников назвала его «самым продувным специалистом по части науськивания в Мюнхене».
        Впрочем, Гитлер агитировал не только словом, но и делом, и уже тогда недовольных выступлениями нацистских ораторов вышвыривали из зала молодцы из особой команды, которую Гитлер набирал из бывших Frei korps (боевики добровольческих отрядов), оставшихся не у дел фронтовиков и направленных на охрану нацистских собраний окружным военным командованием солдат. Затем этим стали заниматься отряды
«ордонеров», или, как их еще называли, «людей порядка». Занимались эти «люди порядка» в основном тем, что разгуливали по ночным улицам и избивали припозднившихся евреев. Если заподозренный в принадлежности к семитской расе отрицал свою принадлежность к ней, его подвергали телесному осмотру. Гитлер очень надеялся на то, что и «в будущем все партийные товарищи, участвующие в движении, были одушевлены тем же бесцеремонно-агрессивным духом». Помимо избиения евреев
«ордонеры» не давали противникам нацистов выступать в ходе той или иной дискуссии и своими криками заглушали нежелательного оратора. Ни о какой полемике и речи не было. Да и зачем она была нужна? Любые собрания и митинги надо было превращать в нацистские манифестации, и никто не имел права нарушать изъявление партийной воли.
«Ордонеры» не только охраняли собственные митинги и собрания, но и стали мешать проведению любых собраний и митингов других партий.
        Одними криками дело не ограничивалось, и тех, кто осмеливался прерывать гитлеровского оратора, сначала изгоняли из зала, а затем избивали. Гитлер поощрял драки и как-то заметил в разговоре с Германом Раушнингом:

        - Вы не обратили внимание на то, что после каждой драки на митинге именно те, кого избили, первыми подают заявление в партию?
        Так, в феврале 1921 года нацисты сорвали «праздник печати», который считался одним из самых крупных благотворительных мероприятий мюнхенского карнавала. Гитлер и не подумал оправдываться или обещать, что подобного безобразия больше не повторится.

        - Национал-социалистическое движение, - заявил он на очередном сборище в пивной
«Киндлькеллер», - будет и в дальнейшем без всяких церемоний срывать, если нужно, и силой, начинания и выступления, которые могут разлагающим образом подействовать на наших и без того уже больных соотечественников!
        Его угрозы не расходились с делом, и когда летом 1922 года выставленная на мюнхенской промысловой выставке статуя экспрессиониста Гиса «Христос» пришлась не по вкусу жителям столицы, Гитлер пообещал расколотить ее. После этого статую быстро убрали.
        Так Гитлер начал применять в своей практике тот самый террор, который будет сопровождать действия нацистов на протяжении всей их недолгой истории. Моральная сторона террора никогда не интересовала Гитлера. В своем движении он видел возрождение нации и все полезное для достижения этой цели ставил выше любых деяний, по его мнению, вредных для общества. Ничего удивительного и уж тем более странного в такой тактике не было. После разгрома старого руководства партии уже торжествовал «фюрер-принцип», и Гитлер делал все возможное, чтобы внедрить в практику нацизма и столь милый его национал-социалистическому сердцу принцип борьбы. «Человек, - напишет Гитлер в «Майн кампф», - возвысился благодаря борьбе… Чего бы ни достиг человек, он добился этого благодаря оригинальности, подкрепленной жестокостью… Жизнь можно уместить в три тезиса: борьба - всему голова, добродетель - голос крови, а главное и решающее - это вождь… Кто хочет жить, должен бороться; а кто не желает бороться в этом мире, где законом жизни является борьба, не имеет права на существование».

* * *


        И все же на настоящую борьбу Гитлер не осмеливался. Да, он был готов устраивать драки на улицах с коммунистами и изгонять осмелившихся ему мешать на собраниях социал-демократов, но на власть не нападал! А если для этого у него самого кишка была тонка, то он всегда приветствовал, когда это делали другие, как в случае с Эрцбергером.

26 августа 1921 Гитлер сидел в своем любимом «Хеке». Он уже съел три пирожных и ожидал, когда ему принесут еще. Неожиданно в кафе появился возбужденный Эккарт.

        - В чем дело, Дитрих? - взглянул на него Гитлер.

        - Только что убили Эрцбергера! - выпалил тот.
        Гитлер недовольно поморщился. Ребята из террористической организации «Консул» явно поспешили, и от его праведного суда ушел один из главных «ноябрьских предателей».

        - Это предупреждение Вирту! - сказал Эккарт, наливая себе вина.
        Гитлер кивнул. Как и все правые, он был очень недоволен той политикой выполнения версальских обязательств и примирения с прежними врагами, которую проводило правительство Вирта и Ратенау. Ратенау был евреем, а значит, являлся участником мирового еврейского заговора против Германии. Гитлер очень надеялся на то, что убийство человека, подписавшего позорное Компьенское перемирие, заставит правительство задуматься.
        Но Вирт и не подумал идти на поводу у правых, и после известных событий в Баварии доказал, что не боится угроз и не собирается менять свой курс. А случилось следующее. 26 сентября 1921 года на площади Короля в Мюнхене состоялся парад баварской дружины «гражданской обороны». На самом деле это была настоящая военизированная организация, превратившаяся стараниями Эрнста Рема и подполковника Германа Крибеля в грозную силу. Столь откровенное выступление не желавшей мириться с поражением немецкой военщины насторожило страны-победительницы, и они потребовали немедленного роспуска дружины. Имперское правительство покорно согласилось и обратилось к баварским правителям с просьбой принять надлежащие меры, что вызвало в Баварии бурю негодования. Особенно неистовствовали правые, и Гитлер через свою газету предупреждал: «Будьте осторожны с посылкой к нам ваших комиссаров! Иначе возможно, что у вас не хватит врачей и хирургов из числа ваших Соломонов и Аронов, чтобы вытащить из проломленных голов ваших комиссаров наши пивные кружки».
        Однако правители Баварии не пожелали создавать прецедент и согласились на роспуск
«дружины». Ей на смену пришли более мелкие военные организации, в которые вступали в основном молодые и еще не женатые люди. Хватало среди них студентов и выпускников университетов. Что же касается «врачей и хирургов из числа Соломонов и Аронов», то им так и не пришлось вытаскивать пивные кружки из проломленных голов.

* * *


        Конечно, Гитлер был недоволен. Мало того что его в очередной раз заставили идти на поводу у «ноябрьских» предателей, так он опять почувствовал свою беспомощность. Движение ширилось, и ему давно уже пора было обзавестись не какими-то там
«ордонерами», а целой армией боевиков, готовых ради него на все. Надо ли говорить, с какой радостью он ухватился за идею Рема создать штурмовые отряды! Вся беда была только в том, что, в отличие от Гитлера, который видел в них прежде всего партийную силу, сам Рем после разгона баварской «дружины» видел в штурмовых отрядах основу новой германской армии, на этот раз под крышей нацистской партии. Ни он сам, ни его покровители из рейхсвера не собирались делать из Гитлера народного вождя.
        Как не думал Ленин, вручая Сталину партийный аппарат, о том, что отдает в его руки ту самую силу, с помощью которой «самая выдающаяся посредственность партии» превратится в великого вождя огромной страны.

        - Нам многое запретили, - говорил Рем, - и тем не менее мы создадим истинно народную армию! Я объявляю набор в штурмовые отряды. Впереди нас ждет победа! Мы покажем всем нашим врагам, что такое истинные германцы!
        Надо ли говорить, что в эти самые отряды вошли те, кто еще недавно маршировал под знаменами дружины «гражданской обороны», оставшиеся не у дел члены «Консула» и вернувшиеся в Мюнхен из Рура каратели. Предпочтение при отборе отдавалось бывшим военным, то есть людям, которые привыкли не рассуждать, а выполнять приказы, какими бы они ни были. Бывшие солдаты и офицеры охотно шли в штурмовики, поскольку никакого иного будущего в Германии начала двадцатых годов у них не было. А служба в штурмовых отрядах давала им гарантированный кусок хлеба - в стране, где не по дням, а по часам росла инфляция, это имело первостепенное значение. В штурмовых отрядах их не только кормили, но и внушали, что именно им предстоит осуществить новую социальную революцию, а их злейшими врагами являлись все левые, которых надо всячески запугивать и изгонять с улиц. Хватало в отрядах и откровенных уголовников.
        Так летом 1921 года принципы «фюрера» и «борьбы» обрели свой институционный характер в штурмовых отрядах. Ни о каких боевиках речь, конечно же, не шла, и официально штурмовые отряды создавались в рамках спортивного движения.
«Национал-социалистическая германская рабочая партия, - писал в своем воззвании председатель физкультурного комитета партии Клинцш, - создала в рамках своей организации отдел физкультуры (спорта и гимнастики). Он особенно тесно должен сплотить молодых членов нашей партии, спаять их в железную организацию, которая будет служить всему движению в качестве тарана. Он должен защищать своей силой идейно-просветительную работу вождей. Но прежде всего он должен воспитывать в сердцах нашей молодежи неукротимую волю к действию, вдалбливать и внушать ей, что не история делает людей, а люди историю, и что человек, который без сопротивления носит цепи своего рабства, заслуживает своего ярма. Кроме того, отдел должен воспитывать взаимную верность и культивировать радостное повиновение своему вождю… Партийное руководство ожидает, что вы все явитесь на его зов, вы понадобитесь в будущем».
        Если же отбросить тайную суть высокопарных иносказаний, какими пестрело воззвание Клинцша, то «отдел спорта и гимнастики» был создан для расправы над противниками и инакомыслящими и подготовки молодых людей к грядущей революции. И далеко не случайно уже очень скоро была принята аббревиатура SA (Sturm-Abteilung), а в партийной газете появилась рубрика «Известия штурмовых отрядов».
        С помощью штурмовых отрядов - нерегулярных военизированных подразделений - Гитлер намеревался не только наводить порядок на улицах и громить политических противников, но и удерживать власть над партией. «Штурмовые отряды, - писал он в своем первом приказе по новой армии, - должны быть не только орудием защиты движения, но в первую очередь школой для грядущей борьбы за свободу внутри страны. Они не только охраняют собрания партии от всякого насилия со стороны противника, но, кроме того, дают ей возможность в любой момент перейти в наступление».
        Он знал, что говорил. Штурмовики, среди которых было немало участников
«капповского путча», горели жаждой мести и рвались в бой. Давно мечтавший о реальной силе Гитлер был рад усилению своего «тарана» и особо подчеркивал двойную роль своей главной ударной силы, назвав ее «не только орудием защиты нацистского движения, но и… прежде всего школой подготовки будущих бойцов за свободу на внутреннем фронте». Под «внутренним фронтом» он подразумевал завоевание мюнхенских улиц, борьбу против левых и возможность держать собственную партию в своем в полном подчинении.
        Понимал ли Гитлер уже тогда всю двойственность своего положения полководца без армии? Судя по всему, нет, и настоящее осознание своей ущербности придет к нему только в мае 1923 года, когда его откровенно отхлестают по щекам те же Рем и рейхсвер. Другое дело, что ему не нравилось, когда его штурмовиков считали рейхсверовскими солдатами. «Это невозможно, - говорил он. - Я старый солдат и понимаю толк в этом: для сколько-нибудь действительного военного обучения требуются два года серьезной службы; кроме того, войско без права дисциплинарных наказаний - бессмыслица: штурмовик не будет хорошим солдатом, если начальник не имеет права посадить его за решетку».
        Однако Рема и его покровителей мало волновало то, что нравилось или не нравилось Гитлеру. Да, он, по меткому выражению одного из историков, «сожрал партию Харрера, Дрекслера и Федера изнутри», но рейхсвер был ему не по зубам. Он никогда не сможет победить его, о чем сам честно скажет после своего прихода к власти…
        Наложили ли все эти пока еще скрытые противоречия отпечаток на его отношения с Ремом? Вне всякого сомнения. Уже тогда между двумя закадычными друзьями, какими казались говорившие друг другу «ты» Гитлер и Рем, возникла некоторая недоговоренность. Со временем она превратится в непримиримые противоречия, которые будут стоить «старому солдату» Рему жизни. Тем не менее в своем новогоднем воззвании 1922 года не подозревавший об истинных намерениях Рема и стоявших за ним генералов Гитлер тепло приветствовал штурмовиков, а заодно обратился и к «группам национального студенчества», в котором, по его словам, была воплощена национальная энергия и которое должно было стать главным орудием в «борьбе против еврейства».

* * *


        Конечно, штурмовые отряды сыграли свою роль в приходе Гитлера к власти, но в то же время он прекрасно понимал: одних завоеваний улиц мало, и ему надо бороться за души тех самых немцев, на которых он делал главную ставку. Естественно, ему очень мешало слово «социалистическая» в названии его партии, которое накладывало на нее известные обязательства. Особенно если учесть, что левые имели в виду под социализмом не веру в Германию и желание служить ей до последней капли крови, а совершенно новые экономические отношения. Хотел того Гитлер или нет, но именно ему надо было вкладывать новый смысл в понятие того самого пресловутого «социализма»,
«старший брат» которого бродил по Европе и, к великому сожалению многих немцев, забрел в Германию. Те самые рабочие, за которых Гитлер воевал с левыми, понимали социализм буквально, и он означал для них не что иное, как обобществление средств производства. Это им обещал Гитлер в своих знаменитых 25 пунктах.
        Призывы к классическому социализму на деле означали полный разрыв с теми, у кого были собственность и деньги, поскольку никто не стал бы поддерживать человека, который намеревался эту самую собственность и деньги отнять. Постепенно Гитлер стал отходить от своих социалистических воззваний, и в конце 1921 года «Фелькишер беобахтер» писала: «Господин Гитлер проделал за этот год большое внутреннее развитие, и его учение, всегда опирающееся на историческую основу, постепенно приобретает осязательную форму». Это было действительно так. Укрепившись внешне, Гитлер был вынужден обратить пристальное внимание на все, что касалось идеологии партии.
        В связи с этим весьма кстати вспомнить одну интересную историю, которая произошла приблизительно в то же время в Москве, где иностранный журналист спросил Ленина, что он думает о социализме и что это на самом деле такое. И тот самый Ленин, который всего три года назад обещал всем социалистический рай и золотые унитазы, недовольно поморщился.

        - Я не знаю, что ответить на ваш вопрос, - произнес он после небольшой паузы. - Да и не время сейчас говорить о социализме…
        Гитлер никогда не питал иллюзий в отношении классического социализма и вкладывал в него совершенно иное понятие. Еще во время своего пребывания в Зальцбурге он хорошо запомнил то определение, какое дал социализму Юнг. «Социализм, - говорил он, - есть не что иное, как общее творчество, общая воля и национальный характер германцев, дух германского народа, который заключался во взглядах на труд как на нравственный долг!»
        Гитлер был готов подписаться под каждым из этих слов, а потому и считал социалистами тех, «кто готов стоять за свой народ всеми фибрами своей души, кто не знает более высокого идеала, чем благо своего народа, кто, кроме того, понял наш великий гимн «Германия, Германия превыше всего» так, что для него нет на свете ничего выше Германии, страны и народа».
        Никакого толкования социализма здесь нет и в помине, поскольку социализм - категория прежде всего экономическая. Вряд ли Гитлер разбирался в политической экономии, откровенно говоря, она была ему не нужна. Говорить с массами на языке науки - занятие в высшей степени бессмысленное, поскольку в большинстве своем они неграмотны. Да и не хотели они слышать ни о каком бестоварном производстве, массе прибыли и прочих экономических тонкостях. А вот призывы к защите и возрождению униженной победителями в Первой мировой войне Германии были понятны всем. Гитлеру не оставалось ничего другого, как только умело подыгрывать толпе.

«Национальный и социальный, - уверял он своих слушателей, а вместе с ними и уставшую от социал-демократии Германию, - два тождественных понятия. Быть социальным означает так построить государство и жизнь народа, чтобы каждый действовал в интересах народа и был настолько убежден в его готовности и безусловной правоте, чтобы быть в состоянии умереть за него».
        Эти высказывания больше напоминали не программу партии, а некий кодекс самураев. Особенно впечатлял призыв «умереть» за народ, как когда-то самураи, не рассуждая, умирали за своих господ.
        В начале 1923 года в приветствии национал-социалистическому партийному съезду Гитлер окончательно поставит точки над «и». «Марксизм, - заявит он, - выставил три возмутительные и нелепые теории: во-первых, он отрицает значение личности, во-вторых, он отрицает частную собственность как таковую, и, в-третьих, он означает ввиду этого уничтожение всей человеческой культуры и развал всякого хозяйства, стоящего на более высокой ступени, ибо предпосылкой последнего всегда является частная собственность».
        Комментарии, как говорится в таких случаях, излишни, поскольку социалисты, приветствующие наличие частной собственности, выглядят приблизительно так же, как врачи, проповедующие распространение чумы. Единственно, где Гитлер хоть как-то защищал социалистические принципы, так это в вопросе о земле. Потому и говорил Эссер со страниц своей газеты, что нужно «в первую очередь отдать землю во владение действительной нации, то есть всех честно работающих немцев, собственно, не отдать, а вернуть».

«Для государства, - вторил ему со страниц книги «Сущность, принципы и цели национал-социализма» первый теоретик партии Розенберг, - может возникнуть необходимость отчуждения земельных участков для общеполезных целей. Необходимо издание закона, что такие участки в случае надобности могут отчуждаться также безвозмездно…»
        По своей сути это заявление было сродни тем, какие делали «аграрные большевики» в России. Но все это было в высшей степени несерьезно по той простой причине, что никакой политики в отношении крестьянства ни у Гитлера, ни у его партии тогда не было. Что же касается пресловутых 25 пунктов, то в конце концов Гитлер выбросит из них и провозглашенную в параграфе 17 частичку социализма.
        Было ли обращение в национал-социализм обращением в новую веру? Без сомнения. Точно так же, как это было с социализмом в России, где Христа заменил Ленин, а его произведения считались чем-то вроде Священного Писания. «Разорвем в клочья Ветхий Завет, - призывал Эккарт со страниц своей газеты, - библию похоти и дьявола!»
«Перевод Библии Лютером, - вторил ему Гитлер, - быть может, принес пользу немецкому языку, но нанес страшный вред силе мышления немцев. Боже правый, какой ореол окружает теперь эту библию сатаны! Поэзия Лютера сияет так ослепительно, что даже кровосмешение дочерей Лота получает религиозный отблеск».

«Из всех классов и вероисповеданий, - писал Розенберг, перекладывая религиозные идеи на национал-социалистический лад, - с непреодолимой силой вырастет новое, юное и жизнерадостное миросозерцание. Со временем оно явится куполом, под которым будут собраны и будут бороться друг за друга не все расы, но немецкие племена».
        Так ловко высказанная Розенбергом теория «купола» со временем станет настоящей догмой, которая предоставит каждому возможность спасаться на свой лад. Более того, этот самый купол всеоправдывающего национал-социализма станет главным конкурентом единоспасающей церкви.
        Однако сам Гитлер не забивал голову слушателям сложными теоретически изысканиями, и идея Розенберга в его интерпретации обрела куда более доступную для масс форму.

        - Мы, - говорил он, - не желаем другого бога, кроме Германии. Что нам нужно, так это фанатизм в вере, надежде и любви к Германии!
        Да, все так, никакой науки, никакого познания, а только фанатизм и любовь. Одним словом, эмоции…
        ГЛАВА ШЕСТАЯ

        В конце 1921 года Гитлер отправился во главе своих боевиков на собрание спартаковского Крестьянского союза, где они сначала сбросили председателя союза Отто Баллерштедта с трибуны, а потом избили его. Полицейский комиссар вызвал Гитлера для дачи объяснений и потребовал прекратить подобные выходки. На что Гитлер спокойно ответил:

        - А зачем нам теперь это надо? Баллерштедт больше не выступает…
        Озадаченный такой наглостью комиссар пообещал привлечь Гитлера к суду, а затем, зная о его близости к Пенеру, отпустил его. Но торжествовал Гитлер недолго. Через несколько дней его вызвал к себе сам Пенер и сделал достаточно жесткое внушение. Дело было не только в избиении инженера. Как бы ни симпатизировали лидеру нацистской партии полицай-президент и его помощник Фрик, они не могли до бесконечности закрывать глаза на начинавшего утрачивать чувство реальности главного редактора главной нацистской газеты. После того как Эссер в дерзкой форме ответил самому Пенеру, тот потерял терпение. Гитлер пообещал заменить зарвавшегося Эссера, и тем не менее расстались они холодно.
        Гитлеру закусил губу: его в очередной раз спустили с небес на землю и указали его настоящее место. Чего стоила вся его власть над каким-то Гессом, если для всех этих господ из государственных структур он так и остался паяцем! Впрочем, дело было не только в этом. Какой бы ни была государственная власть, она обязана реагировать на столь явные нарушения общественного порядка и время от времени показывать, кто в доме хозяин.
        В конце сентября положение нацистской партии еще более осложнилось. После ухода министра-президента Кара и полицай-министра Пенера Гитлер лишился могущественных покровителей. Фрика перевели в другое ведомство. Министром-президентом Баварии стал граф Лерхенфельд, который с заметной прохладой относился к нацистам. Но именно тогда Гитлер проверил в деле свое новое оружие, каким являлись штурмовые отряды. Случилось это 4 ноября 1921 года в пивной «Гофброй».
        На собрание, где Гитлер должен был выступить с большой речью, явилось множество социал-демократов, исполненных желания сорвать выступление фюрера. Удивительно, но в залах пивной оказалось всего 40 штурмовиков, которые, чувствуя, что преимущество не на их стороне, пребывали во взвинченном состоянии. Масла в разгоравшийся огонь подлил сам Гитлер. Едва войдя в пивную, он заявил:

        - Вы пришли сюда, чтобы оберегать нашу партию от тех, кто посмеет мешать нам. И если только кто-нибудь отважится сказать хотя бы слово, вы должны вышвырнуть этого наглеца на улицу! Нас всех ждет борьба не на жизнь, а на смерть, и мы обязаны сокрушить нашего врага! Да, нас сегодня не так много, но это еще не значит, что мы должны уступить в грядущей битве. Я верю в вас, но все же хочу предупредить: у тех, кто дрогнет в час решительного испытания, я сам отберу повязки и значки! И помните, что лучшая защита есть нападение!
        Гитлер говорил убедительно, и у многих штурмовиков загорались глаза, хотя ничего нового их лидер не сказал, лишь только повторил призывы Фридриха Великого к своему войску перед Лейтенской битвой. Разогретые призывами Гитлера штурмовики принялись готовить под столами тяжеленные пивные кружки, которые намеревались метать в своих противников. Ну а дальше… «Из толпы, - вспоминал сам Гитлер, - раздалось несколько возгласов, и вдруг кто-то вскакивает на стол и орет на весь зал: «Свобода!» По данному сигналу борцы за свободу начали действовать. В несколько секунд весь зал был заполнен дико ревущей толпой, над головами которой летали, словно снаряды гаубиц, бесчисленные пивные кружки; слышно было, как ломаются стулья, разбиваются кружки, люди визжали, орали, вскрикивали. Это была безумная свалка.
        Я остался на своем месте и мог наблюдать, как мои ребята полностью выполнили свой долг.
        Да, хотел бы я видеть буржуазное собрание в таких условиях!
        Свистопляска еще не началась, как мои штурмовики - с этого дня они так назывались
        - напали на противника. Как волки, бросились они на него стаями в восемь или десять человек и начали шаг за шагом вытеснять его из зала».
        Более чем откровенно: «свистопляска» еще не началась, а штурмовики уже напали на врага. Конечно, их провоцировали, поскольку социал-демократы для того и явились в пивную. Но дело было уже не в них. Гитлер не только не попытался спустить все-на тормозах - он сам горел желанием увидеть «своих ребят» в действии. Начинать когда-нибудь надо было, и где, как не на таких побоищах, закалялись бойцы, и вырабатывался столь необходимый для любого войска дух победителей! Да разве мог остановить столь решительную драку человек, в котором, по признанию Гитлера,
«сердце снова запрыгало от радости, вспомнились старые военные переживания».
        Особенно эти «военные переживания» обострились после того, как штурмовики открыли огонь и их более многочисленные противники бросились со всех ног на улицу. Ободренные штурмовики ринулись за ними и продолжили избиение своих врагов на улице, обильно поливая мюнхенскую мостовую горячей эсдековской кровью.
        Победа была полной, и Гитлер умело воспользовался ее плодами. Все принимавшие участие в побоище штурмовики были поощрены, а их подвиги золотыми (скорее, кровавыми) буквами вписаны в историю штурмовых отрядов. Да и как еще мог относиться Гитлер к боевикам, которые называли его фюрером и распевали во все горло переделанный ими гимн бригады Эрхардта: «Свастика на стальном шлеме, черно-бело-красная повязка - мы называемся штурмовыми отрядами Гитлера». Конечно, по большому счету он был подставным лицом, и штурмовики готовились совсем для других дел, но Гитлер добился своего, и теперь за ним стояло не только ораторское мастерство, но и реальная сила, позволявшая ему властвовать на мюнхенских улицах.

* * *


        Но что значат улицы по сравнению с мечтой обо всей Германии! В 1922 году Гитлер был уже известен как лидер молодой и быстро развивающейся партии. Однако его авторитет простирался лишь на Южную Баварию, в то время как амбиции не имели границ. То, о чем он мечтал, прекрасно выразил на конференции лидеров националистов хорошо известный по съезду в Зальцбурге Рудольф Юнг, увидевший в нем главного жреца нацизма. «На севере, - писал он в послании националистическим группам, - нет сколько-нибудь значительной национал-социалистической партии, Мюнхен фактически остается центром движения в Германии. Я ожидаю благоразумия от наших партийных товарищей в Берлине, Лейпциге и других местах, чтобы для развертывания движения во всей Германии они стали подчиняться Гитлеру». Он советовал им не только подчиниться Гитлеру, но и помогать ему в «развертывании движения во всей Германии». Самому же фюреру рекомендовал объединить все родственные направления под единой вывеской.
        Гитлер был против. Он не нуждался ни в чьей помощи и без рассуждения принял бы под свое крыло любую националистическую группу при условии, что она полностью растворится в нацистской партии и будет подчиняться ему лично. А то, что предлагал Юнг, слишком отдавало столь ненавистным ему парламентаризмом. То же касалось и Северной Германии.

        - Я, - заявил Гитлер на одном из собраний, - никогда не пойду к представителям национал-социализма из Северной Германии, а вот они пусть приходят… Но только как покорные члены!
        Однако быстро набиравшее силу национал-социалистическое движение уже невозможно было остановить, его группы появились по всей Германии, и Гитлеру во что бы то ни стало надо было взять их под свой контроль. Он не забыл июльский бунт в партии и хорошо понимал, к чему все это может привести. Он считал, что у нацеленного на власть движения не может быть нескольких вождей. А чтобы ни у кого не оставалось иллюзий на этот счет, он официально закрепил эту линию партии на I партийном съезде, который состоялся в конце января 1922 года.

        - Мы, - вещал он с трибуны съезда, - должны отказаться от горсти трусливых и дрянненьких буржуа, которые легко кричат «ура», а на самом деле дрожат перед каждым уличным крикуном. По этой же причине нам необходимо провести чистку и своих собственных рядов, так как наше движение постепенно становится очагом благонамеренных, но тем не менее опасных болванов, которые умеют только смотреть в зеркало прошлого и желают отодвинуть наш народ на тысячу лет назад. В своем ослеплении они не замечают, что речь может идти не о возрождении отживших форм, а только о создании нового немецкого права, самым непосредственным образом приспособленного к экономическим условиям нашего времени! Как это ни печально, но и по сей день никто еще так и не понял особенности того периода, который переживает наше движение, и именно поэтому оно должно быть централизовано в Мюнхене, и именно Мюнхен должен стать не только образцом и своеобразной школой, но и той гранитной скалой, за которой движение может чувствовать себя в безопасности! Никто не должен сомневаться в том, что у движения есть достойное его руководство, и все должны
знать, где это самое руководство находится!

31 января 1922 года без особой помпы партийный съезд закончил свою работу. Никто и не подумал оспаривать главенствующее положение Гитлера и баварцев в партии, и несмотря на столь бледное завершение первого партийного форума, Гитлер укрепил свои позиции. И воистину трижды был прав тот, кто сказал: «За кем остается владение, за тем остается и право».

* * *


        В январе 1922 года Гитлер вместе с «негодяем» Эссером был приговорен к трем месяцам тюрьмы за устроенное им избиение инженера Баллерштедта. Но гораздо больше его испугало то, что новый министр внутренних дел доктор Швейер потребовал его высылки из Баварии. Его поддержало правительство, и если бы не солдатские союзы, вступившиеся за своего «старого боевого товарища», на карьере Гитлера был бы поставлен жирный крест, а мировая история могла пойти иным путем.
        Гитлер решил на некоторое время уйти в тень. Но без дела он не сидел, и в конце весны его видели в берлинском Национальном клубе, где он продолжал обхаживать фон Борзинга.
        В апреле он отличился тем, что устроил скандал в одном из берлинских кафе в связи с подписанием Раппальского договора, обвинив «дохлое» правительство во всех смертных грехах. И ему даже в голову не пришло, что один из самых умных политиков того времени министр иностранных дел В. Ратенау, которому при всем желании нечего было противопоставить ультиматуму союзников, по сути дела спас страну.
        Страны-победительницы были настроены против Германии весьма воинственно, и особенно своей жесткой позицией отличался премьер-министр Франции Р. Пуанкаре, который обвинил Германию в сознательном обесценивании своей валюты и требовал установить над ней финансовый контроль. Вот тогда-то Ратенау и решился на отчаянный поступок, подписав 16 апреля 1922 года в Рапалло мирный договор с Советской Россией, который вывел ее и Германию из той международной изоляции, в какой они находились после войны.
        Это был умный и тонкий ход, но именно он стоил Ратенау жизни. Когда 24 июня 1922 года он отправился на работу в машине с открытым верхом, его нагнала машина с тремя боевиками из «Консула». Один из террористов бросил гранату, а другой несколько раз выстрелил в министра. Через несколько часов Ратенау скончался.
        Убийство министра иностранных дел потрясло страну, рейхсканцлер Вирт произнес в рейхстаге знаменитую речь, которую закончил словами: «Враг стоит справа!» 18 июля
1922 года рейхстаг принял Закон «О защите республики», который вводил смертную казнь за политические убийства.
        Когда, всего через несколько дней, Гитлер появился в Баварии, она бурлила. Закон
«О защите республики» баварцы встретили в штыки, они и слышать не хотели ни о каком расширении власти центрального правительства. Особенно волновались правые, в считанные дни сумевшие довести «народную душу до белого каления» против той решительности, с какой центральные власти поставили существующую в Германии форму правления и ненавистную многим демократию под защиту закона.
        Лерхенфельд оказался в трудном положении: Бавария не Пруссия, и не считаться с правыми, за которыми стояли военные, он не мог. Тогда он пошел на компромисс, согласившись на новый закон, но выторговав себе право учредить южногерманский сенат при верховном государственном трибунале, и получил от президента Эберта заверения в том, что на этом политика централизации остановится.
        Не всем это понравилось, и самые горячие баварские головы увидели в компромиссе очередное поражение. Началось опасное для правительства брожение, и Гитлер получил возможность выступить на многотысячном митинге на площади Короля как против собственного трусливого правительства, так и против произвола Пруссии.

        - Не пугайтесь пруссаков, - призывал он слушавших его людей, - и не пресмыкайтесь перед евреями, а проявите твердость перед нынешними хозяевами Берлина, и тогда за вас будут стоять миллионы немцев по всей Германии, называются ли они пруссаками или баденцами, вюртенбержцами и австрийцами!
        Но все это были пусть и пламенные, но только речи, к которым в Баварии уже начинали привыкать. Куда хуже для баварских правителей было то, что военные уже по-настоящему зашевелились. Как того и следовало ожидать, во главе военного заговора стояли давно знакомые лица: Эрнст Рем и начальник пехотных частей 7-й дивизии генерал фон Эпп. Они очень рассчитывали на то, что после выраженного в вежливой форме генеральского ультиматума о невозможности дальше терпеть сложившееся положение вещей в Германии Эберт не осмелится бросить военной силе вызов и уйдет.
        Но… ничего из этого не получилось. Нечто подобное замышлял отдельно от военных союз «Бавария и империя», возглавляемый советником Питтингером. Честолюбивый и хитрый, он тоже пришел к выводу, что пора действовать. 24 августа 1922 года он вызвал с курорта Пенера и приступил к подготовке переворота. А когда он все-таки оповестил находившихся в Графенвере рейхсверовских генералов о своем намерении, Рем пришел в бешенство и отказался поддерживать путч П.П., как он был назван по начальным буквам фамилий его духовных отцов. В одночасье лишившийся мощной поддержки Питтингер распустил своих помощников и вместе с Пенером… отправился на курорт.
        Известное разочарование испытал и Гитлер. Он очень надеялся получить с помощью рейхсверовских штыков политическую власть и считал, что пробил час для решающих действий, поэтому исступленно кричал на митингах:

        - Если мы не используем этого момента, он никогда более не повторится!
        Увы, «этот момент» так и не был использован. Что же касается повторения, то тут Гитлер ошибался. Пройдет всего какой-то год, и он сам попытается устроить государственный переворот.
        Министр внутренних дел Баварии Швейер был весьма озабочен активностью лидера нацистов и со всей серьезностью попросил его при личной встрече «не делать глупостей». Гитлер и здесь не удержался от дешевой игры и, вскочив со своего места, ударил себя кулаком в грудь.

        - Господин министр, - воскликнул он, - даю вам честное слово, что никогда в жизни не прибегну к путчу!
        Швейер поморщился. Он намеревался защищать государство полицейскими штыками, но никак не честными словами революционеров. Он был умным человеком, этот Швейер, и прекрасно понимал, что если Гитлер и сдержит свое честное слово, то в высшей степени агрессивное правое движение сметет его со своего пути, как путники убирают с дороги мешающие им камни. Но ему не оставалось ничего другого, как только сделать вид, что он поверил ему.
        Сам же Гитлер отправился… в тюрьму отбывать назначенное ему наказание, которое по каким-то не известным никому причинам сократили до одного месяца. Рассказывая о военном периоде Гитлера, мы уже говорили о его прямо-таки зверином чутье, с помощью которого ему удавалось оставаться в живых там, где другие гибли десятками. И как знать, не сработала ли это самое чутье и на этот раз. В связи с заговором в Баварии шла «охота на ведьм», и такая одиозная личность, как Гитлер, вполне свободно могла угодить под горячую руку того же полицай-министра.

* * *


        Однако вместо него под эту самую горячую руку попали фон Эпп и Рем. Последнего перевели в штаб генерала фон Меля при 7-й дивизии. Гитлер внимательно следил за происходившим на «воле», и, конечно, ему не нравился разрыв очень мощного во всех отношениях тандема Эпп - Рем, который мог негативно отразиться на партии. И все же с куда большим вниманием он наблюдал за тем, что происходило в Италии, где Бенито Муссолини совершал свой знаменитый поход на Рим.
        Выйдя из тюрьмы в октябре 1922 года, он последует примеру Муссолини и организует налет на политических противников. В сопровождении 800 боевиков под звуки оркестра Гитлер отправился на празднование Дня Германии в Кобург, который считался цитаделью социал-демократов. Раскидав враждебную толпу, нацисты дважды прошли по городу под триумфальные марши. С того дня Кобург превратился в надежный оплот нацизма, а каждый участник октябрьского похода получил специально отлитую в честь этого события памятную медаль.
        Аналогия напрашивалась сама собой, и «негодяй» Эссер, который при всех своих недостатках свято верил в Гитлера, заявил на партийном собрании в ноябре 1922 года: «Нам не надо подражать итальянскому Муссолини, у нас уже есть свой - это Адольф Гитлер».
        Гитлеру было приятно слышать столь лестное о себе мнение, особенно если учесть его мечту о приходе «железного человека» в «грязных сапогах». Но куда более важным для него было то, что Муссолини одержал победу без единого выстрела. Именно такая революция пришлась по душе немецкому обывателю, которому никогда не нравился вид крови на мостовых.
        Гитлер всячески развивал тему Муссолини и обещал поступить с немецким парламентом так же, как дуче поступил со своим. «Политическая свобода, - сказал он, - всегда является вопросом силы». Затем после небольшой паузы добавил: «Ну а сама сила является только результатом войн».
        Впрочем, он зря оправдывался - никто не обратил внимание на его слова: его сторонников гораздо больше радовало то, что грядущая революция в Германии пройдет столь же безболезненно, как в Италии. А сам подражатель и горячий поклонник дуче на какое-то время стал самым популярным «революционером».
        Так неожиданно для многих политических аналитиков уже в 1922 году обыватели созрели для Гитлера. И ничего странного в этом не было. К фюреру их подтолкнули бедственное экономическое положение в стране, страшная инфляция и новое унижение нации, которая та испытала после вторжения французов в Рурскую область. Все эти беды Гитлер продолжал объяснять слабостью власти и тем наглым беспределом, который устроили-де в стране ростовщики. Его слушали как единственного в Германии человека, который обещал без суда и следствия перевешать всех ростовщиков и спекулянтов.
        Надо отдать должное: Гитлер старался вовсю. Чуть ли не каждый день он обрушивался с критикой на биржи, которые содействовали спекуляции, чем завоевывал сердца мелких вкладчиков, все внимательнее прислушивавшихся к лидеру нацистской партии.
        Имевший достаточный опыт ораторства перед большими аудиториями, Гитлер стал с еще большей тщательностью готовиться к своим выступлениям. Он подолгу отрабатывал каждую гримасу, каждый свой жест и, основательно поработав над «стойкой», в конце концов остановился на позе а-ля Цезарь.
        Радовала его и газета, которая получала все больше подписчиков, Эккарт уже не раз говорил Гитлеру, что, если так пойдет и дальше, им придется сделать «Фелькишер беобахтер» ежедневной.

        - Я, - кокетничал Гитлер в кругу своих друзей, - не многого требую от жизни, я хотел бы только, чтобы движение развивалось и чтобы я мог прилично существовать как редактор «Фелькишер беобахтер»…
        Впрочем, за его кокетством стояло вполне определенное желание: хорошо жить. Да, он стал лидером приобретавшей все большую популярность партии и самым выдающимся ее оратором, но в то же время продолжал жить в небольшом скромном домике, ездил на собрания в видавшем виды автомобиле и делал все возможное, чтобы партия не тратила на него ни единой лишней марки. И что бы там ни говорил Эссер о «выдающемся революционере», Гитлер так и не победил (и никогда не победит) свое стремление к буржуазной сытости. Она только мысль о том, что он может оказаться среди пролетариев, бросала его в холодный пот.
        Нищету, вечную грязь и убогость жилищ - все это он знал не понаслышке, когда проживал в рабочих кварталах в Вене. «Даже не знаю, - вспоминал он, - что тогда потрясло меня больше: материальная ли нищета тех, кто в те годы составлял круг моих приятелей, грубость ли и дикость их нравов или же низкий уровень их умственного развития».
        Другое дело, что Гитлер испытывал при виде всего этого лишь потрясение, но никоим образом не сострадание. Напрочь оторванный от рабочего класса, он никогда не чувствовал к нему ни малейших симпатий, а после того как в той же Вене с ужасом убедился, что не только чешские, но немецкие рабочие ниспровергают все, чему он придавал такое большое значение, он, надо полагать, стал откровенно презирать их.
«Буквально все они затаптывали в грязь… нацию, - писал он, - поскольку считали ее порождением капиталистических классов; отечество, так как считали его орудием буржуазии для эксплуатации рабочего класса; власть закона - поскольку для них это было средство держать пролетариев в узде; религию, которую считали средством одурманивания народа для его последующего закабаления; мораль - как символ тупой и рабской покорности». И если для того же Сталина все эти постулаты являли суть священного марксистского писания, то Гитлер, услышав подобные речи от немецких рабочих, сразу же задался вопросом: «А достойны ли все эти убогие люди принадлежать к великой нации?»
        Помимо всего прочего Гитлер давно понял, что без той самой буржуазии, с которой призывали бороться еврей Маркс и большевистские жиды из России, ему никогда и ничего не выиграть. Он может заигрывать с кем угодно, говорить все что угодно, но ставить ему придется только на то самое среднее сословие, которое по большому счету и будет определять судьбу страны. Точно так же, как еще совсем недавно клялся отдать всю собственность рабочему, теперь он был готов защищать эту самую буржуазную собственность от этих же рабочих. И пусть не сразу, но награда не заставила себя ждать: буржуазия признала его и в конечном счете привела к победе.
        ГЛАВА СЕДЬМАЯ

        Раз уж мы заговорили о буржуазии, самое время затронуть и другую связанную с ней весьма интересную тему: Гитлер и деньги. Мы помним, как старые соратники Гитлера неоднократно пытались выяснить, на что жил их товарищ, отказавшийся получать жалованье за свою работу в партии. Поскольку в рейхсвере он больше не числился, на какие средства мог существовать «художник» Гитлер, который после войны не продал ни одной своей картины?
        Ответ прост до банальности: на подаяния, и весьма щедрые. Поначалу ему подавали жены богатых людей, а затем и сами богатые люди. Когда все это началось? Этого сегодня уже не скажет никто. Одни биографы Гитлера считают, что деньги к нему потекли уже в 1920 году после его поездки в Берлин, где Эккарт ввел его в богатые дома. Другие утверждают, что это произошло несколько позже. Но в том, что начало гитлеровскому благополучию положила жена владельца всемирно известной фирмы по производству музыкальных инструментов Карла Бехштейна Хелена, не сомневается никто.
        Но и на этот счет существуют две версии. Согласно первой - Эккарт познакомил Гитлера с семейством Бехштейн после их памятного совместного полета в Берлин в марте 1920 года. Сторонники другой версии утверждают, что это произошло гораздо позже, чуть ли не в 1923 году, и ссылались на то, что Гитлер тогда очень нуждался, и имей он такую благодетельницу, как Хелена Бехштейн, вряд ли бы занимал деньги у Геринга на праздничную экскурсию в горы на Пасху. Но как бы там ни было, 3 апреля
1923 года газета «Мюнхнер Потс» с иронией и возмущением писала, что «втрескавшиеся в Гитлера бабы» занимали или даже дарили ему деньги, а также «делали взносы не только наличными».
        Впрочем, все это не столь важно. Главное - Гитлер наконец-то вырвался из душной атмосферы пивных и кафе и появился в высшем свете. Оказавшись в роскошном салоне увешанной бриллиантами, словно новогодняя елка игрушками, Хелены, где было много известных и богатых людей, Гитлер растерялся. «Я, - рассказывал Адольф своему приятелю Путци Ганфштенглю, - в своем синем костюме чувствовал себя довольно неловко. Официанты все были в ливреях, а перед подачей блюд мы не пили ничего, кроме шампанского. В ванной все краны позолоченные, вы себе представляете, можно регулировать температуру воды, как тебе заблагорассудится!»
        Натянуто улыбаясь, он нашел в себе силы поцеловать руку у взиравшей на него с одобрительной улыбкой Хелены, делавшей вид, что она не замечает ни стеснения своего нового знакомого, ни его диковинного одеяния. Но как только закончились общие разговоры, и гости заговорили о политике, Гитлер преобразился и явил себя в полном блеске. Эккарт только одобрительно покачивал головой, видя, что он завладел не столько умами, сколько душами слушавших его людей. Каждое произнесенное им слово било точно в цель, заставляя всех этих лощеных господ забыть о провинциальном синем костюме, несвежем воротничке и не совсем чистой речи новоявленного Савонаролы. Нет, не зря он поставил на этого ефрейтора, не знавшего страха на фронте!
        В тот вечер Гитлер завладел не только общим вниманием, но и душой Хелены Бехштейн, смотревшей на него с таким восхищением, что ее муж то и дело морщился. Ничего странного в восхищении Хелены не было. Националистические идеи были близки ей самой, и очень скоро она станет одной из самых активных организаторов и членов группы общественных и финансовых покровителей Адольфа Гитлера. Она часто приезжала в Мюнхен, и Гитлер провел не один вечер в ее роскошном номере отеля «Байришерхоф». Она же ввела Гитлера в высшее общество Мюнхена, где он познакомился с состоятельными промышленниками, банкирами и высокопоставленными чиновниками Баварии и, что было для него куда важнее, с их женами.
        Трудно сказать, чем на самом деле Гитлер покорил сердце Хелены, но она была от него без ума и даже собиралась… усыновить «сироту». Но вмешался муж, который в довольно строгих выражениях попросил жену вести себя более осмотрительно. Неизвестно, питала ли Хелена к Гитлеру только материнские чувства, но денег давала ему предостаточно. И не только денег.

        - Наряду с регулярной финансовой поддержкой, которую мой муж оказывал НСДАП, - заявит она на судебном процессе после провала «пивного путча», - я помогала господину Гитлеру значительными пожертвованиями не только в виде денег. Например, я отдавала в его распоряжение произведения и предметы искусства, с которыми он мог поступать как ему хотелось. Это были дорогостоящие вещи…
        Еще одной «подругой-мамой» Гитлера стала жена известного издателя Гуго Брукмана, который наряду с книгами по искусству охотно издавал опусы зятя Рихарда Вагнера англичанина Хьюстона Стюарта Чемберлена, считавшегося откровенным фашистом. Как и Хелена Бехштейн, Эльза, как звали жену Брукмана, была восторженной почитательницей национал-социализма и его лидера.
        Впрочем, Гитлера мало волновали ее взгляды - его больше привлекала возможность как следует «подоить» эту восторженную дурочку, которая буквально смотрела ему в рот. И он умело «доил» Эльзу, чуть ли не каждый день получая от нее щедрые подачки.
        Эльза оказалась не только эмансипированной, но и чрезвычайно ревнивой особой. Стоило ей только на одном из вечеров заметить, как за Гитлером увивается ее подруга, тот больше никогда ее уже не видел. Конечно, ему было наплевать на эту женщину, и тем не менее он больше ни разу не подал Эльзе повода для ревности, дабы не перекрыть таким образом ту полноводную реку, по которой к нему плыли очень хорошие деньги.
        Ценил Гитлер и госпожу фон Зейдлиц, которая являлась совладелицей какой-то фабрики и отдавала для нужд партии и фюрера буквально последнее.
        Не оставил он без внимания и Винифред Вагнер, супругу сына знаменитого композитора, с которой его свела все та же Хелена Бехштейн и которая стала одним из первых членов нацисткой партии и страстной поклонницей Гитлера.
        С легкой руки Хелены Гитлер сделался завсегдатаем мюнхенских гостиных и салонов, и теперь ни один вечер не обходился без него. Не пригласить к себе народного трибуна считалось признаком дурного тона. Тонко чувствуя ситуацию, Гитлер всегда говорил то, что от него хотели услышать. Он тщательно готовился к каждому своему выходу в свет.

«Мы, - вспоминал известный историк Карл Александер фон Мюллер, - сидели в салоне, когда прозвенел дверной звонок. Дверь открылась, и мы увидели, как в коридоре Гитлер с почти подобострастной угодливостью поздоровался с хозяйкой дома, как он положил на столик собачью плетку, снял велюровую шляпу, затем отстегнул портупею с револьвером и повесил все это на крюк вешалки. Мы еще не знали, насколько каждая мелочь в его одежде и поведении была уже тогда рассчитана на внешний эффект».
        И все же, наверное, не зря существует пословица «Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит». Так было и с Гитлером. Появляясь в высшем свете, он постоянно наступал на горло собственной песне, прекрасно понимая, что в случае его бунта двери этого света для него могут закрыться навсегда. Но иногда он срывался, и тогда изумленные посетители гостиных и салонов видели перед собой настоящего Гитлера: бесноватого и плохо владеющего собой. Как всегда в подобных случаях, Гитлер одарил хозяйку вечера огромным букетом благоухающих роз и непринужденно поддерживал светскую болтовню. До поры до времени беседа текла довольно плавно, но стоило только хозяйке отозваться о евреях в самых дружественных тонах, как Гитлер взорвался.

«Тут, - вспоминал один из очевидцев этого неприятного инцидента, - Гитлер заговорил, а говорить он мог бесконечно. Отшвырнув стул, он вскочил и заорал таким пронзительным голосом, какого мы еще у него не слышали. От его крика в соседней комнате проснулся и заплакал ребенок. Вдруг Гитлер смолк, подошел к хозяйке, извинился перед ней, поцеловал на прощание руку и быстро вышел, не удостоив присутствующих даже взглядом».
        Гитлер собирал дань со своих любвеобильных дам. Больше всего его любили женщины уже даже не бальзаковского, а зрелого возраста, которые летели к нему словно мотыльки на огонь. Гитлера, конечно, привлекало то, что он с легкостью мог теперь получать очень приличные деньги. Не надо было целыми днями корпеть над рисунками, а потом бегать и продавать их, испытывая каждый раз унизительное чувство от того, что тебе дали намного меньше.

* * *


        Однако Гитлер успешно «доил» в те времена не только своих «мамок», и тому существует немало доказательств. Так, довольно известный в свое время английский депутат Морель был уверен, что через своих агентов Гитлер получал деньги из неких французских источников, о чем ему якобы стало известно от одного из французских министров. Это было вполне возможно: с помощью денег французские спецслужбы могли использовать нацистов в Рейнской области.
        Имелись у фюрера щедрые спонсоры и в Судетской области, и в Италии, где его уполномоченный Курт Людке выпрашивал итальянские лиры у симпатизировавших нацистам фашистов. Хотя на самом деле отношения между ними оставляли желать лучшего. Потомки римлян смотрели на обезьянничавших по ту сторону Альп тевтонов с презрительной усмешкой. А после того как нацисты взяли у них «древнеримское приветствие» в виде выброшенной вперед правой руки, Муссолини назвал Гитлера Цезарем в тирольской шляпе.
        Но больше всего денег Гитлер получал из Швейцарии, где от его имени работал некий Эмиль Гансер, с которым Гитлер познакомился в 1921 году в Берлине. Гансер служил директором концерна «Сименс унд Гальске» и в 1923 году отправился в Швейцарию, где встречался с видными лютеранскими последователями Цвингли. Судя по всему, он пугал швейцарских протестантов той самой угрозой, какую для них могла представлять
«расширенная католическая Дунайская монархия, отделившаяся от протестантской Пруссии». Этого, по словам Гансера, добивалась Франция, поддерживавшая сепаратистские настроения в Южной Германии. И, если правители кантонов не хотели иметь крупные неприятности, им, по уверениям Гансера, следовало всячески поддерживать «простого рабочего и надежного республиканца Адольфа Гитлера», который не допустит никакого отделения.
        Почва была подготовлена, и собирать пожертвования на дело своей партии и
«протестантской Пруссии» в Швейцарию отправился сам Гитлер. В Цюрихе он проживал в роскошном отеле «Baurau Lac», где его обслуживал приставленный к нему лакей. А вечерами после обильных ужинов Гитлер пересчитывал толстые пачки денег, которые ему приносили в номер в чемоданах.
        Имевший рекомендательные письма в лучшие дома, Гитлер целыми днями мотался по банкирам, фабрикантам и прочим деловым и влиятельным в мире бизнеса людям. Из этих поездок он возвращался с туго набитым мешком, в котором были и марки, и кроны, и лиры, и, конечно же, столь любимые им доллары. Никаких расписок Гитлер не давал и в конце своего путешествия утомился до того, что даже перестал пересчитывать деньги. Все деньги он отдавал Аманну, зная, что тот не только не обманет его, но и выдаст ему в нужный момент необходимую сумму на поддержание жизни. Как утверждает В. Шварцвеллер, автор известной книги «Деньги Гитлера», Гитлер совершил несколько таких поездок и из каждой привозил огромные по тем временам суммы, которые охотно давали ему самые знатные люди. Чего стоил один герцог фон Аренберг, который на своем архаичном «Бенце» возил Гитлера к его благодетелям! Ну а после того как членами нацистской партии стали герцог и герцогиня Кобургские, акции Гитлера поднялись еще выше.
        Задевало ли его то, что по сути дела он стал политическим альфонсом? Думается, вряд ли. Угрызения совести он мог успокоить тем, что в конечном счете все делал на благо партии. К концу 1923 года Национал-социалистическая партия Германии насчитывала более 15 тысяч членов, и даже если все они платили членские взносы (что маловероятно), то партия все равно не могла существовать на эти крохи.

* * *


        Что касается гитлеровских благодетельниц, то тут все более или менее ясно: страсть, любовь и прочая лирика. Но что обо всем этом думали их мужья, которые занимали далеко не последние места в социальной иерархии Мюнхена? Тем более что их деньги шли к тому самому человеку, который, пусть и формально, числился социалистом и по определению был обязан бороться с той самой частной собственностью, от владельцев которой и получал все свои щедрые подачки. Об этом было записано в его же собственной программе.
        Говорят: что написано пером, не вырубить топором. Вырубить, может, и нельзя, а вот забыть можно. Гитлер напрочь позабыл о легкомысленных пунктах своей программы. В своих речах на званых приемах и в роскошных гостиных он даже не заикался ни о какой борьбе против частной собственности. Наоборот! Он воспевал ее и обещал сделать все для ее сохранения после прихода к власти. Один из крупнейших мюнхенских промышленников, тайный советник коммерции Герман Ауст на следствии по делу о пивном путче Гитлера свидетельствовал:

        - Однажды в бюро тайного советника доктора Куло (синдика союза баварских промышленников) состоялось совещание с Гитлером, на котором кроме Куло присутствовали также доктор Наль, председатель союза баварских промышленников и я… На совещании должны были обсуждаться негласные цели Гитлера в области хозяйства. За этим совещанием последовало также небольшое совещание в Клубе господ, а затем - более многочисленное собрание в купеческом казино. Господин Гитлер выступил там с речью о своих целях. Речь его встретила большое сочувствие, оно проявилось также в том, что некоторые из присутствующих, незнакомые еще с Гитлером, но предполагавшие с моей стороны такое знакомство, вручили мне пожертвования в пользу его движения и просили передать Гитлеру. Насколько я помню, среди прошедших через мои руки пожертвований были также швейцарские франки…
        Комментарии, как говорится, излишни, и вряд ли Гитлер на всех этих совещаниях проповедовал социалистические идеи. Более того, он уже тогда начинал расходиться с теми, кто искренне верил в социализм и отошел от партийной установки принимать пожертвования без каких бы то ни было условий. И то, о чем он говорил на тайных вечерях с промышленниками и банкирами, для многих членов партии навсегда оставалось тайной. Хотя догадываться они, конечно, могли. Как бы там ни было, ставленники Гитлера (особенно в штурмовых отрядах) получали часть жалованья в валюте.
        Все пожертвованные на движение деньги направлялись лично Гитлеру, и о том, как они расходовались, знали только он сам и его казначей Аманн. Со временем фюрер обнаглел до того, что получение бумажных денег воспринимал как дурную шутку. Брать он их, конечно, брал, но лишь для оплаты долгов. Истинную ценность для него представляли только валюта, золото и драгоценности. Далеко не случайно он близко сошелся с неким Рихардом Франком из берлинской фирмы «Корн-Франк», которая выгодно превращала приобретенные Гитлером драгоценности и золото в доллары.
        Из-за этих денег время от времени у Гитлера возникали ссоры со старыми лидерами партии. Но напрасно второй председатель партии Якоб пытался добиться хоть какой-то правды - он так ничего и не узнал.
        Нельзя не сказать и о том, что чуть ли не с первого дня своего существования нацистская партия предъявляла всем своим челном весьма жесткие финансовые требования. Руководители местных отделений должны были работать по много часов бесплатно (гауляйтерам начали платить из партийных средств только с 1929 года), их рабочие поездки не оплачивались и с них требовали не только проводить митинги, но и собирать деньги для партийной казны. Членов партии и сочувствующих то и дело донимали всевозможными беспроцентными займами и взимали с них плату на митинги и сборища, на которых после выступления Гитлера собирали деньги в фонд партии. В донесениях полицейских агентов сообщалось, что суммы, взимаемые с людей даже скромного достатка, «граничили с невероятным».
        Никакая партия не осмеливалась на подобное, но Гитлер и здесь пошел своим путем - такой сбор, а по сути изъятие средств, объяснял тем, что его партия является истинно народным движением. Сам он по этой причине претендовал на роль «Trommler zur Deutschheit» - «барабанщика германского духа».
        Конечно, Гитлер мог весьма безбедно существовать на подачки своих «мамок», как он сам называл благодетельниц, но содержать на них движение он не мог. Инфляция и ширившееся движение требовали больших затрат, и после того как рейхсвер стал выплачивать деньги штурмовикам «крайне нерегулярно», положение Гитлера осложнилось. Ни одно политическое течение, каким бы привлекательным оно ни было, не может существовать и уж тем более победить без денег. Гитлер понял это уже на заре своей довольно туманной политической юности, когда получил первую подачку…
        Что же касается немецкой буржуазии, то поначалу она не была контрреволюционной. Переход на «почву фактов» и признание Веймарской республики отнюдь не было актом трусости. Скорее оно явилось молчаливым согласием и готовностью признать великие события. Вся беда заключалась в том, что никаких великих событий со стороны революционеров так и не последовало, после чего буржуазия начала действовать так, как это и было заложено в ее природе, то есть контрреволюционно. Как только революционеры обманули ожидания нации, буржуазия быстро осознала совершенную ею ошибку и полностью подтвердила ту самую характеристику, которую дал немцам Богумил Гольтц. «Наш народ, - писал он, - имеет уравновешенный темперамент, в мыслях склонен к крайностям, легко приходит в возбуждение благодаря фантастическим представлениям и воспоминаниям о прошлом, а в результате его мучат раскаяние и угрызение совести». Некоторые историки и по сей день уверены в том, что национал-социализм есть не что иное, как нечистая совесть германской буржуазии. И особенно, по их мнению, этой нечистой совестью отличалась мюнхенская буржуазия.
        Как известно, вождем революции в Баварии был еврей из Северной Германии Курт Эйснер, идеалист и мечтатель, влюбленный в душу баварцев. Многие баварцы отвечали ему взаимностью, недаром за его фобом шли сотни тысяч искренне горевавших о нем людей. Но как только политический климат изменился, вся масса политических настроений баварцев, испокон веков отличавшихся спокойным темпераментом, почти полностью направилась в другую сторону. Такой характер народа и предопределил его судьбу: он дольше всех вел германскую революцию - вплоть до советской республики, а затем дольше всех контрреволюцию - до путча Гитлера и его окончательной победы.
        ГЛАВА ВОСЬМАЯ

        До этой победы оставалось еще десять лет борьбы, и все это время Гитлер трудился в поте лица. Помогали ему и его сподвижники, среди которых появились два новых лица: Эрнст Ганфштенгль и русский немец Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер.
        Ганфштенгль, по прозвищу Путци, принадлежал к зажиточной семье, которая владела магазинами, торговавшими литературой и предметами искусства. Путци учился в Гарварде и намеревался закончить свое искусствоведческое образование в Мюнхенском университете. Он увлекся идеями Гитлера и вступил в его партию. Гитлеру его новый приятель тоже нравился. Помимо политики оба любили искусство, и Гитлер любил слушать, как Путци исполнял его любимого Вагнера. Не забывал он и о презренной материи и в один прекрасный вечер пожаловался Путци, что не может приобрести нового оборудования для своей газеты.

        - Подумать только, - сокрушался он, - какая-то тысяча долларов - и «Фелькишер беобахтер» будет выходить каждый день!
        Трудно сказать, говорил он это искренне или с прицелом на богатого приятеля. Вернее всего, с прицелом - тот и сам прекрасно знал о далеко не самом блестящем финансовом положении партии. Тем не менее только что получивший за очередную сделку полторы тысячи долларов Путци все понял как надо. «На следующий же день, - вспоминал он, - я пришел к Аманну и вручил ему эту сумму в долларовых банкнотах. И Аманн, и Гитлер были вне себя от радости. Гитлер даже воскликнул: «Какая великодушная щедрость, Ганфштенгль! Мы этого никогда не забудем!»
        Однако Путци был далеко не так прост, как могло показаться на первый взгляд, и потребовал в обмен на деньги закладную на имущество партийной газеты, весьма прозрачно намекнув при этом, что не прочь занять должность главного редактора вместо часто болевшего Эккарта. И когда Гитлер назначил на это место Розенберга, Путци обиделся, но отношений с Гитлером не порвал и стал его секретарем по связям с общественностью и иностранными журналистами. Подавив досаду, он сумел подняться над личным и продолжал относиться к Гитлеру с тем же пиететом, какой испытывал к нему с первого дня их знакомства.
        А вот Гитлер, судя по всему, не слишком уважал щедрого приятеля и… приударил за его женой. Путци был поражен, застав в один прекрасный вечер в салоне собственного особняка своего шефа на коленях перед изумленной такой странной выходкой Элен. Последовал неприятный разговор, и Гитлер дал обещание держать себя в рамках приличия. В отличие от многих других женщин Элен отнеслась к ухаживанию Гитлера скорее с иронией, но именно она спасла ему жизнь, когда после провала путча Гитлер намеревался застрелиться. Когда он поднесет руку с пистолетом к виску, прекрасно владевшая приемами дзюдо Элен успеет вырвать у него пистолет (о чем после начала Второй мировой войны будет очень жалеть). Если, конечно, Гитлер на самом деле хотел застрелиться…
        Торжественно пообещав оставить супругу приятеля в покое, Гитлер вступит в связь с его сестрой Эрной, дамой весьма привлекательной внешности, внимания которой добивались многие мужчины из высшего мюнхенского общества. Но это будет уже после его выхода из тюрьмы.
        Довольно близко Гитлер сошелся и с Максом фон Шойбнер-Рихтером, которого фон Лоссов называл «темным авантюристом». В свое время Макс служил в казачьем полку и принимал участие в подавлении революции 1905 года в России. Волею судеб он оказался в Мюнхене, изучил инженерное дело, потом вступил в феодальный баварский полк и получил германское подданство. После провала «капповского путча» Эрвин появился в русской колонии Мюнхена, где его и нашел Альфред Розенберг.
        По его собственным словам, Шойбнер-Рихтер настолько поддался «гипнотической силе» Гитлера, что посчитал его «пророком новой Германии» и вместе с супругой вступил в нацистскую партию. Он оказался весьма ценным приобретением, поскольку был на дружеской ноге со многими влиятельными людьми в Германии, включая таких промышленных магнатов, как Рейш и фон Тиссен. Именно ему удалось (так, во всяком случае, гласила запись одного из направленных в Баварскую государственную канцелярию донесений) собрать для партии «невероятно крупную сумму денег». И, когда в роковой для нацистов день 9 ноября Шойбнер-Рихтер будет убит шальной пулей, Гитлер искренне скажет: «Он был для меня единственным незаменимым человеком».
        Оно и понятно. Бывший кавалерист был в хороших отношениях со многими русскими эмигрантами и получал пожертвования от российских промышленников, среди которых выделялись владельцы нефтяных промыслов на Кавказе. В списке лиц, которые давали ему деньги, значились такие тузы, как Нобель, Гукасов, барон Кеппен и герцог Лейхтенбергский.
        Шойбнер-Рихтер познакомил Гитлера с одним из самых влиятельных русских эмигрантов
        - генералом Василием Бискупским. Ярый антисемит и антикоммунист, генерал увидел в Гитлере воплощение народного вождя, способного увести массы от коммунизма. Он с превеликой радостью поддерживал все начинания Гитлера и познакомил его с состоятельными спонсорами, в частности, с владельцем нефтяного концерна «Шелл» Генри Детердингом. Впрочем, Бискупский не только восхищался Гитлером, но и преследовал собственные цели, намереваясь покончить с его помощью с большевиками в России.
        Генерал представил Гитлера претенденту на российский трон великому князю Кириллу Владимировичу, сыну великой герцогини Мекленбургской. Его жена, великая герцогиня Виктория, была не только движущей силой борьбы мужа за трон, но и ярой национал-социалисткой. Она часто ездила за границу собирать пожертвования на
«святое дело» реставрации российской монархии. Не забывала она и о нуждах нацистов и, как поговаривали, одно время опекала Гитлера больше, чем мужа, даря ему дорогие ювелирные изделия. И как знать, не обсуждали ли уже тогда русские эмигранты с фюрером планы свержения большевизма и восстановления монархии. Ведь это сегодня кажется фантастикой, а тогда люди хватались за любую соломинку. Разве мечты самого Гитлера не казались тогда, в 1923 году, бредом сумасшедшего? А ведь этот бред оказался самой что ни на есть реальностью…

* * *


        Как и многие другие черносотенцы, Шойбнер-Рихтер был отъявленным антисемитом и мечтал о свержении жидовского режима в России и крушении мирового еврейского заговора, о котором шла речь в сфабрикованных царской охранкой знаменитых
«Протоколах сионистских мудрецов», в те годы получивших широкое распространение в Германии. В них авторы доказывали существование «мирового заговора евреев», направленного на ниспровержение христианской цивилизации и создание мирового еврейского государства, во что уже давно верил сам фюрер.

        - В удивительном сотрудничестве, - говорил он на одном из собраний, - демократия и марксизм сумели разжечь между немцами и русскими совершенно безрассудную, непонятную вражду, хотя первоначально оба эти народа относились друг к другу благожелательно. Кто был заинтересован в таком подстрекательстве и науськивании? Евреи! Кто возглавляет всю английскую прессу мировых лавочников? - патетически вопрошал Гитлер и сам же отвечал: - Еврей Нортклиф… Надо было разрушить Германию, последнее социальное государство в мире, и евреи натравили на Германию двадцать шесть государств. Это было делом прессы, находящейся в исключительном владении одного и того же вездесущего народа, одной и той же расы, которая фактически является смертельным врагом всех национальных государств. В мировой войне победил Иуда!
        Не раз Гитлер вещал со страниц своей газеты о том, что еврейские финансисты во Франции - самые верные союзники большевиков, а сами евреи только и мечтают о собственной революции через нарушение чистоты других рас. «Каждый еврей, - писал он, - какие дьяволы! - в своей сфере действует прежде всего для этой последней великой цели, действует именно политически».
        По сей день среди некоторых немецких историков бытует мнение, что якобы изначально
«благодушный» немецкий антисемитизм попал под окрашенное кровью влияние мрачного российского юдофобства, которое и сделало его столь нетерпимым. Из этого можно сделать вывод, что и сам Гитлер, и его ненавидевшее евреев лютой ненавистью окружение до поры до времени относились к ним с некоторым благодушием, которое им якобы испортили русские черносотенцы.
        Но так ли это было на самом деле? Да, евреи издавна жили в западноевропейских странах и редко вступали в конфликты с местным населением. Однако в XII веке ситуация изменилась, и, начиная с эпохи крестовых походов, они пережили ряд самых настоящих катастроф. Только в одной испанской Севилье в 1391 году было убито около
30 тысяч евреев, а по всей стране тысячи людей были брошены в тюрьмы, подвергнуты пыткам и преданы костру.
        Изгнанные из Англии, Франции, Германии, Италии и с Балканского полуострова евреи в период 1350-1450 годов бежали преимущественно в славянские владения, где не только нашли убежище, но со временем достигли известного благосостояния.
        Только после буржуазных революций XVII-XVIII веков евреи стали возвращаться в Западную Европу, и, прежде всего, в наиболее близкие к Польше Германию и Австрию. Появление евреев в Германии, где старые средневековые предрассудки вспыхнули снова, привело к ряду погромов, спровоцированных торговой конкуренцией. Во многих немецких городах ненависть горожан к евреям обернулась насилием - правительство даже вынуждено было защищать евреев силой.
        Одновременно нарастал антисемитизм в Австрии, проявившийся как в экономическом бойкоте и погромах, так и в лишении евреев прав. И говорить о том, что еврейские погромы были характерны только для России с ее «черной сотней», по крайней мере, некорректно. Особенно если вспомнить, что все наиболее острые конфликты между основным населением и евреями вспыхивали, как правило, на экономической почве, а еврейские погромы в ней начались за четверть века до создания первой
«черносотенной» организации. Другое дело, что еврейские погромы в России в
1905-1906 годах по размаху и жестокости превзошли все предшествующие им. Но отнюдь не из-за того, что иудаизм воспринимался как явление в высшей степени враждебное христианству - в основе неприязни к евреям лежали причины, порожденные торговой конкуренцией.

«Мелкая буржуазия, - писал в 1912 году виднейший еврейский политический и научный деятель Д.С. Пасманик, - играла главную роль в эти ужасные дни… Здесь, очевидно, действовал антисемитизм на экономической почве… Она (мелкая буржуазия. - А.У.) имела в виду одно: уничтожить ненавистного конкурента… В некоторых местах стимулом служило обвинение евреев в революционности, а в большинстве случаев - простое желание воспользоваться чужим добром… Крестьянство участвовало в погромах исключительно в целях обогащения за счет еврейского добра…»
        В годы гонения на евреев в Западной Европе погибло 380 тысяч человек (40% тогдашнего мирового еврейства), тогда как за время погромов в России было убито всего 1000 человек, причем, по некоторым данным, в схватках с еврейской
«самообороной» погибло больше самих погромщиков. Так что вряд ли можно считать духовными отцами немецкого антисемитизма русских черносотенцев.
        Что же касается самой Германии, то антисемитизм появился в ней еще в конце XIX века. Особенно отличалась в этом отношении Христианско-социальная партия, созданная придворным проповедником А. Штеккером. Вскоре возникли новые политические организации в Берлине, Померании, Бранденбурге, Саксонии и Гессене. Они умело использовали страх сельского и мелкобуржуазного городского населения перед наступлением на их интересы крупной промышленности и латифундий юнкерства. Антисемитизм давал этим слоям возможность политически высказать свой протест. Антисемитские лозунги находили широкий отклик у школьных учителей, среди студенчества, в ремесленных и торговых гильдиях и в Союзе сельских хозяев. Недалеко ушло от них и само правительство, которое на словах провозглашало принцип гражданского равенства, а на деле отлучало евреев от административно-государственных должностей, прежде всего в дипломатической и военной сферах. Существовал в Германии и бытовой антисемитизм, который сильнее всего проявлялся во время кризисов. Так что в Германии к тому времени и без Гитлера с его окружением было предостаточно тех, кто
ненавидел евреев. Стоило только тому же Эссеру заявить на тысячном митинге о том, что еврейский торговец обувью X. незаконно получил в Мюнхене квартиру в семь комнат, и описать оборванным пролетариям роскошный образ его жизни, как он доводил слушателей до белого каления. А таких оборванных в те самые трудные для Германии годы хватало. Так что почва для антисемитской пропаганды была более чем благодатная, и дело было не в черносотенцах, которых в Мюнхене тогда действительно хватало.
        Конечно, Гитлер люто ненавидел евреев, но не надо забывать и о том, что это было для него весьма действенным политическим инструментом при завоевании и без его помощи отравленных антисемитизмом масс. Так что при всей своей прямо-таки звериной ненависти к евреям столь симпатичный ему Шойбнер-Рихтер вряд ли смог оказать на него в этом отношении сколько-нибудь заметное влияние.

* * *


        Зимой 1923 года совершенно неожиданно для Гитлера обострились его отношения с властями, особенно с начальником рейхсвера в Баварии генералом фон Лоссовом. Он ценил националистов, но, как для всякого генерала, их ценность для него заключалась в степени их подчинения. Как только Гитлер проявил вольнодумие, он сразу же показал, кто хозяин в доме. Дело в том, что Гитлер намеревался ознаменовать начало Второго партийного съезда в конце января 1923 года военным парадом из пяти тысяч штурмовиков, приглашенных со всей Баварии.
        Проблема заключалась в том, что этот парад Гитлер решил провести в те самые дни, когда в стране крайне обострилась политическая обстановка. После смерти министра иностранных дел рейхсканцлер отчаянно пытался навести в стране хоть какой-то порядок, для чего и предложил создать коалицию из представителей всех крупных партий. Однако социал-демократы и националисты отказались сотрудничать и в обстановке вражды и взаимных обвинений 14 ноября 1922 года Вирт подал в отставку. Начинавшая выходить из-под контроля ситуация требовала как нового руководства страной, так и новых идей. Но это проще сказать, чем сделать. Уже тогда в Германии были созданы те самые условия, благодаря которым Гитлер и придет к власти. Устраивающего всех кандидата в рейхсканцлеры не было, и президент Ф. Эберт поручил сформировать правительство беспартийному директору судоходной компании В. Куно.
        Новый канцлер рассчитывал на поддержку промышленников и банкиров, однако те и не подумали поступаться своими интересами и потребовали ликвидировать все социальные блага, которых добились рабочие в результате Ноябрьской революции 1918 года.
        Куно не обладал способностями своих предшественников, и, когда стало ясно, что под предлогом задержки Германией поставок леса и угля в счет репараций Франция готовится оккупировать Рур, он решил обратиться к союзникам с требованием пятилетнего моратория на репарационные платежи. Канцлер заявил, что Германия готова заплатить 20 миллиардов марок, если получит международный заем, а Франция выведет войска с территорий, занятых ею еще в марте 1921 года. Но все было напрасно. 26 декабря 1922 года репарационная комиссия под нажимом Пуанкаре признала, что Германия не выполняет своих обязательств, а еще через два дня девять французских и бельгийских дивизий вступили в Рурскую область.
        Оккупация столь важного в промышленном отношении района стала для Германии катастрофой. Кабинет министров, в заседании которого приняли участие президент Ф. Эберт и командующий рейхсвером X. Сект, объявили об организации пассивного сопротивления. 13 января 1923 года в своей речи в рейхстаге Куно заявил, что Германия прекращает репарационные платежи Франции и Бельгии, и призвал население Рура бойкотировать распоряжения оккупационных властей и отказаться от уплаты налогов. В результате были прекращены поставки угля и леса во Францию, а добыча угля в Рурском бассейне упала до минимума.
        Это решение поддержали практически все партии и профсоюзы, за исключением коммунистов и Гитлера. Коммунистическая партия, которая после объединения с левыми
«независимцами» стала массовой, выдвинула лозунг «Бейте Пуанкаре и Куно в Руре и на Шпре!» и таким образом расколола национальный фронт борьбы с оккупантами. Не отставал от красных и Гитлер, который снова и снова обрушивался на заседавших в Берлине предателей с гневными обвинениями во всех смертных грехах. Главную угрозу он по-прежнему видел во внутренних врагах и требовал как можно быстрее покончить с ними. И теперь, когда Гитлер намечал провести 12 массовых митингов, а 5000 отъявленных головорезов должны были на виду у всего Мюнхена, а по сути дела и всей Германии, пройти в военном строю по Марсовому полю, Мюнхен заволновался.
        Столица Баварии и раньше видела грандиозные манифестации, но все они проходили под присмотром властей и отличались мирным настроем. Но теперь, когда военное шествие намеревался устроить столь воинственно настроенный по отношению к властям человек, многие обыватели побаивались переворота. Мало кто сомневался в том, что демонстрация военной силы нацистов была направлена не против мирового еврейства и
«проеврейских антант», а против внутреннего врага. А как их штурмовики умеют разбираться с этим самым врагом, многие жители Мюнхена уже видели на улицах своего города.
        Министр внутренних дел Швейер тоже не верил, что пять тысяч боевиков соберутся на Марсовом поле лишь для того, чтобы мирно пройти по нему. Потому и запретил освещение нацистских знамен под открытым небом и половину запланированных Гитлером митингов.
        Недовольный Гитлер поспешил к полицай-президенту Нортцу и в который раз продемонстрировал свои незаурядные актерские способности. Подстраиваясь под корректного Нортца, Гитлер попытался убедить его, что запрет на проведение партийного съезда может отрицательно сказаться на всем националистическом движении и нанесет «незаживающую рану» Германии. В конце концов Гитлер заигрался до того, что преклонил колено перед изумленно взиравшим на него полицай-президентом (ну прямо маркиз Поза, который, встав перед Филиппом II на колени, произнес: «Ваше величество, дайте свободу собраний!»). В отличие от испанского короля Нортц не расчувствовался и довольно холодно заметил, что все граждане обязаны повиноваться распоряжению властей и патриоты не составляют исключения. Поднявшись с колен, Гитлер смерил полицай-министра презрительным взглядом и с нескрываемой угрозой в голосе произнес:

        - Чего бы мне это ни стоило, но я сам пойду во главе моих отрядов, и пусть полиция стреляет в нас, если сможет!
        Швейер принял угрозу к сведению и запретил все 12 нацистских сборищ. Гитлер оказался в сложном положении. Ему совсем не хотелось идти впереди выступающих отрядов под пули, но, отказавшись от парада, он мог подорвать свой авторитет среди сторонников. Бросивших поле боя в решительную минуту не любят. Кому нужны слабаки, которые способны только вещать и проповедовать? Любая вера, включая и национал-социалистическую, без дел мертва. И пока Гитлер мучительно раздумывал, что же ему делать, на помощь пришел всемогущий в Баварии рейхсвер в лице хорошо известных лидеру нацистов, фон Эппа и Эрнста Рема. Фон Эпп убедил фон Лоссова «не третировать» национальную идею, его поддержали младшие офицеры, а Рем открыто обвинил баварское правительство в измене нации.

        - И мне совершенно непонятно, - возмущался он, - как вы можете совмещать подобные взгляды с вашей присягой?
        Озадаченный фон Лоссов пожал плечами и… распустил так ничего и не решившее собрание. Видя колебания генерала, Гитлер потребовал от Рема и фон Эппа «дожать» его. И те «дожали». Не пожелавший портить отношения с господами офицерами из-за не умеющего владеть собой мещанчика, фон Лоссов в конце концов махнул рукой.

        - Ладно, проводите свой парад, но пообещайте господину Швейеру не устраивать путча!

        - Никакого честного слова министру Швейеру я давать не буду, - не выдержал Гитлер,
        - поскольку уже давал его два месяца назад! А вас, ваше высокопревосходительство, я заверяю, что 26 января путча не будет!
        Глядя на юродствовавшего вождя нацистов, фон Лоссов брезгливо повел плечами. И этот психопат претендует на место лидера партии и главаря штурмовиков! Что ж, тем хуже и для партии, и для штурмовиков…
        Теперь уже Нортц просил Гитлера освятить знамена не под открытом небом, где оно собрало бы тысячи зрителей и сочувствующих, а в столь памятном для Гитлера цирке Кроне и вдвое сократить количество митингов.

        - Да, конечно, - охотно согласился Гитлер, - мы обязательно посмотрим, что можно предпринять…
        Надо ли говорить, с каким лицом полицай-президент выслушал доклады подчиненных о том, что освящение нацистских знамен состоялось на улице и прошли все 12 запланированных Гитлером митингов. Так лидер нацистской партии одержал очередную победу, и она дорого стоила. Ибо ничто так не придает веса политикам, как победа над властями.
        Теперь к Гитлеру потянулись многие из тех, кто еще вчера сомневался в нацистском лидере. Да и как не пойти за человеком, который не только не побоялся полицейских карабинов, но и заставил баварских правителей плясать под свою дудку? Приток желавших вступить в национал-социалистическую партию был так велик, что центральное бюро партии не успевало регистрировать всех желающих. А когда в апреле Гитлер провел целых восемь собраний все в том же цирке Кроне, зал не смог вместить всех желающих услышать нового мессию. Укрепил свое положение Гитлер и внутри партии, оставив не удел своего старого противника Кернера и сделав вторым председателем партии Якоба. Не обошлось и без инцидентов, и во время одного из них
«почетный председатель» партии Антон Дрекслер упал в обморок.
        Так ширилась и крепла слава Гитлера. Конечно, посвященные в закулисную борьбу прекрасно знали, кому на самом деле он обязан своим возвышением, однако десятки тысяч баварцев верили только тому, что видели: на политической сцене Германии появился человек, которому были по плечу практически любые деяния, и они очень надеялись на этого человека. Ну а сам Гитлер рассчитывал на то, что дальнейшее ухудшение политического положения в Германии вызовет новые потрясения, на которых он надеялся сыграть.

* * *


        Ему было на что надеяться. В результате пассивного сопротивления в Руре Франция несла огромные убытки. Оккупационные войска ответили на рост саботажа и забастовочного движения усилением репрессий и расстрелом рабочих на крупповском заводе в Эссене. Вот тогда-то правые радикалы во весь голос заговорили о переходе к активному сопротивлению.
        Весной 1923 года команда диверсантов устроила ряд взрывов на рурских железных дорогах. Входивший в ее состав бывший лейтенант балтийского фрейкора А. Шлагетер был приговорен французским военным судом к расстрелу. Это возмутило всю Германию, и самые резкие протесты выражали коммунисты. Член ЦК ВКП (б) и Исполкома Коминтерна К. Радек, который являлся главным советским экспертом по Германии, назвал Шлагетера «мужественным солдатом контрреволюции, который заслуживает всяческого уважения».
        Страна продолжала бурлить, и правительству с большим трудом удавалось сдерживать всплески недовольства. Многим политическим наблюдателям было ясно, что Германия стоит на пороге нового кризиса, который может потрясти ее еще сильнее, нежели ноябрьская революция 1918 года.
        Пользуясь удобным случаем, усилил свое давление на баварские власти и Гитлер. 1 мая 1923 года левые решили устроить свои первомайские маевки, и Гитлер заявил, что красные проведут свои демонстрации только через его труп. Он направил баварскому правительству послание, больше напоминавшее ультиматум, в котором просил
«запретить маевку и дать ему возможность выступить». В своем «выступлении» он собирался использовать находившееся на складах рейхсвера оружие, которое его руководители обещали выдать боевым отрядам по первому требованию их начальников.
        Вместе с Ремом Гитлер отправился к фон Лоссову и в довольно жесткой форме предложил тому вооружить его штурмовиков. Генерал заявил, что оружия у него нет, а когда взбешенный его упорством Гитлер напомнил фон Лоссову о его обещании, тот холодно ответил:

        - Можете считать меня нарушителем слова, но оружия я не выдам! И не надо меня учить, я сам знаю, как обязан поступать в интересах государственной безопасности… Да и не вам, господин Гитлер, рассуждать о честных словах!
        Выкрикнув что-то невразумительное, потерявший самообладание Гитлер выбежал из кабинета генерала. На следующий день он узнал, что, запретив левым шествие через город, правительство оставило за ними право собираться за его пределами. А самому Гитлеру было обещано в случае «эксцессов» с его стороны применение вооруженной силы.
        Гитлер был взбешен. Страна и так дышала на ладан, а эти ослы из правительственных канцелярий своими руками выпускали красного джинна на улицы. Все! С него хватит! Больше терпеть он не намерен. Почему бы не пустить пробный шар именно сейчас, когда Германию раздирали внутренние противоречия? В тот же день Гитлер связался с Грегором Штрассером и приказал ему прибыть в Мюнхен.
        Весь день 30 апреля в маленьком городке Ландсхут шли таинственные приготовления. Почти в каждом доме хранилось оружие, за которым заботливо ухаживали те, кто с нетерпением ждал великого дня Революции. И вот теперь патриоты-ветераны с воодушевлением готовились к битве за новую Германию.
        В ночь на 1 мая 3000 вооруженных повстанцев отправились на грузовиках в Мюнхен. Колонну вел сам Грегор Штрассер, в адъютантах у которого состоял будущий рейхсфюрер Генрих Гиммлер. На полдороге колонну остановила полиция.

        - Ты с нами? - спросил Штрассер командовавшего ею лейтенанта Георга Хефлера, приходившегося ему зятем.

        - Пока не знаю, - пожал тот плечами. - Приказ мы получим только в Мюнхене…
        Ранним утром того же дня штурмовики силой забрали оружие с рейхсверовских складов в Мюнхене и отправились в Обервизенфельд, где их встретил сам Гитлер в стальной каске и с Железным крестом на лацкане пиджака. Среди боевиков царило приподнятое настроение: они находились в полной уверенности, что наконец-то настал долгожданный час тех самых революционных действий, о которых им столько говорил лидер их партии. Вскоре к ним присоединились отряды Г. Штрассера, и оживление еще больше усилилось. Все бойцы были в военной форме, и почти 20000 стальных шлемов весело блестели на солнце.
        Постепенно оживление начало спадать. Время шло, а все больше нервничавший Гитлер не решался на выступление. Он то и дело вытирал обильно катившийся по лицу пот и снимал тяжелый стальной шлем.
        В 11 часов появились подразделения рейхсвера во главе с Ремом, которому взбешенный самоуправством Гитлера фон Лоссов приказал любой ценой разоружить мятежников. Вместе с военными прибыли и полицейские во главе с наконец-то получившим приказ Георгом Хефлером. Они потребовали вернуть оружие на склады и разойтись. Разъяренный Гитлер набросился на Рема, словно спущенная с цепи собака.

        - Ты… ты… - с трудом выдавливая от душившего его гнева слова, брызгал он слюной, - предал нас!

        - Успокойся! - примирительно сказал тот. - Правительство и рейхсвер пока терпимо настроены в отношении красных… Да и Северная Германия еще не готова, так что надо подождать…
        В голосе Рема слышались покровительственные нотки. Державший в руках самого фон Эппа и привыкший обращаться с людьми как с марионетками Рем разговаривал с Гитлером, которого и по сей день считал орудием в своих руках, тем самым хозяйским тоном, каким он говорил с ним в те времена, когда тот был у него на побегушках.
        Гитлер обреченно взглянул на штурмовиков, оживленно беседовавших с солдатами рейхсвера, среди которых у них было много друзей. Нет, эти люди стрелять в своих старых товарищей сегодня не будут. Напрасно Штрассер и Крибель уговаривали его начать боевые действия. Гитлер так и не решился.

        - А ну вас! - в конце концов махнул рукой потерявший терпение Крибель, с самого начала предлагавший занять центр города и диктовать свои условия с позиции силы.
        Так и не сделав ни единого выстрела, мятежники простояли на плацу до ночи, и за это время коммунисты благополучно провели свои демонстрации.
        Гитлер был вне себя. После недавнего успеха он был унижен как никогда. Его совсем не радовало то, что штурмовиков не стали разоружать на плацу, а позволили им самим отвезти оружие на склады. Он выступил в цирке Кроне, где долго и нудно что-то говорил в свое оправдание, но его не слушали - кому интересно слушать потерпевшего поражение? Толпа, как он успел убедиться, любит сильных.
        Возможно, впервые в жизни в те сумрачные для него дни Гитлер так остро переживал свою ущербность. С одной стороны, он - лидер самой влиятельной партии в Баварии, а с другой - самая обыкновенная марионетка в руках рейхсвера и Эрнста Рема. В большую политику его не пускали, и он оставался инородным телом в той сложной политической игре, которая шла в то время в Баварии. Он маневрировал, бунтовал, тем не менее главные действующие лица на баварской политической сцене не пускали его дальше прихожей. Хотел он того или нет, при всех достигнутых успехах он все еще оставался человеком, таскающим из огня каштаны для других. У него была мощная армия штурмовиков, но какой от нее толк, если в самый последний момент ее могли остановить, как это было сделано в Обервизенфельде, господа из рейхсвера. Как ненавидел он этих «господ» в тот покрытый для него позором день, сознавая полнейшую беспомощность и зависимость от них, и как хотел освободиться от них! Оставалось только узнать, как это сделать…
        ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

        После столь драматических событий Гитлер впал в хандру. Он уехал в Оберзальцберг, где провел в одиночестве несколько недель. Лишившись прежней уверенности в себе и в своих заступниках, он очень боялся, что его могут выслать из Баварии, так как он все еще оставался австрийским подданным.
        Оставшись в одиночестве, Гитлер судорожно искал выход из создавшегося положения и не находил его. Взойти на самый верх он мог только с помощью рейхсвера, который набирал для него войска, обучал их и командовал ими. Но вся беда заключалась в том, что по большому счету не рейхсвер был для него попутчиком, а он для него. И ему никогда не уговорить военных следовать за ним. Если только… за него не будут сами обстоятельства.
        В ожидании этих обстоятельств Гитлер «оттягивался» по полной программе, найдя забвение в одном из самых знатных мюнхенских семейств, которое являлось ярым сторонником национал-социализма. Уже очень скоро злые языки заговорили о «рабочем вожде», который «проводит время с шампанским и красивыми женщинами». В конце концов дело дошло до того, что был создан специальный комитет во главе с Готфридом Федером по… спасению души Гитлера. Весьма убедительно доказав, что к такой творческой и тонкой натуре, как Гитлер, невозможно подходить с общими мерками, Федер тем не менее заметил, что о партии судят по ее лидеру. После этого товарищи по партии осудили поведение своего вождя и призвали его опомниться.
        Но куда там! Сказалось нервное напряжение последних лет, и Гитлер продолжал разгульную жизнь, «докатившись» до того, что отправился на отдых в Южную Италию, по сути дела бросив партию на произвол судьбы и перестав, по меткому выражению журналиста из «Нью-Йоркер штатсцейтунг», «занимать народное воображение». Но оно отвернулось от Гитлера отнюдь не из-за его богемной жизни. В те тяжелые времена ему было не до него. Инфляция скакала как бешеная лошадь, и у народа была только одна забота: купить утром то, что вечером могло стоить в два-три раза дороже.
        Пока усталый вождь снимал напряжение, над его головой собралась новая гроза: баварское правосудие решило наказать Гитлера за «нарушение общественного порядка»
1 мая. Министр внутренних дел Баварии уже потирал руки, предвкушая, как он подпишет указ о высылке надоевшего ему смутьяна. Однако быстро пришедший в себя Гитлер и на этот раз сумел переиграть его. «Так как меня, - написал он в своем заявлении, - на протяжении ряда недель самым невероятным образом поносят в парламенте и прессе, причем соображения должного уважения к отечеству лишают меня возможности публично защищаться, я благодарен судьбе, позволившей мне теперь выступить с этой защитой в зале суда и, следовательно, не считаться с упомянутыми соображениями».
        Прокурор все понял как надо и написал министру юстиции Францу Гюртнеру докладную записку, в которой предупредил его, «что руководители боевых союзов не остановятся перед такого рода защитой, которая произведет крайне опасное антигосударственное впечатление. Гитлер дошел даже до угрозы опубликовать свое заявление в печати».
        Гюртнеру не очень хотелось, чтобы Гитлер поведал всему миру о противоречиях, которые раздирали кабинет министров. Помимо всего прочего он был ярым националистом и считал нацистов «плотью от плоти нашей». Несмотря на поражения Гитлера, он продолжал верить, что будущее за ним, и судить его можно будет только после того, как он потерпит полное поражение. Гюртнер не ошибся и в награду за все сделанное для фюрера получил пост рейхсминистра юстиции, на котором пробыл до 1941 года. Не желая причинять Гитлеру беспокойства, Гюртнер предложил прокурору
«отложить обвинение до более спокойного времени».
        Что же касается министра внутренних дел Швейера, то ему с подачи все того же министра юстиции весьма туманно доложили, что дело Гитлера еще недостаточно
«созрело». Забегая вперед, заметим, что окончательно оно так никогда и не
«созреет».
        Не успел Гитлер прийти в себя от обрушившихся на него бед, как на него свалилась новая напасть. У Путци умер сын, и он потребовал возврата своего беспроцентного займа в 1000 долларов. В партийной кассе денег не было, Гитлер уговаривал приятеля подождать или взять долговую расписку. Путци взял ее и продал за полцены владельцу ипподрома Кристиану Веберу, делавшему на продаже лошадей и тотализаторе хорошие деньги. Аманн платить отказался, Вебер прислал к нему судебного исполнителя, и, кляня всех лошадников и недоучившихся искусствоведов на чем свет стоит, Аманн кое-как собрал 500 долларов. Однако сам Гитлер воспринял «предательство друга» намного спокойнее.

        - Вебер - парень крутой! - усмехнулся он. - И не надо ругать его! Он наш старый и верный товарищ и много сделал для партии.
        Все же одно светлое пятно в мае 1923 года у Гитлера было - знакомство с сыном обожаемого им Вагнера и, что еще важнее, с его женой.
        Гитлер благоговел перед Вагнером и всегда говорил, что тот, кто хочет понять германский национал-социализм, должен слушать его музыку. Только одна мысль, что он будет дышать тем самым воздухом, каким дышал великий композитор, доставляла ему несказанное наслаждение.
        Вечер в доме Вагнеров, куда его привела Хелена Бехштейн, пролетел незаметно. Гитлер был очарован невесткой знаменитого композитора и, судя по дальнейшему развитию событий, тоже понравился ей.

        - Очень приятная женщина, - промурлыкал он на следующее утро, когда Эссер спросил его, как прошел вечер. - Очень приятная!
        Эссер понимающе кивнул, а Гитлер бросил все силы на завоевание новой женщины. Затем случилось то, что всегда случается, когда люди нравятся друг другу. Однако когда именно между Гитлером и Винифред возникли интимные отношения, сказать трудно. По одной версии, Адольф и Винифред стали любовниками сразу же после знакомства, по другой - их интимные отношения начались во второй половине двадцатых годов. Согласной третьей - Гитлер сделал Винифред своей любовницей только в 1930 году, после смерти ее мужа Зигфрида Вагнера. Но как бы там ни было, он встречался с ней и поддерживал интимные отношения даже во время сумасшедшего романа с Гели Раубаль. И даже тогда, когда уже был знаком с молодой красавицей Евой Браун.
        Более того, по свидетельству некоторых посвященных, Гитлер видел в Винифред не только женщину, но и друга. Если так оно и было на самом деле, то это была единственная представительница слабого пола, которая заслужила такую честь. Когда и почему Гитлер расстался с Винифред, не знает никто. Но разошлись они как благородные люди, и Гитлер помогал своей бывшей любовнице устраивать ежегодный оперный Байрейтский фестиваль.

* * *


        Судя по некоторым сведениям, осенью 1923 года Гитлера пригласили принять участие в государственном перевороте в Баварии. Политика «пассивного сопротивления» не оправдала себя, и дальнейшее следование ей грозило развалом государства. При прямой поддержке Франции в Азене и Кобленце была провозглашена Рейнская республика, а в Шпейере - Пфальцская республика. Осенью между оккупированной территорией и остальной Германией была создана таможенная граница. По всей стране шли забастовки. Появилась реальная угроза повторения событий ноября 1918 года, и не контролировавший ситуацию Куно ушел в отставку.
        В августе 1923 года новым рейхсканцлером стал Г. Штреземан. Убежденный монархист, он сочувствовал «капповскому путчу», однако убийства Эрцбергера и Ратенау настолько потрясли его, что он перешел в республиканский лагерь. Он прекрасно понимал, что страну может спасти только дальнейшая выплата репараций, но после трагических событий в Руре объявление об их возобновлении могло вызвать новый взрыв возмущения со стороны экстремистских партий. В такой напряженной ситуации у правительства оставалась только одна надежда - на армию. И когда президент Эберт спросил главнокомандующего армией генерала фон Секта, за кого рейхсвер, то ответил предельно ясно:

        - Рейхсвер, господин президент, за меня!
        Подобный ответ означал только одно: в сложившейся ситуации единственной защитницей целостности страны является армия, а отнюдь не правительство, и ради сохранения этого единства она будет поступать так, как ей прикажет ее командующий. Эберт ввел осадное положение и, передав все карательные функции фон Секту, сделал его по сути дела диктатором. Заручившись столь мощной поддержкой, Штреземан 26 сентября 1923 года нашел в себе мужество объявить о прекращении пассивного сопротивления и возобновлении репарационных платежей.
        Реакция последовала мгновенно, и возмущенный новым унижением нации лидер берлинского Пангерманского союза советник юстиции Клас задумал покончить с правительством Штреземана. Военной опорой заговора он решил сделать генерала фон Секта и с его помощью создать национальное правительство. Вот тогда-то националисты Баварии во главе с Пенером и Питтингером решили устроить государственный переворот, принять участие в котором они пригласили Гитлера. Скорее всего, они намеревались использовать его в столь опасной авантюре как своеобразного мавра. А вот политического партнера они вряд ли в нем видели. Тот же Питтингер, наслушавшись на одном из митингов нацистского вождя, раздраженно заметил:

        - Ему не следует произносить столько цирковых речей…
        Трудно сказать, что думал по этому поводу сам Гитлер, но никакого выступления не последовало, и в начале сентября 1923 года Гитлер отправился в Нюрнберг на празднование Немецкого дня, который отмечался 2 сентября и был посвящен победе над французами в битве при Седане в 1870 году.
        Со всей Германии в Нюрнберг съехалось более 100000 человек - количество для того времени небывалое. В основном это были ветераны войны, славившие свое прошлое и проклинавшие настоящее. И в память о прошлом и с надеждой на не менее великое будущее все они в едином строю прошли торжественным маршем по городу. Зрелище было одновременно торжественное и зловещее, и те, кто видел хмурые лица маршировавших солдат, не сомневались: в случае чего рука у них не дрогнет…
        После парада с большой и глупой речью выступил Людендорф, который поведал собравшимся, что «единение и сила, так блестяще проявившие себя на полях сражений, были делом государей».

        - Это, - говорил он, - было делом династии Гогенцоллернов, которую теперь так поносят, потому что боятся и ненавидят. Но народ, лишенный чувства своей национальной и расовой солидарности, поверг в прах мощь государства!
        Так поносить свой народ мог только либо мало что понимавший в политике человек, либо генерал, которого и по сей день боготворила вся нация. Людендорф принадлежал к обеим этим категориям, Гитлер с трудом сдерживался, слушая напыщенную речь генерала, а многие его соратники в знак протеста покинули сборище. Однако Людендорфа такой демарш не смутил, ему было плевать на нацистов и, словно издеваясь над Гитлером, он заставил его встать рядом с ним.
        На этом неприятности не кончились. На следующий день был возрожден «Союз борьбы», в который вошли СА, «Имперский флаг» капитана Гейса и союз «Оберланд» доктора Вебера, начальником которого стал генерал Людендорф, который, по всей видимости, уже тогда видел себя в роли будущего диктатора.
        Гитлер воспринял подобное желание как должное, и было бы смешно оспаривать подобное право у известного на весь мир генерала. Но то, что произошло дальше, заставило Гитлера, очень надеявшегося стать политическим руководителем союза, в очередной раз стиснуть зубы. Даже не посоветовавшись с ним, Людендорф обнародовал собственную политическую программу, которая отвергала Веймарскую конституцию, клеймила «жалкое преклонение перед большинством», марксизм, еврейство и пацифизм. В конечном счете генерал выступал за союзное государство в духе Бисмарка, частную собственность и смертную казнь за измену родине. Что же касается политического руководства в «Союзе борьбы», то генерал возложил его на Шойбнер-Рихтера.
        Гитлер был в отчаянии. Да, он стоял на параде рядом с Людендорфом на виду у тысяч людей и принимал решение о создании нового союза, но был лишен даже намека на ту реальную власть, без которой все его начинания были мертвы. При всей своей в общем-то пока еще дешевой популярности он напоминал диковинную певчую птицу, которую хозяева всякий раз заводили только тогда, когда желали послушать. Он хотел управлять всем оркестром, а ему каждый раз вручали начинавший надоедать барабан; он хотел быть не только глашатаем, но и главарем, а полем его деятельности по-прежнему оставались улицы и пивные.

* * *


        И все-таки Гитлер сумел зацепиться за власть с помощью «предателя» Рема. Мечтавший превратить и эту новую организацию в армейский корпус Рем прекрасно понимал, что она должна находиться в полной боевой готовности на случай политического выступления. Лучшей кандидатуры на роль политического вождя этой организации, а заодно и «своего человека», чем Гитлер, у него не было.
        Рем намеревался захватить государственную власть с помощью государственного переворота, но при этом считал, что «национальная революция не должна предшествовать взятию политической власти». Делая в своей игре ставку на Гитлера, Рем куда больше заботился о себе. Он решил уйти из рейхсвера и полностью посвятить себя подготовке того самого «акта, который решит дело свободы». Словно извиняясь за свое поведение 1 мая, он писал в докладной записке на имя фон Лоссова: «Я не желаю быть изменником по отношению к людям, которые мне доверяли. Их борьбу за свои права я должен сделать своей и должен повести эту борьбу за них, если не хочу изменить самому себе». Фон Лоссов все понял и едва ли не на следующий день обязал каждого боевика подписать обязательство, в котором черным по белому было написано:
«За то, что рейхсвер берет на себя обязательство обучать меня военном уделу, я обязуюсь… без вызова не принимать участия ни в каких враждебных или насильственных действиях против рейхсвера или баварской полиции».

25 сентября 1923 года состоялось совещание лидеров «Союза борьбы». Гитлер говорил на нем настолько проникновенно, что многие из присутствующих во главе с самим Ремом прослезились. Затем… сделали следующее заявление:

        - Ввиду серьезности политического положения мы считаем крайне необходимым единое политическое руководство. В полном согласии относительно наших целей и средств мы, лидеры боевых союзов, сохранив полностью их внутреннюю самостоятельность, передаем политическое руководство г-ну Адольфу Гитлеру.
        Довольный Гитлер решил навести мосты с принцем Рупрехтом, который пользовался большим авторитетом у баварского офицерства, и таким образом заполучить сильного союзника. Будучи политическим руководителем мощной вооруженной силы, он теперь имел на это право. В Первую мировую войну кронпринц был начальником 6-й Германской армии. После падения династии он остался в Баварии и мечтал о своем восшествии на престол. Он вел переговоры с французскими агентами об отделении Баварии от Германии и возможном образовании самостоятельного союза с включением в него Рейнской области, Ганновера, Шлезвинг-Голштинии и Верхней Силезии.

        - Конечно, - говорил начальнику канцелярии принца графу Содену эмиссар Гитлера Шойбнер-Рихтер, - принц волен иметь собственные взгляды, но если он примкнет к национальному движению, господин Гитлер, который является убежденным монархистом, ничего не будет иметь против установления монархии в Баварии. Более того, в таком случае он поднимется на самый верх и станет верховным вождем движения… Если же этого не произойдет, - многозначительно понизил он голос, - то движение может пройти мимо принца…
        Шойбнер-Рихтер умолк, ожидая ответа, но так и не услышал его. Граф Соден слишком хорошо знал об отношении Людендорфа к династии, чтобы питать какие-то иллюзии на этот счет, и Гитлер так и не получил аудиенции. Он об этом не забыл. Придет время, и он отомстит графу за подобное презрение…
        Но это была уже мелочь, и после чувствительного майского поражения Гитлер снова считал себя одним из основных действующих лиц в той большой политической игре, которая шла в Баварии. Венцом этой игры должен был стать поход на Берлин и суд над
«ноябрьскими преступниками». Каждый участник этой политической игры имел собственные виды на свое будущее. Конечно, первую скрипку должны были сыграть генералы, но Гитлер очень надеялся возглавить политическое руководство новой государственной структуры.

* * *


        Как правильно понимал Гитлер, игра подходила к концу, и, чтобы приблизить ее успешное окончание, Гитлер намеревался выступить в один день на 14 собраниях.

        - Наш долг, - заявил он своему окружению, - объяснить людям, что как только в ближайшее время мы захватим власть, мы вздернем на виселицу предателей, негодяев и изменников, ибо виселица давно плачет по ним!
        Конечно, окружение было согласно. А вот что касалось тех, от кого этот самый захват власти зависел, то… напрасно Гитлер целыми днями обивал пороги правительственных кабинетов и уговаривал их хозяев решиться на последний шаг. Никто никуда не спешил. Гитлер усилил агитацию, но добился только того, что терпение властей лопнуло, и, опасаясь выступления «Союза борьбы», 26 сентября 1923 года баварское правительство объявило о введении в Баварии чрезвычайного положения и назначило правого монархиста Г. Кара генеральным комиссаром земли с неограниченными полномочиями. Кар установил тесные связи с командующим рейхсвером генералом О. Лоссовом и начальником полиции X. Зайссером, и первое, что сделал этот триумвират, - запретил Гитлеру все его собрания во избежание нежелательных последствий. Получив очередной удар, Гитлер впал в истерику.

        - Из-за четырнадцати безобидных собраний поднять такой шум и ввести осадное положение! - бесновался он. - Что же будут делать все эти господа, когда мы повесим первых четырнадцать мошенников, первых тысячу четыреста мошенников?
        И был не прав - чрезвычайное положение в Баварии было введено не только из-за
«Союза борьбы». Баварские правители не желали идти на поводу у господ из Берлина, и проводить собственную политику было куда удобнее в условиях практически военного положения, когда приказы правительства не обсуждались. Но окончательно выведенному из себя Гитлеру было не до всех этих тонкостей, вместе с Шойбнер-Рихтером он замучил Пенера и Рема уговорами идти маршем на «проклятый Вавилон», как он называл Берлин. С превеликим трудом Рем охладил пыл Гитлера и тем самым спас приговоренных им к повешению полторы тысячи человек.
        Не оставил без внимания агрессивное поведение лидера нацистов и фон Кар, которому он все больше действовал на нервы. Он вызвал Гитлера к себе и сухо поинтересовался:

        - Как вы намерены вести себя в отношении новой власти?

        - Меня никто не спрашивал, - запальчиво ответил смертельно оскорбленный непониманием высших чиновников Гитлер, - когда назначали вас генеральным комиссаром! А потому уведомляю вас, что мое поведение будет напрямую зависеть от самих властей!
        Он ушел, хлопнув дверью, и фон Кар долго смотрел ему вслед. Говоря откровенно, он и сам толком не знал, что ему делать. Он не собирался подчиняться центральному правительству и в меру своих сил был намерен бороться с ним. Оставалось только узнать, что и как ему надлежит делать, поскольку его планы являли малопонятную даже ему самому смесь баварской обороны с германским наступлением. И только одно он знал наверняка: Гитлера надо как можно крепче держать в руках, пока он не заварил очередную кашу, расхлебывать которую придется ему.

        - Ну и черт с ними! - в сердцах бросил Гитлер, когда они вместе с Шойбнер-Рихтером вышли на улицу. - Подождем, пока они не передерутся между собой!
        Шойбнер-Рихтер кивнул. Ничего другого им не оставалось, и он прекрасно понимал своего лидера, который, устав от пустых призывов, делал ставку на конфликт Берлина с Мюнхеном. Ни для Гитлера, ни для него самого давно уже не было секретом, что в Мюнхен зачастили «господа с севера» - они вели тайные переговоры с триумвиратом, обещали всяческие блага и отговаривали от опрометчивых шагов. Попавший под их влияние фон Лоссов как-то проговорился о планах фон Секта. Дабы навести порядок в стране, генерал собирался передать власть рейхсверу и учредить при нем некое подобие консультативного совета из специалистов по экономике. Судя по всему, генерал все еще наивно полагал, что главной причиной царившей в Германии разрухи является не общий политический и экономический кризис, а слабая администрация, и был уверен, что стоит только договориться с такими крупными немецкими промышленниками, как Витфельдт и фон Гайль, как все наладится само собой.
        Гитлер отправился к фон Лоссову. Целый вечер он доказывал ему, что ждать несущих благо «господ с севера» преступно и что среди них нет таких волшебников, которые по мановению волшебной палочки изменили бы ситуацию. Спасти положение, считал Гитлер, мог только Людендорф, которому следовало возглавить поход на Берлин. Успех был бы обеспечен - ни один солдат не осмелился бы стрелять в героя нации.
        Фон Лоссов слушал Гитлера, соглашался с ним и продолжал стоять на своем. Он уже давно понял, что чем больше споришь с этим человеком, тех хуже для себя. Теперь Гитлер рассчитывал на то, что «господам с севера» не удастся договориться с фон Каром и его компанией. Слишком уж разнились интересы имперского Берлина и пожелавшей оставаться независимой Баварии, и рано или поздно все эти беседы должны были закончиться новым витком напряженности в отношениях.

* * *


        Не было мира и на севере Германии. В ночь на 1 октября 1923 года командир созданного перед лицом французской опасности под видом трудовых отрядов «черного рейхсвера» майор В. Бухрукер двинул своих солдат смещать Штреземана. Обладавший весьма ограниченными умственными способностями Бухрукер почему-то вбил себе в голову, что если он разгонит правительство, то X. Сект поддержит его. Он ошибался, и генерал быстро отбил у него охоту бунтовать.
        Штреземан, чтобы обезопасить себя от любых неожиданностей, добился от рейхстага чрезвычайных полномочий, которые и получил 13 октября 1923 года. Да и что ему оставалось делать, если к власти в Саксонии и Тюрингии пришли коммунисты и социал-демократы, а Гитлер грозил из Мюнхена перевешать всех окопавшихся в Берлине предателей! Не отставали от него и коммунисты. 9 сентября в Дрездене состоялся парад пролетарских сотен, на котором ораторы поведали о наличии в Германии революционной ситуации и скором установлении в ней диктатуры пролетариата. Активизировались и их старшие братья из Москвы, которые все еще очень надеялись, что с их помощью Германия станет советской.
        Большую тревогу у канцлера вызывала и Бавария с ее сепаратистскими настроениями. Фон Кар отказывался выполнять приказы Берлина; как бы издеваясь над столицей, он впустил в Баварию столь одиозную личность, какой являлся скрывавшейся со времен
«капповского путча» капитан Эрхардт. По приказу фон Кара Эрхардт создал на границе с Тюрингией военный лагерь для защиты от «красных сотен Тюрингии и Саксонии», где у власти все еще находились коммунисты. Хорошо, если только для этого, а ну как все эти боевики готовились опять же для похода на север?
        Президент встретился с фон Сектом, и взбешенный генерал приказал командующему военных округов Баварии фон Лоссову арестовать наиболее активных националистов вместе с капитаном Эрхардтом и закрыть «Фелькишер беобахтер» за ее ожесточенную кампанию против Берлина.
        Фон Лоссов отказался, и раздраженный его сопротивлением фон Сект отстранил генерала от командования. Однако Кар оставил генерала на своем посту и в нарушение Конституции потребовал от военнослужащих 7-й дивизии принести присягу на верность баварскому правительству. По сути дела это был самый настоящий военный мятеж, и теперь уже мало кто сомневался в том, что Бавария вступила на тропу войны. А вот куда именно приведет эта самая тропа, не знал никто…
        ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

        Мы уже достаточно близко познакомились с фюрером, чтобы наконец задаться вопросом: а чего же хотел в 1923 году Гитлер? Судя по всем его заявлениям, то власти. Остается только выяснить, какой и над кем.
        Как известно, к власти ведут два пути - законный и незаконный. Первый - через парламентскую систему и выборы, второй - через государственный переворот как с применением силы, так и без нее. В зависимости от политической ситуации.
        На что мог рассчитывать в Германии Гитлер, который со своими штурмовиками и газетой оставался в общем-то обыкновенной пешкой на политической шахматной доске? Не только в Германии, но и в самой Баварии далеко не все было ясно. К тому времени в ней наметилось противостояние сторонников имперского единства во главе с Людендорфом, военными союзами, штурмовыми отрядами и радикально настроенными офицерами и партикуляристами, которых возглавляли Питтингер и фон Кар. К этому же лагерю принадлежали принц Рупрехт, кардинал фон Фаульгабер и некоторые баварские министры. Что же касается генерала фон Лоссова, то он не столько колебался в своем выборе, сколько желал вообще остаться вне какой бы то ни было политики.
        Что думал по этому поводу сам Гитлер? Да то же, что и раньше. Он был отъявленным противником партикуляризма, и Бавария привлекала его исключительно как исходная точка для марша на Берлин с последующим свержением федерального правительства и созданием единого национального государства. Восстанавливать военную мощь Германии, считал он, надо было не игрой в солдатики в баварских лесах и партизанской войной в Руре против французов, а путем захвата политической власти и перевооружения, чему могла открыть дорогу только эта новая власть.
        Оставалось лишь узнать, каким же образом эта власть могла быть установлена. Самое интересное заключалось в том, что до недавнего времени Гитлер и сам не знал этого. На собраниях он никогда не упускал случая поиздеваться над парламентской системой и лишний раз подчеркнуть свое преклонение перед силой, но как только его спрашивали, как эта самая сила будет организована и применена на деле, он терялся и отвечал довольно туманно. Однако после знаменитого похода Муссолини на Рим в октябре 1922 года он уже знал, что делать. Идти на Берлин! И он знал, что говорил. Больше всего немцев поразило и обрадовало то, что Муссолини взял власть без единого выстрела. И очень многие верили в то, что нечто подобное возможно и в Германии, поскольку в ней имелись все предпосылки для бескровного государственного переворота: слабое центральное правительство и сила сопротивления ему в лице правого лагеря. Играло на руку Гитлеру и то, что вконец разоренные политикой
«пассивного сопротивления» средние классы во всеуслышание заявляли, что «так жить дальше нельзя», и всю вину возлагали на правительство.

        - Что вы можете дать народу? - в исступлении брызгал слюной Гитлер. Какую веру, за которую он мог бы ухватиться? Ровно никакой! Ибо вы сами не верите в свои собственные рецепты. Зато величайшая задача нашего движения - дать этим алчущим и заблуждающимся массам новую, крепкую веру, чтобы они могли хотя бы отдохнуть душой. И мы выполним эту задачу, будьте уверены!
        На что мог рассчитывать в те смутные времена Гитлер? Только на поход на Берлин баварского рейхсвера и его штурмовиков. Это в свою очередь означало известную легальность его выступления. А вот получил бы он в случае успеха власть - это еще вопрос. И большой вопрос! Трудно себе представить, что собиравшийся стать диктатором Людендорф или фон Кар пригласили бы Гитлера занять место где-нибудь рядом с ними. Он был для них крикуном, барабанщиком, смутьяном - кем угодно, но только не равным им политиком. И ему оставалось надеяться только на то, что он так или иначе сумеет выплыть в случае удачного похода на Берлин.
        Гитлер прекрасно понимал, что поход на Берлин следовало возглавить Людендорфу, поскольку ни один солдат не осмелился бы стрелять в прославленного генерала, даже если бы ему приказали это сделать. Большинство офицеров рейхсвера являлись его горячими сторонниками и оказали бы ему необходимую помощь. Да и сам генерал только и мечтал о том светлом дне, когда он выйдет к1 рейхсверу и одним движением руки разобьет дутый авторитет республиканских генералов. Что же касается политического руководства, то лучшей кандидатуры, чем он сам, Гитлер не видел.

        - Чего там скромничать, - как-то сказал он фон Лоссову, - я в этом деле понимаю толк… А если вас так уж беспокоит программа дальнейшего развития страны, то надо сначала заполучить страну, а программа… приложится!
        На что рассчитывал в этой игре сам фон Кар со своими триумвирами? Сложно сказать, поскольку его позиция и по сей день кажется расплывчатой и выжидательной. По всей видимости, он очень надеялся на то, что центральное правительство попросит его навести порядок во взбунтовавшихся под нажимом коммунистов землях, после чего он продиктует Берлину свои окончательные условия. Однако ничего подобного не произошло. Имперское правительство подавило выступления красных своими силами, оставив фон Кара ни с чем. 24 октября фон Лоссов созвал совещание, на котором были обсуждены детали возможного похода на Берлин. Ни Гитлера, ни руководство СА на него не пригласили.

* * *


        Время шло, Гитлер рвал и метал, но воз так и не сдвинулся с места. Положение осложнялось еще и тем, что кончились деньги, которые рейхсвер платил штурмовикам.

        - У меня, - скажет начальник мюнхенского полка штурмовиков, оберлейтенант в отставке Вильгельм Брюкнер, на процессе Гитлера, - создалось впечатление, что сами офицеры рейхсвера были недовольны отсрочкой похода на Берлин. Они говорили:
«Гитлер такой же обманщик, как и все другие. Вы все не выступаете, нам же совершенно безразлично, кто выступит, - мы просто пойдем за любым». Я сказал самому Гитлеру: скоро я не буду в состоянии сохранять власть над своими штурмовиками; если ничего не произойдет, они просто сбегут. Среди штурмовиков было много безработных, они отдавали свое последнее платье, последнюю пару сапог, последнюю никелевую монету на учебу и думали: теперь уж недолго, скоро начнется дело, мы поступим тогда в рейхсвер и выйдем из беды…
        Дальнейшее промедление означало крах всех надежд и мечтаний. И не только из-за голодных штурмовиков. Правительство в Берлине не сидело без дела, рано или поздно кризис пошел бы на убыль, что для любых экстремистов было подобно смерти. В конце концов дело дошло до того, что сам Людендорф уговаривал фон Лоссова выступить, если он не хотел, чтобы голодавшие боевики из «Союза борьбы» не опередили их и сорвали все дело. Да и сам Гитлер оказался заложником ситуации. И, наверное, именно поэтому с каждым днем становился все решительнее и наглее, какими обычно становятся люди, которым нечего терять.

        - Дни режима, установившегося в ноябре, сочтены! - вещал он на одном из митингов в начале ноября. - Здание шатается, корпус трещит по всем швам. Теперь перед нами лишь два пути: свастика или звезда Советов, мировая диктатура пролетариата или Священная Германская империя. Первым актом возрождения должен явиться поход на Берлин и установление национальной диктатуры!
        Но если на улице его еще слушали, то в правительственных кабинетах от него начинали шарахаться как от привидения. Напрасно Гитлер обивал пороги канцелярий и кабинетов - повсюду натыкался на глухую стену непонимания. В конце концов один из тех сытых и гладких чиновников, которых так ненавидел фюрер, с нескрываемой насмешкой спросил у него:

        - Зачем вы сюда ходите? Неужели вы на самом деле полагаете, что все ваши бессмысленные речи, которые могут воодушевить только полуграмотных людей, могут подействовать на нас? Идите и изощряйтесь перед теми люмпенами, пока они вас еще понимают!
        Это было слишком. Спаситель Германии и новый мессия не выдержал и, вернувшись из своего очередного похода к какому-то «тупоголовому чиновнику», не стал никого обличать. Но то, что он сказал, подействовало на его соратников куда сильнее обычных ругательств и яростных криков.

        - Ладно, - устало произнес Гитлер, не обращаясь ни к кому, - черт с ними! Но советую всем запомнить, что уже очень скоро в этой борьбе покатятся с плеч головы
        - либо наши, либо чужие. Постараемся, чтобы это были чужие! - помолчав, он продолжал: - Сегодня меня спросили, найду ли я в себе достаточно жестокосердия, чтобы рубить эти головы, после того как мы придем к власти. И я ответил: будьте уверены, чего-чего, а жестокосердия у нас хватит! Милосердие - не наше дело. Оно принадлежит тому, что выше нас. Мы же должны будем творить правый суд. И у нас хватит силы отказаться от гуманности, если это поможет нам сделать немецкий народ счастливым…
        Никто из присутствующих не нашелся, что ответить, - настолько все были поражены той мрачной решимостью, которая сквозила в каждом слове Гитлера и обжигала словно сухой лед. Судя по всему, Гитлер уже перешел какой-то невидимый для остальных порог, за которым было все или ничего. Но в то же время никто так и не понял очевидной для самого Гитлера вещи: на дело всей своей жизни его толкали отнюдь не вера и жажда той самой крови, о которой он только что говорил, а отчаяние…

* * *


        А вот фон Кар, похоже, успокоился и не спешил выступать. Да и зачем обострять и без того напряженную обстановку, если Штреземан и так был готов на уступки и через своего эмиссара адмирала Шера предложил расширить государственную самостоятельность Баварии, дав ей собственную армию, железные дороги, почту и финансы. А после того как его правительство покинули несогласные с его политикой в отношении Баварии социал-демократы, Штреземан был намерен привлечь в него представителей Немецкой национальной партии.
        Однако Кар не спешил с ответом: сладких обещаний от «господ с севера» он слышал уже много. Чтобы получше узнать обстановку, он отправил в Берлин полковника Зейсера, и когда тот прямо спросил фон Секта о будущих переменах в правительстве и планах на дальнейшее, тот, изменив своей обычной солдатской простоте, ответил весьма загадочно:

        - В конце концов, вопрос о темпе надо предоставить мне…
        Зейсер вернулся ни с чем. Фон Кар, так и не получивший ответа ни на один свой вопрос, воскликнул:

        - Никаких компромиссов с Эбертом! Никакой мировой со Штреземаном!
        Но прежде чем отправиться на завоевание Берлина, надо было навести порядок у себя дома. До него дошли слова Гитлера о катящихся с плеч головах, и он очень опасался, как бы надоевший ему «барабанщик» не выкинул какой-нибудь фортель. Терять-то ему было уже нечего…
        Гитлер и на самом деле закусил удила. С утра до вечера он говорил о своем призвании спасти Германию и сравнивал себя с Муссолини. Доставалось от него и триумвирам за их тупость и нерешительность. Да и Людендорф, по его словам, был нужен ему только для привлечения рейхсвера. А когда близкий к фон Лоссову барон фон Берхем с нескрываемой иронией спросил его, как он собирается создавать правительство с такими неумными и трусливыми людьми, Гитлер снисходительно улыбнулся.

        - Ничего страшного… Наполеон тоже окружил себя при создании своей директории незначительными людьми…
        Кончились все его выступления тем, что над Гитлером начали откровенно смеяться, и военный руководитель «Союза борьбы» подполковник Крибель с улыбкой говорил очередному визитеру из Берлина:

        - Никакого руководящего поста Гитлер не получит! Да и зачем он ему? У него в голове только одна пропаганда!
        Но одно дело смеяться, и совсем другое - постоянно опасаться какой-либо нежелательной выходки. Да и как можно было относиться к человеку, если столь близкий к нему Геринг заявил:

        - Кто будет нам чинить малейшие препятствия, того мы немедленно расстреляем. Вожди уже теперь должны наметить лица, которые надо будет уничтожить. Для устрашения следует сейчас же после переворота расстрелять хотя бы одного человека!
        Атмосфера становилась все напряженнее, Гитлер продолжал неистовствовать, и по Мюнхену поползли слухи о готовившемся перевороте. 6 ноября 1923 года уставший от бесконечных нападок на него правых фон Кар встретился с начальниками военных союзов и фон Лоссовом, запретив им даже думать о перевороте.

        - Выступление начнется тогда, - жестко заявил он, - когда все будет готово. Приказ к выступлению могу отдать только я…
        Один из рвавшихся в бой офицеров с недоумением взглянул на сидевшего напротив фон Лоссова - пожав плечами, тот произнес свою знаменитую фразу:

        - Мой бог, я готов выступить, но только тогда, когда у меня будет пятьдесят один процент вероятности успеха!

* * *


        Узнав о совещании у фон Кара, Шойбнер-Рихтер, по всей видимости, по-своему истолковал фразу генерального комиссара «Выступление начнется, когда все будет готово». Он поспешил к Гитлеру и сообщил, что фон Кар собирается выступить без них. Гитлер выругался и затянул старую песню про облеченных государственной властью подлецов, ленивых и тупых.

        - Хватит, Адольф, - оборвал его причитания Эккарт, - мы не на митинге…

        - И что же нам теперь делать? - нахмурился Гитлер.
        Эккарт усмехнулся, и в следующее мгновенье Гитлер услышал от него то, чего так хотел и боялся услышать:

        - Выступать, что же еще… Если, конечно, - с многозначительной улыбкой продолжал Эккарт, - ты не хочешь, чтобы Кар опередил нас…
        Гитлер не хотел, и с этого дня группа заговорщиков, в которую вместе с Гитлером входили Геринг, Рем, Г. Штрассер, Гесс и Штрайхер, с утра до вечера заседала в уединенных комнатах «Бюргербройкеллера». Часто бывал там и Гиммлер, безработный агроном, возмечтавший стать офицером. Как говорили о будущем палаче народов, он мог упасть в обморок от вида зарезанной у него на глазах курицы, но в то же время был напрочь лишен жалости и сострадания. Завсегдатаем пивной стал и начальник мюнхенской криминальной полиции Вильгельм Фрик. Это был честный и беззлобный человек. Именно он добился того, что Людендорфу, которому был запрещен въезд в Мюнхен, разрешили поселиться в столице Баварии. С его помощью получили поддельные паспорта и вернулись в Германию и убийцы Маттиаса Эрцбергера. Фрик мечтал о возрождении монархии в Баварии и очень надеялся на то, что с помощью Гитлера осуществит свою мечту.
        Штрассер предлагал выступить против коммунистической Пруссии и «красного» севера и таким образом спровоцировать власти Баварии на восстание. Гитлер колебался, все еще надеясь на выступление под знаком государственной власти Баварии. Он снова встретился с триумвирами, но все было безрезультатно. Что, говоря откровенно, выглядело странным: если фон Кар на самом деле собирался идти на Берлин, то совершенно непонятно, почему он держал на расстоянии Гитлера. Союзники в таких делах всегда нужны. Он отправлялся не на увеселительную прогулку по Баварским Альпам, и штурмовики Гитлера пригодились бы в уличных боях.
        Объяснение подобному поведению генерального комиссара Баварии может быть только одно: либо он не собирался выступать и всячески тянул время, намереваясь в конце концов спустить всю эту эпопею с восстанием на тормозах, либо договорился с начальником «Союза борьбы» Людендорфом обойтись в святом для всякого монархиста деле уничтожения республики без Гитлера - без своих штурмовиков он ничего не стоил.
        Помимо всего прочего ни сам фон Кар, ни другие триумвиры так и не смогли свыкнуться с мыслью, что с ними на равных может общаться бывший обитатель ночлежки, каким для всех этих лощеных аристократов являлся Гитлер. Да, он хорошо смотрелся на разночинных собраниях и митингах, но в президентских дворцах всегда выглядел инородным телом. Ему не хватало образования, он постоянно заискивал перед представителями старой аристократии и их титулами, отчего его речь казалась малоубедительной и корявой. Его немецкий был далек от совершенства. И как это ни печально для Гитлера, но он так и остался самым настоящим провинциалом, неожиданно для себя попавшим в блестящую компанию дворян. Да и делиться властью фон Кару не хотелось. Когда его как-то спросили, кому бы он мог доверить политическую власть в Германии, он безо всякой позы ответил: «Самому себе!»
        Так ничего и не добившись от триумвиров, Гитлер вместе с другими лидерами «Союза борьбы» решился на выступление. Он не мог допустить, чтобы повторилось первомайское фиаско. С какими бы глазами он появился после нового позорного поражения перед рвавшимися в бой голодными штурмовиками, которых он сам к этому бою и готовил? О какой революции он мог бы говорить, откажись он от того самого похода на «новый Вавилон», о котором постоянно твердил своим восторженным поклонникам?
        Конечно, выступать без государственного прикрытия Гитлеру не хотелось. Мгновенно утративший всю свою решительность, в те смутные дни он походил на затравленного зверя, и за всей его возбужденностью чувствовалось огромное нервное напряжение. Он без особой радости выслушал предложенный Шойбнер-Рихтером план, заключавшийся в следующем. В ночь с 10 на 11 ноября нацисты для отвода глаз проведут военные учения под Мюнхеном, после чего боевики должны войти в город и, провозгласив национальное собрание, поставить Кара перед свершившимся фактом. Гитлер не возражал, и уже через несколько минут несказанно довольный таким поворотом событий подполковник Крибель отправился готовиться к выступлению. Но даже сейчас, когда решение о выступлении было принято, Гитлера одолевали сомнения. Решительный на митингах и в гостиных, он в самую важную минуту терялся. И так будет всегда. Какое бы решение ни предстояло ему принимать, оно давалось ему с трудом, порою занимая несколько дней и даже недель.
        В конце концов Гитлер дрогнул. Связавшись с канцелярией Кара, он попросил назначить ему 8 ноября встречу с ним, намереваясь уговорить его на совместное выступление. Неизвестно, как бы развивались дальнейшие события, если бы Кар принял его. Однако тот обиделся на лидера нацистов за то, что тот не явился к нему на важное совещание, и не стал с ним встречаться. В довершение ко всему 8 ноября фон Лоссова посетил граф Гельдорф, адъютант руководителя «Стального шлема» Дастюрберга. Судя по всему, он и сообщил генералу, что в Берлине никто не решается выступить против республики. Потерявший терпение фон Лоссов довольно витиевато заявил:

        - Мы не намерены застревать вместе с Севером в болоте. Если у Севера нет воли к жизни, то, в конце концов, желаем мы этого или нет, это должно в той или иной форме привести к отпадению!
        Понимая, что речь идет об отделении Баварии, граф поспешил к Шойбнер-Рихтеру. Тот тут же связался с Гитлером и поведал ему о своих опасениях относительно Кара, который намеревался выступить за полную независимость Баварии уже в ближайшее время.

        - Все, Адольф, - подвел он итог, - больше ждать нельзя! Или мы, или они!
        Через час заговорщики разработали новый план восстания. Выступление было намечено на 8 ноября, поскольку в этот день фон Кар собирался выступить со своей программной речью в пивной «Бюргербройкеллер» перед баварскими промышленниками. Гитлер должен был ворваться в зал, арестовать Кара и объявить о начале
«национальной революции».
        ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

        Вечером 8 ноября Гитлер облачился в свой лучший костюм и, нацепив Железный крест, вместе с Дрекслером отправился в пивную, куда должны были подтянуться вызванные им штурмовики. По дороге Гитлер спросил пребывавшего в полном неведении слесаря:

        - Ты умеешь молчать, Тони?
        Озадаченный слесарь кивнул головой.

        - Так знай же, - торжественно продолжал Гитлер, - что мы едем не во Фрейзинг! В половине девятого я начинаю!
        Когда до туго соображавшего слесаря наконец дошло, что они едут отнюдь не на безобидное собрание в пригороде Мюнхена, а начинают поход на Север, он не нашел ничего лучшего, чем сказать: «Желаю тебе успеха…».
        В зале было полно народа, и Гитлер принял парадоксальное на первый взгляд решение. Он подозвал к себе полицейского офицера и под предлогом пресечения возможных беспорядков приказал ему очистить вестибюль. Даже не предполагая, для чего он наводит порядок, тот повиновался.
        Через минуту в пивной появилась «ударная бригада» Гитлера и установила на входе два пулемета. Гитлер достал пистолет и в сопровождении штурмовиков вошел в зал. Трудно сказать, отдавал ли он себе отчет в том, что делает (по словам очевидцев, Гитлер напоминал в ту минуту помешанного). Лидер нацистов подошел к трибуне, с которой выступал Кар, вскочил на стул и выстрелил в потолок. Спрыгнув со стула, он решительно направился в сторону Кара. Ему преградил дорогу один из полицейских. Гитлер, приставив к его виску пистолет, скомандовал:

        - Руки вверх!
        Передав полицейского боевикам, Гитлер поднялся на трибуну, где в полной растерянности стоял побледневший фон Кар.

        - Все, - истерично прокричал Гитлер, - национальная революция началась! В зале находятся шестьсот вооруженных людей, и никому не позволяется покидать зал. Если сию же минуту не наступит тишина, я прикажу поставить на хорах пулеметы. Казармы рейхсвера и полиции заняты моими штурмовыми отрядами, и очень скоро они придут к нам на помощь под знаменем со свастикой!
        Никто и не думал сопротивляться, поскольку зал действительно был занят вооруженными до зубов боевиками. Бездействовала и полиция. Ее начальник Пенер пребывал на дружеской ноге с Гитлером и обещал ему свою полную поддержку. Что же касается доктора Фрика, его правой руки, то он внимательно следил за тем, чтобы полиция не мешала Гитлеру.
        После некоторой паузы Гитлер приказал фон Кару и сидевшим недалеко от трибуны фон Лоссову и начальнику полиции Зейсеру следовать за ним. Под конвоем штурмовиков триумвиры покорно пошли за Гитлером.

        - Да не будьте же вы такими трусами, какими были в 1918 году! - раздался чей-то громкий шепот. - Стреляйте!
        Однако последовать этому отчаянному совету было сложно по той простой причине, что ни у кого из арестованных Гитлером людей не было оружия. Но даже если бы оно у них и было, вряд ли они осмелились бы пустить его в ход. В этом не было нужды: они обладали куда более мощным оружием, нежели примитивный пистолет, - хитростью! Шедший последним фон Лоссов шепнул своим соратникам:

        - Ничего не бойтесь! Будем играть комедию!
        В зале недовольно зашумели. Обывателям не очень понравилось столь откровенное унижение первых лиц Баварии. Еще минута - и в ход пошли бы тяжелые пивные кружки, которыми были заставлены столы. Однако Геринг сумел предупредить возмущение.

        - Прекратите орать! - проревел он голосом, не предвещающим ничего хорошего. - А для самых непонятливых повторяю: национальное восстание началось, имперское и баварское правительства низложены, и там, - указал он рукой на дверь, за которой скрылись Гитлер с компанией, - сейчас будет создано временное правительство Германии…
        В зале наступила мертвая тишина - настолько был резок переход от выступления фон Кара и последовавших вслед за этим событий.

        - Ну вот, так-то лучше, - усмехнулся Геринг. - Да и чем вы недовольны? Ведь пиво у вас есть!

* * *


        Создание временного правительства Гитлер начал с весьма многообещающей фразы.

        - Никто из этой комнаты, - заявил он пленникам, - без моего на то разрешения живым не выйдет! А теперь слушайте меня внимательно! Как вы сами понимаете, старого баварского правительства больше нет. Министром-президентом Баварии назначен Пенер, а вы, господин Кар, - ее наместником. Я возглавляю новое имперское правительство, генерал Людендорф - национальную армию, а вы, господин Зейсер, назначаетесь министром полиции!
        Ошарашенные услышанным, «наместник» и «министр полиции» молчали.

        - Я понимаю, - продолжал Гитлер, - вам трудно решиться, но придется это сделать. Ну а тот, кто откажется, потеряет право на жизнь…
        Правители молчали, и не выдержавший напряжения Гитлер воскликнул:

        - Хотите вы того или нет, но именно вам придется пойти вместе со мной до конца и умереть, если мы проиграем!
        Театрально вскинув пистолет, Гитлер прохрипел:

        - В нем четыре пули - три для вас, если вы все-таки надумаете покинуть меня, и последняя для меня!
        Приставив дуло к виску, Гитлер с мрачной торжественностью пообещал:

        - Если завтра я не стану победителем, я умру…
        Конечно, вся эта сцена смахивала на дешевую оперетку, однако ее участникам было не до смеха. Каким бы шутом ни был Гитлер в глазах триумвиров, отступать ему действительно было некуда. Он загнал себя в угол, ни у кого не было гарантии, что, заигравшись, он на самом деле не выстрелит. И тем не менее фон Кар нашел в себе мужество сказать:

        - Вы можете меня расстрелять, поскольку для меня уже не имеет значения - жить или умереть!
        Гитлер молчал. Он прекрасно понимал, что у него не хватит духу расстрелять эту троицу хотя бы потому, что все эти люди нужны ему живыми. Но в то же время он понял и фон Кара, отказывавшегося принимать какие бы то ни было политические решения под дулом пистолета.
        Воспользовавшись моментом, Зейсер начал увещевать Гитлера и в конце концов упрекнул его в том, что он не сдержал честного слова. Гитлер пожал плечами. Да, эти олухи - не Швейер, который со свойственным ему цинизмом, а значит, и пониманием жизни, однажды сказал ему замечательную фразу: «При исполнении своих обязанностей полиция не должна ни давать клятвенных уверений, ни тем более принимать их от других».
        Постепенно в нем снова проснулся актер, и он даже извинился перед триумвирами за то, что не сдержал данного им слова. Вернее, слов, поскольку охотно давал их при каждом удобном случае. Надеясь привлечь лидеров Баварии на свою сторону, он долго говорил о родине, долге и борьбе. Однако пленники продолжали стоять на своем.
        Гитлер решил сменить тактику. Он отправился в зал и, надо отдать ему должное, сумел-таки переломить настроение. Объявив все правительства низложенными и предложив Кара на место наместника Баварии, а Зейсера в министр-президенты, он заявил:

        - До расправы с преступниками, губящими Германию, руководство политикой временного национального правительства я беру на себя. Его высокопревосходительство генерал Людендорф принимает на себя руководство национальной германской армией. Генерал фон Лоссов - имперский министр рейхсвера, полковник фон Зейсер - имперский министр полиции. Задачей временного правительства явится поход против мерзкого Берлина. Мы желаем построить союзное государство федеративного характера, в котором Бавария получит то, что ей полагается. Завтрашний день либо застанет в Германии национальное правительство, либо не застанет нас в живых! И я спрашиваю вас: согласны вы с этим решением германского вопроса, как только что согласились с ним Кар, Лоссов и Зейсер?
        Находившиеся в пивной люди ответили громкими криками одобрения: теперь, когда главные политики уже приняли решение, можно и порадоваться.
        Гитлер вернулся к пленникам и сообщил, что поддержка «народа» им обеспечена. Кар собирался что-то ответить, но в этот момент в зал вошел генерал Людендорф, которого привез Шойбнер-Рихтер. Судя по ошарашенному виду генерала, он ни о чем не знал и был поставлен Гитлером перед свершившимся фактом. Генерал выразил восторг по поводу начала «великого национального дела» и согласился оказывать лидерам революции всяческую поддержку. В знак своей полной поддержки мятежников он протянул руку фон Лоссову, и тому не оставалось ничего другого, как только пожать ее. Вслед за ним рукопожатием с генералом обменялся и Зейсер.
        Оставался еще фон Кар, который долго смотрел на протянутую руку Людендорфа. Как он, монархист, мог пойти на подобный шаг?! Гитлер снова принялся увещевать генерального комиссара.

        - Нам, ваше превосходительство, - торжественно произнес он, всем своим видом выражая необычайное почтение, какого никогда не испытывал к Кару, - необходимо загладить великую несправедливость по отношению к монархии, павшей в 1918 году жертвой позорного ноябрьского преступления. С разрешения вашего превосходительства я сегодня же отправлюсь к его величеству (Гитлер имел в виду находившегося в Берхтесгадене принца Рупрехта. - А.У.) и сообщу ему, что германское восстание загладило несправедливость, причиненную почившему в бозе родителю его величества!
        Кар не верил своим ушам: революционер Гитлер собирался восстановить монархию! Да, он на собственном горьком опыте познал всю искренность его слов, но отвечать что-то надо было. Он нашел довольно ловкий выход из создавшегося положения.

        - Как я вижу, - сухо произнес он, - мы здесь все монархисты, и только поэтому я принимаю на себя наместничество, но только как наместник короля…
        Гитлер удовлетворенно кивнул и сообщил Людендорфу о его новом назначении. Узнав о том, что ему отведена роль всего лишь командующего армией, генерал обиделся и больше с Гитлером не разговаривал. А когда тот спрашивал его, демонстративно отворачивался, делая вид, что не слышит.
        Но Гитлера подобные мелочи уже мало волновали. Дело было сделано, и оставалось только закрепить достигнутый договор. Все отправились в пивной зал, где стоял невероятный шум. Гитлер поднял руку, воцарилась тишина, и все услышали то, о чем до сих пор могли только догадываться.

        - Теперь, - с охватившим его нервным оживлением заявил Гитлер, - я исполню то, в чем поклялся пять лет назад, лежа полуослепший в военном госпитале! А тогда я сказал себе: я не успокоюсь до тех пор, пока не будут повержены в прах «ноябрьские преступники», пока на развалинах нынешней несчастной страны не возродится новая великая Германия, свободная и счастливая! И вот теперь я исполнил свою клятву!
        Гитлера сменил Кар и, не выказывая ни малейшей радости, произнес:

        - В минуту величайшей опасности для родины и отечества я принимаю на себя руководство судьбами Баварии в качестве наместника монархии, разбитой дерзновенной рукой пять лет назад. Я делаю это с тяжелым сердцем, надеюсь, к благу нашей баварской родины и нашего великого германского отечества…
        Затем слово дали Людендорфу, и недовольный генерал, так ни разу и не взглянув на Гитлера, сказал:

        - Преисполненный величия момента и застигнутый врасплох, я, в силу собственного права, отдаю себя в распоряжение германского национального правительства…
        Зал взорвался аплодисментами, и никто из присутствующих, включая Гитлера, не обратил внимания не весьма странные заявления фон Кара и Людендорфа. Фон Кар принимал наместничество в качестве наместника монархии, а генерал отдал себя правительству «в силу собственного права». Позже, уже на суде Людендорф объяснит это право так.

        - Я, - заявит он прокурору, - не хотел быть понятым так, будто повинуюсь Гитлеру, а не поступаю так по собственной воле…
        Как только воз тронулся с места, Гитлер приказал арестовать всех баварских министров во главе с министром-президентом фон Книллингом. Ну и, конечно, графа Содена, которому Гитлер таким образом отомстил за то, что тот не соизволил даже доложить принцу о его намерении встретиться с ним.

        - Хорошие вы монархисты, нечего сказать! - со злой иронией воскликнул граф при аресте.
        На этом успехи мятежников кончились, и вскоре Гитлер получил первое неприятное сообщение о схватке между его боевиками, пытавшимися захватить казармы, и рейхсвером. В это самое время Людендорф разрешил пленникам Гитлера отправляться восвояси, а когда Шойбнер-Рихтер попытался было возразить, генерал резко оборвал его.

        - Прекратите! - воскликнул он. - Или вы сомневаетесь в честном слове германского офицера?
        Шойбнер-Рихтер сомневался, но спорить с разъяренным тенералом не посмел.

* * *


        Как очень скоро выяснилось, Шойбнер-Рихтер правильно делал, что сомневался. Как только военный комендант Мюнхена генерал фон Даннер увидел выпущенного на свободу фон Лоссова, он спросил:

        - Надеюсь, это был блеф?
        Тот кивнул, и фон Даннер воспринял этот кивок как приказ действовать. Так, сам того не ведая, Гитлер добился совершенно обратного эффекта, настроив военных против себя. То, что произошло в пивной, они посчитали позором, и по всем законам офицерской чести унизившего офицерский мундир ефрейтора Гитлера должны были застрелить на месте.
        Тем временем Пенер и Фрик с подачи Гитлера сообщили об учреждении национального трибунала и о том, что именно он будет определять, кто и насколько виновен. Что же касается виновных, то всех их ждала смерть. В другом постановлении Гитлер объявил
«негодяев-верховодов» 9 ноября 1918 года вне закона.

9 ноября штурмовики ворвались в городскую управу и арестовали нескольких ее членов и бургомистра Шмидта. Все они были социал-демократами. Однако до расправы дело не дошло, и, вдоволь поиздевавшись над перепуганными чиновниками, штурмовики оставили их в покое. А вот основная масса боевиков занялась тем, о чем так мечтала все это время: грабежом еврейских семей. Жизнь нескольких евреев повисла на волоске, но вовремя подоспевшая полиция спасла их от неминуемой гибели. Что касается самого Гитлера, то ночь на 9 ноября он провел без сна, и все это время его настроение то и дело менялось. Новые сутки он встретил в радостном возбуждении. Обняв Рема, он проникновенно сказал:

        - Ну вот и сбылись наши мечты, Эрнст! Теперь настанут лучшие времена, мы будем денно и нощно работать для спасения Германии от нужды и позора!
        Но уже через полчаса от его возбуждения не осталось и следа, и он обреченно махнул рукой.

        - Нам очень повезет, если мы сможем выпутаться из этой истории, если же нет, - он театрально развел руками, - нам останется только повеситься…
        Страх перед возможной гибелью толкнул его на невероятный для революционера поступок. Опасаясь нежелательных для себя последствий, он направил к принцу Рупрехту отставного лейтенанта Нейнцерта, пользовавшегося расположением принца. Тот просил принца предупредить столкновения между рейхсвером и «Союзом борьбы» и не преследовать Гитлера и его теплую компанию в случае поражения.
        Надо отдать Рупрехту должное: он не только выслушал гитлеровского эмиссара, но и обещал сделать все от него зависящее, но поставил непременное условие: извиниться перед фон Каром. Он был очень недоволен генеральным комиссаром, который посмел объявить себя наместником короля, и тем не менее попросил его не преследовать главарей путча по обвинению в государственной измене.
        Фон Кар оставил просьбы принца без внимания, и утром правительству без особого труда удалось подавить неорганизованное выступление повстанцев. Первыми были арестованы Пенер и Фрик, и арестовали их те же, кто всего несколько часов назад поздравлял национальных героев с назначением на высокие имперские посты.
        Как всегда, дольше всех держались те, кто меньше говорил и больше делал. Как держался тот же Рем, который со своим «Имперским флагом» занял здание рейхсвера и, окутав его колючей проволокой, выставил в каждом окне по пулемету. Что же касается командующего новой «национальной германской армией» генерала Людендорфа, то он вообще ничего не сделал, и когда один из офицеров заявил ему, что рейхсвер не допустит сдачи своих казарм, он ответил:

        - Я полностью разделяю ваши чувства…
        В конце концов Гитлер проявил решительность и приказал овладеть казармами любой ценой и, если надо, палить по ним из пушек. На это фон Лоссов пообещал открыть ответный огонь. Началась перестрелка, но она очень скоро закончилась, не причинив никакого вреда ни одной из сторон, бот тогда-то Гитлер начал свой знаменитый марш на Берлин во главе колонны в несколько тысяч боевиков.
        Первое, что увидел Гитлер, войдя в Мюнхен, был огромный плакат, который гласил:
«Честолюбивые проходимцы с помощью обмана и измены своему слову превратили манифестацию национального возрождения в сцену отвратительного насилия. Заявления, вынужденно сделанные мной, генералом фон Лоссовом и полковником Зейсером под угрозой револьвера, недействительны и не имеют силы. Германская национал-социалистическая рабочая партия, а также боевые союзы «Оберланд» и
«Имперский флаг» распущены». Надо ли говорить, что плакат был подписан генеральным комиссаром Баварии фон Каром.
        Но отступать было некуда, и Гитлер двинулся навстречу своей судьбе. Рядом с ним размеренно вышагивали Людендорф, Геринг, доктор Вебер, Шойбнер-Рихтер и Крибель. Единственным представителем «господ с севера» был приглашенный Людендорфом лидер
«фелькише» Северной Германии Альбрехт фон Грефе.
        На мосту через Изар их встретили полицейские. Они направили на мятежников винтовки, и тогда к ним вышел Геринг.

        - Мы ведем с собой заложников, - крикнул он, - и если вы будете стрелять в нас, мы перебьем их!
        Угроза подействовала, и колонну пропустили. Хотя никаких заложников у мятежников не было по той простой причине, что Гитлер приказал их отпустить. Благополучно миновав мост, колонна долго блуждала по городу и наконец оказалась на перекрестке двух улиц. Их встретил большой отряд полиции, и случилось непредвиденное. Один из штурмовиков слишком резко отвел приставленную к его груди винтовку - и раздался выстрел. Он послужил сигналом к началу действий, и стороны открыли яростный огонь.
        Еще до того как раздался первый выстрел, Гитлер приказал: «Сдавайтесь!» Но уже в следующее мгновение шедший рядом с ним Шойбнер-Рихтер как подкошенный рухнул на мостовую. Вместе с ним упал и Гитлер, вывихнув при этом руку. Большинство штурмовиков попадало на землю, часть обратилась в бегство. Стоять остался лишь один Людендорф. Так ничего и не сообразив, он в сопровождении майора Штрекка медленно проследовал мимо направленных на него винтовок. Стрелять в прославленного генерала никто не отважился, но он был арестован. Людендорф дал волю негодованию и во всеуслышание заявил, что «отныне для него более не существуют немецкие офицеры» и что он «никогда больше не наденет офицерского мундира».
        Появились первые жертвы «революции», и четырнадцати участникам мятежа так и не суждено было узнать, чем закончилась вся эта заваруха. Среди убитых оказался и второй председатель нацистской партии Кернер. Что касается Шойбнера-Рихтера, он умер на месте.
        А затем случилось то, о чем Гитлер предпочитал никогда не вспоминать. Очнувшись от сильной боли в руке, он вскочил и… бросился наутек. И бежал он до тех пор, пока перепуганного вождя не догнал на машине доктор В. Шульц и не усадил его в автомобиль. По уносящей лидера нацистов машине полицейские открыли ураганный огонь. К счастью для Гитлера, ни одна пуля не попала в него.
        Пребывавший в состоянии, близком к истерике, Гитлер приказал отвезти себя на озеро Штрафель. Он прятался на вилле Путци два дня и даже попытался покончить с собой. Супруга Путци успела схватить его за руку, в которой был зажат пистолет. Насколько все это было серьезно, не знал, наверное, даже сам Гитлер. Когда же на вилле появилась полиция, Гитлер схоронился в платяном шкафу, где его и обнаружили Элен. Так бесславно закончился тот самый «великий поход на новый Вавилон», который должен был превратить Гитлера если и не в нового Цезаря, то хотя бы в Муссолини.

* * *


        Пройдет несколько лет, и Гитлер поведает всей Германии трогательную историю о том, как в тот роковой день он спас оказавшегося под огнем мальчика. Никто не отважится спросить всесильного диктатора: «А был ли мальчик?» Что же касается столь печальной в истории Германии даты 9. ноября, то в нацистской Германии она станет национальным праздником. Каждый год 8 ноября в Мюнхен будут стекаться огромные массы народа, у «Бюргербройкеллера» будут выстраиваться отряды «старых борцов», и Геринг громовым голосом будет командовать: «Колонна старых борцов, шагом марш!»
        Гитлер пойдет в первой шеренге, за ним последует Штрайхер со старым мюнхенским знаменем нацистов, которое к тому времени будет называться «знаменем крови». За знаменем пойдет «группа фюрера», за ней - «старые борцы, кавалеры «орденов крови», рейхслейтеры, гауляйтеры и все остальные. На всем протяжении шествия к Одеонплац тысячи барабанщиков будут выбивать барабанную дробь, а из громкоговорителей будет раздаваться гимн, названный в честь Хорста Весселя, который бесславно погибнет в драке с таким же негодяем, каким он был сам, и нацисты объявят его мучеником, погибшим от рук коммунистов.
        На всем пути следования колонны будет зажжено 240 светильников, на постаментах которых золотыми буквами будут написаны имена всех погибших до 1933 года нацистов. Гитлер подойдет к каждому постаменту и громко выкрикнет начертанное на нем имя. У галереи «Фельдхернхалле» начнется «последняя перекличка», марши смолкнут и будут опущены знамена. Геринг будет называть имена погибших 9 ноября шестнадцати нацистов, и юноши из гитлерюгенда будут отвечать: «Здесь!» К подножию галереи положат огромные венки, и Гитлер произнесет речь. После этого мимо галереи пройдут десятки тысяч людей. Шествие продлится до глубокой ночи и будет проходить при свете факелов.

9 ноября 1935 года нацисты привезут на лафетах шестнадцать эксгумированных трупов и назовут разыгранный ими спектакль «воскрешением из мертвых». Последует перекличка, и шестнадцать павших нацистов снова займут свое место в строю. А на следующий день бессменная «Фелькишер беобахтер» напишет о Гитлере: «Он стоит неподвижно перед саркофагами. Человек, который уже перешагнул все пределы земного…


* * *


        Но все это будет потом, а теперь давайте все-таки посмотрим на поведение человека, которому было суждено «перешагнуть все земные пределы» в дни путча.
        Имел ли Гитлер хоть какой-нибудь шанс на успех? Наверное, имел. Его штурмовики превышали численность рейхсверовских войск, были прекрасно вооружены, и при известной решительности и правильной расстановке сил можно было если не победить, то, во всяком случае, заставить с собой считаться. Особенно если учесть, что в казармах не было единства и несколько рот отказалось выступать против мятежников. Не использовал фюрер и мюнхенскую буржуазию, которая симпатизировала мятежникам.
        Вся беда была в том, что мятеж не был подготовлен надлежащим способом, в чем прежде всего сказалось неумение Гитлера руководить столь масштабными операциями. Вместо того чтобы сотрясать воздух призывами покончить с «ноябрьскими преступниками» и прочей патетикой, ему следовало бы в тиши кабинета вместе с таким опытным военным, как Крибель, разработать план захвата казарм, телеграфа и всего того, что обычно захватывают при любом восстании.
        Не только сам Гитлер, но и все его окружение, за исключением Рема, не проявили в дни путча ни решительности, ни необходимой для столь отчаянных мероприятий силы духа. Руководитель отряда «Оберланд» доктор Вебер после ареста прорыдал несколько часов. Сам Гитлер позорно бежал с поля боя, бросив на растерзание полиции своих людей. Можно по-разному относиться к коммунистам, и тем не менее надо отдать им должное. Они мужественно сражались с превосходящими силами противника, а их руководители не покидали поле битвы при первой же опасности. И все же мятеж 9 ноября 1923 года пошел Гитлеру и его партии на пользу. Хотя бы только потому, что национал-социалистическая партия родилась именно в тот трагический для нее день…

* * *


        После столь бесславного ареста Гитлера отвезли в Ландсбергскую крепость, а уже на следующее утро он проснулся знаменитым. Правительство фон Кара и раньше не пользовалось особой популярностью в Баварии, и теперь, когда генеральный комиссар по сути дела предал «революционеров», он и его окружение вызывали только гнев и презрение. В течение нескольких дней после подавления путча по улицам Мюнхена расхаживали огромные толпы, угрожая напасть на канцелярию Кара. Было разгромлено несколько газетных редакций, то и дело слышались выкрики «Долой изменников!», и даже орудовавшая резиновыми дубинками конная полиция не могла разогнать всех недовольных. Особенно отличалась молодежь, и в университете едва не убили ректора, осмелившегося выступить в защиту правителей Баварии. Народ был возмущен. Пролитая кровь и предчувствие надвигавшейся гражданской войны возбуждали людей. Миллионы немцев поддерживали Людендорфа, который категорически отказался явиться в суд.
        А вот сам Гитлер повел себя недостойно истинного революционера. Пребывая в прострации, он с утра до вечера твердил о самоубийстве и требовал дать ему пистолет. Оружие ему так и не дали, и тогда он объявил голодовку. Сидевший совершенно ни за что в соседней камере Дрекслер быстро отговорил его от этого утомительного и вредного для здоровья занятия. Постепенно Гитлер начинал приходить в себя, и, когда ему сообщили о внезапной смерти его верного друга Дитриха Эккарта, он только пожал плечами.

        - Он был прекрасным редактором, - спокойно проговорил он, словно речь шла о совершенно чужом для него человеке, - и никто не сможет заменить его в нашей газете…
        Это было все, чем Гитлер помянул столь много сделавшего для него человека.
        ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

        Судебный процесс, на который явилась лишь часть ответственных за путч лиц, начался
26 февраля 1924 года. Перед судом предстали Гитлер, Рем, Фрик, Пенер, обер-лейтенант в отставке Брюкнер, который командовал мюнхенским полком штурмовиков, и добровольно явившийся в суд подполковник Кри-бель. Что же касается невольных соучастников Гитлера фон Кара, фон Лоссова и Зейсера, то все они оставались на своих местах. А вот Людендорф, который испытывал после всего случившегося презрение к государственной власти, явился в суд лишь после долгих и утомительных уговоров.
        Никаких документов, которые могли бы скомпрометировать участников путча, почти не было. Полиция искала их без особого рвения. Но она и не могла их найти - все они были спрятаны в стальных сейфах рейхсвера подальше от чужих глаз.
        Процесс вызвал огромный интерес во всем мире. Все немецкие газеты прислали в Мюнхен своих корреспондентов, прибыло множество журналистов из-за границы, и Гитлеру был обеспечен такой пиар, о котором он и мечтать не мог. Другое дело, что главным героем процесса должен был стать не мало кому известный Гитлер, а генерал Людендорф. Однако очень быстро сообразивший, что и как ему делать, Гитлер сумел оттеснить генерала на второй план. И, к великому изумлению всех знавших Гитлера, перед судом предстал не неистовый разрушитель всего сущего, а борец за благо общества. Гитлер демонстрировал полную невиновность и чистоту своих намерений, почтительно склонялся перед председателем суда и постоянно поддакивал ему.

        - Я, - говорил он в порыве верноподданнических чувств, - всегда был абсолютно лоялен к государству и никогда больше не прибегну к захвату власти насильственным путем… Я не планировал никаких революций - напротив, я хотел помочь государственной власти сохранить единство нашей страны. В свете несчастного состояния нашей страны у меня не было желания отделить нас от тех людей, которые в будущем могут составить часть великого общего фронта, который мы должны создать перед лицом врагов нашего народа. Я знаю, что когда-нибудь наши сегодняшние враги с уважением будут думать о тех, кто выбрал горький путь смерти ради любви немецкого народа…
        А вот Людендорф и не подумал оправдываться, и его выступления отдавали солдатской прямолинейностью.

        - Надежды на спасение отечества, - поведал он суду, - погибли 8 ноября, и случилось это только потому, что фон Кар, фон Лоссов и Зейсер отказались от достижения общих целей и, когда пришел великий час, спрятались в кусты как зайцы. Опасность, однако, все еще существует. Самым мучительным для меня является то, что эти события убедительно доказали - наши правители не способны внушить германскому народу желание свободы…
        Помолчав, генерал произнес те самые слова, какие обязан был произнести Гитлер:

        - Марксизм нельзя убить из винтовки - его можно победить, только дав народу новую идеологию…
        Все остальные заговорщики держались куда более достойно, нежели Гитлер.

        - Конечно, я предатель, - издевался над теми самыми судьями, которые всячески пытались уменьшить его вину, Пенер, - и доказывать обратное во время судебного заседания было бы в высшей степени абсурдно!
        Рем открыто выразил свое возмущение позорным поведением Гитлера, который публично отрекался от своей веры и предавал всех, кто пошел за ним. Не скрывая презрения к отступнику, он принял сторону Людендорфа и в течение всего процесса вел себя по отношению к фюреру крайне вызывающе. В конце концов отношения между узниками Ландсберга достигли такого накала, что они разделились на две группы и отказывались даже садиться рядом. Вебер и Фрик оставались рядом с Гитлером, а Людендорф, Пенер, Крибель и Рем держались от них поодаль и всячески подчеркивали свое презрение к клятвопреступникам.

* * *


        Совершенно бессмысленный суд затянулся на долгие недели, роли в спектакле были расписаны наперед, и, что самое главное, был известен финал всей пьесы, которая стараниями судей превратилась из драмы в водевиль. Да и как можно было вынести в здравом уме такое определение в отношении того же Людендорфа, которое в конце концов вынесли судьи. Вместо того чтобы осудить по сути дела государственного преступника, они заявили на весь мир:

        - Вечером 8 ноября Людендорф был настолько взволнован, что… не видел и не слышал ничего из того, что происходило вокруг.
        Сам генерал оказался порядочнее своих судей, потому и воскликнул с необычайным пафосом, что оправдание является позором для его мундира. Может быть и так, только тогда не совсем понятно, почему же генерал не пожелал сменить свой запятнанный позором мундир на тюремные одежды.
        Осмелел и Гитлер, которого его приятель, а по совместительству министр юстиции Гюртнер поспешил заверить, что суд будет к нему благосклонен и высылка из страны, чего больше всего боялся Гитлер, ему не грозит. Так и не отслужив в австрийской армии, он был лишен австрийского гражданства и, будучи изгнанным из Германии, оказался бы человеком без родины. К нему вернулась его обычная самоуверенность, и под светом направленных на него юпитеров и перед кинокамерами журналистов со всего мира он вдохновенно продолжал свою игру.

        - Примите уверение, - говорил он в своем последнем слове, - что Я не добиваюсь министерского поста. Я считаю недостойным большого человека стремиться к тому, чтобы записать свое имя в историю в качестве министра. Я ставил себе другую цель, которая с самого начала была для меня в сто раз важнее, - я хотел стать сокрушителем марксизма. Эту задачу я выполню, а когда я ее выполню, титул министра будет для меня жалким пустяком. Когда я впервые стоял перед могилой Рихарда Вагнера, сердце мое сильно забилось при мысли, что этот человек запретил написать на своей гробнице: здесь покоится тайный советник, музыкальный директор, его высокопревосходительство барон Рихард фон Вагнер. Я гордился тем, что Рихард Вагнер и столько великих людей в немецкой истории довольствовались тем, что передали потомству свои имена, а не свои титулы. Не из скромности я желал быть
«барабанщиком». Это - самое высшее, все остальное - мелочь! И хочу заметить, что окончательно моя задача будет выполнена, когда я доведу германский народ до восстания…
        На этом суд закончился. Почти все обвиняемые признали свою вину, хотя и весьма оригинальным образом.

        - Я, - заявил военный руководитель «Союза борьбы» подполковник Крибель, - не знаком ни с веймарской, ни с баварской конституциями. Я участвовал в то время в комиссии по заключению перемирия и впоследствии также не читал конституций. Но все баварские газеты, патриотические деятели, министры восклицали в один голос: надо бороться против веймарской конституции! И я своим простым солдатским умом решил: раз все кричат об этом, почему бы и мне не бороться?
        Крибель не зря гордился «своим простым солдатским умом». Да и что можно было требовать от простого солдата, если все министры и политики кричали: «Надо бороться!» И не с кем-нибудь, а с тем самым Берлином, из которого фон Сект грозил интервенцией. И как можно было после подобных заявлений со всей строгостью закона осудить таких «простых солдат», как Рем и Крибель, и помиловать Кара и фон Лоссова? Кто бы поверил, что эти люди действовали на свой страх и риск? Надо полагать, именно это было главной причиной того, что Гитлер отделался столь смехотворным наказанием за измену родине, а некоторые факты его деятельности суд вообще предпочел скрыть от публики. А если бы дело дошло до принца Рупрехта, которого Гитлер обещал восстановить в правах?
        Сыграло свою роль и то, что народные заседатели были ярыми сторонниками обвиняемых и требовали их оправдания. Чтобы получить необходимое для обвинительного приговора число голосов, председатель суда был вынужден обещать заседателям, что… осужденным не придется или почти не придется отбывать наказание. А когда прокурор потребовал
«довесить» Гитлеру срок за его преступления 1 мая 1923 года, Гюртнер через своего шурина доктора Дюрра, советника в баварском министерстве юстиции, предложил ему забрать свое предложение.

1 апреля 1924 года суд огласил приговор. Людендорф был оправдан, Гитлер, Пенер, Вебер и Крибель получили по пять лет тюрьмы. Штрассер, Фрик и некоторые другие второстепенные участники путча отделались сроками от 6 до 18 месяцев. Все они могли рассчитывать на досрочное освобождение.
        Чем объяснить такую небывалую снисходительность баварской юстиции к государственным преступникам? Прежде всего, наверное, тем, что возглавлял эту юстицию тот самый Гюртнер, который являлся не только ярым националистом, но и близким другом Гитлера. Уже один этот факт служил лучшей гарантией безнаказанности изменников родины. Были замешаны во всех комбинациях фюрера и главные правители Баварии, и по существу и фон Кар, и фон Лоссов, и Зейсер тоже были должны сидеть на скамье подсудимых.
        Тяжелораненый Геринг, Эссер и Россбах скрывались за границей. Геринг некоторое время пребывал в Инсбруке и своим роскошным образом жизни вызывал справедливое возмущение прятавшихся там штурмовиков, которые по-прежнему прозябали в нищете. Что же касается Эккарта, то по причине тяжелой болезни он будет освобожден и отправлен в Берхтесгаден, где и умрет.
        Известие о приговоре мгновенно разнеслось по всей Южной Германии, и в глазах многих немцев Гитлер предстал мучеником в борьбе за святое дело возрождения нации. Были выпущены даже специальные открытки, на которых был изображен сидевший в камере Гитлер, освещенный падавшими на него через тюремную решетку лучами солнца.
        Что же касается Ландсбергского замка, то с той самой минуты, как в нем оказались все осужденные заговорщики, он стал напоминать собой скорее партийный клуб, чем тюрьму. Каждый заключенный имел в своем распоряжении одну или две комнаты. Заговорщики принимали гостей, собирались вместе, беседовали, играли в карты и получали от тюремщиков любые продукты и спиртные напитки. Даже внешне Ландсбергская крепость стала напоминать Коричневый дом. На стенах камер висели нацистские плакаты, а в общем зале красовался большой флаг со свастикой.
        Как это ни удивительно, но в тюрьме Гитлер жил куда лучше, нежели в иные периоды своей жизни на свободе. Его отлично кормили, в крепости был оркестр, издавалась газета, у особо важных узников имелись денщики, которые носили им завтрак прямо в постель. Обед становился целым событием, во время которого сидевший во главе стола Гитлер говорил на политические темы.
        В тюрьму разрешалось передавать все, начиная от политических брошюр и кончая цветами. Но даже здесь Гитлер пользовался особыми привилегиями. Его камера с двумя окнами и отличным видом на горы была расположена несколько в стороне от камер других узников, тюремная администрация заботливо оберегала покой своего знаменитого заключенного.
        В Ландсбергский замок шел бесконечный поток подарков и всевозможных подношений: книги, цветы, столь любимые Гитлером торты и пирожные. Путци так описал пребывание в тюрьме своего приятеля: «Все здесь выглядело как в заведении, торгующем деликатесами. Этими вещами можно было бы укомплектовать любой цветочный, фруктовый, овощной или винный магазин. Подарки приходили со всей Германии. Гитлер явно пополнел».
        Шли ему и деньги, прежде всего от поклонниц. Особенно старались фрау Бехштейн, Брукман и Винифред Вагнер. «Мамки» словно состязались в том, кто больше даст своему любимцу. Чтобы как можно чаще посещать узника номер один, фрау Бехштейн стала выдавать себя за его мачеху. А затем уговорила мужа дать поручительство на предоставление Гитлеру мюнхенским «Дойче Ганза-банком» кредита на сумму в 45000 марок. Трудно сказать, по каким таинственным причинам тот согласился, не рассчитывая вернуть эти деньги. И оказался прав: после выхода из тюрьмы Гитлер и не подумал расплачиваться с ним, и герру Бехштейну пришлось оформить кредит как подарок.
        По тюремному распорядку все заключенные Ландсберга вставали в шесть часов, а ровно в двадцать два часа выключали свет. Однако Гитлера и особо приближенных к нему тюремный распорядок не касался. Они могли вставать, когда им заблагорассудится, не гасить свет и заниматься чем угодно все двадцать четыре часа. Более того, уже очень скоро Гитлеру предоставили для совещаний и приема посетителей отдельную комнату. Там его очень часто можно было видеть сидящим в баварских коротких кожаных штанах с вышитыми зелеными подтяжками, которые ему подарила фрау Брукман, в рубашке с крахмальным воротником и галстуке. Удобно устроившись в кресле из металлических трубок, он потягивал кофе, а затем начинал свои бесконечные монологи на политические темы.
        Гитлера обслуживали два особенно близких к нему единомышленника - шофер Эмиль Морис и Рудольф Гесс, который явился в тюрьму из Австрии, куда бежал после путча, и сразу же принялся исполнять свои секретарские обязанности. Именно он был организатором того великолепия и размаха, с каким был отмечен тридцатипятилетний юбилей фюрера, после которого присланные ему подарки с трудом поместились в нескольких комнатах.
        Словом, обитатели тюрьмы вели счастливую жизнь, поскольку не были ограничены практически ни в чем. Что же касается свободы, то все они проведут в своем узилище не более года, о чем они прекрасно знали. Только одно им отравляло жизнь: Адольф Гитлер и его бесконечные речи, которые слышались из его комнаты в любое время дня и ночи. Он заговаривал узников до смерти, и в конце концов отчаявшиеся заключенные провели специальный совет, на котором на полном серьезе обсуждался вопрос, как заставить Гитлера замолчать. Вот тогда-то Г. Штрассеру пришла гениальная мысль - убедить Гитлера написать книгу. С этой минуты при каждом удобном случае ему стали ненавязчиво намекать на то, что именно теперь, когда у него есть свободное время, он просто обязан рассказать нации о своем пути. И Гитлер попался в расставленные сети. Вскоре он прекратил мучить узников крепости, и его жертвами стали всего два человека: Морис и Гесс, помогавшие ему в работе над книгой.

* * *


        Многие биографы Гитлера и по сей день считают Гесса если не автором, то уж во всяком случае соавтором «Майн кампф», которая первоначально называлась «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости». Все дело было только в том, что Гесс был более образованным человеком, нежели фюрер, и мог куда более свободнее излагать свои мысли на бумаге. «Мой отец, - скажет позже сын Гесса Вольф Рюдигер, - записывал каждый свой разговор с Гитлером».
        И все же «образованность» этого человека вряд ли можно преувеличивать. При всех своих знаниях Гесс свято верил в астрологов и черную магию, и очень многие его поступки были лишены здравого смысла, что, конечно, не помешало ему сделать весомый вклад в творение своего вождя, перед которым он продолжал преклоняться так же, как и до путча. Существует и другая версия, согласно которой «Майн кампф» обрела свой окончательный вид благодаря некоему прелату Штемпфле, который будет в свое время убит по приказу Гитлера.
        Как бы там ни было на самом деле, сводить все к тому, что Гитлер был так дешево куплен сокамерниками, не следует. Вряд ли он забыл слова Людендорфа о том, что марксизм можно уничтожить только с помощью другой идеологии. Что тоже неверно. Уничтожить идеи нельзя, как и рукописи, - они не горят. А вот затмить их более яркой идеологией, наверное, можно. И, конечно, Гитлер рано или поздно написал бы собственный учебник национал-социализма, по которому училась бы вся страна. Как в свое время поступил Сталин, написав «Основы ленинизма», из которых было выхолощено самое главное - ленинская мысль. Но это нимало не огорчало красного диктатора - новое время диктовало новые песни, и Сталин умело приспособил ленинское учение под время и под себя. Хитрый горец справедливо полагал, что большинство членов партии, и читавших-то с трудом, никогда не будет изучать Ленина. И его маневр удался настолько, что даже такой враг Сталина, как Зиновьев, назвал его творение удивительно своевременной книгой.
        В то же время многие биографы Гитлера и сейчас считают, что главным в стремлении Гитлера издать свою книгу был прежде всего меркантильный интерес. Пожертвований, конечно, было много, но где гарантия, что так будет всегда? А вдруг благодетельницы-«мамки» уже завтра охладеют к нему? Несмотря на все их восторги, Гитлер не мог не понимать, что они видели в нем прежде всего нечто, рожденное в их воспаленном воображении, этакого бунтаря среди лощеных гостей их роскошных салонов. А кем он будет после выхода из тюрьмы? Все тем же бунтарем или человеком толпы, которого постепенно забудут?
        Поддержал его идею и директор издательства Макс Аманн, которому необходимо было на чем-то зарабатывать. «Фелькишер беобахтер» была запрещена, и он еле сводил концы с концами. Однако первоначальное название книги «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости» он сразу же отбросил как слишком длинное и наивное. Почему бы не назвать книгу проще и доходчивее? Скажем, «Моя борьба»? Гитлер согласился и принялся за работу…

* * *


        Одним из самых желанных и частых гостей Гитлера стал генерал в отставке Карл Хаусхофер, личность весьма яркая и интересная. Хаусхофер интересовался эзотерикой и, будучи военным атташе в Японии, изучил дзен-буддизм. В свое время он был учеником известного русского эзотерика Григория Ивановича Гурджиева, имевшего, по его словам, непосредственную связь с тайными тибетскими ложами. После войны Хаусхофер стал профессором Мюнхенского университета и руководил институтом геополитики в Мюнхене, где Рудольф Гесс был у него ассистентом.
        Мы уже говорили о том, что общество «Туле» считалось своего рода посредником между его членами и трансцендентными существами прошлой цивилизации. Под влиянием Хаусхофера, черпавшего силы из основного источника энергии и делавшего все возможное, чтобы разогреть медиумический ум Гитлера, «Туле» приобрело характер сообщества посвященных, сотрудничающих с Невидимым, и стало магическим центром нацистского движения. «Меня, - любил повторять он, - ведут Великие Древнего мира». Хаусхофер провозглашал необходимость «возвращения к истокам» человеческой расы в Центральной Азии и говорил о необходимости завладеть этим регионом для завоевания Германией тайных центров власти на Востоке. Долгими вечерами Хаусхофер рассказывал с интересом слушавшим его Гитлеру и Гессу об учении тибетских лам, тайны которого и по сей день заботливо берегут их жрецы, о тайной «Светоносной ложе», членом которой он являлся и которая занималась этногенезом арийской расы. По уверениям профессора, Восточная Европа, и прежде всего Россия, намеревалась распространить свое влияние на весь мир, и именно арийцам надлежало не только не
допустить подобной несправедливости, но и заполучить столь необходимое им жизненное пространство на Востоке.
        Некоторые авторы и сегодня уверены в том, что Хаусхофер передавал Гитлеру тайные знания, которые он сам якобы получил от неизвестных сил через контакт с обществом
«Туле». «Посредством «Тайной доктрины», - писал один, из них, некто Равенскрофт, - Хаусхофер намеревался расширить временное сознание Гитлера и заставить его осознать законы царства Люцифера, действующие в нем потому, что он принадлежал его власти. Гитлер должен был стать машиной для осуществления сатаны в XX веке».
        Но все это неправда. Общество «Туле» распалось уже в 1925 году, а такие посвященные, как Эккарт и Розенберг, по уверению знающих авторов, если и посещали заседания «Туле», то в качестве обыкновенных гостей. Нет никаких доказательств и о связи самого Хаусхофера с обществом, да и деятельность «Туле» искажена многими авторами, и прежде всего Дитрихом Брондером. В своей известной книге «Bevor Hitler Kam» он утверждал, будто бы Хаусхофер встречался с кавказским волшебником Гурджиевым в Тибете, и результатом этих встреч явились контакты «Туле» с тайными монастырскими орденами Тибета через маленькую колонию тибетских буддистов, возникшую в Берлине в 1928 году. А несколько позже состоявшая исключительно из эсэсовцев экспедиция должна была отправиться в Тибет и установить радиоконтакт между Третьим рейхом и ламами. Более того, одних только Гитлера, Гесса, Геринга и Гиммлера Брондеру показалось мало, и он включил в «Туле» еще и Муссолини, который вряд ли даже подозревал о существовании такого общества.
        Впрочем, намерение автора, пожелавшего доказать наличие сверхъестественной дьявольской связи между нацистской партией и теософами Тибета, понятно. Понятны и его описания нацистского сатанизма и тех чудовищных экспериментов Хаусхофера, которые тот якобы проводил в своих оккультных играх - ради громкого имени еще и не то напишешь.
        А что же сам Гитлер? Попал ли он под влияние этого самого Хаусхофера и действительно ли тот научил его каким-то таинственным техникам? Если верить Винифред Вагнер, то научился, и дело дошло до того, что она серьезно его предупреждала: «Вам подвластно все, но если вы поддадитесь воздействию черной магии, она станет определять вашу судьбу! Остерегайтесь ее!».
        Но если даже Гитлер и находился под влиянием Хаусхофера, то это ровным счетом ничего не значило, поскольку ничего нового от него Гитлер не услышал. Да, профессор много говорил о походе на Восток, но почти десять веков назад тевтонские рыцари уже попытались осуществить эту идею. Ничего у них из этого не вышло, поскольку одних идей для завоевания столь необходимого «жизненного пространства» за счет славянских земель было мало. Нужны были и мощная экономика, и сильная армия, и желание тех, кто эту экономику определял. Думается, вряд ли фон Тиссен или Крупп забивали себе голову оккультными бреднями. А вот заполучить новые земли и власть над миром они очень хотели, и в конце концов именно они, а не хаусхоферы, будут решать, кому и что завоевывать.
        Хотя верно и то, что практически вся верхушка нацистской партии находилась под влиянием магов и чародеев. И что там смотревшая на Гитлера словно на божество экзальтированная Винифред! С основанной Хаусхофером ложей, если, конечно, верить ученому-ракетчику, а по совместительству и эзотерику Вилли Лею, искал сближения сам Гурджиев (нашел или нет, так по сей день и остается неизвестным). Но тот самый гимн, который чародей написал на собственные похороны, вполне мог сочинить и фюрер:

        - Я неистовствую и насилую, разъезжаю и бушую, вечно гневаюсь на сей мир, а сам пребываю во власти Пана!
        Точнее и лучше не скажешь! Я сам пребываю во власти Пана… Но куда хуже то, что очень многие пребывали во власти самого Гитлера. И тот же Путци, впервые услышав его, говорил об исходившем от него гипнотизме, с которым «было просто невозможно бороться». Подобное утверждал не только Путци. По всей видимости, Гитлер и на самом деле обладал известным магнетизмом, который неотразимо действовал на окружавших его людей. Правда, позже такой магнетизм будут называть харизмой. Хотя и по сей день очень многие биографы Гитлера уверены в том, что Хаусхофер посвятил Гитлера в наиболее доступные психологические технологии, позволявшие воздействовать на людей и будившие в них силовые центры. И Гитлер действительно их будил. Но благодаря чему? Думается, что дело не в ламах, а в той самой аудитории, которая слушала Гитлера, вернее, в ее настрое. И очень интересно узнать, что говорил в этой связи о Гитлере хорошо знавший его Отто Штрассер.

«Меня, - пишет Штрассер в своей знаменитой книге «Гитлер и я», - всегда занимало, в чем секрет необыкновенного ораторского таланта Гитлера. Я могу объяснить его лишь сверхъестественной интуицией Адольфа, его способностью безошибочно угадывать чаяния слушателей. Если он пытается подкрепить свои аргументы теориями или цитатами, то это делается на достаточно низком уровне, и он остается непонятым. Но стоит ему отказаться от подобных попыток и смело подчиниться внутреннему голосу, как он тут же становится одним из величайших ораторов нашего века.
        Он не пытается ничего доказывать. Когда он говорит об абстрактных вещах, таких как честь, страна, нация, семья, верность, то это производит на публику потрясающее впечатление: «Когда нация жаждет свободы, в ее руках появляется оружие…», «Если нация потеряла веру в силу своего меча, то она обречена на самое жалкое прозябание».
        Образованный человек, слыша эти слова, поразится их банальности. Но эти слова Гитлера находят путь к каждому сердцу и накручивают аудиторию.
        Однако было бы ошибкой считать, что Гитлер всегда был лишь беспринципным демагогом. Когда-то он искренне верил в правоту своего дела. У него были чувства - но не характер - революционера, а главное - чутье, которое при общении с массами заменяло ему проницательность психолога.
        Вот Гитлер входит в зал. Принюхивается. Минуту он размышляет, пытается почувствовать атмосферу, найти себя. Внезапно он взрывается: «Личность не принимается в расчет… Германия растоптана. Немцы должны объединиться. Интересы каждого должны быть подчинены интересам всех. Я верну вам чувство собственного достоинства и сделаю Германию непобедимой…»
        Его слова ложатся точно в цель, он касается душевных ран каждого из присутствующих, освобождая их коллективное бессознательное и выражая самые потаенные желания слушателей. Он говорит людям то, что они хотят услышать.
        На следующий день, обращаясь уже не к разрозненным лавочникам в пивной, а к промышленным магнатам, в первые секунды он испытывает то же самое чувство неопределенности. Но вот его глаза загорелись, он почувствовал аудиторию, все в нем перевернулось: «Нация возрождается лишь усилиями личности. Массы слепы и тупы. Каждый из нас - лидер, и Германия состоит из таких лидеров!» «Правильно! Правильно!» - кричат промышленники, они готовы поклясться, что Гитлер - их человек.
        В 1937 году на съезде в Нюрнберге он обращается к женщинам. Перед ним - двадцать тысяч женщин, среди них - молодые и старые, красивые и безобразные, старые девы, замужние дамы и вдовы, озлобленные и полные надежд, обеспокоенные и одинокие женщины с высокими моральными принципами и без них. Гитлер ничего не знает о женщинах, однако с его губ слетают слова, вызвавшие безумный, безудержный энтузиазм: «Что дал вам я? Что дала вам Национал-социалистическая рабочая партия Германии? Мы дали вам Мужчину!» И женщины отвечают ему диким воплем восторга.
        Гитлер - это медиум, впадающий в транс, оставаясь лицом к лицу с публикой. Это - момент его истинного величия, когда он по-настоящему становится самим собой. Он верит в то, что говорит; ведомый мистической силой, он и не сомневается в своем историческом предназначении.
        Но Гитлер в обычном состоянии - это совершенно другой человек. Он не может быть естественным и откровенным; он никогда не прекращает играть роль и смотреть на себя со стороны. Сначала он был Неизвестным солдатом, выжившим в годы Великой войны. Трогательный и свой неприметный герой, он проливал настоящие слезы над несчастьями своей родины. Когда через некоторое время он обнаружил, что может вызывать слезы по собственному желанию, то после этого он уже рыдал до изнеможения. Затем он стал Иоанном Крестителем, который готовится к приходу Мессии; потом самим Мессией, примеряющим на себя роль Цезаря; Однажды он обнаружил грандиозное воздействие вспышек своего гнева; с тех пор гнев и неистовая брань стали любимым оружием в его арсенале.
        Незадолго да нашего разрыва у нас вышел спор о газете, которую я издавал в Берлине, - «Дер Национал-социалист». Кроме меня и Гитлера там присутствовали также Грегор и сотрудник моей газеты Хинкель. В течение получаса Гитлер приводил совершенно несостоятельные аргументы.

        - Но вы ошибаетесь, господин Гитлер, - сказал я ему.
        Гитлер остановил на мне пристальный взгляд и закричал в бешенстве:

        - Я не могу ошибаться. Все, что я делаю и говорю, войдет в историю.
        Затем он впал в глубокую задумчивость и молчал, опустив голову и ссутулившись. Он выглядел маленьким и старым человеком, измученным ролью, которую ему приходилось играть.
        Мы ушли, не сказав ни слова.

        - Грегор, у этого человека - мания величия! - заметил я.

        - Ты провоцируешь его, - ответил Грегор. - Откровенно говоря, ты его раздражаешь. Со мной он никогда так не забывается.
        Однако Грегор ошибался. В этот день родилась догма о непогрешимости Гитлера. Она была подтверждена во многих писаниях национал-социалистов. Особенно этим отличалась последняя книга Германа Геринга.
        В самоинсценировках, которые устраивает истерическая личность, нелегко отделить сознательное от патологического. Без сомнения, Гитлер - человек неуравновешенный. Когда он спокоен, что бывает крайне редко, то находится в каком-то оцепенении. Он как будто находится в летаргическом сне в эти моменты. В самом обычном состоянии он производит впечатление человека, который не бывает спокойным никогда.
        Поезд раздражает его тем, что едет слишком медленно. Машину, которая мчится, преодолевая не менее семидесяти миль в час, он обзывает воловьей упряжкой. Для экономии времени он садится в самолет, но при этом жалуется, что в воздухе он совершенно не чувствует скорости.
        Человек, который, не моргнув глазом, втянул Европу в новую мировую войну, мучительно страдает, принимая самое ничтожное решение. Однажды Грегор должен был встретиться с Гитлером и обсудить с ним какой-то незначительный вопрос, связанный с деятельностью штурмовых отрядов в Ландсхуте. В течение нескольких недель Гитлер увиливал от встречи, ссылаясь на чрезмерную занятость. Наконец он согласился встретиться с моим братом в ресторане. Ужин начался вполне удачно, но лишь только Грегор перешел к делу, Гитлер стал проявлять признаки беспокойства и под каким-то предлогом вышел. Он стремительно покинул ресторан через боковую дверь, которая вела из уборной прямо на улицу, оставив пальто и шляпу, за которыми потом прислал своего шофера.
        Конечно, у Гитлера бывают порывы мужества и приступы ярости, но обычно он - слабый, колеблющийся человек. Он приходит в ужас от одной только мысли о том, что может заболеть или потерять контроль над своим мышлением. Его называют аскетом, но этим описывается его образ жизни, а не менталитет. Настоящие актеры жертвуют плотскими удовольствиями ради высшей идеи, в которой они черпают силы. Адольф же отказывается от них из чисто материалистических побуждений: он уверен, что мясо вредно для здоровья, что табак - яд и что употребление спиртного притупляет бдительность и ослабляет самоконтроль.
        Это чудовище, действующее, как правило, на уровне бессознательности, все же страшится моментов душевной близости или невольного проявления чувств. Позволив себе минуту откровенности, он посчитал бы потерю осторожности величайшим позором.

…Ему нравилось считать себя воплощением героической концепции жизни, самое мировоззрение он называл вакхическим. Ему было бесполезно объяснять, что античные боги не только совершали подвиги, но и любили женщин и вино. Такого рода рассуждения приводили Гитлера в смятение: он всегда старался избежать самых слабых намеков на непристойность.
        Единственное, что он мог сказать о женщинах, - что они лишают политика здравого смысла и подтачивают его силы. Я бы мог возразить ему: «У здравомыслящего политика есть только два учителя: история, из которой он узнает о силах, управляющих миром, и женщина, которая помогает ему понять людей».
        Страх фюрера перед простыми человеческими чувствами - строго охраняемая тайна, и всей правды об этом не знают даже его близкие».
        Это говорил тот самый Отто Штрассер, который никогда не любил Гитлера и чем больше узнавал его, тем сильнее презирал. Но так ли уж он был не прав, рассказывая о его, например, ораторских талантах? Думается, что нет, и эти таланты очень сильно преувеличены. Истинный талант оратора заключается, наверное, все-таки не в том, чтобы убеждать пойти за собой тех, кто придерживается совершенно иной идеологии. И если бы дело было только в каких-то там тайных технологиях и чакрах, то зачем тогда, спрашивается, надо было сражаться с коммунистами на улицах? Не проще ли было прийти к ним на собрание и, используя учение древних лам, приобщить их к нацистской вере?
        Но… не приобщили, потому и лилась кровь на улицах немецких городов. Вся сила Гитлера как раз и была в том, что он убеждал не доводами, а воздействием на бессознательное толпы, которой никакие доводы не были нужны и которая слышала только то, что хотела слышать. Гитлер всегда терялся в беседах с теми, кого принято называть интеллектуалами, поскольку не мог победить их в теоретическом споре, требовавшем не столько красноречия, сколько знаний. Именно поэтому он ненавидел всех, кто жил знаниями и умом, а не подогретыми в них им же самим эмоциями. Но самым интересным было, наверное, все-таки то, что презиравший толпу Гитлер недалеко ушел от нее, а потому и попадал под влияние всех этих эккартов и хаусхоферов, хотя и ненадолго. Но как только он начал понимать, что его движение вверх определено отнюдь не движением звезд и тайными знаниями чародеев из Шамбалы, а поддержкой Круппа и Шахта, он мгновенно забыл обо всех шамбалах и тибетах.
        ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

        Как бы там ни было на самом деле, с помощью и под влиянием всех этих людей Гитлер написал первый том своего главного теоретического труда. Позже книгу Гитлера старательно отредактировали, но даже в первом, по словам самого фюрера, «довольно сыром варианте» она должна была иметь небывалый успех. Но… не имела. И не потому, что в погоне за большими гонорарами Гитлер настоял на высокой продажной цене в 12 марок. Жизнь в Германии постепенно налаживалась, и откровения отъявленного смутьяна уже мало кого волновали. Интерес к «Майн кампф» появится лишь в 1932 году, когда Германия снова окажется в кризисе и маятник общественного мнения качнется резко вправо.
        Основными идеями «научно-политического» труда фюрера являлись расовая доктрина, изложение взглядов на государственное устройство и программные положения внешней и внутренней политики национал-социалистов. Однако не следует думать, что Гитлер был творцом идеологии национал-социализма. Отнюдь! И если внимательно прочитать его выступления и статьи, включая «Майн кампф», то ни одной сколько-нибудь оригинальной идеи в них не найти.
        Социальный дарвинизм, необходимость завоевания «жизненного пространства для германского народа» и расовая теория, ядром которой стал антисемитизм, - все, что легло в основу национал-социализма, было известно уже в конце XIX - начале XX века. И авторами этих течений были отнюдь не полоумные монахи вроде фон Либенфельса или мюнхенского мистика А. Шулера, собиравшегося излечить Ф. Ницше от безумия с помощью ритуального танца. Естественник Ч. Дарвин изложил идею борьбы за существование, основатель расовой гигиены врач В. Шалльмейер требовал стерилизации
«физически или душевно неполноценных» и высылки из страны всех инвалидов. Его коллега А. Плетц настаивал на «выпалывании» больных и слабых, установлении определенного возраста для заведения детей и призывал убивать каждого появившегося позже установленного срока ребенка. Землевладелец А. Тилле был не только сторонником эвтаназии - умерщвления душевнобольных и неизлечимых людей, но требовал «жизненного пространства для немцев» и обосновывал право более сильной расы уничтожать слабейшую. «Если она не имеет способности сопротивляться, - писал он, - то не имеет и права на существование».
        Доктор философии из Праги X. Эренфельс предлагал узаконить для расово безупречных мужчин полигамию и явился духовным отцом программы Гиммлера «выведения» идеальной человеческой расы - «лебенсборн». Идеи превосходства германской расы над остальными буквально пропитывали работы известного теоретика П. Лагарда, который утверждал, что только немцы обладают душой, а прочие народы являются всего лишь
«человеческим сырьем».
        Сын британского адмирала X. Чемберлен тоже мечтал о создании «пан-германской федерации» и полагал, что «германцы принадлежат к той группе особо одаренных рас, которую называют арийцами». А поскольку они «физически и духовно превосходят всех прочих людей», они просто обязаны стать «владыками мира». И не случайно главный труд Чемберлена «Основы XIX века» стал настольной книгой главного теоретика национал-социализма А. Розенберга, который считал его автора «истинным художником, формирующим историю».
        Не была новой и концепция о вековой расовой борьбе германцев со славянами, авторы которой считали, что именно германцы принесли культуру в Восточную Европу. Что же касается понятия «антисемитизм», то его ввел в «научный оборот» еще в 70-е годы XIX века журналист В. Марр, который имел в виду исключительно евреев. Философ Ю. Лангбен однозначно считал, что сегодняшние евреи попали под власть дьявола, и именно поэтому любой «честный и мужественный немец» обязан бороться против них. Известный экономист и социолог О. Дюринг пошел дальше и призывал к «беспощадному искоренению» евреев, угрожавших самому существованию арийской расы.
        Известную роль в становлении антисемитизма сыграл и самый уважаемый историк того времени берлинский профессор Г. Трейчке. «Бесспорно, - писал он, - что семиты породили сплошной обман, бесцеремонную алчность грюндеров-чудовищ. В большей мере они несут ответственность за презренный материализм наших дней, который угрожает навсегда покончить с активным трудовым энтузиазмом нашего народа… Отовсюду, включая лиц, занятых в системе высшего образования, и деятелей, которые готовы с возмущением отмести от себя любую мысль о религиозной нетерпимости или национальном высокомерии, в один голос звучит сегодня клич «Евреи - наше несчастье!» Ему вторил и такой фанатик антисемитизма Г. Альвардт, обвинявший евреев в заговоре с целью захвата господства над миром.
        В 1912 году лидер Пангерманского союза Г. Клас издал свою знаменитую книгу «Если бы я стал кайзером», в которой систематизировал программу немецкого национализма, экспансионизма и расизма и уже тогда предлагал отменить всеобщее избирательное право, выслать из Германии всех социалистов и разрешить ту прессу, которая будет писать только для немцев. Что касается евреев, то Клас требовал считать их иностранцами и не допускать ни к какой активной деятельности, а заодно облагать двойным налогом. Не обошел он вниманием и «жизненное пространство» на Востоке, предрекая победу в грядущей войне с Россией. Все надежды в реализации своей программы Клас возлагал на сильного вождя нации, каким себя всегда видел сам Гитлер. И если сравнить ту концепцию тоталитарного государства, которую предлагал Клас, с тем, что сделал Гитлер, то особой разницы не будет. Не случайно встретившийся с Класом в 1920 году будущий фюрер почтительно заметил, что в его программе содержится все самое важное и необходимое для возрождения немецкого народа и самой Германии.
        Но даже на этом фоне выделялся автор самой знаменитой книги «Закат Европы» и самый известный философ того времени О. Шпенглер, создавший теорию «немецкого социализма». Философ видел будущее Германии в органичном соединении
«старопрусского духа и социалистических взглядов». Не признавая иного социализма, кроме немецкого, Шпенглер требовал очистить социализм от идей К. Маркса. Его идеям он противопоставлял новое представление о солидарности, согласно которому труд являлся не товаром, а долгом. Что же касается прусской системы, то в ее основе, по мнению Шпенглера, лежал принцип подчинения личных интересов каждого человека общегосударственному. А раз так, то в Германии не было ни капиталистов, ни рабочих, поскольку каждый честный немец служил не хозяину, а нации. Противопоставляя прусский социализм английскому капитализму, или, иными словами, силу права силе денег, Шпенглер был уверен, что «меч победит деньги». Да, говорил он, немцам уже никогда не подняться до уровня духовности Гете, но в то же самое время им по силам активность Цезаря, поскольку грядет эпоха цезаризма. Ее главным содержанием будет уже не внутренняя работа духа, а внешняя активность, экспансия и создание мировых империй. Гитлер много позаимствовал у Шпенглера, и именно поэтому одной из главных черт нацизма явилась его невероятная активность, своего рода
движение ради движения.
        Вложил свою лепту в идейное становление Гитлера и такой сторонник «немецкого социализма», как А. Меллер Ван-дер-Брук, от которого изрядно досталось и марксизму, и германской революции. В книге «Третий рейх» в 1923 году он утверждал, что «во всех произведениях Карла Маркса не отыщешь ни единого слова любви к человеку, в них содержится только темная страсть ненависти и возмездия». Ван-дер-Брук был уверен, что Ноябрьская революция 1918 года ни в коей мере не была немецкой и принесла чуждые Германии западные принципы либерализма и демократии. Он считал либерализм признаком вырождения, а в демократии видел «молоха, пожирающего массы, классы, сословия и все различия человека». Бросить вызов всему этому вырождению и упадку, по его мнению, могла только национальная идея, способная объединить и сплотить всех немцев под флагом третьей партии, отделенной и от правых, и от левых экстремистов. Он относил немцев к молодым народам, которым было предназначено сокрушить главный источник мирового разложения, каким, по его глубокому убеждению, являлась Франция.
        В 1922 году Гитлер встретился с Ван-дер-Бруком и восторженно заявил, что именно этот человек «выковал духовное оружие для обновления Германии» и что с ним надо сотрудничать. Однако сам философ разочаровался в лидере нацистов и уже тогда заявил, что «этот парень ничего не понимает и никогда не поймет».
        Близки Гитлеру были и такие известные мыслители Германии, как К. Шмидт и Э. Юнгер. Первый весьма справедливо считал, что Германию спасет только диктатура, которая сможет обеспечить политическое единство нации, тогда как парламентарии заняты лишь тем, что… ничего не делают. Ненавистник мещанского уюта и порядка Юнгер воспевал в своих трудах столь близкое Гитлеру фронтовое братство и утверждал, что «война является наиболее естественным проявлением полнокровной человеческой жизни и что без нее наступают застой и вырождение». Очень многие аргументы национал-социализма Гитлер взял из пропаганды консервативных критиков процесса модернизации и его последствий. А вот идея «народного сообщества» уже выходила за пределы старых консервативно-реставрационных воззрений.
        Много заимствовал Гитлер и у таких великих мыслителей, как Шопенгауэр и Ницше, - последнего Гитлер считал предтечей идеологии национал-социализма. Он много раз бывал в архиве великого философа в Веймаре, а его бюст стоял у него на квартире. Ну и, конечно, цитатами Ницше пестрели многие речи фюрера: «Общество никогда не понимало под добродетелью ничего иного, как стремление к силе, власти, порядку»;
«Государство - это организованная аморальность… Оно проявляет волю к власти, к войне, к завоеваниям, к мести». Гитлер был готов подписаться под каждым словом Заратустры, говорившего: «Вы должны возлюбить мир как средство к новым войнам, и короткий мир больше долгого. Мой совет вам - не работа, а сражение. Мой совет вам
        - не мир, а война… Вы говорите - хорошо ли это, освящать войну? Я говорю вам: хорошая война освящает все. Война и храбрость совершили больше великих дел, нежели любовь к ближнему». Гитлеру, конечно, очень импонировало то, что Ницше считал народ «постаментом для избранных натур», которым суждено было выполнить предназначенную им «высшую задачу». Но и здесь Гитлер брал у философа только то, что считал нужным. И если при первом же удобном случае он говорил о воспетой Ницше
«белокурой бестии», «великолепной, жадно стремящейся к добыче», то о той самой пошлости, какой, по словам того же Ницше, отличались немцы, он не обмолвился ни разу. Умолчал он и о том, что, по мнению Ницше, немецкий обыватель отнюдь не являлся владыкой земли, а Германия портила культуру при первом же соприкосновении с ней.

«Философия Гитлера, - пишут в своей книге «Адольф Гитлер, преступник №1» Д. Мельников и Л. Черная, - сплошной плагиат: отдельные положения надерганы из самых различных источников». Так что Гитлера даже при всем желании нельзя считать духовным отцом национал-социализма. Его несомненной заслугой стало то, что он радикализировал все лежавшие в его основе идеи в своем толковании и превратил в политическую веру. При этом он сознательно не ставил точки над «и» и придавал всем этим идеям некоторую двусмысленность, дабы не только привлечь к нацистскому движению как можно больше людей, но и дать им возможность выбрать среди огромного количества идей ту, что отвечала их интересам. Новым был и тот эмоциональный накал, с каким он вел борьбу против веймарской системы, дополненный антисемитизмом, антилиберализмом, антимарксизмом и антикапитализмом. Иррациональный мифологизм соединился с социальным протестом «молодого поколения» против старого мира. И не случайно второй человек в партии Грегор Штрассер очень точно выразил девиз нацизма: «Эй, старичье, уступите дорогу!»
        Забегая вперед, скажем, что первый том «Майн кампф» вызвал у ближайших сподвижников Гитлера полнейшее разочарование. По их общему мнению, она была скучна и написана очень плохим языком. Д. Мельников и Л. Черная приводят весьма забавный анекдот, связанный с книгой Гитлера. «Популярный немецкий издатель Корф, глава
«Ульштайн-ферлага» - крупнейшего и известнейшего в Веймарской республике издательства, на очередном заседании дирекции будто бы встал и сказал: «Господа, я ухожу от дел и уезжаю из Германии». На недоуменные вопросы, чем вызвано такое неожиданное решение, Корф ответил: «Я прочел книгу». - «Какую книгу?» - «Книгу Адольфа Гитлера «Майн кампф», - начал Корф, но продолжать не смог из-за гомерического хохота присутствующих».
        Потом очень многие критики Гитлера будут говорить, что его книгу в Германии читали чуть ли не из-под палки. Но это было не так. Да, она скучна, эклектична и нудна, и тем не менее миллионы немцев прочтут ее. Хотя бы только потому, что со временем
«Майн кампф» станет единственной книгой, которую они будут держать у себя дома. Это чтение не прошло даром, и многие усвоили изложенные в ней идеи. Иначе вряд ли бы нацисты продержались у власти целых двенадцать лет. Остается только добавить, что через десять лет Корф убежит из Германии, а остальным будет не до смеха - все они будут славить некогда оплеванное ими творение своего вождя.

* * *


        После путча нацистская партия была запрещена. Однако запретить само движение было уже невозможно: как и рукописи, идеи не горели. Конечно, Гитлер старался по мере возможности сохранить над ним контроль. Своим заместителем по партийным делам он назначил Розенберга, которому нацарапал перед своим арестом на клочке бумаги:
«Дорогой Розенберг, с этой минуты Вы будете возглавлять движение».
        Это назначение чуть было не стоило ему дальнейшей карьеры. «Чернильная душа» и
«бумажная крыса», как называли Розенберга товарищи по партии, не пользовался у них уважением, и уже очень скоро партия распалась на несколько враждовавших группировок. «Гроссдойче фольксгемайншафт» возглавили Штрейхер, Эссер и тюрингский гауляйтер Артур Динтер. Во главе известного в Баварии как «Национальный блок», а в Северной Германии как «Дойче фрайхайтсбевгунг» стояли Г. Штрассер, Людендорф, Федер и Фрик. Третья группа, «Фронтбанн», была сколочена из уцелевших штурмовых отрядов, и руководили ею Рем и Людеке.
        Наиболее влиятельной была группа Г. Штрассера, решившего добиваться власти парламентским путем, что вызвало резкую реакцию Гитлера, который всячески стал мешать ему. Но после того как на весенних выборах 1924 года «Дойче фрайхайтсбевгунг» получила более двух миллионов голосов и два мандата в рейхстаге, а «Национальный блок» стал второй по силе баварской партией в ландтаге, Гитлер задумался. Можно было сколько угодно издеваться над прогнившим парламентаризмом, но отрицать очевидного было нельзя. Столь заметные успехи на выборах являлись не только великолепной пропагандой партийной идеологии, но и прямым путем к власти.
        На какое-то время Гитлер стал героем, к нему шли письма, посылки и делегации, но от этого поражение не становилось победой. Скоро он выйдет на свободу, и что тогда? Ему снова придется бороться за власть (без политики он своей жизни уже не мыслил). Вот только как? С пистолетом в руке он уже пробовал, и хотел он того или нет, но теперь перед ним лежал только один путь - законный. Но как только один из лидеров Немецкой народной партии свободы А. Грефе потребовал объединения всех националистических сил, Гитлер снова воспротивился. Он очень опасался того, что нацисты затеряются в новом объединении и движение обретет нового лидера, например, Г. Штрассера, который после избрания в ландтаг и рейхстаг превратился в политика всегерманского масштаба. Находившийся под впечатлением успехов на выборах Г. Штрассер тоже стоял за создание более широкого фронта правых сил, ибо только он мог обеспечить еще большее количество голосов. Гитлер не выдержал и, чувствуя, как руководство движением медленно, но верно уплывает из его рук, потребовал от него разрыва с «фелькише» и другими правыми партиями. Он хорошо понимал,
что раскол правых сил может привести к поражению на выборах, но ничего страшного в нем не видел. Куда больше его пугали успехи, одержанные движением без него. Кому нужен лидер, без которого можно прекрасно обойтись? Но все было напрасно - Г. Штрассер и слышать не хотел ни о какой келейности.
        Положение осложнилось еще и тем, что терпевший одну неудачу за другой Людендорф намеревался подмять под себя ремовский «Фронтбанн». Трудно сказать, что думал по этому поводу сам Рем, но он сочинил для своих солдат такой устав, во исполнение которого они присягали… генералу Люден-дорфу и назначенным им отцам-командирам. Эта инициатива не осталась незамеченной прокуратурой, и заподозренного в создании нового военного союза Гитлера задержали в тюрьме на целых три месяца.
        В августе 1924 года Гитлер получил еще один чувствительный удар. Германия приняла план американского генерала Дауэса: экономика начала быстро поправляться, и политический радикализм пошел на спад. Идея Дауэса сводилась к тому, что в обеспечение репарационных платежей, которые составляли около 2 миллиардов марок в год, поступали государственные налоги, обложение промышленности и доходы с железных дорог, которые были переданы в распоряжение специального акционерного общества. Окончательный срок выплаты репараций не устанавливался. Для стабилизации валюты Германии был предоставлен заем в 800 миллионов марок.
        Конечно, Гитлеру ничего другого не оставалось, как назвать план Дауэса «новым Версалем» и «дальнейшим закабалением Германии», так как стабилизация экономики лишала его главного козыря. Из сытых и довольных штурмовые отряды не составишь. Да и чем было пугать обывателей, если экономика находилась на подъеме, валюта стабилизировалась, ставки процентов по внешним займам упали и в Германию живительным потоком пошел иностранный капитал. В стране начиналась совсем другая жизнь, в которой не было места для Гитлеров, Людендорфов, Либкнехтов и Тельманов…
        Трудно сказать, понимал ли Гитлер, что улучшение носит временный характер. Скорее всего, нет. Да и кто мог предположить, что всего через пять лет весь мир будет потрясен сильнейшим экономическим кризисом! И тем не менее Гитлер в одной из бесед с Гессом произнес пророческую фразу.

        - Потребуется пять лет, - заявил фюрер, - чтобы движение опять поднялось…
        Как в воду глядел: ровно через пять лет начался мировой экономический кризис, который больно ударил по неокрепшей экономике Германии и резко повернул барометр общественного мнения вправо. Но на дворе стоял 1924 год, и Гитлеру не оставалось ничего другого, как только набраться терпения…
        Сегодня можно только предполагать, как Гитлер сумел заставить Г. Штрассера порвать с другими националистическими группами. Результат не замедлил сказаться, и на состоявшихся 7 декабря выборах в рейхстаг националисты потерпели поражение. Новый кабинет министров, в состав которого вошли представители только буржуазных партий, возглавил X. Лютер, занимавший в правительствах Г. Штреземана и В. Маркса пост министра финансов. Что же касается СДПГ, то она перешла в оппозицию.
        На этот раз Гитлер не раздумывал. Он по-прежнему оставался противником парламентаризма, но теперь, когда стало окончательно ясно, что к власти можно прийти только законным путем, он был обязан стать частью этой самой власти, без которой ни о каком возрождении национал-социализма в Баварии и ее превращении в его оплот не могло быть и речи. Что же касается расколотого им фронта правых сил и собственной партии, то он не сомневался, что сумеет исправить положение и создать мощную массовую партию. Теперь, когда ему оставалось провести в тюрьме считанные дни, он заговорил о новой тактике, которую его сторонники поспешили назвать
«откровением фюрера». Заключалось «откровение» в том, что Гитлер собирался не перестрелять веймарских предателей, а переголосовать их. Иными словами, сделать то, что так успешно начал проводить в жизнь Штрассер.

17 декабря 1924 года прокуратура прекратила дело о «Фронтбанне», и генеральный прокурор подписал распоряжение об освобождении Гитлера. Еще через три дня Гитлер вышел из Ландсбергской крепости. По извечной иронии судьбы вместе с ним на свободу было выпущено несколько коммунистов из числа тех, кто совсем еще недавно устанавливал в Баварии советскую власть.
        За Гитлером должен был приехать Адольф Мюллер, владелец типографии, где печаталась газета «Фелькишер беобахтер». Он опаздывал. Пошел мелкий дождь. Гитлер поднял воротник плаща. Нет, не так он мыслил свое освобождение. Возможно, и без оркестра, но уж, во всяком случае, с цветами и речами. У него было такое ощущение, что он оказался в совершенно другой стране - настолько все вокруг было серо и обыденно. А ведь из тюрьмы вышел человек, который намеревался вдохнуть в Германию новую жизнь, новую энергию и новое содержание. Увы… никому он, похоже, уже не был нужен.
        Так оно и было на самом деле, лидеру нацистов предстояло жить совсем в другой стране, пусть и на время, но все же умиротворенной. С принятием плана Дауэса наступила столь долгожданная экономическая и политическая стабилизация, народное хозяйство находилось на подъеме, безработных почти не осталось. Иными словам, ушло все то, на чем поднялась волна национал-социализма, - полный развал хозяйства и царивший в стране хаосе. Инфляция и остальные ужасы послевоенного времени остались в прошлом, воспрянувшая духом нация старалась скорее забыть бурные неурядицы переходного периода и строила свое будущее уже без Гитлера и его партии. Людендорф, Гитлер,, штурмовики - все это означало кровь, насилие и пулеметы, то есть то, что ставшие жить лучше немцы старались вычеркнуть из своей памяти.
        Не стала исключением и Бавария, еще год назад являвшая собой огромную арену быстро растущего и крепнущего национального движения. Теперь все изменилось, и недавние сторонники движения стыдились своих воспоминаний. У них была работа, хорошая зарплата, и все эти революции и движения остались, как они считали, уже в прошлом.
        Мимо Гитлера прошел Эрих Мюзам, известный рабочий поэт и анархист. Судя по его потухшему взору, он тоже испытывал тоску по будущему, в котором красные были никому не нужны.
        Появился «мерседес», и Генрих Гофман сделал исторический снимок, на котором впоследствии заработал кучу денег. Гитлер в последний раз взглянул на мокрое и поэтому казавшееся особенно угрюмым здание замка и сел в машину. «Мерседес» тронулся и помчался по мокрому шоссе в Мюнхен. Гитлер молчал. У него было такое ощущение, что он едет в никуда.
        Мюзам проводил машину Мюллера презрительным взглядом. Если бы кто-нибудь сейчас сказал ему, что пройдет всего несколько лет и только что уехавший человек бросит его в концентрационный лагерь Ораниенбаум, где он будет убит после страшных мучений, он только недоуменно пожал бы плечами. Но именно так все и произойдет, отнюдь не в пустоту мчался сейчас на «мерседесе» Гитлер, а навстречу своей удивительной судьбе, которая очень скоро вознесет его на самый верх и так болезненно отзовется на всей мировой истории…
        ЧАСТЬ IV

«БОГЕМСКИЙ ЕФРЕЙТОР»

        ГЛАВА ПЕРВАЯ

        В мюнхенской квартире Гитлера встретили Эссер и Штрайхер, что было весьма символично, поскольку именно эти двое пользовались самой дурной славой среди нацистов, многие из которых испытывали к ним брезгливость.
        Поговорив о великогерманском народном сотрудничестве, которое Гитлер хотел сохранить, он отправился к Пенеру. Друзья были в ужасе: главный нацист Германии отправился к человеку, который предал движение и проголосовал за «новый Версаль», как правые называли план Дауэса. А ну как он сумеет переманить Гитлера?
        Но они зря беспокоились. Речь шла о Людендорфе. Гитлер никогда не ценил генерала как политика, и теперь, когда тот своей враждой к Риму настроил против себя католическую Баварию, а своей бессмысленной ссорой с принцем Рупрехтом внес смуту в баварское офицерство, он был намерен расстаться с ним. На что уже начинавший выживать из ума генерал отреагировал весьма оригинально, приказав телохранителю Гитлера Ульриху Графу, преданному ему как собака, отречься от своего идола. Затем Гитлер нанес визит министр-президенту Баварии Гельду как он сам объяснил, «просить за оставшихся в Ландсбергской крепости товарищей». Но это был только предлог. Как показали последние выборы, одного желания пройти в рейхстаг было мало, и попасть в него можно было только при наличии мощной партии, каковую Гитлер пока не имел. Значит, надо было сделать все возможное, чтобы добиться разрешения старой нацистской партии. Он явился к Гельду этаким ягненком и, дабы лишний раз подчеркнуть свои мирные намерения, много говорил о примирении с Римом. Что же касается «пивного путча», то, уверял Гельда Гитлер, он был ошибкой, и господин
министр может быть уверен, что ничего подобного не повторится.
        Собирался ли он с кем-нибудь бороться? Конечно. С кем? Да, конечно же, с марксизмом. И если господин министр-президент придерживался в отношении Маркса таких же взглядов, как и лидер нацистов, то почему бы им не бороться против него и его сторонников вместе?
        Впрочем, продолжал Гитлер, «под одним врагом можно подразумевать нескольких». Гитлер произвел на Гельда благоприятное впечатление, и при встрече с министром юстиции Гюртнером тот сказал: «Бестия обуздана, теперь можно ослабить путы».
        На следующий день Гитлер явился в помещение фракции блока «фелькише» в ландтаге и, поигрывая плеткой из крокодиловой кожи, пожурил ее членов за то, что они не вошли в состав баварского правительства.

        - О чем вы думали? - спрашивал смущенных депутатов Гитлер. - Надо либо заседать в правительстве, либо стоять к нему в оппозиции! Третьего не дано!
        Те только недоуменно пожали плечами. Виданное ли дело - «барабанщик» революции и недавний узник стал сторонником государственной власти, которая, возможно, впервые в своей истории ориентировалась на Берлин. Как и многие другие политики, они так и не поняли одной простой вещи: будучи революционером на словах, на деле Гитлер всегда искал покровительства со стороны власть предержащих. Вся история Гитлера была и будет историей его отношений с властью. Сначала это был рейхсвер, потом те самые баварские правители, которых он чуть было не склонил к походу на Берлин. Теперь Гитлер искал союза с новой баварской властью и буржуазией. И те, кто упрекал его, так ничего и не поняли в развитии страны. В условиях наступившей стабильности и ухода армии в тень на первые роли выходила буржуазия. Иного при развившейся экономике не могло и быть, и все призывы к отмене частной собственности теперь выглядели бы в высшей степени наивными.

* * *


        Гитлер не зря обивал пороги власть имущих: своего он добился, и баварское правительство отменило запрет на деятельность его партии. Теперь перед ним стояла другая важная задача - соединить расколотую на группировки партию. Первым сдался Штрейхер, затем и остальные «раскольники».

27 февраля 1925 года Гитлер впервые после выхода из тюрьмы выступил в пивной
«Бюргерброй». На этом сборище должно было произойти примирение блудных партийных сынов. Больно ударив по Людендорфу и его «двадцати целям», Гитлер определил главных врагов движения: еврейство и марксизм!

        - Когда, - надрывался он, - перед вами что-либо красивое - это признак арийского характера, когда перед вами что-либо плохое - это дело рук еврея. Мы можем разбить навязанный нам мирный договор; можем аннулировать репарации, но Германии грозит гибель от еврейской заразы. Взгляните, прошу вас, на берлинскую Фридрихштрассе, где каждый еврей ведет под руку немецкую девушку. Я не ищу благосклонности толпы. Вы будете судить о моих словах через год. Если я поступал правильно, дело в порядке, если нет, я сложу с себя свое звание, и вы можете распоряжаться им. Но до сих пор остается в силе наш уговор: я руковожу движением, и никто не ставит мне условий, пока я лично несу ответственность. А я снова полностью несу ее за все, что происходит в нашем движении. В нашей борьбе имеются только две возможности: либо враг пройдет по нашим трупам, либо мы пройдем по его трупам. И я желаю, чтобы моим саваном стало знамя свастики, если мне придется погибнуть в борьбе…
        Выслушав восторженные аплодисменты, Гитлер перешел ко второму действию намеченного спектакля. Вызвав на сцену непримиримых врагов Эссера, Штрайхера и Динтера, с одной стороны, и Фрика, Буттмана и Федера - с другой, он со слезами умиления попросил их помириться и пожать друг другу руки.

        - Этим рукопожатием, - прочувственно произнес Гитлер, - мы раз и навсегда кладем конец вражде среди наших лидеров!
        До слез расчувствовавшийся Штрайхер произнес дрожащим голосом:

        - Сам Бог вернул нам Гитлера, и те жертвы, которые мы приносим ему, мы приносим на самом деле немецкому народу!
        Так Гитлер воссоздал нацистскую партию. Старыми в ней были ее программа, члены и вожди, изменился только устав. Отныне ни один член партии, какое бы место в партийной иерархии ни занимал, не мог бросить в своего вождя не только камень, но даже нелицеприятное слово.
        Намечая сценарий своей пьесы, Гитлер собирался одним из действующих лиц спектакля сделать «почетного председателя» партии. Однако Дрекслер поставил условием изгнание Эссера, и Гитлер в сердцах послал «почетного председателя» ко всем чертям, но не особо огорчился. Дрекслер давно не играл в партии никакой роли, а еще через два года его имя будет забыто навсегда.
        Труднее было с Г. Штрассером. Ни он сам, ни Людендорф на устроенный в пивной спектакль не явились. Генерал уже мало интересовал Гитлера, а вот с Г. Штрассером ему приходилось считаться. Он не только создал в Северной Германии целую сеть низовых партийных организаций, но и завязал тесные отношения с другими реакционными группировками, и прежде всего с руководителями Немецкой национальной партии Альбрехтом Грефом и графом фон Ревентловом. Он был депутатом рейхстага, и ему нельзя было запретить выступать публично. Немаловажную роль играло и то, что Г. Штрассер пользовался правом бесплатного проезда и имел возможность разъезжать с агитационными целями по всей стране. Гитлер при всем своем желании пока не мог порвать с ним. Если бы это произошло, он опять замкнулся бы в границах Баварии и не смог бы получить столь необходимую ему поддержку в других немецких землях. Формально попав под начало Гитлера, Штрассер получил во владение всю Северную Германию вместе с Берлином и право издавать собственную газету «Берлин арбайтерцайтунг», которую редактировал столь нелюбимый фюрером брат Грегора Штрассера Отто.
Хлебнув в свое время горя с бывшими лидерами, Гитлер теперь преследовал одну цель - полнейшее подчинение партии. Что для этого было нужно? Когорта послушных ему вторых лиц, подбору которых Гитлер стал уделять особое внимание. «Цель оправдывает личность» - именно таким принципом руководствовался теперь Гитлер. Его мало волновали моральные качества его ближайших помощников, главное - все они должны быть объединены единой целью и преданны ему. Ничего другого ему не оставалось - порядочных и грамотных людей отпугивал один лишь вид того же Эссера или Рема, никогда не скрывавших презрения к общественной нравственности.

        - Нет более гнусной лжи, - говорил Рем на одном из партийных выступлений, - чем так называемая общественная мораль. Я наперед констатирую, что не принадлежу к так называемым добросовестным людям, я не гонюсь и за тем, чтобы быть причисленным к ним. А к «нравственным» людям я и подавно не желаю принадлежать, так как опыт показал мне, какого сорта в большинстве случаев их «мораль»… Когда так называемые государственные деятели, народные вожди и прочие распространяются насчет морали, это обычно показывает лишь, что им не приходит ничего лучшего в голову… Когда на этом поприще подвизаются «националистические» литераторы известного пошиба, в большинстве случаев не побывавшие на фронте, то этому, конечно, можно не удивляться… Но если само государство претендует на то, чтобы своими законами властвовать над инстинктами и влечениями человека и направлять их на другие пути, то это представляется мне неразумной и нецелесообразной установкой профанов… И я хочу закончить свою речь теми самыми словами, которые произносит Ганс Сакс у Рихарда Вагнера: «Призраки, призраки, всюду призраки!»
        Вот так, ни больше ни меньше! Дать полную свободу диким инстинктам и влечениям! И именно поэтому в окружении Гитлера оказалось достаточно мерзавцев всех оттенков и мастей. Иначе и быть не могло, и «единственное, что можно сказать в пользу этого поколения разнузданных вождей, - писал в своей книге «Путь НСДАП» Конрад Гейден, - это то, что их породило безвременье; оно взвалило на их плечи трагическую вину, которая оказалась сильнее их. Возможно, что и они, и их вина предусмотрены в плане истории».
        Как тут не вспомнить март 1917 года в России, когда наиболее важные посты во Временном правительстве были отданы кадетам, которые являли собой единственную в стране либерально-демократическую партию и, будучи носителями «европеизированного» сознания, мечтали о преобразовании России парламентским путем по западному образцу. Львов, Гучков, Милюков, Мануилов, Терещенко, Шингарев… Это были честные и в большинстве своем способные люди, которые объявили амнистию политическим заключенным, провозгласили гражданские свободы, заменили полицию «народной милицией» и провели реформу местного самоуправления. А вот на большее они оказались не способны по причине интеллигентской мягкости, с которой новое государство, да еще в таких экстремальных условиях, в которых они оказались, строить было нельзя. И как это ни печально, они, в отличие от Ленина, пытались делать революцию в белых перчатках. «Что такое истинный кадет? - вопрошал в своих
«Записках старого петербуржца» Л.В. Успенский и сам же отвечал: - Прежде всего все они были до мозга костей интеллигентами, даже интеллектуалами: полуполитическими деятелями, полупрофессорами. Настоящий кадет выглядел, да и в глубине своей был, человеком хорошо образованным, человеком с хорошими теоретическими познаниями по части истории страны, Европы, мира…
        Среди них были англофилы… Все они были несомненными западниками. Всюду - и на кафедрах университетов, и на думской трибуне - они стремились быть прежде всего
«джентльменами»… Но при этом все они, начиная со своего идейного вождя и учителя Милюкова, оставались… «прекрасными теоретическими человеками»…
        Они превосходно разбирались в политике Древнего Рима, в эпохе Кромвеля, во всем, что рассказывали о прошлом их современники - историк Сень-бос или наши профессора сеньбосы Виноградов и Платонов. Они были до предела «подкованными» во всем, что касалось прошлого - далекого и близкого. Но у них не было ни малейшего представления о реальных закономерностях современной жизни».
        Однако в феврале 1917-го требовались совсем иные качества, и Ленин совершенно справедливо писал, что «эта партия… не может сколько-нибудь прочно властвовать в буржуазном обществе вообще, не хочет и не может вести по какому-нибудь определенному пути буржуазно-демократическую революцию… Кадеты - партия мечтаний о беленьком, чистеньком, упорядоченном, «идеальном» буржуазном обществе».
        Если верить процитированному Гейдену, а вместе с ним и самой Истории, то везде к власти на первых порах приходили те, кто был совсем далек от того, что принято называть моралью в общепринятым смысле. Об этом говорил в своих лекциях по истории философии и Гегель. Ничего хорошего в этом, конечно, не было, но в то же время именно все эти лишенные морали люди через грязь и кровь прокладывали мост в будущее, где для них уже не было того простора. Трижды был прав тот же Гейден, когда говорил, что «народ и государство лишь тогда обретут снова свое нравственное содержание, когда это обреченное поколение уйдет с руководства».

* * *


        Выступление Гитлера в «Бюргерброе» не осталось незамеченным. Услышав о «трупах врагов», по которым Гитлер намеревался идти к своей цели, Гельд не стал встречаться с ним и увещевать его. Ему просто запретили выступать. Точно так же поступили власти Пруссии и других немецких земель.
        Гитлер был в отчаянии, и не только из-за потери баварской аудитории. В северных землях безраздельно господствовал его конкурент в борьбе за партийную власть Г. Штрассер, и Гитлер не сомневался, что он и другие «господа с севера» постараются как можно быстрее задвинуть его на вторые роли.
        Г. Штрассер хотел стать единым лидером. Однако все его надежды на политическую гибель Гитлера после его выхода из тюрьмы оказались призрачными. Не только баварские, но и все окружные союзы «фелькише» высказались за «дружбу» с Гитлером, а перешедшие на его сторону баварские депутаты в рейхстаге Фрик и Федер лишний раз доказали харизматичность его личности. Оказавшемуся в меньшинстве Г. Штрассеру не осталось ничего другого, как только смирить гордыню и, несмотря на все свое презрение к таким одиозным личностям, как Эссер и Штрайхер, заявить на конференции баварского националистического блока:

        - Если я живу для известной цели, я пойду за тем, о ком знаю, что эту идею, которая для меня выше всего на свете, он будет проводить самым энергичным образом и с наибольшими шансами на успех. И хотя я вижу в его окружении людей, которых считаю вредными для идеи, я все же говорю: идея выше всего. Поэтому я предложил Гитлеру свое сотрудничество.
        Если же отбросить риторику и пафос, то все это означало приблизительно следующее:
«Большинство идет за Гитлером, и я вынужден смириться!»
        Конечно, Гитлер не очень-то верил Г. Штрассеру, который при первой же возможности говорил не о подчинении Гитлеру, а об их «сотрудничестве». Ни о каком полном подчинении Г. Штрассера речь пока не шла, и это был брак скорее по расчету, нежели по любви. Какая могла быть любовь между политиками, боровшимися за первенство?
        Г. Штрассер не скрывал своих амбиций, и с первого же дня «сотрудничества» принялся тянуть одеяло на себя, стараясь переместить центр движения на Север. И все же Гитлер был доволен. В его лице он получил великолепного агитатора, который, как уже говорилось, со своим бесплатным железнодорожным билетом имел возможность колесить по всей Германии. Помимо всего прочего он внес в партийную кассу приличную сумму от продажи своей аптеки.
        И Гитлера можно было понять. По-настоящему талантливых людей в его окружении была мало, потому он так тяжело пережил гибель Пенера, который в начале апреля 1925 года попал под машину. Конечно, Пенер вряд ли интересовал Гитлера как человек, но как изощренный и, что самое главное, влиятельный политик он был ему необходим. Впрочем, злые языки утверждали, что шофер машины, задавившей Пенера, специально направил ее на депутата ландтага, а организатором этого политического убийства был Эрнст Рем.
        Верил ли в эти слухи сам Гитлер? Неизвестно, но то, что он был очень недоволен своим «старым другом», - факт. Все дело было в штурмовых отрядах. Гитлер хорошо помнил, как у него однажды уже отняли право руководить ими и превратили в марионетку рейхсвера. Поэтому в новых партийных директивах особо подчеркивалось, что «новые штурмовые отряды подчинялись только вождю, а те, которые осмеливались выступить на свой страхи риск, мгновенно распускались».
        К большому неудовольствию Гитлера, Рем и сейчас думал иначе. Как и другие лидеры
«Фронтбанна», «старый друг» не скрывал своего нежелания подчиняться бывшему ефрейтору, который так бесславно бежал с поля боя, в то время как сам Рем героически сражался против превосходивших его сил. Более того, он желал, чтобы его
«Фронтбанн» самостоятельно принимал участие в выборах в рейхстаг.

        - Мы, - заявил он на конференции начальников штурмовых отрядов, - пойдем за Гитлером как за нашим партийным вождем, но в то же самое время мы будем подчиняться и Людендорфу.
        Гитлер был очень недоволен решением «старого приятеля» сидеть сразу на двух стульях и все чаще подумывал о том, не вел ли Рем собственную линию и, не подчиняясь кому-то одному, оставлял за собой свободу действий. Хотя на самом деле это было не так. Рем был надежным союзником Гитлера во всем, что касалось политики. «Тебе, - как-то сказал он Гитлеру, - надо только сказать мне: в такой-то день в шесть часов утра будь со своей ротой у Триумфальных ворот - и я буду там непременно!» Но как только дело касалось военных, Рема словно подменяли, и он становился упрямым и непонятливым.
        К сожалению, после выхода из тюрьмы он так и не понял, что наступили новые времена, и теперь, когда у него уже не было мощной рейхсверовской «крыши», ему следовало вести себя более осмотрительно. Ведь Гитлер видел в нем человека со своими взглядами и амбициями, но уже без поддержки всесильных генералов и, что самое главное, рейхсверовских денег. Единственное, что он терял, порывая с Ремом,
        - это друга. Рем продолжал идти напролом, не задумываясь о последствиях; в середине апреля 1925 года Гитлер получил от него записку, в которой «старый друг» требовал провести четкую грань между партией и штурмовыми отрядами.

        - Я буду тебя поддерживать, Адольф, - сказал Рем, передавая свое послание, - но ни о каких стычках не может быть и речи… Мы не будем влезать в твои партийные дела, но и ты не будешь командовать нашими штурмовиками!
        Напрасно обиженный до глубины души таким предательством Гитлер битых два часа твердил о том, что Рем поступает с ним не по-товарищески, что политик, лишенный силы, не политик и что Рем должен пойти ему навстречу. Рем упрямо стоял на своем, и, когда уставший Гитлер потребовал полного подчинения СА и «Фронтбанна» партии, Рем небрежно бросил на стол свой мандат на руководство штурмовыми отрядами.

        - Ты так ничего и не понял, Адольф, - грустно произнес он. - Тем хуже для тебя… Я выхожу из всех политических союзов, а руководство «Фронтбанном» передаю в руки графа Гельдорфа…
        С этими словами «старый друг» вышел, и только тогда ошеломленный Гитлер дал волю своей ярости и осыпал Рема окопной бранью.
        Несмотря на грубость и прямолинейность, Рем был человеком сентиментальным и, будучи по-своему привязанным к Гитлеру, тяжело переживал разрыв. Через два дня Гитлер получил новое послание, в котором Рем выражал сожаление по поводу случившегося и самую сердечную благодарность за прошлое и надеялся на его дружеское расположение.
        Однако Гитлер был настроен далеко не так сентиментально: Рем замахнулся на его власть, чего он не мог простить. Он не только не ответил на письмо Рема, но даже не стал читать его заявление об отставке. И даже после того как тот напечатал его в «Фелькишер беобахтер», Гитлер не удостоил своего «старого приятеля» ни словом.
        Человеческая благодарность - вещь относительная, и все же Гитлер мог бы, наверное, вспомнить, чем он обязан Рему. Но… не захотел: по его вине Гитлер остался без столь необходимых ему штурмовиков.
        Вместе с Ремом Гитлера покинул и бывший командир мюнхенского полка штурмовиков Брюкнер, служивший у него в адъютантах. Что же касается самого Рема, то после разрыва с Гитлером для него наступили нелегкие времена. «Мои пути, - скажет он позже, - приводили меня порой в такие ситуации, от которых морализирующий мещанин должен был бы содрогнуться и отшатнуться с краской стыда…»
        Это лишний раз подтверждает то, с каким человеческим материалом имел дело Гитлер. Не успел он отойти от схваток со «старым другом», как последовал новый удар, на этот раз со стороны Г. Штрассера. Словно забыв об отношении Гитлера к генералу, тот предложил выдвинуть от правого блока на выборы нового президента Людендорфа
«как человека, пользовавшегося огромной популярностью в самой Германии и все еще немеркнущей славой за ее пределами». Гитлер нехотя согласился. Но ничего из этого не вышло: за генерала проголосовало всего двести тысяч человек, и президентом Германии стал фельдмаршал фон Гинденбург.
        ГЛАВА ВТОРАЯ

        После разрыва с Ремом Гитлер на какое-то время оказался в политическом вакууме. Любви с правительством не получилось, ему запретили выступать чуть ли не по всей Германии, штурмовики подчинялись другим людям, добрая половина партийцев находилась под влиянием «левого» Г. Штрассера, да и с деньгами было далеко не так хорошо, как ему того бы хотелось.
        Хотя сам он не бедствовал. К полученным им 45 тысячам марок кредита то и дело добавлялись пожертвования всевозможных спонсоров и покровителей, и Гитлер начинал обустраиваться в Мюнхене с милым его сердцу буржуазным размахом. Да, пока еще он жил в своей скромной квартире на Тирштрассе, но уже начал появляться в сопровождении трех дюжих телохранителей. Его личным секретарем с окладом 300 марок в месяц стал Рудольф Гесс.
        С особым удовольствием Гитлер водил дружбу с Якобом Берлином - мюнхенским представителем автомобильных заводов Даймлера, который и продал ему весной 1925 года «мерседес-компрессор» за две тысячи марок. А когда налоговое ведомство поинтересовалось, откуда нигде не работающий партийный функционер взял такую крупную сумму, Гитлер как ни в чем не бывало ответил, что получил кредит в банке.
        Согласно одной из легенд о Гитлере он еще подростком купил в Линце лотерейный билет и рассказывал всем знакомым, как купит себе на выигрыш роскошную виллу. Однако билет оказался пустым, Гитлер впал в депрессию и обозлился на весь мир. Тем не менее весной 1925 года его детская мечта сбылась, и за счет партии он получил в свое распоряжение «Дом Вахенфельд» - так называлась построенная еще в 1917 году на окраине деревни Оберзальцберг советником коммерции Винтером вилла в Баварских Альпах. Именно здесь Гитлер намеревался вести «жизнь отшельника». Со временем он выкупит виллу и превратит в роскошный особняк.
        Но все это будет потом, а пока вилла представляла собой уютное деревянное строение с довольно скромной обстановкой. «Мамки» Гитлера помогли обустроить новое жилище. Особенно старалась фрау Бехштейн. Не отставала от нее и Винифред Вагнер, подарившая Гитлеру несколько дорогих фарфоровых сервизов.

        - У меня теперь есть дом, который я впервые в жизни могу назвать своим. Пусть даже с некоторой натяжкой, - с оттенком гордости говорил Гитлер.
        Жить одному Адольфу не хотелось, и вести хозяйство он пригласил из Вены свою сводную сестру Ангелу Раубаль. В летнюю резиденцию фюрера та переехала с дочерьми
        - семнадцатилетней Гели и ее младшей сестрой Фридд. И когда перед «дядей Адольфом» предстала очаровательная светловолосая девушка, пораженный ее красотой и свежестью Гитлер только развел руками:

        - Нимфа! Сказочная нимфа!
        Гели на самом деле отличалась необыкновенной миловидностью, имела пышные белокурые волосы, хорошую фигуру и приятного тембра голос, который завораживал всех, кто ее слушал. Девушка страстно мечтала стать оперной певицей, брала уроки вокала и очень надеялась, что «дядя Адольф» поможет ей сделать карьеру на сцене Венского оперного театра.

«Дядюшка Адольф» был очарован прелестной Гели, да и сама девушка весьма умело разжигала страсть своего родственника. Тем не менее летом 1925 года их отношения не получили должного развития, и «дядя Адольф» так и не решился на активные действия в отношении юной красотки. Возможно, он просто выжидал, когда плод полностью созреет. Нельзя не забывать и о тех бурных романах, какие он переживал в
1925 году.

* * *


        Одним из романов Гитлера был роман с Марией Рейтер-Рубич, которая после окончания учебы в монастырском пансионате перебралась к своей сестре, владевшей магазином модной одежды в Берхтесгадене. Во время одной из прогулок овчарка Гитлера увязалась за собакой Марии. Гитлер немного пофлиртовал с девушкой, потом зашел в магазин и попросил у сестры разрешения пригласить Мици, как звали Марию близкие, на концерт.

        - Вам тридцать шесть, а ей только шестнадцать! Так что сами понимаете! - резко ответила та.
        Гитлер обиделся и ушел. Но уже на следующий день он уговорил сестер пойти на партийный митинг, а через три часа так нежно разговаривал с Мици, что влюбленная в него дочь владельца отеля Метке «пожелтела от ревности».
        Отношения наладились, и в один из вечеров Гитлер попросил у Мици разрешения поцеловать ее. Та отказалась, и тогда Гитлер с мрачным выражением лица заявил:

        - Пусть так… Но с тобой мы больше не увидимся!
        Он перестал заходить к ним, и расстроенная Мици сама напросилась на прогулку. Как только они остались одни, воспылавший страстью Гитлер крепко поцеловал девушку в губы.

        - Я хочу сломать тебя! - прошептал он.
        По всей видимости, он исполнил свое желание. Мици часто навещала его в Мюнхене и уже поговаривала о совместном проживании. Но как только она узнала, что у Гитлера есть другие увлечения, привязала к двери бельевую веревку и… От смерти девушку спас вовремя появившийся шурин.
        Мици расстанется со своим ветреным возлюбленным и по требованию Макса Аманна напишет заверенную у нотариуса бумагу, что у нее «ничего не было с Гитлером». В
1930 году она выйдет замуж за владельца отеля в Инсбруке. Их брак окажется несчастливым, и Мици очень скоро оставит мужа. С Гитлером она снова встретится только в 1932 году в его роскошной квартире на Принцрегентплац и останется у него на ночь. Вскоре Мария выйдет замуж за гауптштурмфюрера СС Кубича и добьется от Гитлера перевода мужа в Берхтесгаден. После гибели ее мужа во Франции в 1936 году Гитлер пришлет бывшей возлюбленной сто красных роз, и на этом их отношения закончатся.
        Посвященный в личную жизнь Гитлера Генрих Гофман назвал его отношения с Мици
«настоящим потоком страсти». Но вряд ли мы погрешим против истины, если заметим, что точно такой же поток Гитлер обрушил и на сестру Путци Ганфштенгля Эрну.
        В интимных отношениях с женщинами Адольф Гитлер никогда не был тираном. Наоборот, он всегда предпочитал таять в ласковых руках любовниц и целиком подчиняться им. Ему нравилось играть роль раба, готового выполнять самые причудливые желания своей госпожи. Он сильно возбуждался от подобных игр и получал от них огромное наслаждение. И судя по всему, Эрна Ганфштенгль была именно такой женщиной, которая полностью отвечала всем его сексуальным потребностям.
        Великолепная фигура, красивое лицо, светлые волосы, высокая грудь, что особенно ценил в женщинах Гитлер, сексуальные фантазии и долгое отсутствие пресыщения, - все это не могло не действовать. Помимо всех этих достоинств Эрна со вкусом одевалась и носила дорогие украшения, изготовленные лучшими ювелирами.

        - Я сойду с ума от нее! - восторженно восклицал Гитлер.
        Он действительно сходил с ума, то и дело говорил о своей Эрне, скучал и нервничал, когда долго не видел ее. Эрна быстро нащупала самые тонкие струнки в интимных пристрастиях Гитлера и умело играла на них, доводя его до экстаза.
        И все же бурная страсть Гитлера начинала понемногу остывать. Его якобы очень угнетало то, что Эрна… была выше его ростом, а ее американская бабушка носила в девичестве еврейскую фамилию. На что мгновенно отреагировала «Фелькишер беобахтер». «Распространяются слухи, - писала газета, - о помолвке Адольфа Гитлера с одной дамой еврейской национальности. Слухи эти лживы. Никакая помолвка Гитлера места не имела. Кроме того, вышеназванная фройлен Ганфштенгль - отнюдь не еврейского происхождения…»
        Думается, дело было не в росте и не в еврейском происхождении. Когда ему было выгодно, Гитлер мог закрыть глаза на все что угодно. Единственной причиной разрыва с Эрной стало его сильное увлечение Гели, к которой он все больше привязывался.
        Что же касается самой Эрны, то она быстро утешилась и вышла замуж за знаменитого хирурга профессора Зауэрбруха, который давно был влюблен в нее и дико ревновал. Как поговаривали злые языки, время от времени любвеобильная Эрна встречалась со своим профессором и, не желая потерять его, поддерживала в нем любовь. Она же была одной из немногих, кто не пытался покончить с собой после расставания с Гитлером.

* * *


        В связи с многочисленными любовными романами фюрера невольно возникает вопрос, ответа на который никто толком не знает: чем объяснялась такая власть Гитлера над женщинами в тот период, когда он еще не занимал пост рейхсканцлера, а напротив, подвергался нападкам прессы и жил под угрозой ареста? Даже после его прихода к власти женщины сходили с ума отнюдь не по государственному деятелю. Сутуловатый, с большими ногами, несколько неуклюжий, не обладавший хорошей фигурой Адольф Гитлер вряд ли мог считаться завзятым донжуаном. И тем не менее… «Дер шёне Адольф» («прекрасный Адольф») - так называли Гитлера многие женщины и девушки в Третьем рейхе. Существовало даже дамское общество почитательниц Адольфа Гитлера.
        Самоубийства и попытки уйти из жизни оставленных Гитлером женщин следовали одна за другой, и, по словам шофера Гитлера, очень часто 14-15-летние девочки бросались под его машину и таким странным, если не сказать страшным, образом пытались обратить на себя его внимание. Излишне говорить и о кипах писем с объяснениями в любви, эротических подарках и вязаных подушках, которые поклонницы фюрера в огромном количестве присылали своему кумиру.
        У всех, кто видел Гитлера, которого никак нельзя назвать красавцем, в кино, сложилось о нем впечатление как об очень нервном, если не истеричном, человеке, что особенно проявлялось во время его выступлений. И тем не менее женщин он привлекал к себе прежде всего своим прямо-таки рыцарским обхождением. Он был с ними чрезвычайно вежлив, никогда не садился в их присутствии, старался исполнить любое их желание и по всякому поводу целовал им руки. Его гортанный голос становился бархатным и вкрадчивым с той долей теплоты, которая характерна именно для жителей Вены. Многие ожидали встречи с неотесанным мужланом, каким он часто представал из рассказов, и были несказанно поражены, увидев перед собой хорошо воспитанного человека и чуть ли не светского льва. Вел он себя так, что у любой женщины создавалось впечатление, будто он хочет понравиться именно ей одной. И не было ничего удивительного в том, что в конце концов они начинали восхищаться им.
        Помимо всех своих других достоинств Гитлер обладал известным магнетизмом и умело завораживал, когда хотел, практически всех, с кем встречался, - от генералов, дипломатов и министров до детей и простых посыльных, не говоря уже о женщинах. «Я готова была сделать для него все», - уверяла хорошо знавшая Гитлера Траудль Юнге. Все его секретарши в один голос говорили, что он никогда не попрекал их, ни разу не повысил голос и с готовностью повторял не понятую при диктовке фразу. Он называл их «дитя мое» или «моя красавица» и никогда не начинал день, не похвалив новое платье или прическу. Гитлер постоянно интересовался их личной жизнью и вел себя как добродушный начальник.
        Возможно, Гитлер не был подвержен влиянию женщин в той степени, в какой подчинялись ему другие мужчины. Да, он по-своему любил их и даже страдал, но в то же время так и не позволил ни одной завладеть собой полностью. «Я, - с гордостью говорил он, - никогда не говорил с ними на политические темы и не просил у них совета. Вся тактика утонченных женщин сводится к тому, чтобы прикинуться робкой и послушной, втереться в доверие к мужчине, затем потуже затянуть удила, прибрать его постепенно к рукам и заставить танцевать под свою дудку».
        Гитлер не раз высказывал мнение о том, что «великий человек» (а значит, и он сам) для удовлетворения сексуальных желаний может держать при себе девушку, обращаться с которой можно как с несовершеннолетним и почти бесправным ребенком, без всякого внутреннего участия и чувства ответственности. Именно так он и построил свои отношения с Евой, о чем Альберт Шпеер позже скажет: «В общем-то ее чувства не особенно его заботили, он почти не обращал внимания на ее присутствие. Он, не стесняясь, говорил при ней о своем отношении к женщине: очень умный человек должен брать в жены примитивную и глупую женщину». Именно поэтому его брак с Евой был оформлен лишь в самом конце той самой трагедии, режиссером которой явился сам фюрер.
        По всей видимости, на отношениях Гитлера со слабым полом сказывалась и его совершеннейшая неспособность к дружбе. «Мне, - вспоминала Иоганна Вольф, работавшая личным секретарем Гитлера с 1929 года, - неизвестно о его дружбе с кем-либо. Он бы очень замкнутым человеком». Не были исключением также старые соратники, и после своего прихода к власти Гитлер всячески избегал личных контактов с ними, чтобы «не разбавлять свое историческое величие низкими мирскими отношениями».
        Известный психолог Ганс-Юрген Райтнер считал подобное поведение характерным для
«типичного гиперсенсативного нарцисса, бессовестно воздвигшего дистанцию между собой и ближними». Может быть, и так, но нельзя не принимать во внимание и то, что в его окружении не было ни одного порядочного человека, и вряд ли общение с Герингом и Гиммлером могло доставлять Гитлеру удовольствие.
        Что же касается его отношений с женщинами, то и здесь единого мнения нет. Возможно, Гитлер и имел какие-то отклонения, и именно поэтому при всей любви к нему женщин не испытывал к ним сочувствия, истинной симпатии и уж тем более той самой любви, которой все они от него добивались. Разговоры о застенчивости фюрера в отношении слабого пола начались еще с его пребывания на фронте, где, по словам командира роты Фрица Видемана, «Гитлер никогда не получал писем, у него не было подружек, и он избегал бесед на темы взаимоотношения полов».
        Хорошо знавшие Гитлера Ганфштенгль и Шпеер тоже уверяли, что в зрелые годы Гитлер проявлял в отношениях с женщинами исключительную робость. Он сам говорил, что был очень робким в юности и лишь тайком «обожествлял» в мечтах хорошеньких белокурых женщин. И даже в таком вертепе продажной любви, какой представляла собой Вена, он якобы был скован и не «набрался мужества» каким-либо образом выразить переполнявшие его чувства. Но как тогда быть с некой жительницей Вены Сюзи Липптауэр, которая в 1921 году пыталась повеситься из-за того, что Гитлер порвал с ней отношения? К счастью, девушку удалось спасти, она вышла замуж, и Гитлер еще долго покровительствовал ей.
        Может быть, именно поэтому другие авторы с неменьшим основанием утверждали, что
«робкий» Гитлер не раз говорил о том, что в венские времена ему встретилось «много красивых женщин», и вполне можно предположить, что в венский период он неоднократно вступал в интимную связь. По словам хорошо знавшей его Гретль, младшей сестры Евы Браун, «Гитлер на самом деле с женщинами был далеко не робок». Да и как столь робкий мужчина смог приобрести в начале 1920-х годов в Мюнхене славу самого настоящего бабника? Его похождения достигли такого размаха, что приятели с иронией и завистью называли его «королем Мюнхена».
        Женщин, которые возбуждали интерес Гитлера, можно разделить да две категории: дамы высшего света и те, которых принято называть «простыми». Зачастую почитание
«мамок» имело свое продолжение и в интимной сфере. Первой такой женщиной стала Хелена Бехштейн. «Она, - вспоминал Отто Штрассер, брат Грегора Штрассера, - щедро одаривала его своей исступленной, почти материнской любовью… Когда они оставались одни, а порой и в кругу друзей, он садился у ног своей хозяйки, закрыв глаза и положив голову на ее пышную грудь. Ее прекрасные белые руки нежно гладили волосы большого ребенка и теребили историческую челку будущего диктатора. «Волчонок, - ласково шептала она, - мой ласковый волчонок». Вот дура!»
        Затем последовали Эльза Брукман и вдова профессора Мюнхенского университета Карола Гофман, которая часто приглашала Гитлера на свою виллу и расточала бесконечные похвалы господину Вольфу. С Гитлером связывали и имя жены фон Людендорфа, которая очень много сделала для их сближения. Значительно поспособствовала политической карьере Гитлера и бывшая жена принца Фридриха Франца фон Гогенлоэ Вальденбурга-Шиллинга Стефания. Судя по рассказам лиц, посвященных в эту историю, Стефания сходила с ума по Гитлеру, но тот остался совершенно равнодушным к ее чарам.
        Отдав дань своим благодетельницам, Гитлер в свободное от них и политической деятельности время принимал в своей скромной квартире на Тикштрассе молоденьких девушек. «Он всегда дарил им цветы, - вспоминал Эмиль Морис, - даже когда у него не было денег. Особенно его привлекали балерины».
        Гитлер и на самом деле был одно время в восторге от американской балерины Мариам Берне, которая, по его словам, «парила в воздухе». Он настолько увлекся ею, что пригласил балерину к себе в «Берхоф». Более того, он собирался создать фонд социального страхования для обеспечения им гарантированного оклада и пособия по безработице.
        Поддерживал Гитлер интимные отношения и с бывшей монахиней Элеонорой Бауэр, которая в ноябре 1923 года решила изобразить амазонку и приняла участие в шествии Гитлера к Галерее полководцев. Поговаривали даже, что она якобы родила от фюрера ребенка, который воспитывался за партийный счет.
        Хорошенькая блондинка Инге Лей всегда восхищалась Гитлером, который как-то сказал ее мужу, что с такой женщиной «мужчина не может не чувствовать себя как в раю». Может быть, сам руководитель Трудового фронта и хронический алкоголик Роберт Лей и чувствовал себя в раю, а вот Инге однозначно нет, потому и сбежала от него в один прекрасный момент в Берхтесгаден. И хотя сестры Евы Браун и его секретарши в один голос утверждают, что никакой интимной близости между ними не было, верится в это с трудом. Как еще можно объяснить то, что в 1943 году Инге Лей выбросилась из окна, а перед этим написала большое письмо Гитлеру. Прочитав его, Гитлер долго пребывал в грустном настроении.
        Не отставала от Инге и жизнерадостная дочь американского посла Марта Додд. Она носила короткие платья, танцевала чарльстон. Журналисты желтой прессы коллекционировали имена мужчин, с которыми она флиртовала. Гитлер обратил внимание на Марту, которая очень напоминала ему Гели, в Байрейте на торжественном представлении «Парсифаля». Он пригласил ее в отель «Кайзерхоф» и еще несколько раз встретился с ней. Девушка заявила о своей страстной любви к фюреру и собиралась устроить ему поездку по США.
        По каким-то причинам это сближение не понравилось Герингу, и он передал Гитлеру досье, из которого следовало, что Марта на родине неоднократно задерживалась за вождение машины в пьяном виде и торговлю наркотиками. Гитлер только махнул рукой. Какое ему было дело до каких-то наркотиков, если он был увлечен? Но, когда с подачи все того же Геринга он узнал, что Марта подозревается в сотрудничестве с советской разведкой, тотчас оставил ее, не подходил к ней даже на дипломатических приемах. Тогда Марта попыталась вскрыть себе вены.
        Гитлер, боявшийся в детстве заговорить с понравившейся ему девочкой и даже в годы войны не обзаведшийся случайной подругой, теперь воспринимал повышенное внимание к себе женщин как должное и вовсю пользовался этим. «Женщины любят героев, - говорил он, имея в виду прежде всего самого себя. - Без мужчины женщина чувствует себя совершенно потерянной. Герой же дает женщине ощущение безопасности. Но, заполучив героя, она очень неохотно возвращает ему свободу».
        Вот эту самую свободу Гитлер ценил больше всего на свете и совершенно искренне опасался в случае женитьбы потерять часть харизматического излучения в глазах женской части электората и тем самым повредить политической карьере. «Многие женщины, - говорил он, - поддерживают меня, потому что я не женат. Это было особенно важно в годы борьбы. Здесь как у киноактера: когда он женат, он теряет в глазах поклонниц Нечто и перестает быть для них идолом».
        Другая причина крылась в его патологически выраженном нарциссизме, который в категорической форме отвергал все, способное отбросить даже самую маленькую тень на его гипертрофированную личность. Дело доходило до того, что даже при Гели он не решался появляться в плавках, опасаясь, что появление в обнаженном виде уронит его достоинство. По той же причине он старательно избегал любых форм занятий спортом.
        И все же больше всего его пугала мысль о последствиях брака, что он и сам очень четко выразил: «Не хватало мне еще жены, чтобы она своей болтовней отвлекала меня от работы! Я никогда не мог бы жениться. А если дети - какие проблемы! В конце концов они попытались бы еще объявить сына моим преемником. Кроме того, у такого человека, как я, нет шансов получить достойного сына. Это почти закон в подобных случаях. Вот, смотрите, сын Гете - совсем никудышный человек».
        Конечно, он привлекал к себе слабый пол не только красноречием и умением делать комплименты, но и растущей с каждым днем славой большого политика. «В политике, - как-то заметил он, - мужчины в любом случае подчиняются вождю, а вот поддержку женщин нужно завоевать». Поэтому в ответ на вопрос, не собирается ли он жениться, Гитлер всякий раз отвечал: «А я женат, и моя жена - Германия…»

* * *


        Подарки, цветы и походы в театры являли собой только внешнюю сторону общения Гитлера с женщинами. Была еще другая, куда менее привлекательная, которая многих посвященных в нее заставляла усомниться в психическом здоровье фюрера. А все дело было в тех ярких проявлениях мазохистских и садистских наклонностях Гитлера, которые так пугали его возлюбленных.
        Первой об этом поведала миру жена Эрнста Ганфштенгля. Как-то Гитлер приехал к ним на дачу, и, после того как Путци вышел, он упал перед изумленной женщиной на колени, называл себя ее рабом и ругал судьбу за то, что она слишком поздно подарила ему горькое и вместе с тем сладкое переживание от встречи с нею. Он вел себя как маленький мальчик, положив голову ей на колени. «Было бы ужасно, если бы кто-нибудь вошел в комнату, - рассказывала госпожа Ганфштенгль. - Унизительно для него».
        Еще более интересный случай описала известная актриса Рената Мюллер. По ее словам, это случилось в рейхсканцелярии в 1935 году. «Она, - рассказывал директор А. Цайсслер, которому она поведала свою историю, - была уверена в том, что он намеревается вступить с ней в интимную связь. Она разделась и уже совсем собралась было отправиться в постель, когда он бросился на пол и потребовал, чтобы она на него наступила. Она запротестовала, но он продолжал настаивать, называл себя недостойным, осыпал себя обвинениями и мученически извивался перед ней. Эта сцена была для нее невыносима, и в конце концов она уступила его желанию и стала топтать его ногами. Это очень возбудило его, он просил еще и еще и при этом все время говорил, что не заслуживает и этого и не стоит даже того, чтобы находиться с ней в одной комнате. Чем больше она его топтала, тем больше он возбуждался…»

«Я знал все о патологических пристрастиях Гитлера, - вторил Цайсслеру Отто Штрассер. - Как и все посвященные в его дела, я слышал во всех подробностях рассказ о тех странных вещах, которые, по словам фрейлен Гофман, Гитлер принуждал ее делать. Однако я искренне полагал, что дочь фотографа - немного истеричка, и откровенно смеялся над ее словами. Но Гели, ничего не знавшая об этом любовном приключении своего дяди, слово в слово повторяла историю, в которую почти невозможно поверить…
        Получив таким образом возможность приподнять завесу тайны над одной из сторон личной жизни Гитлера и зная теперь о его неспособностях нормально любить и о тех чудовищных методах получения удовольствия, которыми он компенсировал эту потребность, я не испытывал более никакого благоговения перед псевдоаскетизмом Гитлера…»
        Сама Гели однажды в порыве откровения заявила подруге: «Мой дядя - чудовище. Невозможно представить себе, чего он от меня добивается». Добивался же он от нее, чтобы она принимала такие позы, «которые бы отвергла любая профессиональная натурщица». Того же Гитлер требовал и от Евы Браун, и в одном из писем своей подруге та жаловалась, что «ее фюрер» требует от нее «почти неприличных поз».
        В случае с Гели извращенные желания Гитлера, похоже, заходили дальше разглядывания ее тела, так как, по словам известного психоаналитика Норберта Бромберга, «для получения полного сексуального удовлетворения Гитлеру было необходимо, чтобы женщина, сидя на корточках над его головой, помочилась ему на лицо». В медицине подобное половое извращение, при котором имеет место повышенный интерес ко всему, что связано с мочеиспусканием и при котором существует сложное переплетение садизма с мазохизмом, называется уролагнией. Составлявший психограмму Гитлера Вальтер Лангер обратил внимание на подобный перенос сексуального инстинкта на органы, которые обычно обладают опосредованными сексуальными стимулами. Если таким эрзац-органом становится глаз, то созерцание - сексуальным действием, и, когда Гитлеру привозили в Берхтесгаден молоденьких девушек, он с большим удовольствием рассматривал их в обнаженном виде. Возможно, именно по этой причине он никогда не мог вдоволь насмотреться на стриптиз, за которым наблюдал в бинокль.
        Бромберг попытался на доступных фактах о причинах сексуальных страхов Гитлера проследить возникновение присущих ему извращений. Он однозначно считал, что сильный страх перед кастрацией и женскими половыми органами сыграли решающую роль в том, что Гитлер предпочитал созерцать, а не действовать, и вид вульвы возбуждал его не столько спереди, сколько сзади. И не случайно хорошо знавший Гитлера Рем со свойственной ему грубостью как-то заметил: «Он думает о деревенских девках, когда они, работая в поле, наклоняются так, что можно видеть их задницы. Вот что ему нравится, особенно если они большие и круглые. Вот это половая жизнь Гитлера. Ну и мужик!»
        Из всего сказанного можно сделать какие угодно выводы. Однако ответить на вопрос, чем же на самом деле далеко не самый обворожительный мужчина привлекал к себе слабый пол, который летел на него словно мотылек на зажженную свечу, невозможно. Более того, многие из них заплатили за свое увлечение Гитлером страшную цену.
        ГЛАВА ТРЕТЬЯ

        Почти весь 1925 год Гитлер провел на своей вилле. Присутствие в доме сводной сестры Гитлера мешало его ухаживанию за Гели, и он часто совершал с ней длительные прогулки в горы. Время от времени он приезжал в Мюнхен, но только для того, чтобы сводить свою очаровательную племянницу в театр. Он не желал с ней расставаться ни на минуту, и стал водить Гели на партийные сборища, а уж о посещении ресторанов, кафе, театров и вернисажей и говорить нечего.
        Чаще всего в свои редкие приезды в Мюнхен Гитлер посещал издательский офис Аманна. О партийной канцелярии он, похоже, совсем забыл. Что же касается партийной кассы, то он мог быть за нее абсолютно спокоен, поскольку финансами партии заправлял преданный ему Франц Шварц. Но даже ему Гитлер запретил не только влезать в издательские дела, но и появляться у Аманна.

        - Аманн будет отчитываться только передо мной! - заявил он.
        Шварц все понял как надо, и когда экономический эксперт партии как-то спросил его, на какие же средства существует ее фюрер, он нехотя ответил:

        - Фюрер запретил говорить о его деньгах… Однажды я предложил выплачивать ему ежемесячное содержание, но он только махнул рукой. «Я, - сказал он, - никогда не возьму ни одного пфеннига из членских взносов денег… Ведь эти деньги наши бедные и безработные партайгеноссе отрывают от своих семей! А обо мне не беспокойтесь, моя книга худо-бедно продается, и давайте больше никогда не говорить на эту тему!»

1925 год с точки зрения строительства партии оказался для Гитлера провальным, и во многом был виноват он сам. Отсутствие в Мюнхене, жизнь на широкую ногу, бесконечные походы с Гели в оперу и пикники в горах делали свое дело. Фюрер все дальше уходил от насущных дел, слухи о его темных денежных делах, связях с видными капиталистами действовали на нервы, и постепенно рядовые партийцы стали задаваться вопросом, что же общего между Адольфом Гитлером и тем самым социализмом, именем которого и называлась их партия.
        Эти настроения умело подогревал лидер северогерманских националистов Грегор Штрассер, выступавший как истинный социалист. Не отставал от него и Отто, который не уставал повторять, что главной целью национал-социализма является достижение гармонии во всех областях общественной жизни, в то время как гармонией Гитлера являлось единообразие, колонны марширующих мужчин и женщин, одновременно отдающих честь и выкрикивающих одни и те же лозунги.
        Появился у братьев Штрассер и способный помощник в лице Йозефа Геббельса, работавшего секретарем у одного из руководителей немецкой национальной партии. Колченогий, с неприятными чертами лица, Геббельс производил неприглядное впечатление. Но он оказался на редкость талантливым оратором и прекрасным пропагандистом. Услышав, как он под орех разделывал баварских партийных лидеров, Штрассеры предложили ему должность редактора их «Национал-социалистише брифе» и место личного секретаря Грегора.
        По сути дела Национал-социалистическая партия состояла в то время из двух филиалов
        - штрассеровского и гитлеровского, и в конечном счете вопрос стоял ребром: кто кого. Первым пошел в наступление Грегор Штрассер. В ноябре 1925 года он пригласил на конференцию в Ганновер, где намеревался поставить вопрос о руководстве партией, всех региональных партийных лидеров. Гитлер в Ганновер не поехал, послав вместо себя доверенное лицо - Готфрида Федера. Но как только эмиссар Гитлера появился в зале, поднялся невообразимый шум. И больше всех негодовал Геббельс.

        - Никаких шпионов среди нас! - надрывался он, требуя изгнать Федера из зала заседаний.
        Большинством голосов Федеру разрешено было остаться и принять участие в обсуждении стоявших на повестке дня важных вопросов. Главным был вопрос об экспроприации недвижимости, принадлежавшей семье бывшего кайзера. Несмотря на внешнюю простоту, это был сложный вопрос. Германия уже прошла период безудержной инфляции, но никто из вложивших свои деньги в военные займы не получил ни пфеннига. При таком положении дел возврат князьям, которые несли всю ответственность как за войну, так и за поражение в ней, замков, земель и прочего имущества в сотни миллионов золотых марок выглядел безнравственным.
        Но все это были, так сказать, внешние причины. На самом же деле борьба против компенсации бывшим государям представляла собой борьбу против консервативных сил, которые не смогла тронуть революция. Именно теперь эта борьба могла стать успешным завершением революции с помощью легальных средств. Как того и следовало ожидать, рабочие партии и социал-демократы высказались против возврата недвижимости; такой же точки зрения придерживались и северогерманские национал-социалисты. Однако Федер от имени Гитлера выступил против. И вот тогда-то, к великому удовлетворению Штрассеров, в полном блеске явил себя Геббельс. Поддержав решение конференции, он со всей отпущенной ему природой яростью прокричал с трибуны:

        - Я требую, чтобы жалкий буржуа Гитлер был исключен из Национал-социалистической партии!
        Поднялся невообразимый гвалт, и собрание успокоилось лишь после того, как Г. Штрассер заметил, что подобное решение может быть принято лишь съездом партии. Что же касается возвращения конфискованного имущества, то он был солидарен с собравшимися. На одном из последних заседаний был брошен еще один увесистый булыжник в огород Гитлера. Бросил его Бернхард Руст.

        - Мы, - заявил он, - свободные и демократичные люди. У нас нет непререкаемых авторитетов, и от нас нельзя требовать беспрекословного подчинения. Гитлер может поступать, как он пожелает, а мы будем поступать в соответствии с нашими убеждениями…
        Читая отчет о конференции, Гитлер только качал головой. «Люди с севера» всегда казались ему чужими, и в то время как он боролся за диктатуру в партии, они продолжали считать себя «свободными и демократичными людьми». Единственное, что порадовало Гитлера во всей этой истории с принцами и их имуществом, так это то, что депутат рейхстага и член исполкома Демократической партии Ялмар Шахт выступил против общего решения воздержаться от возвращения недвижимости. И именно тогда Гитлер и его будущий главный финансист пришли пока еще к заочному соглашению, которое и легло в основу всего их дальнейшего сотрудничества.
        Впрочем, Г. Штрассер не ограничился одним имуществом принцев и нанес Гитлеру в Ганновере еще один ощутимый удар, заменив «25 программных пунктов» Гитлера
«программой Штрассера». Это был уже не вызов, а разрыв. Сразу же после съезда Штрассеры открыли в Берлине «Кампфферлаг» («Боевое издательство») и приступили к изданию нескольких новых журналов, в которых всячески поносили Гитлера и проповедовали свои и в самом деле во многом социалистические идеи.
        Сказать, что Гитлер был в ярости, - значит не сказать ничего. Хотя Штрассера ему обвинить было не в чем - тот был социалистом и проповедовал те самые идеи, которые были заложены в названии их партии. И какое ему было дело до того, что одним из создателей этой самой партии был не он, а Адольф Гитлер!
        Но ярость яростью, а делать что-то надо. Рема и рейхсвера уже не было рядом, и Гитлеру в одиночку предстояло выпутываться из сложной политической ситуации. Дело осложнялось тем, что Гитлер на самом деле порвал с тем самым социализмом, за который так ратовали братья Штрассер. Да и как не порвать? Как он успел убедиться, на любое серьезное дело требовались не менее серьезные деньги. Такие деньги ему могли дать только те самые капиталисты, против которых призывали бороться Штрассер и его компания.
        Но дело было не только в деньгах. Гитлер люто ненавидел коммунистов с их бредовыми идеями, которые кровью и железом вбивал в головы своих подданных в России Сталин. И поддержать экспроприацию он не мог даже при всем своем желании. Промышленники и банкиры могли увидеть в ней первый шаг на пути к конфискации их собственного имущества, и пойти на поводу у «господ с севера» означало подрубить тот самый сук, на котором он сидел. Ничего, кроме озлобления эти скорее уже не господа, а товарищи, у него не вызывали.

        - Как эти тупицы не понимают, - кричал он, брызгая слюной, - что исполнить те социалистические чаяния немецкого народа, о которых так трогательно говорил в рейхстаге Грегор Штрассер, значит своими руками задавить движение! Неужели они не могут вбить себе в голову, что слово «социалистический», черт бы его побрал, есть всего лишь ширма, за которой умный политик может спрятать свои истинные мысли!
        Не был в восторге Гитлер и от той внешней политики, за проведение которой выступали Штрассеры. В то время как он сам видел в Советском Союзе объект расширения «жизненного немецкого пространства», а его главный идеолог Розенберг малевал Советы как «колонию еврейских палачей», братья выступали за союз с Москвой
«против милитаризма Франции, империализма Англии и капитализма Уолл-стрит».
        Еще больше Гитлера взволновали выступление Штрассеров против профсоюзов, которые якобы стояли на позициях хозяйственного мира, и их намерение «вести повседневную борьбу с капиталистами». Свои устремления в этом направлении они выразили на партийном собрании в Ганновере всего двумя, но весьма емкими и устрашающими словами: политика катастроф. И теперь нацисты должны были приветствовать то, что наносило вред существующему режиму, будь то бомбы голштинских крестьян или стачки коммунистически настроенных рабочих, с чем хорошо познавший на собственном печальном опыте, что такое бомбы и открытая борьба, Гитлер не мог согласиться. В свое время его продержали в крепости несколько лишних месяцев только за то, что он якобы принял участие в создании «Фронтбанна». Сейчас он не сомневался в том, что как только прогремит первый выстрел, никто и разбираться не будет, замешан ли он в нем, его просто-напросто вышвырнут из страны, гражданином которой он так пока и не стал. И тогда на его дальнейшей карьере можно будет поставить жирный крест, чего он, конечно же, не мог допустить.
        Несколько успокоившись, он принялся размышлять, что ему теперь делать. Никакой связи с государственной властью у него не было, как и такого действенного орудия господства над партией, какими совсем еще недавно являлись штурмовые отряды. Партия насчитывала тридцать тысяч членов, но принадлежали ли все эти партайгеноссе ему - большой вопрос. Да и в самой партии, которую раздирали противоречия, мира не было.
        Все большую активность проявлял и Г. Штрассер, по словам которого Гитлер на поверку оказался обыкновенным оратором, но никак не политиком и государственным деятелем. Что это за политик, который то и дело увиливает от решения главных вопросов? И рано или поздно Г. Штрассер вместе с быстро поднимавшимся в гору Геббельсом мог поставить Гитлера перед дилеммой: либо новое распределение партийного руководства, либо раскол! Третьего не дано! Судя по той убежденности, которая исходила от Г. Штрассера, он был уверен, что загнанный в угол Гитлер уступит и удовлетворится постом номинального председателя партии и ее главного оратора. По сути дела Штрассер готовил для Гитлера ту же самую участь, на которую тот в свое время обрек незадачливого А. Дрекслера.
        Во всю мощь заработала штрассеровская пропаганда; созданное без разрешения Гитлера издательство приступило к выпуску газеты «Национал-социалист», тираж которой значительно превосходил «Фелькишер беобахтер». Что касается работавших в них журналистов, то они не шли ни в какое сравнение с грубыми и малограмотными сотрудниками Аманна. Чего стоил свирепствовавший на страницах штрассеровских газет один Геббельс! Он в порошок стирал «партийный комитет Национал-социалистической рабочей партии во главе с буржуем Адольфом Гитлером».
        Положение Гитлера ухудшалось чуть ли не по часам, а он все еще не решался ступить на тропу войны. Вместо того чтобы бороться с набирающими силу Штрассерами, он неожиданно для всех затеял совершенно не нужный партии судебный процесс по делу об оскорблении своей личности, который окончился тем, что один из его бывших приверженцев крикнул ему на весь зал:

        - Вы плохо кончите, Гитлер!

* * *


        Несмотря на столь грозное предупреждение, Гитлер продолжал бездействовать, и все больше рядовых партийцев недоуменно посматривали на притихшего вождя, задаваясь закономерным вопросом: а тот ли это человек, на которого они ставили? Тянуть до бесконечности было нельзя, и загнанный в угол Гитлер решил сойтись со своими противниками лицом к лицу и на виду у всех доказать свое превосходство. Ничего другого ему не оставалось, и только так он мог вдохнуть хоть какую-то уверенность в своих сторонников.

14 февраля 1926 года он собрал руководство партии в Бамберге - оплоте преданного ему Ю. Штрайхера. По одним данным, из Северной Германии на собрание приехали только Г. Штрассер и Й. Геббельс. По другим - практически все «левые» из «северной фронды».
        В своей поистине уникальной речи Гитлер превзошел самого себя. Он говорил пять часов кряду! Как всегда, Гитлер все свалил с больной головы на здоровую и, полностью перетасовав карты, заклеймил позором сторонников экспроприации германских князей, поскольку, замахнувшись на княжеское имущество, они по какой-то неведомой ему причине пощадили собственность еврейских князей - банки и биржи.

        - Конечно, - вещал Гитлер, - мы не собираемся давать государям то, что им не принадлежит, но не следует отнимать у них то, что им принадлежит! По той простой причине, что мы всегда стояли на почве права! Наше нежелание заниматься незаконной экспроприацией вовсе не означает пристрастия нашей партии к монархии…
        Пустив в ход еще несколько таких же пустых по форме, но звучных по содержанию
«мотивировок», Гитлер пункт за пунктом разбил программу Штрассера. Самым интересным было то, что все те, кто совсем еще недавно призывал изгнать Гитлера из партии, словно завороженные слушали его! Рабочее содружество северо - и западногерманских гауляйтеров распадалось на глазах.
        Попал под гитлеровский гипноз и Геббельс. В своем дневнике он записал: «Я хожу как побитый. Каков он, этот Гитлер? Реакционер?… Федер кивает в знак согласия, Эссер кивает, Штрайхер кивает, Лей - тоже. Мне становится тяжело на душе, когда я вижу себя в такой компании!!! Никакого обсуждения. Вот говорит Штрассер. Он дрожит, речь его неуклюжа. И это, о Боже, добрый, честный Штрассер! Как мало отличаемся мы от этих свиней внизу!… Не могу сказать ни слова! Будто мне дубиной по башке ударили».
        Однако Отто Штрассер придерживается совершенно другой точки зрения в отношении секретаря своего брата, и согласно ей, как только Гитлер закончил свою речь, Геббельс вскочил с места и прокричал на весь зал:

        - Господин Гитлер совершенно прав! Его аргументы так убедительны, что не будет ничего плохого, если мы признаем свои ошибки и присоединимся к нему!

«Никто в партии не забыл невероятного поведения Геббельса, - пишет Отто Штрассер в книге «Гитлер и я». - Ветераны партии до сих пор говорят о нем как о «бамбергском изменнике». А руководитель штурмовых отрядов капитан фон Пфеффер назовет переход Геббельса в стан своих политических противников «подлым предательством», что выглядело довольно странно. И если «ветераны партии» горой стояли за социализм Штрассера, то почему большинство из них перешло к Гитлеру? Конечно, Штрассер знал о тех событиях лучше любого из нынешних авторов, поскольку являлся их очевидцем. Но не надо при этом забывать, что он был из тех, кто невзлюбил Гитлера с первой же встречи, и очень многое в его оценках выглядит весьма субъективным.
        Как бы то ни было, пройдет всего несколько недель, и поведение Геббельса докажет, что он на самом деле заслуживал звания изменника. Его падение начнется с приглашения Гитлера на собрание в мюнхенский «Бюргербройкеллер». И уже после первой беседы с фюрером Геббельс только пожмет плечами.

        - Нам, - скажет он, - просто стыдно, до чего же он мил с нами…
        Летом от его стыда не останется и следа, и он будет смотреть на Гитлера совершенно другими глазами, полными нежности и почтения.

        - Он, - в восторге воскликнет Геббельс, - гений! Настоящий парень, настоящий мужик… Заласкал меня как ребенка. Добрый друг и наставник!
        Что же касается вытащившего его на свет Божий Штрассера, то Геббельс быстро остыл к своему благодетелю. «Он, - писал он в своем дневнике, - вечно поступает так, как ему велит не разум, а сердце…»
        И был трижды прав, особенно по отношению к самому себе, действовавшему на этот раз разумом. Как поговаривали злые языки, на Геббельса куда большее впечатление произвело не красноречие Гитлера, а огромное количество дорогих машин, находившихся в распоряжении его приспешников. Поневоле сравнивая свою скромную жизнь с тем блеском, который уже окружал Штрайхера и других гитлеровских ставленников, он сделал свой выбор еще до открытия съезда. Возможно, дело было не только в машинах, но и в реальном взгляде на вещи, и, услышав Гитлера, Геббельс быстро понял, что у него было гораздо больше возможностей сохранить, а потом и расширить свою власть над партией, нежели у Г. Штрассера. Не исключено, что и сам Гитлер, обративший на талантливого пропагандиста пристальное внимание, пожелал иметь его в своем лагере. А если вспомнить, что Штрассеры купили Геббельса всего за 200 марок, то Гитлер, надо полагать, дал больше. А то, что торг действительно мог иметь место, подтвердил сам Грегор. «Я, - вспоминал он тот день 14 февраля
1925 года, - решительно защищал свою точку зрения, но чувствовал, что Гитлер получает явную поддержку. Он редко впадал в ярость, наоборот, призывал на помощь показное благородство и мастерски использовал свое необыкновенное искусство обольщения. Один или два раза он подходил очень близко ко мне, и я думал, что он вцепится мне в горло, но вместо этого он клал мне руку на плечо и начинал разговаривать со мной как с другом. «Послушай, Штрассер, - говорил он, - ты ведь не партийный фонд - начинай жить так, как ты заслуживаешь».
        Вот это самое «жить так, как ты заслуживаешь» объясняет многое. Идеи идеями, а жизнь жизнью. Иными словами, хватит прозябать - пора собирать камни! Г. Штрассер не согласился и продолжил ожесточенную борьбу с Гитлером. «Мы, - писал в своей книге Отто, - начали широкую пропагандистскую кампанию по защите наших идей, и наша демократическая организация противостояла откровенно капиталистическим тенденциям национал-социалистической партии Юга. В конце концов мы даже стали для них серьезными конкурентами». Но уже без Геббельса. Тот самый Геббельс, который совсем недавно требовал исключить «буржуа Гитлера» из партии, с этой минуты будет верой и правдой служить ему до самой смерти. И если уж быть откровенным, то вряд ли Г. Штрассер имел моральное право упрекнуть своего протеже в измене по той простой причине, что ровно год назад он сам точно так же «кинул» Грефе. Единственное, что ему оставалось воскликнуть после перехода Геббельса к Гитлеру:
«Каким же я был дураком!»
        Пока Г. Штрассер предавался печальным размышлениям, Гитлер праздновал свою первую после выхода из тюрьмы победу. Ему было чему радоваться. В Бамберге ему удалось ликвидировать партию заговорщиков, которые замышляли дворцовый переворот в Национал-социалистической партии, и значительно ослабить северогерманскую оппозицию. Ослабил он ее, надо полагать, не только с помощью своего красноречия.
        Хорошо зная бедственное положение северогерманских руководителей местных партийных организаций, Гитлер, вне всякого сомнения, провел с ними соответствующую работу и, предложив хорошее жалованье, квартиры, машины и известную власть, просто перекупил их.
        ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

        Все же до полной победы было далеко - и сам Гитлер, и его партия все еще висели в пустоте, не имея никакой опоры на массы. В 1926 году сторонники Гитлера насчитывали около 300 тысяч человек, но для Германии этого было мало, особенно если учесть, что остальное население было совершенно равнодушно как к самому Гитлеру, так и к идеям национал-социализма. Более того, практически каждый день Гитлер получал печальные известия о том, что партию покидали ее лучшие кадры. Крибель купил себе небольшое имение, Брюкнер получил место в «Обществе заграничных немцев», Рем работал на железопрокатном заводе. А те, кто совсем еще недавно почитал за честь показаться с лидером нацистов, бегали от него словно черт от ладана. Закончилась и эпопея с Эссером, который, несмотря на данное Гитлеру обещание не приезжать в Нюрнберг, появился там и в очередной раз дал повод местным партийцам выразить недовольство его вызывающим поведением. За это Гитлер изгнал его из своего ближайшего окружения.

        - Пусть молодой человек, - заявил он, - сделает что-нибудь полезное, и тогда мы поговорим о его возвращении…
        Эссер ничего путного не сделал и навсегда остался во втором эшелоне. Не сдавался и Штрассер, по-прежнему смущая умы немецкой молодежи призывами к сотрудничеству с большевизмом, в то время как сам Гитлер считал, что союз со Сталиным может привести только к одному: большевизации самой Германии. И естественными союзниками Германии Штрассер видел не Россию, а Англию и Италию. Такое вольнодумство не нравилось Гитлеру, и он решил покончить с ним на общем собрании членов партии в Мюнхене, где 22 мая 1926 был принят новый устав НСДАП. Отныне Гитлер обладал практически никем и ничем не ограниченной властью. Только он мог назначать гауляйтеров, а все членские взносы поступали сначала к нему и только потом распределялись по районам.
        Изменился не только устав партии, но и сам Гитлер. Если до сих пор он еще находился под влиянием безвременно ушедшего Дитриха Эккарта и национального героя Людендорфа, то теперь лидер нацистов с необыкновенной легкостью начал освобождаться от сидевших в нем стереотипов и все чаще сравнивал себя с Наполеоном.
        В 1940 году немецкие войска войдут в Париж, и Гитлер целый час простоит у саркофага Наполеона. О чем он будет думать в те минуты? Наверное, все о том же - о мировом величии… Даже называть его после 22 мая будут Вольфом (по-немецки - волк), ибо с некоторых пор Гитлер видел в этом имени не только древнегерманскую форму имени Адольф, но и символ силы, агрессивности и одиночества.
        Другим символом стремления новоиспеченного Вольфа к силе и власти стала его безудержная страсть к новым машинам. Если верить ему, то он «целый год трудился над чертежами и набросками», чтобы довести «мерседес» до совершенства. А то, что
«вместе» с ним над этим самым «мерседесом» работал целый коллектив штутгартских автомобилистов, его не волновало.
        Начиная с середины 20-х годов Гитлер стал первым клиентом этой автомобильной фирмы, и дело было не в его суперчертежах, если они вообще были. Владельцы фирмы весьма справедливо полагали, что лучшей рекламы для своей продукции им не найти.
        После покупки первой же машины Гитлером заинтересовалось налоговое ведомство, однако он и не подумал удовлетворить их законное любопытство.

        - Я, - заявил он налоговому инспектору, - получил очередной кредит в банке…
        Конечно, это было ложью, и получал Гитлер деньги, и немалые, совсем из других источников. Авторы известной книги «Тот, кто пролагал Гитлеру путь» Джеймс и Сьюзен Пул писали, что только от одной разведенной герцогини Заксен-Анагльтской он получал в течение 1925-1928 годов по 1500 марок ежемесячно.
        За что? Это так и осталось тайной, хотя догадаться можно. Никаких сведений об этих деньгах Гитлер ни в какие налоговые ведомства не сообщал. Однако после того как его по-настоящему «достали», он сообщил о своих доходах за последний квартал 1925 года: 11 тысяч 231 марка…

        - Я, - говорил он налоговикам, - в любой момент могу заявить под присягой о моем доходе и моих расходах. Я не владею ни собственностью, ни капиталом. Я ограничиваю мои личные потребности тем, что отказываюсь от алкоголя и курения, а также тем, что питаюсь в самых скромных ресторанах. Не говоря уже о том, что снимаю квартиру за самую низкую плату, я не позволяю себе никаких трат, которые не связаны с моими профессиональными расходами как политического литератора. Мои декларации о доходах никоим образом не имеют целью уклониться от уплаты налогов. Они представляют собой трезвое отражение реальных условий. Автомашина же служит мне средством для ведения моей повседневной работы… И, руководствуясь всем вышеизложенным, я прошу финансовое ведомство освободить меня от половины налоговых удержаний…
        Конечно, машина на самом деле не роскошь, а только средство передвижения, и тем не менее никто из налоговиков так и не понял, на какие же средства «политический писатель» стал в 1925 году обладателем роскошной квартиры на мюнхенской площади Принцрегентплац. На гонорары за плохо продававшуюся «Майн кампф» и статьи в нацистской газете приобрести такие хоромы было невозможно. Но настоящей правды об истинных доходах «писателя» и их источниках так никто никогда и не добьется. Что же касается самого Гитлера, то он будет делать все возможное, чтобы не платить налогов. Даже тогда, когда станет рейхсканцлером…

* * *


        И все-таки денег, как обычно, не хватало. А без них не могло быть никакого светлого будущего ни у партии, ни у самого Гитлера. В июне 1926 года Гитлер отправился в Рурскую область налаживать связи с местными промышленными магнатами. Как и всегда, когда он того хотел, Гитлер сумел понравиться толстосумам. Он не требовал от них ничего невозможного и говорил только то, что от него хотели слышать: национал-социализм стоит за частную собственность и всегда будет защищать экономику, построенную на конкуренции. Единственное, к чему он призывал промышленников на своих закрытых от посторонних глаз вечерях, так это к приверженности народу и государству.
        В 1926 году германское хозяйство было уже совсем другим, нежели 30 лет назад, и Гитлер ловко использовал положение, при котором то обобществление хозяйства, против которого выступал национал-социализм, заставляло мыслить в новом направлении и разумнее относиться к человеческому фактору.

        - Известно, - вещал Гитлер, - что новая роль выросшего слоя служащих не смягчила резких противоречий и создала известное расщепление. Но в то же самое время деспотия капитала, которой классический марксизм предсказывал недолгое существование, уступила место гибкой иерархии. Да, идущая от капиталистического неба лестница Иакова еще не достигла самых низов общества, и далеко не каждый способный человек может вступить хотя бы на ее нижнюю ступеньку. Но дело и заключается в том, чтобы усилиями всех капиталистов удлинить эту самую лестницу как в своих собственных интересах, так и в интересах сохранения единства и мира в обществе. И как только эта святая цель будет достигнута, капитализм будет служить обществу в целом, точно так же, как рабочий будет уже не слугой капитала, а всего общества…
        Это главное положение своей экономической доктрины Гитлер назвал национальным социализмом. Служба личности целому есть национализм, служба целого личности - социализм, а система, в которой осуществляется и то и другое, и есть национал-социализм. Вывод из всего сказанного следовал простой: сохранение капитализма возможно лишь благодаря тому, что Гитлер называл «социализмом», а осуществление гитлеровского социализма - только благодаря сохранению капитализма. В сущности, Гитлер уже тогда проповедовал то, что позже назовут шведской моделью социализма.
        Понимали ли уже тогда всю глубину изложенных Гитлером экономических идей внимавшие ему банкиры и промышленники? Судя по той поддержке, какую они оказывали Гитлеру, понимали, а потому и сделали все возможное, чтобы на смену Гитлеру не пришел новый Ленин со своими утопическими идеями светлого будущего, ради которого будут загублены не только миллионы людей, но и сама зашедшая в тупик экономика так называемого социализма.

* * *


        Летом 1927 года Гитлер столкнулся с новой проблемой: организатор новых штурмовых отрядов Пфеффер стал превращаться в одного из самых влиятельных членов партии. К этому времени он уже подчинил себе союз «Гитлеровской молодежи», который был образован на веймарском съезде партии, а ее руководитель Курт Грубер стал заместителем главного начальника штурмовых отрядов.
        Чем сильнее становились штурмовики, тем независимее вел себя Пфеффер, и в конце концов Гитлер решил, пока еще не поздно, разобраться с ним. Он вызвал Пфеффера к себе и сообщил ему, что любые приказы штурмовикам имеют силу лишь тогда, когда на них будет стоять подпись Гитлера. Если же он, Пфеффер, осмелится отдать какой-либо приказ без него, то будет отвечать за это со всеми вытекающими последствиями.
        По сути дела это было продолжением борьбы, которую в свое время Гитлер вел с Ремом за обладание штурмовыми отрядами. Только теперь все это выглядело намного опаснее. За спиной у Гитлера уже не было рейхсвера, и те военные игры, в которые продолжал играть со своими боевиками Пфеффер, могли закончиться для лидера нацистов высылкой из страны.
        Гитлер неоднократно говорил с Пфеффером и его окружением о необходимости вести себя как можно скромнее. Но куда там! Боевики на то и были боевиками, чтобы играть в войну при любых обстоятельствах. Особенно неистовствовал некий Гейнес из Мюнхена, и в конце концов Гитлер изгнал его из партии на главном сборе штурмовиков в мае 1927 года. Таким образом он как бы предупреждал самого Пфеффера: «Прежде чем что-то сделать, думай! А еще лучше не думай и делай то, что буду тебе говорить я!»
        Но особенно драматическое положение с боевиками сложилось в Берлине, где по-прежнему правил бал Г. Штрассер. Там дело дошло до схваток между конкурировавшими между собой отрядами, и Штрассер своей властью исключил одного из лидеров берлинских штурмовиков Гейнца Гауенштейна и его ближайшее окружение из партии. Однако так называемое берлинское «следственное бюро» реабилитировало Гауенштейна.
        Гитлеру порядком надоело двоевластие, и он решил вырвать Берлин из цепких рук Г. Штрассера. Атаку на «господ с севера» он начал еще в 1926 году, когда распустил берлинскую и потсдамскую партийные организации и, образовав новую Берлин-Бранденбруг, назначил ее руководителем Йозефа Геббельса. Бывший руководитель штурмовиков Курт Далюге был отозван, а наделенный чрезвычайными полномочиями Геббельс подчинялся только Гитлеру.
        Геббельса Гитлер выдвинул не только за его таланты. К этому времени тот показал себя самым преданным сторонником. «Уважаемый, дорогой Адольф Гитлер, - писал Геббельс лидеру нацистов после бамбергской конференции, - я очень многому у вас научился, вы по-товарищески показали мне совершенно новые пути…»
        Надо ли говорить, что после столь лестного для Гитлера вступления Геббельс попросил «дорогого Адольфа» найти ему местечко рядом с собой. «Люди имеются, - явно намекая на себя, писал он в том же послании. - Позовите их. Еще лучше - призовите их, одного за другим, если найдете их достойными… И пусть придет тогда день, когда чернь будет галдеть и реветь вокруг вас и будет кричать: распни его! Мы в этот момент будем стоять вокруг вас, как железная стена, и петь: «Осанна!»
        Да, недавно он служил братьям Штрассер, но… что поделаешь, он заблуждался, и именно «дорогой Адольф Гитлер» вывел его на новую дорогу, с которой он уже не свернет никогда. Что же касается своих недавних хозяев, то Геббельс окончательно отрекся от них.

        - Теперь я вижу вас насквозь, - заявил он Штрассерам на одном из собраний, - вы - революционеры на словах, пустые болтуны… Моя установка никогда не была такой… Не болтайте так много про идею и не воображайте, что вы одни носители этой идеи. Учитесь и имейте доверие. И верьте в победу этой идеи. Тогда с вашей стороны не будет уходом в Дамаск, если мы сплотимся вокруг ее творца, вокруг вождя; тогда мы поклонимся ему не из византийского раболепия, а как наши предки, сохранявшие гордое достоинство перед престолом, мы преклонимся перед ним с чувством уверенности, что он больше каждого из нас, что и он лишь орудие в руках божественной воли, которая творит историю!
        Подобные панегирики не оставили равнодушным «орудие божественной воли», Гитлер приблизил к себе «сохранившего гордое достоинство перед престолом», и 26 октября
1926 года Геббельс стал гауляйтером Берлина. Он приобрел власть над «господами с севера», которой намеревался распорядиться должным образом и через месяц после своего назначения заявил о «завоевании Берлина».
        В июле 1927 года Геббельс начал издавать в Берлине ежедневную газету «Дер Ангриф», а затем арестовал все счета штрассеровской «Арбайтсблатт» и отдал приказ избивать их сторонников. Братья Штрассер неоднократно жаловались Гитлеру на произвол его гауляйтера, но ничего из этого не вышло. «Ваша газета, - ответил Гитлер, - несомненно, официальный печатный орган партии в Берлине, но я не могу запретить Геббельсу издавать свою собственную частную газету».
        Поведение Гитлера понятно, не совсем понятна реакция самих Штрассеров на происходящее. Неужели они не понимали, что уже никто в партии не мог действовать на свой страх и риск, что своей самостоятельностью они только мешали Гитлеру и что Геббельс проводил его политику? Если это было так, то зря они полезли в политику.
        Тем временем чувствовавший полную поддержку Гитлера Геббельс организовал против Штрассеров самую настоящую партизанскую войну, которую Отто назвал «террором в миниатюре». «Один за другим, - писал он, - наши товарищи испытывали на себе все прелести недовольства нового гауляйтера. Штурмовики выслеживали наших людей и под видом хулиганов избивали их. Они даже совершили несколько безуспешных попыток схватить меня. Когда же мы требовали объяснений по поводу этих таинственных нападений, то получали неизменный ответ: «Это коммунисты преследуют вас. Воспользуйтесь бойцами СА для защиты». Другими словами, «примите в наши ряды шпионов, и мы оставим вас в покое».
        У Отто Штрассера состоялся разговор с самим Гитлером. «В тот день, - вспоминал он,
        - я в одиночестве разрабатывал макет нашей газеты, когда в комнату, не постучавшись, стремительно ворвался Гитлер. Я даже не знал, что он в Берлине. Не здороваясь, он уселся за стол Грегора и выпалил мне прямо в лицо:

        - Это не может дальше продолжаться!

        - Что не может продолжаться, господин Гитлер?

        - Твои непрерывные ссоры с моими людьми. В прошлом году это был Штрайхер, потом Розенберг, а сейчас - Геббельс. Мне это надоело.

        - Между этими событиями нет никакой связи, господин Гитлер. Юлиус Штрайхер - грязная свинья. На нюрнбергском съезде он замучил меня рассказами о сексуальных извращениях евреев, называя свои рассказы «деликатесным аперитивом». Я сказал ему, что меня тошнит от его газеты и что я люблю литературу, а не порнографию. Если принять во внимание предмет нашей принципиальной ссоры, то сам ее факт не должен ни шокировать, ни удивлять вас.

        - А Розенберг? - спросил Гитлер, приведенный в замешательство словом
«порнография». - Что ты имеешь против него?

        - Он язычник, господин Гитлер.
        Адольф вскочил и заходил по комнате.

        - Идеология Розенберга - неотъемлемая часть национал-социализма, - торжественно заявил он.

        - Я думал, что вы хотите помириться с Римом.

        - В данный момент христианство является одним из пунктов моей программы. Но мы должны смотреть вперед. Розенберг - провидец и пророк. Его теории являются выражением германской души. Настоящий немец не может осуждать их.
        Я не ответил, но внимательно посмотрел на него. Я был совершенно ошеломлен его двуличием.

        - Давайте перейдем к делу. Я говорю о ваших отношениях с Геббельсом. Я повторяю снова, это не может продолжаться.

        - Несомненно. Но вы должны сказать об этом Геббельсу. Он приехал сюда после меня и начал выпуск своей газеты позже. Все права принадлежат мне.
        Гитлер снисходительно улыбнулся.

        - Это вопрос не права, а силы. Что ты сможешь сделать, если десять штурмовиков Геббельса ворвутся в твой офис?
        Я медленно вытащил из ящика стола большой револьвер и положил его перед собой.

        - У меня в обойме восемь патронов. Так что восемью штурмовиками станет меньше.
        Гитлер остолбенел.

        - Я знаю, ты достаточно ненормальный, чтобы стрелять, - прорычал он. - Я знаю, что ты без колебаний будешь защищать себя. Но все равно ты не сможешь стрелять в моих штурмовиков.

        - Ваших или гауляйтера Геббельса? Если они ваши, то я бы советовал вам не посылать их сюда. А если это люди Геббельса, то в вашей власти остановить их. Что касается меня, то я буду стрелять в каждого, кто нападет на меня. И мне плевать на их униформу. Коричневые рубашки меня не пугают.

        - Отто, - сказал Гитлер печальным голосом, первый и последний раз назвав меня моим христианским именем, - будь благоразумен. Обдумай все, хотя бы ради брата.
        Он взял меня за руки. Я остался равнодушным к его глазам, наполненным слезами, к дрожащему от волнения голосу. Это заранее обдуманное представление не могло иметь у меня успеха.

        - Подумайте и вы, господин Гитлер. Я буду продолжать свое дело.
        К тому моменту, когда он ушел, я уже решил открыто бороться с его лицемерием; короче говоря, либо я одержу победу, либо порву с ним».
        И все же Гитлеру пришлось держать в узде не только Штрассеров, но и самого Геббельса, который постоянно искал стычек со сторонниками Штрассеров на улицах.

        - Кто с помощью террора и грубых наскоков проводит свое миросозерцание против всех внешних сил, - заявил он, - тот будет рано или поздно иметь в своих руках власть и, следовательно, будет иметь право свергнуть существующее государство!
        Это были уже не шутки, и «право свергнуть существующее государство» могло дорого обойтись Гитлеру. Ему с большим трудом удалось наладить отношения с баварским правительством, которое сняло запрет на его выступления в Баварии. В свою очередь он через лидера своей фракции в баварском ландтаге заверил министра внутренних дел в том, «что партия не преследует никаких противозаконных целей и не будет также применять никаких противозаконных средств для достижения своих целей». Ну и, конечно, в какой уже раз торжественно пообещал властям, что его штурмовые отряды не будут нарушать закон, разыгрывать из себя военных и присваивать полицейские функции.
        Удивительно, но баварские власти снова пошли на соглашательство с Гитлером, положившись на его «честное» слово, цену которому они, надо полагать, хорошо знали. Конечно, Гитлер дал его, он сделал бы все что угодно, лишь бы только получить право снова выступать публично. Надо отдать ему должное, на этот раз он не собирался нарушать его. Но отнюдь не из чувства собственного достоинства. За окном стояли совсем другие времена, и нарушить данное слово было себе дороже.
        Получив разрешение на проведение массовых митингов в Баварии, Гитлер провел несколько закрытых собраний в Берлине и мечтал о том дне, когда ему дадут разрешение на публичные выступления в Пруссии. И вот теперь после нескольких кровопролитных схваток штурмовиков Геббельса со сторонниками Штрассеров берлинская полиция в мае 1927 года запретила Национал-социалистическую партию в Берлине. Гитлеру не оставалось ничего другого, как осадить зарвавшегося гауляйтера, необдуманные выступления которого грозили не только сорвать задуманное, но и привести к непредсказуемым последствиям. Он понимал, что таким образом развязывает руки Штрассерам, но… приходилось выбирать между Штрассерами и начинавшим косо посматривать на него прусским правительством…
        ГЛАВА ПЯТАЯ

        В высшей степени осторожная политика Гитлера давала свои плоды, и уже в июне к нему вернулись вюртембергские «фелькише» во главе с Мергенталером и еще несколько политических «ренегатов». А еще через неделю его непримиримый противник граф Ревентлов порвал с лидерами народной партии Грефе и Вулле и заявил: «Я без околичностей подчиняюсь г-ну Адольфу Гитлеру. Почему? Потому что он умеет быть вождем».
        Конечно, Гитлер не рыдал от счастья по поводу возращения своих блудных сынов, но все же сделал вид, что доволен, и даже пообещал им мандаты. Помня библейское
«единожды солгав», он не очень-то верил раз предавшим его людям, однако пока еще его партия не пользовалась большим влиянием в стране, ее лидер очень нуждался в ее хотя бы количественном усилении, а потому и разыгрывал радушного хозяина, не помнящего старых обид.
        Что же касается Пфеффера, то он был вынужден смотреть сквозь пальцы на военные игры лидера штурмовиков, чьи отряды пока еще не шли ни в какое сравнение с тем же
«Стальным шлемом», но в то же время представляли собой значительную силу, не считаться с которой было уже невозможно. Когда во время съезда партии в Нюрнберге в августе 1927 года 20000 штурмовиков прошли по улицам города в едином строю, Гитлер снова обрел уверенность в себе и смог наконец сказать то, что думал:

        - Нам не нужны люди, которые душой еще с другим союзом!
        Эта фраза означала, что случайных людей в его партии не будет, ни один нацист не войдет в какой-либо другой военный союз, а судьба Германии неразрывно связана с судьбами СА. Оставалось только найти огромные средства, которых требовало содержание штурмовиков. Штурмовые отряды быстро росли, и не подкармливать их было нельзя. Голодный и бедный штурмовик был опасен не только для врагов, но и для его хозяина. В этом Гитлер уже убедился в 1923 году, когда СА начинали превращаться в неуправляемую силу.
        Где же взять денег? Да все у тех же состоятельных промышленников и банкиров. В Нюрнберге был образован так называемый «имперский кружок жертвователей», в который вошли сочувствовавшие движению состоятельные люди. И деньги на самом деле пошли.

* * *


        Наученный горьким опытом 1925 года, когда он на какое-то время выпустил из своих рук бразды правления партией, в 1927 году Гитлер их уже не отпускал. Это не мешало ему продолжать бурный роман с Гели Раубаль. К тому времени девушка переехала из Берхтесгадена, где жила с матерью, в Мюнхен. Гитлер боготворил свою племянницу, мечтал сделать из нее великую оперную певицу и уже представлял себе Гели в ролях Эльзы и Эзольды. Партийное окружение Гитлера постоянно видело его в сопровождении красавицы с коричневым загаром и славянского типа скулами.
        Гитлер снял ей комнату в соседнем доме на Тирштрассе. Он встречался с ней каждый день, и их часто можно было видеть в кафе, чайных и пиццериях. Конечно, Гитлер разыгрывал из себя заботливого «дядюшку», у которого на первом месте стояла забота о бедной родственнице. Но обмануть он никого не мог - все прекрасно знали, какие отношения связывали заботливого «дядюшку» с его бедной «племянницей». Ходили слухи, что Гитлер собирался жениться на Гели. По всей видимости, он настолько увлекся девушкой, что на какое-то время забыл, что уже «обручен с Германией». И если вспомнить его склонность к игре, то можно представить, что говорил он в минуты близости своей дорогой племяннице. В то время, когда его казначей ломал голову над тем, где достать денег для жалованья партийным чиновникам и ненасытным штурмовикам, Гитлер заваливал Гели дорогими подарками. Меха, драгоценности, красивая мебель - все средства обольщения были пущены в ход, чтобы только сделать Гели счастливой.
        Любила ли сама Гели «дядюшку Адольфа» или в ее отношениях к нему присутствовал расчет? Наверное, все-таки любила, иначе вряд ли бы так дико ревновала его к другим представительницам слабого пола. Как только до нее дошли слухи о том, что
«дядюшка» намеревается жениться на Винифред Вагнер, с которой фюрер, по всей вероятности, продолжал поддерживать интимные отношения, она закатила жуткую истерику.
        Гитлер был готов исполнить любое желание своей богини, кроме одного: дать ей возможность общаться со своими сверстниками и проводить время так, как она хотела. Чего-чего, а ревности у него тоже хватало. Гитлер был старше своей возлюбленной на
19 лет и очень боялся, что рано или поздно ее потянет к таким же молодым людям, как она сама. Когда некий молодой человек попытался поухаживать за его племянницей, Гитлер устроил безобразную сцену и осыпал незадачливого ухажера площадной бранью и страшными угрозами. После этого тот не отважился даже приблизиться к предмету своей страсти: Гитлеру стоило только слово сказать, и его штурмовики могли свободно оторвать незадачливому воздыхателю голову. Столь властные посягательства на ее свободу не нравились Гели, но она, все еще, видимо, надеясь, что «дядюшка» женится на ней, терпела.
        В таких отнюдь не платонических отношениях прошел весь 1928 год, в продолжение которого Гитлер продолжал одаривать Гели подарками, разъезжать с ней по кафе и операм и… держать ее взаперти.

«Я, - вспоминал Отто Штрассер, - очень хорошо относился к этой молоденькой девушке и чувствовал, как сильно страдает она от его ревности. Она была жизнерадостным существом, охотно наслаждавшимся мюнхенской карнавальной кутерьмой на Масленицу, но Гели никогда не удавалось убедить Гитлера разрешить ей сопровождать его на многочисленных праздничных балах и увеселениях. Однажды я пригласил ее на один из знаменитых мюнхенских костюмированных балов. Пока я одевался, в комнату ворвался Грегор.

        - Адольф не хочет, чтобы ты ехал с Гели, - сказал он.
        Не успел я прийти в себя от удивления, как мне позвонил Гитлер.

        - Я знаю, - вопил он в трубку, - что ты собираешься провести этот вечер с юной Гели. Я не могу позволить ей появиться в обществе женатого мужчины. Я не собираюсь терпеть твои грязные берлинские трюки в Мюнхене.
        Я вынужден был подчиниться этим требованиям.
        На следующий день Гели зашла ко мне. Лицо ее было бледно, глаза покраснели, а сама она была похожа на затравленного зверька.

        - Он закрыл меня на ключ, - сказала она, плача. - Он запирает меня каждый раз, когда я говорю «нет».
        В конце концов Гитлер однажды все-таки позволил мне отправиться вместе с ней на один из таких вечеров. Не успел я еще заехать за нею, как он позвонил моему брату Грегору и через него отменил свое согласие. Тем не менее я поехал на Принцрегентплац. Гели все-таки добилась своего, однако глаза у нее были заплаканные. Когда мы выходили из дома, чтобы сесть в ожидавшее нас такси и поехать в «Остериа» или кафе «Принцрегент», находившееся поблизости, Гитлер стоял в дверях с каменным лицом. Мы провели с ней прекрасный веселый вечер. Гели было приятно хоть на один вечер освободиться от надзора Гитлера».
        В 1929 году Гитлер переехал в свою роскошную квартиру на Принцрегентплац и отвел Гели отдельную комнату, которая стала ее позолоченной камерой, и теперь она могла покинуть свою тюрьму только в сопровождении «дяди Адольфа». Это не могло не наводить жизнерадостную Гели на самые грустные размышления: что ей были окружавшие ее блеск и мишура, если она была лишена главного очарования молодости - заниматься тем, к чему лежала душа. Особенно если учесть, что экономка Гитлера фрау Анни Винтер следила за каждым ее шагом. И все же фрау Анни не уберегла свою подопечную, и в один далеко не самый прекрасный для него день Гитлер застал в комнате Гели своего бывшего телохранителя и шофера Эмиля Мориса. Они дружески беседовали и курили. Для охваченного ревностью Гитлера этого было достаточно, и его пылкое воображение дорисовало остальное.
        Разыгралась безобразная сцена. Окончательно вышедший из себя Гитлер, обозвав Мориса «подонком» и «бабником», ударил его плеткой и пообещал в следующий раз пристрелить как «бешеную собаку». А после того как Морис покинул комнату Гели, снова впавший в ярость Гитлер отвесил племяннице полновесную пощечину. Затем последовали упреки, и сцена закончилась истерическими рыданиями Гели и Гитлера.
        Морис бежал с ристалища, но сдаваться не собирался и решил вызвать Гитлера на дуэль «за оскорбление чести». Однако Грегор Штрассер и Рудольф Гесс общими усилиями отговорили его от этой безумной затеи, и Морис сменил гнев на милость. Особенно после того, как Гитлер пусть и не очень внятно, но все же извинился перед ним. Тем не менее ему было раз и навсегда запрещено появляться в его квартире.
        Состоял ли он на самом деле в интимных отношениях с замученной вконец Гитлером Гели? Если верить Отто Штрассеру, то да. «Едва начав откровенные признания, - писал он об одной из своих встреч с Гели, - она уже не могла остановиться. Дядя держал ее в полной изоляции. Ей не разрешалось видеться с мужчинами. Однажды вечером, буквально сходя с ума от такого обращения, она уступила настойчивым домогательствам шофера Гитлера Эмиля Мориса. Своей реакцией Гитлер удивил обоих.
        Гели подслушала разговор между этими двумя мужчинами, перед которыми она испытывала благоговейный ужас:

        - Ноги твоей больше не будет в этом доме!

        - Если ты уволишь меня, то вся эта история попадет на страницы газет!
        Шантаж принес свои плоды. Эмиль Морис стал богаче на двадцать тысяч марок и открыл в Мюнхене часовую мастерскую.
        Все это было чрезвычайно омерзительно, и я не находил слов, чтобы успокоить эту девушку, которая, не будь она совращена в столь юном возрасте, могла в будущем стать идеальной женой и матерью.
        Бедная Гели! Я почти не видел ее больше… Она погибла при загадочных обстоятельствах в 1931 году».
        Как бы там ни было на самом деле, Морис к Гели больше не приходил (или его не видели), однако сцены ревности на этом не кончились. Из доброго и заботливого
«дядюшки» Гитлер превратился в самого настоящего Отелло, который затерзал бедную девушку. Очень скоро все эти проявления любви стали для Гели сущей мукой, особенно если учесть, что после них Гитлер требовал от нее половых извращений, которые вызывали у Гели омерзение. «Ее, - писал все тот же Отто Штрассер, - переполняли страх, гнев и отвращение. Гели откровенно рассказала мне о странных предложениях, которыми дядя изводил ее. Я знал о патологических пристрастиях Гитлера. Как и все посвященные в его дела, я слышал во всех подробностях рассказ о тех странных вещах, которые, по словам фрейлейн Гофман, он принуждал ее делать. Однако я искренне полагал, что дочь фотографа - немного истеричка, и откровенно смеялся над ее словами. Но Гели, ничего не знавшая об этом любовном приключении, слово в слово повторяла историю, в которую почти невозможно было поверить… Возвращаясь из Швабинга на Принцрегентплац, мы немного погуляли по Английскому парку. Около Китайской башни Гели села на скамейку и начала горько плакать. А потом сказала мне, что хотя и любит Гитлера, но выдерживать его характер не может. Однако его
ревность - еще не самое худшее: он требует от нее просто отвратительные вещи. Я попросил ее рассказать подробнее. И она поведала мне такое, о чем я лишь читал во время своей учебы в научной монографии Крафт-Эбинга «Сексуальная психопатия».
        Отто Штрассер никогда не говорил о том, чего именно требовал от Гели Гитлер, и всегда ограничивался одной фразой: «Гитлер был садист и мазохист в одном лице». Но уже то, что желания Гитлера так или иначе попадали под написанное в «Сексуальной психопатии», говорило о многом.
        Что же касается весьма странных для «дяди» и его «племянницы» отношений, то они вызывали все возраставшее недовольство в среде его товарищей по партии, которые весьма справедливо считали, что бывший всегда на виду лидер политической партии должен иметь более строгие моральные устои. В один прекрасный вечер гауляйтер Вюртемберга набрался смелости и от имени партии потребовал, чтобы Адольф Гитлер прекратил подобное поведение.

        - Вам, - заявил он, - надо перестать таскать с собой повсюду молоденькую любовницу либо узаконить свои отношения с ней! Создайте здоровую немецкую семью!
        Потрясенный такой наглостью, Гитлер устроил безобразную сцену с ругательствами и брызганием слюной и приказал уволить гауляйтера. Что же касается Гели, то Гитлер и не подумал менять своего поведения и продолжал терзать ее.

        - Ты, - уверял он ее, - должна принадлежать только мне и посвятить свою жизнь только мне одному!

        - А как же сцена? - возражала Гели, не в силах расстаться со своей мечтой.
        Гитлер перестал отвечать на этот ставший уже чисто риторическим вопрос и еще чаще устраивал безобразные сцены ревности.
        Трудно сказать, насколько это правда, но бытует легенда, что Гитлер якобы написал Гели предельно откровенное письмо, в котором признавался в своих мазохистских наклонностях, помогавших ему усилить его сексуальное возбуждение. По воле нелепого случая это письмо попало в руки сына хозяйки дома, что привело к самым трагическим последствиям. После своего прихода к власти Гитлер уничтожил всех, кто что-либо знал о его послании. И успокоился он только тогда, когда с помощью доверенных лиц получил обратно свое письмо.
        ГЛАВА ШЕСТАЯ

        Но все это будет позже, а пока Гитлер переживал очередное поражение. Майские выборы 1928 года в рейхстаг принесли большой успех рабочим партиям, тогда как правые и умеренные понесли заметные потери. Не добавило радости Гитлеру и то, что рейхсканцлером стал председатель СДПГ Г. Мюллер.
        Эти выборы лишний раз показали Гитлеру, что его партия пользовалась далеко не такой широкой популярностью, как это могло показаться во время парадов штурмовиков, на которые собирались тысячи зевак. Нацисты получили 807 тысяч голосов и всего 38 мест во всех германских парламентах, то есть почти втрое меньше, чем в 1924 году. Из всех своих депутатов Гитлер мог в известной мере доверять только майору Буху и вернувшемуся из-за границы Герингу, на которого Гитлеру пришлось потратить огромную сумму. Так «верный Герман» вместе с Розенбергом, которого он терпеть не мог, вошел в ближайшее окружение фюрера.
        Гитлер прекрасно знал, что Геринг был отнюдь не тем, кто горел на работе, но держал бывшего воздушного аса из-за его широких связей с теми, кого называли емким словом «общественность» (в том числе и с еврейской).
        Неутешительные итоги майских выборов заставили Гитлера задуматься. Влияние его партии падало, доказательством чего явилось данное Гитлеру разрешение на публичные выступления в Пруссии. Да, он мог обмануть кого угодно, но только не саму жизнь. Брожение в партии нарастало, и многие рядовые и нерядовые партийцы заговорили о том, что в провале партии виновата ее новая тактика. Эти люди все еще помнили о тех славных временах, когда все решали винтовки и гранаты и видели в переходе на мирные рельсы слабость партии, а значит, и самого Гитлера. Они жаждали реванша, а их тянули назад в «парламентское болото» и бесконечную говорильню. Не замедлил высказаться на этот счет и Грегор Штрассер, который заявил, что партия нуждается в пересмотре методов своей работы.
        Вместо очередного партийного съезда опасавшийся открытого бунта Гитлер созвал
«конференцию вождей». Но и она не спасла положения, и пламенная речь Гитлера (а говорил он в основном о послушании и дисциплине) не произвела особого впечатления на «вождей».
        Другое дело, что высказаться против никто не посмел, за исключением руководителя окружной организации Тюрингии Артура Динтера, который вдруг ни с того ни с сего предложил учредить сенат. И хотя «сенаторов» должен был назначать сам Гитлер, он наотрез отказался от этой сумасбродной идеи. В один прекрасный день сенаторы совершенно спокойно могли избрать другого председателя.
        Что же касается смельчака Динтера, то Гитлер давно уже косо посматривал на него. Вместо того чтобы отдавать все свои силы партийному строительству, этот чудак изобрел новое религиозное учение, названное им «духовным христианством». Мало того, что он выдумал эту ересь, так еще и пытался воспитывать подчиненных в духе своей философии, чем и подписал себе приговор.

        - Я, - обрушив на несчастного философа целый град насмешек, жестко заявил Гитлер,
        - не потерплю в партии людей, желающих сделать ее ареной религиозно-философских споров. Мне важно, чтобы наша партия, напротив, засыпала пропасть, разделяющую наш народ. Она должна сплотить и католиков, и протестантов!
        Столь грозное предупреждение подействовало, и «вожди» высказались как против сената, так и динтеровского богоискательства. Что же касается самого Динтера, то уже через несколько дней он был снят со своего поста, а затем и исключен из партии.
        Гитлер призвал собравшихся уделить особое внимание работе в сельской местности и пересмотреть границы округов, на которые он собирался поделить партию. Сельский электорат был сильно рассеян территориально, и, чтобы вести круглый год предвыборную кампанию, требовалось куда больше усилий, нежели в городах. Заложив основы тактики на ближайшее время, Гитлер предоставил Шварцу и Штрассеру дорабатывать новый курс, а сам на несколько недель уехал с состоятельными друзьями Брукманами отдыхать.

* * *
1 октября 1928 года партия была поделена на двадцать пять окружных организаций в соответствии с избирательными округами при выборах в рейхстаг. В Баварии Гитлер объединил все областные организации в один союз, который сам же и возглавил. Но главным во всей этой эпопее явилась ликвидация рурской партийной организации, которая была одним из самых надежных оплотов Грегора Штрассера. Что касается самого Грегора и особенно его брата Отто, то они чуть ли не каждый день выступали с новыми идеями, которые нагнетали и без того напряженную обстановку в партии. Особенно Гитлеру доставалось за то, что у него и по сей день не было четкого плана прихода партии к власти.
        Да и какой у него мог быть план? Радикальные партии находят отклик среди масс только тогда, когда этим самым массам становится плохо. В Германии второй половины
20-х годов никакой революционной ситуации не было и в помине, экономика работала довольно исправно, инфляции шла на спад, безработица постепенно исчезала. Ни Гитлер, ни кто другой уже не могли привлечь к себе большее внимание, нежели то, какое они тогда заслуживали.
        Не имея никакой возможности прорваться в большую политику, Гитлер продолжал выяснение отношений с Пфеффером. Главный начальник штурмовых отрядов начинал утомлять Гитлера бесконечной игрой в солдатики. Как в свое время и Рем, он собирался создать под видом штурмовых отрядов все тот же «черный рейхсвер» на службе у государства, несмотря на то, что сам Гитлер постоянно говорил о невоенной ориентации штурмовых отрядов и с презрением относился ко всем без исключения государственным институтам Веймарской республики.

        - У национал-социалиста, - говорил он, - нет ни малейшего повода палец о палец ударить для нынешнего государства. Мы должны отдавать свои силы только борьбе за новую империю. Как наши ораторы борются только за эту империю, так и наш штурмовик должен защищать только нашу пропаганду и сознавать себя пропагандистом грядущего государства.
        Конечно, Гитлер давно бы избавился от надоевшего ему Пфеффера, однако замену ему было найти не так-то легко. Главным начальником СА мог стать человек, который не только обладал бы авторитетом у штурмовиков, но и был предан Гитлеру. Таким человеком был только Рем, но он отказался от вновь оказанного ему высокого доверия и отправился искать счастья в качестве военного инструктора в далекую Боливию.

* * *


        В августе 1929 года Гитлер провел съезд партии в Нюрнберге, который стал самым представительным из всех проведенных ранее. Со всех концов страны в Нюрнберг приехали в тридцати специально заказанных поездах 20000 членов партии и сочувствующих.
        Съезд открылся парадом, на котором 60 тысяч штурмовиков на протяжении целых трех часов маршировали перед своим фюрером и его ближайшим окружением. На самом деле это была самая обыкновенная демонстрация силы.
        И все же партия была далеко не так четко и ясно организована, как это выглядело на бумаге и в резолюциях. Еще в январе 1929 года Гитлер созвал новую конференцию, на которой была определена роль гауляйтеров и утверждена вертикальная структура партийной иерархии, в которой каждый нижний уровень был подчинен вышестоящему. Но положения это не спасало, и слабость всей системы заключалась прежде всего в ее зависимости от одного человека. А так как у Гитлера не было никакого желания постоянно сидеть в офисе, улаживать бесконечные партийные дрязги и отвечать на письма, дело стопорилось на самом верху. Воз сдвинулся с места лишь после того, как Гитлер обрел доверенное лицо в своем секретаре Рудольфе Гессе, который демонстрировал своему вождю прямо-таки религиозную преданность. Гесс из кожи вон лез, заставляя до изнеможения работать других, но и этого было мало. Подавляющее большинство немцев оставались совершенно равнодушными к Гитлеру и его движению.
        Как это чаще всего и бывает, помощь пришла оттуда, откуда ее никто не ждал - из Гааги, где в августе 1929 года был утвержден план Юнга, названный так по имени американского банкира О. Юнга. План устанавливал окончательный размер немецких репараций в сумме 113,9 миллиарда марок. Иностранный контроль за структурой германской экономики отменялся, а Франция обязывалась полностью вывести свои войска из Рейнской области к середине 1930 года.
        Правые встретили план Юнга в штыки; особенно усердствовал в своем негодовании Альфред Гугенберг. Амбициозный король прессы, создавший целую империю средств массовой информации, задался целью уничтожить «социалистическую республику». Гугенберг заинтересовался Гитлером еще в 1928 году, когда возглавил Немецкую национальную партию. Как и нацисты, эта партия имела свою частную армию «Стальной шлем» во главе с Францем Зельдте. Гитлеру в то время и не снились его будущие успехи на выборах, и тем не менее Гугенберг уже тогда хотел сойтись поближе с лидером нацистов. И невольно возникает вопрос: зачем надо было мультимиллионеру и лидеру партии, которая имела 73 депутата, искать встречи в общем-то с заштатным фюрером? Точно так же, как уже очень скоро с ним будут искать встреч очень многие капитаны германской промышленности и банковского дела. В связи с этим нельзя не вспомнить весьма интересный эпизод, связанный с Рудольфом Гессом, который в течение всего 1929 года собирал деньги у промышленников по всей Германии. На очередной встрече в Гамбурге он, к удивлению толстосумов, вытащил из портфеля целую кипу
фотографий и разложил их на две части. В одной были снимки с демонстрациями трудящихся, в другой - отряды СА.

        - Вот здесь, господа, - указал Гесс на трудящихся, - силы разрушения, которые угрожают уничтожить ваши конторы, фабрики, все ваше богатство. Я показал вам также, как создается власть порядка. Мы фанатично стремимся искоренить дух бунта. К сожалению, одного стремления мало, необходимы еще материальные предпосылки. СА - бедна, нацисты - бедны, вся организация бедна. Откуда придут сапоги, форма, флаги, барабаны - словом, все снаряжение, необходимое для сегодняшнего политического стиля, если нет денег? Их должны дать те, кто ими владеет, чтобы в конце концов не потерять того, чем они владеют…
        Слова и особенно снимки подействовали. «Господа» собственными глазами видели выступления красных в 1918 и 1919 годах и хорошо знали, чем они им грозили. Да и на Востоке лежала покоренная большевиками Россия, которые спали и видели, как бы им экспортировать свою страшную революцию в Германию. Ну а то, во что на самом деле превратилась эта сама социалистическая революция, им тоже было прекрасно известно. Потому предложенная им формула - «мы даем вам власть порядка, а вы нам деньги, а затем и посты в кабинете министров, а затем и абсолютную власть» - заслуживала самого пристального внимания. И что бы там ни говорили о Гитлере, но лишь у него в руках имелась не только довольно мощная политическая организация, но и самая настоящая армия СА, которая в любой момент была готова броситься на расправу с красными, белыми или зелеными.
        Была и еще одна причина, по которой Гугенберг «снизошел» до Гитлера и пригласил его принять участие в совместном крестовом походе против социалистических жидов. Его партия переживала не лучшие времена, у него не было опоры в массах и таких ораторов, как Гитлер, Грегор Штрассер и Геббельс.
        На переговоры с Гугенбергом Гитлер отправился без ведома даже самых близких людей. В партии хватало не переболевших социализмом, и он не хотел, чтобы раньше времени заговорили о том, что он пошел на сотрудничество с заклятым врагом профсоюзов и правительственных реформ. Выслушав Гугенберга, Гитлер не стал изображать великую радость и весьма сдержанно отреагировал на сделанное ему предложение бороться за новую Германию. Соглашаться сразу было несолидно, и он хотел набить себе цену.

        - Ну так как, - нарушил затянувшееся молчание несколько озадаченный странным поведением своего обычно импульсивного собеседника Гугенберг, - вы согласны?

        - Да, - кивнул Гитлер, - но только на некоторых условиях…

        - Я слушаю вас!

        - Полная независимость в ведении кампании и передача мне значительной доли выделенной на нее денег…
        Ожидавший большего Гугенберг недоуменно пожал плечами: о чем, мол, речь.

        - И еще одно, - продолжал ликовавший в душе Гитлер.
        Гугенберг вопросительно поднял брови.

        - Я хотел бы назначить своим представителем в объединенном финансовом комитете Грегора Штрассера…
        Так Гитлер решил обезопасить себя, сделав своим представителем заклятого врага капиталистов, и теперь уже никто не мог обвинить его в сделке с толстосумами.

        - Это тот, который социалист? - недобро усмехнулся Гугенберг.

        - Пусть это вас не пугает, - небрежно махнул рукой Гитлер, - Штрассер еще и националист… Да и неплохо, если правительство будет критиковать такой известный социалист…

        - Ну что же, - кивнул Гугенберг, - у меня нет возражений!
        Договорившись с Гугенбергом, Гитлер вступил в яростную полемику с многими видными нацистами. Как он и предвидел, они не одобрили его сделку с отъявленным реакционером. Однако Гитлер сумел переломить общее настроение, заявив, что такой возможности у них может уже не быть никогда.

        - Как вы не понимаете, - говорил он, - что значит для нас союз с таким мощным союзником, как Гугенберг! Тем более сейчас, когда вся Германия бурлит из-за плана Юнга! С его помощью мы взбудоражим всех честных немцев и заставим их еще больше ненавидеть эту чертову республику!
        Гитлер все рассчитал правильно. План Юнга многие немцы восприняли как очередное унижение нации, и он мог стать для него своеобразным катализатором для раздувания ненависти, накопившейся у немцев из-за поражения в 1918 году, потери территорий и пресловутой статьи 231, возлагавшей всю ответственность за войну на Германию, на чем и основывалось требование репарационных платежей.
        После договора с Гугенбергом Гитлер снова воспрянул духом. «Германская народная инициатива против плана Юнга и против легенды об ответственности Германии за войну» была, по сути, протестом магнатов германской промышленности против внешней политики Штрезермана. И оказавшийся на самом переднем крае этой борьбы Гитлер получил уникальную возможность сблизиться со многими сильными мира сего. Одним из них стал горячий поклонник фюрера Эмиль Кирдорф, в распоряжении которого имелись огромные денежные фонды, предназначенные для политических целей.
        Гитлер всегда издевался над своими политическими партиями за их неспособность привлечь на свою сторону массы, и теперь с великим знанием дела показывал им, как это делается, причем в таких масштабах, какие не снились и ему самому. Благо денег хватало на все.
        Все его речи, а говорил он много, как и речи других нацистских лидеров, мгновенно публиковались на страницах гугенберговских изданий и постоянно находились в центре внимания. Гугенберг постарался на славу, и за считанные недели Гитлер стал для миллионов немцев, до этого ничего не слыхавших о нем, близкой и, что самое главное, понятной фигурой. Благодаря Гугенбергу Гитлер не только сблизился с другими правыми националистическими группировками, но и познакомился со многими промышленниками, которые стояли за националистами.
        С помощью вошедшего во вкус Штрассера Гитлер буквально черпал деньги из практически бездонных фондов Немецкой национальной партии на ведение пропагандистской националистической кампании. Не забывал он и самого себя. За 3 тысячи марок он приобрел «Дом Вахенфельд», а чтобы избежать огласки, записал в земельном кадастре собственницей «Берхофа», как он теперь стал называться, свою сестру Ангелу. Сам же, судя по его объяснениям в финансовом ведомстве, проводил там время только в качестве гостя.
        Еще через месяц Гитлер приобрел великолепную квартиру из девяти комнат на Принцрегентплац, и товарищи по партии понимающе качали головами. Все правильно, фюреру уже 40 лет, и лидер их партии должен иметь свой дом, прислугу и личного шофера. Другое дело, что тех 15 тысяч марок, которые составляли его официальный ежегодный доход, было явно недостаточно для покупки роскошной мебели и картин известных мастеров. И мало кто из его ближайшего окружения сомневался в том, что их «неподкупный» вождь черпал свои богатства из какого-то таинственного и бездонного источника.
        Они не ошибались. Как известно, денег никогда не бывает много, Гитлер постоянно выискивал любые возможности заработать, и вместе с Гугенбергом владельцем этих самых невидимых миру закромов стал, возможно, самый богатый человек Германии тех времен - тот самый Фриц фон Тиссен, который после падения Гитлера напишет сенсационную по тем временам книгу «Я платил Гитлеру».
        Сын деревенского богатея, сумевшего основать целую индустриальную империю, Фриц фон Тиссен в молодости вел беззаботную жизнь самого настоящего повесы. И даже после смерти отца, когда он стал председателем наблюдательного совета металлургического концерна «Ферайнигте штальверке», он не интересовался делом. Его привлекали религия и философия.
        Сочувствовал ли он нацистам? Скорее да, чем нет, и когда в 1928 году Гесс обратился к нему с просьбой дать денег на покупку роскошного особняка «Бардов» на Бреннерштрассе, в котором собирались устроить общегерманский партийный центр, получивший название Коричневого дома, он под свое поручительство устроил нацистам кредит от роттердамского банка в 250 тысяч марок. Посвященные в эту аферу люди утверждали, что денег было ровно на миллион больше, и после разрыва с Гитлером Тиссен признается, что в счет предоставленного им кредита было возвращено всего
150 тысяч марок, а остальные деньги пришлось выплатить ему самому.
        Получив столь огромную сумму, Гитлер вместе с профессором Паулем Людвигом принялся за разработку интерьера здания. Денег не жалели, и после окончания работ один из близких к Гитлеру людей воскликнул: «Если бы Гитлер не водрузил на крыше флаг со свастикой, я принял бы это здание за дворец кардинальской курии или за городской дом еврейского финансового воротилы».
        После окончания строительства Гитлер сделал широкий жест и отказался от предложенного ему Шварцем гонорара за архитектурные работы. Но никого этот жест не обманул. Всем было известно, что работавшие в Коричневом доме рабочие и специалисты клали безналоговые премии в его карман. Что же касается проникнувшегося симпатией к Гитлеру фон Тиссена, то он продолжил знакомство с ним и, каждый раз приезжая в Мюнхен, приглашал фюрера отужинать с ним в самых роскошных ресторанах города. Он уже попал под его гипнотическое воздействие, и ему нравилось говорить с Гитлером не только о политике, но и об искусстве, знатоком которого он был.
        Приблизительно в то же самое время фон Тиссен познакомился с Герингом, который проживал после своей шведской эмиграции в Берлине. Как и многие знакомые фон Тиссена, Геринг умело пользовался расположением к нему промышленника и постоянно получал от него крупные суммы на нужды партии. Но львиную долю оставлял себе. Не отставал от своего верного паладина и сам Гитлер, который уже во время второго свидания с промышленником без особого стеснения завел речь о своем бедственном положении.

        - Я не знаю, что делать! - артистически воздев руки к небу, пожаловался он фон Тиссену. - Да и где мне взять столько денег?! Я весь в долгах, а ведь мне еще приходится платить из личных скромных средств секретарю, шоферу и телохранителю! Хоть бросай все и уходи!
        Исповедь великого игрока тронула фон Тиссена, и, приняв ее за чистую монету, он предложил погасить все его долги и пообещал давать ему нужные деньги и впредь. Что же касается партийного центра, то… пусть он строит в самом престижном районе Мюнхена то, что считает нужным. Фон Тиссен оплатит!

        - И не беспокойтесь вы так о ваших личных сотрудниках, - подвел итог разговору фон Тиссен, - я возьму оплату их жалованья на себя.
        Гитлер едва заметно улыбнулся, но от возгласа «О святая простота!» удержался. Более того, он даже отказался принять столь щедрый подарок от своего нового приятеля. Да и как он мог это сделать? Стоит только газетам пронюхать о том, что лидер политической партии получает деньги от видного промышленника, как на его карьере можно будет поставить крест. Его противники, а их у него хватает, раздуют самый настоящий скандал.
        Теперь пришла очередь иронически улыбнуться фон Тиссену. Неужели этот прожженный политик полагал, что он будет перечислять ему деньги на виду у всей страны? Сейчас он поучит его уму-разуму. И фон Тиссен «поучил»: не будет никаких банковских счетов. Не будет вообще ничего - ни расписок, ни бухгалтерских счетов, ни свидетелей. Будут только деньги!

        - А обо мне не беспокойтесь, - дружески дотронулся он до лацкана пиджака Гитлера,
        - я знаю, как и что делать… Вы для меня человек, который хочет объединить Германию, сделать ее сильной и раз и навсегда покончить с красной заразой. Я не смею давать вам какие-либо советы, а помогать вам в вашем благородном деле считаю своей святой обязанностью…
        Торжествующий в душе Гитлер со слезами на глазах пожал руку новому приятелю. Дело было сделано, и отныне у него уже не будет болеть голова из-за вечной нехватки денег. Ни для себя, ни для партии…
        ГЛАВА СЕДЬМАЯ

        В сентябре Гитлер вместе с лидером Немецкой национальной народной партии, руководителем Пангерманского союза, представителями «Стального шлема» и Имперского союза немецкой промышленности выступил с проектом закона «Против порабощения немецкого народа». В нем правительству предлагалось отказаться от всех платежей по репарациям, отклонить статью 231 Версальского договора об единоличной ответственности Германии за войну, потребовать немедленного вывода всех оккупационных войск и привлечь к ответственности канцлера и кабинет министров за измену родине, если они и впредь будут выполнять условия Версальского договора. Однако рейхстаг отклонил закон, предложенный правыми. Провалился и состоявшийся по их инициативе 22 декабря 1929 года плебисцит, проводившийся в целях принятия закона и отказа от плана Юнга. В нем приняли участие всего 6 миллионов из 42 миллионов немцев, имеющих право голоса. Но в то же время референдум показал и недовольство масс демократически-парламентской системой.
        Поражение Гугенберга вовсе не означало фиаско Гитлера. Сам того не ведая, Гугенберг сотворил то, о чем Гитлер мог только мечтать и чего бы он никогда не добился без мощной поддержки газет. Именно Гугенберг сделал Гитлера публичным политиком, и теперь имя Гитлера говорило многим немцам не меньше, чем имя самого Гугенберга и других крупных политиков. Об этом свидетельствовали его успехи на июньских региональных выборах в Саксонии и увеличение партии к середине 1930 года до 200000 человек.
        Однако ни о какой благодарности не было и речи. Более того, Гитлер обвинил в неудаче Гугенберга, который так и не смог оказать ему «должной поддержки», и постарался как можно быстрее отмежеваться от националистов.
        Гугенберг, оказавшийся в глазах нации неудачником, сыграл свою роль. А вот Гитлер явил себя всей стране самым деятельным его помощником, но так и не нашедшим должного понимания у магната. Что же касается денег, то… теперь у него был сам фон Тиссен с его практически бездонной кубышкой.

13 марта 1930 года президент фон Гинденбург поставил свою подпись под планом Юнга, и Гитлер так откликнулся на это событие через «Фелькишер беобахтер»: «Без всякой сентиментальности мы констатируем, что президент фон Гинденбург порвал с Германией и принял решение в пользу колонии Юнга. Поэтому пробуждающаяся Германия в свою очередь рассталась с ним».

        - Мы, - вторил ему в рейхстаге Грегор Штрассер, - потребуем перед государственным трибуналом грядущего Третьего рейха голов тех, которые подписали план Юнга и связанные с ним законы, игнорируя жизненные необходимости немецкого народа!
        Звучало все это красиво и угрожающе, но очередной раунд политической борьбы с Веймарской республикой правыми был проигран. Хотя сам Гитлер вышел из этого поражения победителем, а его партия с помощью Гугенберга стала известна всей стране. Но то, что она сумела сохранить свою популярность, было уже личной заслугой ее вождя.

* * *
1929 год стал знаменательным для Гитлера не только его успехами в политике, но и знакомством со своей будущей женой Евой Браун. Да, у него уже была его любимая Гели, но что это значило для фюрера, который всю Германию видел своей невестой. А поскольку Ева Браун была частью Германии, то… вывод напрашивался сам собой. Да и не задумывался он о такой чепухе, и главным для него было одно: нравилась ему та или иная девушка или женщина.
        Ева Браун родилась 7 февраля 1912 года в Мюнхене в семье школьного учителя. Ее родители принадлежали к среднему классу, и их стараниями Ева получила хорошее для немецкой девушки образование, закончив в 1929 году школу при католическом монастыре. Полученное в католической школе образование считалось хорошим не только в Германии, но и в большинстве стран Западной Европы. Монашки не только обучали своих воспитанниц математике, пению и географии, но и стремились закалить их тело й дух, научить вести хозяйство, воспитывать детей и всячески прививали нормы христианской морали.
        Ева увлеченно занималась гимнастикой, отлично плавала, любила бегать на лыжах и кататься на коньках. Увлекалась она и модным тогда в Баварии, Швейцарии и Австрии скалолазанием, которое требовало силы, ловкости и крепких нервов. И все же самым любимым занятием Евы стали бальные танцы. Девушку завораживала музыка, ей нравились красивые платья, дурманящий аромат духов, шуршание шелка, улыбки кавалеров. Она настолько хорошо танцевала, что одно время даже задумывалась о карьере танцовщицы.
        Но мечты мечтами, а пока надо было как-то устраиваться в жизни. Найти хорошую работу по тем временам считалось великим счастьем. Еве повезло, и она устроилась ассистенткой в фотоателье тогда еще мало кому известного мюнхенского фотографа Генриха Гофмана. Его фотоателье располагалось по соседству с редакцией газеты, которую издавала Национал-социалистическая рабочая партия Германии. Гофман был знаком с Гитлером еще с 1922 года и постоянно снимал всех нацистских руководителей.

        - Симпатяшка будет привлекать в наше ателье клиентов, - оценив внешность юной ассистентки, сказал Гофман.
        И как знать, не имел ли он уже тогда в виду только одного, но самого дорогого для него клиента, который и зашел к нему в тот октябрьский день немного отдохнуть. После трудов праведных Гитлеру нравилось бывать у Гофмана, поужинать, поболтать с его дочкой о Вагнере и поиграть на рояле свои любимые «Власти и судьбы».
        Эту троицу связывали весьма непростые отношения. В свое время Гитлер соблазнил привлекательную дочку фотографа, и когда та в порыве откровенности рассказала обо всем отцу, тот отправился за объяснениями к соблазнителю. Проблема была решена в считанные секунды. Чтобы откупиться от папаши соблазненной им девушки, Гитлер предоставил предприимчивому фотографу эксклюзивные права на свои фотографии. Гофман согласился. Гитлер еще не был рейхсканцлером, однако его слава быстро росла, о нем уже говорили в Европе, и фотограф очень надеялся, что сможет обогатиться за счет лидера нацистов. Он не ошибся и очень скоро стал одним из самых богатых и уважаемых людей в Германии, а его дочь вышла в 1933 году замуж за фаворита Гитлера Бальдура фон Шираха, которого он назначил руководителем молодежной организации рейха.
        Как и всегда при встрече с Гитлером, в тот октябрьский день Гофман, широко улыбаясь, пригласил его в дом. Они вошли в приемную, и Гитлер увидел стоявшую на лесенке девушку, которая перебирала какие-то бумаги. Короткая юбка подчеркивала упругие бедра ассистентки Гофмана, обнажив стройные ноги.
        Гофман усадил гостя в глубокое кресло и принялся о чем-то говорить. Однако тот не слушал его. Внимание Гитлера было приковано к точеным ножкам очаровательной Евы. Таких прекрасных ножек он не встречал давно. Наконец девушка спрыгнула на пол, и Гофман поспешил представить ее гостю.

        - Вот, господин Вольф, наша очаровательная фрейлейн Браун!

«Господин Вольф» встал с кресла и учтиво поклонился.

        - Будь любезна, - обратился Гофман к Еве, - сходи на угол, принеси нам пива и печеночного паштета…
        Когда Ева принесла пиво и паштет, господин Вольф попросил ее сесть за стол. Вот как, по словам Евы, закончилась ее первая встреча с будущим мужем: «Я страшно проголодалась, быстро съела бутерброд с паштетом и из вежливости выпила немного пива. Знакомый шефа буквально пожирал меня глазами и непрерывно говорил комплименты. Мы побеседовали о музыке и обсудили последний спектакль в Государственном театре. Было уже довольно поздно, и я собралась уходить. Он предложил мне подвезти меня на своем «мерседесе», но я отказалась… Перед уходом Гофман отвел меня в сторону и спросил: «Неужели ты не догадалась, кто такой господин Вольф?» Я смущенно покачала головой. «Да это же Гитлер, наш Адольф Гитлер». - «Вот как…», - пробормотала я».
        В отличие от своего хозяина Ева совершенно не интересовалась политикой, а потому и не узнала в зашедшем к ним «господине Вольфе» начинавшего пользоваться большой популярностью лидера нацистской партии Адольфа Гитлера.
        Придя домой, Ева сделала вид, что у нее болит желудок. Она уже села на диету и решила, что бутерброда с печеночным паштетом и нескольких глотков пива на сегодня вполне достаточно. Ева выпила полстакана чая и неожиданно для самой себя спросила отца:

        - Папа, а кто такой Гитлер?

        - Это молокосос, у которого хватает наглости утверждать, будто он знает все на свете, - с презрением отозвался Фриц Браун.
        Вновь о Гитлере в семье Евы Браун заговорят только через два года, когда уже будет невозможно скрывать ее связь с фюрером.
        В тот знаменательный вечер Гитлер «отпустил» Еву, однако успевший уже неплохо изучить фюрера Гофман сделал надлежащие выводы. Конечно, он знал о бурном романе фюрера с Гели, но что это меняло? По тем вожделенным взглядам, которые Гитлер бросал на Еву, фотограф даже не сомневался, что ему будет чем поживиться.
        Он не ошибся. Гитлер начал активно ухаживать за Евой Браун. Он часто приглашал ее в кафе, оперу и на загородные прогулки. Кончились все эти гуляния тем, что восемнадцатилетняя Ева заявила:

        - Гитлер - именно тот мужчина, которого я буду любить всю жизнь!

        - Господь с тобой, Ева! - только развели руками ее родные.

        - Это так, - стояла на своем Ева.
        Несмотря на все страдания, которые ей причинит возлюбленный, она не изменит своего мнения и всегда будет говорить, что Адольф - «ее мужчина» на всю жизнь.

* * *


        После очередного скандала с не желавшей сидеть взаперти Гели в январе 1930 года Гитлер отправился в Тюрингию, где принял участие в предвыборной борьбе и в лице депутата рейхстага Фрика получил своего первого министра национал-социалиста. С благословения Гитлера Фрик ввел в школах национал-социалистические молитвы и вступил в конфликт со своим имперским коллегой Зеверингом, а тюрингское
«правительство наци» стало притчей во языцех во всей Германии.
        Тур региональных и местных выборов весной и осенью 1930 года показал возросшее влияние нацистов, в чем не было ничего удивительного. Правительственный кризис усугубился депрессией. Уже переживших катастрофу послевоенного времени немцев снова охватило отчаяние. Рабочие боялись остаться без работы, средний класс - потерять свою значимость, молодежь возмущалась утратой всех своих надежд. Как всегда бывает в таких случаях, во всем оказалось виновато правительство, которое снова довело страну до беды.
        Положение правящей Социал-демократической партии осложнялось еще и тем, что под нажимом Сталина III Интернационал еще в 1928 году увидел главным противником немецких коммунистов именно социал-демократов, которых стали именовать социал-фашистами. Понятно, что это было сделано в собственных интересах Сталина, который мало что понимал в немецких делах, и привело к ослаблению левого фронта, а в конечном счете к победе нацистов. Сталин и слушать не хотел никаких возражений. Он считал, что если такая тактика ведет к поражению немецкой демократии, то надо ей и следовать. Трудно сказать почему, но большевистский вождь полагал, что за победой нацистов последует восстание рабочих, которое неизбежно приведет к образованию советской Германии.
        Дела шли все хуже, и немецкое правительство с каждым днем убеждалось в том, что ему все труднее контролировать ситуацию. Но там, где все другие политики терялись, Гитлер заряжался энергией. Он уже давно понял: его счастье не в развитии экономики, а в ее дестабилизации. И теперь он даже не сомневался в том, что по мере углубления кризиса все больше отчаявшихся людей будут прислушиваться к человеку, который пообещает национальное возрождение и увлечет нацию собственной убежденностью в том, что воля и вера способны преодолеть любые трудности. Он намеренно не говорил об экономических программах, так как это было бессмысленно и уже не действовало на массы. Насколько выросло его влияние, могли показать только новые выборы. И надо ли говорить, с какой радостью Гитлер воспринял в марте 1930 года известие об отставке так и не сумевшего выправить положение правительства председателя СДПГ Г. Мюллера. Сложилась интересная ситуация. Не было ни одной группы, которая могла бы сплотить вокруг себя большинство в рейхстаге, и фон Гинденбург имел возможность воспользоваться представленными ему статьей 48 Веймарской
конституции чрезвычайными полномочиями и назначить канцлера президентским декретом. Однако в то время полномочия президента тоже не были безграничными. Назначенному им канцлеру не требовалась поддержка большинства в рейхстаге, но тем не менее депутаты могли выразить ему вотум недоверия. В таком случае президент мог распустить рейхстаг, обязав его в течение двух месяцев провести новые выборы. Среди ближайших советников президента были люди, искавшие способ разрешить это затруднение и создать истинно президентскую форму правления - выше партий и независимую от рейхстага. Но даже при таком положении вещей депутаты пока еще продолжали играть известную роль в политике и, даже не имея возможности создать рабочее большинство и сформировать правительство, они все еще могли влиять на ситуацию через вотум недоверия правительству.
        Новым канцлером Германии стал лидер партии центра Генрих Брюнинг. Он очень надеялся на то, что сумеет убедить депутатов вместе искать выход из тупика и не раскачивать вотумом недоверия и без того шаткую политическую ситуацию. Брюнинг принялся за работу засучив рукава. Создавалось впечатление, что в марте 1930 года веймарский режим получил надежду на выживание.
        Гитлеру вся эта возня не нравилась. С подачи Брюнинга власти всех крупных земель Германии стали проводить довольно жесткую политику в отношении радикально настроенных партий. В Баварии и Пруссии были запрещены демонстрации в униформах, Пруссия запретила государственным служащим вступать в экстремистские партии, за нарушение общественного порядка стали привлекать к ответственности. Гитлер очень опасался разочарования, которое уже начинали испытывать многие члены партии из-за того, что реальные действия опять откладывались, как это уже было в 1923 году. Это грозило партии потерей того напора и стремительности, с какими она привлекала к себе избирателей.
        До крайности обострились отношения с Отто Штрассером, проводившим через свою прессу независимую политическую линию, которая не только раздражала Гитлера, но и ставила его в весьма затруднительные положения. Штрассер выступал против участия национал-социалистов в тюрингском правительстве и через газету «Арбайтсблат», ставшую официальным органом национал-социалистов севера, то и дело обрушивался с жесткой критикой на региональных нацистских лидеров юга. И после того как Штрассер решил поддержать саксонские профсоюзы, проводившие забастовки на промышленных предприятиях, Гитлер не выдержал. И дело было уже не только в Штрассере. Его поведение вызвало законное недоумение тех крупных промышленников, с которыми сотрудничал Гитлер и которые финансировали его штурмовые отряды. Саксонская федерация промышленников направила Гитлеру ультиматум: «До тех пор пока забастовка не будет осуждена, пока Национал-социалистическая партия и ее газеты… не начнут борьбу с ней, Всегерманская федерация промышленников в полном составе отказывается вносить деньги в кассу партии…»
        Взбешенный Гитлер отдал приказ, в соответствии с которым отныне ни один член партии не имел права принимать участие в забастовке. Потрясенный трусостью и предательством Гитлера, Отто Штрассер вновь обрушился на него. На этот раз фюрер не стал врываться в офис Отто. Он пригласил его к себе.

        - Ты обдумал предложение, которое я сделал тебе год назад? - с места в карьер начал он. - Я по-прежнему готов купить твое издательство. Грегор, Хинкель и ты получите по 60 тысяч марок, а вы с Хинкелем станете депутатами рейхстага…
        И на этот раз Гитлер не придумал ничего нового, как обратиться к старому как мир способу - подкупу. Штрассер отказался, и потерявший терпение Гитлер обрушил на него целый шквал ругательств.

        - Как ты не можешь понять, - брызгал он слюной, - что тон ваших газет позорит партию?! Твои статьи - это нарушение всех возможных понятий о дисциплине. Они наносят удар по программе партии. Мое терпение иссякло. Деятельность «Кампфферлаг» вынуждает меня прибегнуть к принудительной ликвидации издательства. Если вы не согласитесь со мной, то я буду бороться с вами всеми доступными мне средствами!
        После этой тирады Штрассер поднялся с кресла, но Гитлер удержал его.

        - Конечно, - уже более миролюбивым тоном продолжал он, - я хотел бы прийти к какому-нибудь соглашению… Я не хочу, чтобы партия потеряла такого замечательного человека, как ты. Потому-то я и пригласил тебя прийти. Ты молод, участвовал в войне, ты один из нас - ветеранов национал-социалистического движения, и мне кажется, ты все еще в состоянии учиться понимать новое. Не то что какой-нибудь там отживший свой век Ревентлов. Он безнадежен, но ты…
        Гитлер явно намекал на статьи, которые приносил в газету Штрассера Эрнст. Ревентлов, и таким образом предлагал Отто откреститься от своих авторов. Однако тот снова огорчил его, заметив, что, кто бы ни приносил свои статьи, окончательное решение об их публиковании принимает он, а не «ретроград» Ревентлов.
        В тот день они проговорили целых семь часов, и отдельные отрывки из их беседы могут показаться весьма интересными, поскольку проливают некоторый свет на казавшуюся многим таинственную личность Гитлера. Вот как эту беседу описывал сам Отто Штрассер.

«Гитлер долго ходил из угла в угол, что он любил делать, затем сказал:

        - Статья в «Национал-социалистише брифе» - это удар в спину нашему национал-социалистическому премьер-министру доктору Фрику. А что касается Шульца-Наумбурга, то ведь он - актер высочайшего класса. Любой, кто хоть что-нибудь понимает в искусстве, признает, что этот человек куда лучше других учит истинно германскому искусству. Но ты объединился с еврейской прессой для саботажа решений национал-социалистического министерства по этому вопросу.

        - «Национал-социалистише брифе» просто поддерживает молодых артистов труппы Вендланда, которые также являются членами партии, - заметил я. - Мы просто хотим выручить этих молодых людей, которых собираются вышвырнуть на улицу в угоду интересам приевшихся старых проповедников.
        Шульц-Наумбург был бородатым фанатиком, этаким тяжеловесным старорежимным тевтоном, одним из тех, кого Гитлер, без тени сомнений, считал истинным воплощением души германского народа.

        - Вы, господин Штрассер, не имеете ни малейшего представления о том, что такое искусство. Нет ни старого, ни нового искусства. Существует только одно искусство - греко-нордическое, - взволнованно подчеркнул Гитлер. - В искусстве не может быть революций. Не бывает искусства итальянского, голландского или немецкого; говорить о готическом искусстве - это идиотизм. Все ценное в искусстве может быть только греко-нордическим.
        Я ответил, что я как непрофессионал в области искусства считаю его выражением души народа и уверен, что оно подвергается разнообразным влиянием. Я обратил внимание Адольфа на искусство Древнего Китая и Египта.

        - Ты проповедуешь затрепанный либерализм, - сказал в ответ на это Гитлер. - Я повторяю, никакого ненордического искусства не бывает. И китайцы, и египтяне не были монолитными народами. Все их шедевры создавались высшими слоями общества, принадлежавшими к нордической расе, в то время как большинство населения принадлежало к низшей расе.
        Я стремился перевести разговор на политику, которая занимала меня куда больше. Когда Адольф увидел, что я никак не реагирую на его странные искусствоведческие теории, он, как я и надеялся, перешел к обсуждению статьи Бланка «Верность и предательство».

        - Как вы можете защищать теории Бланка? - спросил он. - Его концепция верности, которая разграничивает Вождя и его Идею, подталкивает членов партии к неповиновению.

        - Нет, - ответил я, - здесь не ставится вопрос о подрыве авторитета вождя. Но для немецкого народа, свободного по своей природе и исповедующего протестантизм, врожденным является именно служение Идее. Идея божественна по своему происхождению, тогда как человек - это всего лишь орудие, плоть, оживленная посредством Слова Божьего. Вождь призван служить Идее, и только Идее мы обязаны хранить верность. Ведь Вождь - всего-навсего человек, а человеку свойственно ошибаться.

        - То, что ты говоришь, - полная чушь, - заметил Гитлер. - Ты хочешь дать членам партии право решать, остался ли фюрер верен так называемой Идее или нет. Это - самая мерзкая разновидность демократии, и мы не хотим иметь с этим ничего общего! Для нас Идея - это фюрер, и каждый член партии должен быть верен именно фюреру.

        - Не совсем так, - ответил я, - то, что вы говорите, абсолютно верно по отношению к католической церкви, которая стала вдохновителем итальянского фашизма. Но я утверждаю, что для Германии именно Идея имеет решающее значение, а отдельная личность призвана решать вопрос, нет ли противоречий между Вождем и Идеей.

        - По этому вопросу наши мнения расходятся, - резко произнес Гитлер. Он сел и начал нервно потирать колени, совершая все убыстряющиеся круговые движения. - Подобные высказывания ведут к развалу нашей организации, которая основывается на дисциплине. Я не могу позволить, чтобы какой-то психически больной бумагомаратель разрушил партию. Ты - бывший офицер, и ты знаешь, что твой брат подчиняется дисциплине, хотя далеко не всегда согласен со мной. Учись у него, как надо себя вести; он - замечательный человек.
        Гитлер снова взял меня за руки, точно так же, как два года назад. Его голос был глухим от рыданий, а по щекам текли слезы.

        - Дисциплина, господин Гитлер, - это лишь способ сохранить единство уже существующей группы людей, но она не способна создать подобную группу. Не позволяйте низким льстецам и подхалимам, которые вас окружают, вводить себя в заблуждение.

        - Я запрещаю тебе порочить моих друзей! - заорал Адольф.

        - В конце концов, господин Гитлер, мы говорим как мужчины. Мы не на митинге. Многие ли люди из вашего непосредственного окружения способны на самостоятельные суждения? Им не хватает ума, не говоря уже о характере. Даже мой брат был бы менее сговорчивым, если бы по характеру своей службы он не был бы финансово зависим от вас.

        - Из уважения к твоему брату, - сказал Гитлер, - я готов протянуть тебе руку еще раз. Я несколько раз предлагал тебе интереснейшую партийную работу. Ты вполне можешь занять пост руководителя моей пресс-службы. Переезжай в Мюнхен и работай под моим началом. У меня сложилось очень высокое мнение о твоем уме и таланте, и я прошу тебя отдать их на службу национал-социализму».
        Отто Штрассер выдвинул несколько условий, попросил время на размышление.

«Нет, - холодно ответил Гитлер, - слишком поздно. Я должен получить ответ немедленно. Если ты не согласен, уже в понедельник я начну действовать.
«Кампфферлаг» будет объявлено предприятием, враждебным национал-социалистической партии. Я запрещу любому члену НСДАП сотрудничать с твоими газетами, я исключу тебя и твоих приверженцев из партии.
        Лишь громадным усилием воли я взял себя в руки, думая при этом в первую очередь о Грегоре, для которого мой окончательный разрыв с Адольфом будет означать еще большее отдаление от меня.

        - Вам легко будет этого добиться, господин Гитлер, - спокойно ответил я, - но это лишний раз указывает на серьезные расхождения в наших революционных и социал-демократических взглядах. Те причины уничтожения «Кампфферлага», которые вы называете, мне кажутся всего-навсего ширмой. Реальный мотив ваших действий - желание сохранить лояльность и не разрушить ваше только что оформившееся сотрудничество с правыми буржуазными партиями.
        На это раз Гитлер не скрывал ярости.

        - Я социалист, и социалист совсем другого сорта, чем ваш друг Эрнст Ревентлов. Я был когда-то простым рабочим. Я не позволю, чтобы мой шофер питался хуже меня. Но ваш социализм - это не что иное, как марксизм. Рабочим массам ничего не нужно, кроме хлеба и зрелищ. Они ничего не поймут, если мы будем говорить с ними об идеалах, и нет надежды, что их когда-нибудь удастся убедить в обратном. Мы должны сделать совсем иное - выбрать из нового класса хозяев тех, кто не позволит, чтобы ими руководила мораль низов. Ты, например, именно такой человек. Тот, кто управляет, должен знать, что имеет право управлять уже потому, что относится к нордической расе. Они должны отстаивать это право решительно и безжалостно.
        Я был ошеломлен этими идеями и прямо сказал об этом Гитлеру.

        - Ваши расистские идеи, - добавил я, - которыми вы обязаны господину Розенбергу, не только коренным образом противоречат великой миссии национал-социализма, которая должна состоять в возрождении германской нации, но и приведут немецкий народ к гибели.
        Но Гитлер, не слушая меня, продолжал говорить так, как будто он выступает на митинге:

        - Вы проповедуете самый обыкновенный либерализм. Возможен лишь один вид революции, и это не экономическая, политическая или социальная революция, а революция расовая, и так было и будет всегда; борьба низших классов и низших рас с высшей расой за власть. В тот день, когда высшая раса забудет об этом законе развития человеческого общества, она погибнет. Когда ты прочтешь новую книгу Розенберга
«Миф XX века», ты поймешь все это. Это самая сильная книга подобного рода, она даже лучше, чем «Основы XIX века» Хьюстона Стюарта Чемберлена. Твои мысли о внешней политике ошибочны, так как ты не обладаешь расовым знанием. Ты бы не стал открыто поддерживать движение за независимость Индии, если бы понял, что это призыв низших индусов к бунту против доблестной англо-нордической расы. Нордическая раса имеет право доминировать во всем мире - вот краеугольный принцип нашей внешней политики. Поэтому любой союз с Россией, этим несчастным славяно-татарским государством, которым управляют жиды, невозможен. Знавал я этих славян в своей собственной стране! Германия может объединиться с ними для достижения общих целей только тогда, когда над ними господствуют немцы, как это было в эпоху Бисмарка. Сегодня же такое поведение было бы преступным.

        - Но, господин Гитлер, подобные идеи не могут стать основой для внешней политики. Для меня главная проблема состоит в том, является ли данное политическое объединение благоприятным или неблагоприятным для Германии. Мы не можем позволить, чтобы нами руководили симпатии или антипатии. Одной из главных целей внешней политики Германии, как я уже говорил, должна стать отмена Версальских соглашений. Сталин, Муссолини, Мак-дональд, Пуанкаре - не все ли равно? Мудрый германский политик должен ставить во главу угла интересы Германии.

        - Конечно, - согласился Гитлер, - интересы Германии превыше всего. Именно поэтому необходимо добиться взаимопонимания с Англией. Мы должны установить германо-нордическое доминирование в Европе и затем, в сотрудничестве с Америкой, во всем мире… Нам - земля, Англии - море…»
        На этом первая часть переговоров была закончена. На следующий день Гитлер продолжил беседу с Отто Штрассером в присутствии Рудольфа Гесса, Макса Аманна, Ганса Хинкеля и Грегора Штрассера. Вот как описывал ее Отто Штрассер:

«Я хотел бы обсудить с вами несколько вопросов, господин Гитлер. Разделяете ли вы мою уверенность в том, что наша революция должна иметь тотальный характер, затрагивая политическую, экономическую и социальную сферы? Предполагаете ли вы, что эта революция будет с одинаковой силой противостоять как марксизму, так и капитализму? И не признаете ли вы в таком случае, что наша пропаганда должна с одинаковой силой атаковать и тех и других, чтобы добиться победы германского социализма?
        Затем я изложил ему пункты программы Штрассера в той форме, как они были записаны в Ганновере, и рассказал о нашей идее национализации промышленности.

        - Это марксизм! - вскричал Гитлер. - Более того, это большевизм! Демократия уже превратила наш мир в руины, и вы еще хотите распространить ее действие на экономическую сферу. Это будет гибелью германской экономики. Вы хотите положить конец прогрессу человечества, который может быть достигнут исключительно личными усилиями великих ученых и великих изобретателей.

        - Я не верю в неизбежный прогресс человечества, господин Гитлер. За последние несколько тысяч лет человек не изменился. Возможно, изменился его внешний вид и условия жизни. Но не думаете же вы, что Гете был бы более счастлив, если бы ездил на автомобиле, а Наполеон - если бы мог выступать по радио? Ступени эволюции человечества повторяются в жизни отдельных людей. Тридцатилетний человек уверен, что относительно своих двадцати лет достиг существенного прогресса в жизни; такими же иллюзиями человек живет и в сорок лет. Но в пятьдесят человек уже редко говорит о прогрессе, а в шестьдесят он уже навсегда закрывает эту тему.

        - Теории, голые теории, - ответил Гитлер. - Человечество движется вперед, и его прогресс является результатом деятельности великих людей.

        - Но роль этих великих людей совсем не та, как вы об этом говорите, господин Гитлер. Люди не создают и не изобретают великих исторических эпох; наоборот, они - эмиссары и орудия судьбы.
        Адольф Гитлер стал холодным и высокомерным.

        - Ты отрицаешь, что я создатель национал-социализма?

        - Я вынужден это отрицать. Национал-социалистическая идея рождена временем, в котором мы живем. Она живет в сердцах миллионов немцев, и она нашла свое воплощение в вас. То, что одновременно родилось в умах огромной массы людей, доказывает ее историческую необходимость; это также доказывает, что время капитализма прошло.
        На это Гитлер ответил длинной тирадой. Он старался доказать мне, что капитализм как таковой не существует; что идея автаркии (экономической политики, направленной на обособление страны от экономики других стран. - А.У.) - это безумие, что европейская нордическая раса должна будет организовать мировую торговлю на основе товарообмена и, наконец, что национализация, или социализация, в том виде, как я себе ее представляю, - это обыкновенный дилетантизм, если даже не большевизм.
        Замечу, между прочим, что социализация, или национализация, имущества - это тринадцатый пункт программы самого Гитлера.

        - Допустим, господин Гитлер, завтра вы приходите к власти. Что вы будете делать с Круппом? Оставите вы его в покое или нет? - поинтересовался я.

        - Конечно, я оставлю его в покое, - закричал Гитлер. - Не считаешь ли ты меня сумасшедшим, способным разрушить великую германскую промышленность?

        - Если вы хотите сохранить капиталистический режим, то не имеете права говорить о социализме, - твердо сказал я. - В глазах ваших приверженцев вы являетесь социалистом, и в вашей программе содержится требование социализации частных предприятий.

        - С этим словом «социализм» сплошные проблемы, - сказал Гитлер. Он пожал плечами, на мгновение задумался, а затем продолжил: - Я никогда не говорил, что все предприятия должны быть национализированы. Нет, я утверждал, что мы могли бы национализировать только те предприятия, которые наносят ущерб национальным интересам. В других же случаях я считал бы преступлением разрушение важнейших элементов нашей экономической жизни. Возьмите итальянский фашизм. Наше национал-социалистическое государство, как и фашистское государство, должно стоять на страже интересов как рабочих, так и работодателей, и выполнять функции арбитра в случае возникновения споров.

        - Но при Муссолини проблема отношений труда и капитала остается нерешенной. Она даже не ставится. Она просто игнорируется. Капитализм остается целым и невредимым, и вы тоже предлагаете оставить его в покое.

        - Господин Штрассер, - сказал Гитлер, рассерженный моими ответами, - существует только одна экономическая система, и эта система предполагает власть вышестоящих, а также их ответственность за результаты. Я попросил господина Аманна взять на себя ответственность за работу своих подчиненных и использовать для этого всю свою власть над ними. Аманн вызвал к себе менеджера и попросил его взять на себя ответственность за работу машинисток и использовать для этого всю свою власть; эта система действует на всем протяжении иерархической лестницы вплоть до самой низшей ее ступени. Так было на протяжении тысяч лет, и так будет всегда.

        - Несомненно, господин Гитлер, административная система остается одинаковой, независимо от того, будет государство социал-демокртатическим или капиталистическим. Однако реальный смысл трудовых отношений зависит от государственного режима, при котором они имеют место. Если еще несколько лет назад были возможны такие факты, когда горстка людей, не страдающих психическими расстройствами, смогла вышвырнуть на улицу миллион рабочих Рура, и такие действия были вполне законными и не противоречили морали вашей экономической системы, то это значит, что преступна сама система, а не эти люди.

        - Но не существует причин для того, чтобы давать рабочим право на долю доходов их предприятий и тем более давать им право голоса при решении проблем этих предприятий, - ответил Гитлер, глядя на часы и проявляя признаки явного нетерпения. - Сильное государство должно следить за тем, чтобы производство отвечало национальным интересам. Если же интересы нарушаются, государство может приступить к национализации такого предприятия и к смещению его.администрации.

        - С моей точки зрения, это ничего не меняет, господин Гитлер. Если вы готовы в случае необходимости экспроприировать частную собственность, то зачем использовать для этого местные власти и оставлять этот вопрос в их компетенции? Зачем рисковать, отдавая все право на произвол людей, которые могут быть неправильно информированы? Зачем верить сомнительным информаторам вместо того, чтобы установить право вмешательства государства в деятельность частных компаний как неотъемлемую часть нашей экономики?

        - Здесь, - лицемерно вздохнул Гитлер, - мы совершенно расходимся. Разделение доходов предприятия среди рабочих и их право на участие в управлении заводом - это марксистские принципы. Я считаю, что право отказывать влияние на деятельность частных предприятий должно принадлежать только государству, которым руководит высший класс…»
        На этом в высшей степени знаменательная беседа Гитлера и Отто Штрассера закончилась. Если еще раз внимательно просмотреть ее, то складывается впечатление, что победил в этом теоретическом споре Штрассер. Но это далеко не так. Пройдет всего несколько лет, и Германия превратится в могучее капиталистическое государство с передовой экономикой, которая позволит ей начать европейскую войну.
        Апологеты социализма и сторонники Сталина тоже будут говорить о мощном социалистическом государстве, которое совершило резкий скачок вперед. Да, это было так, только с той лишь разницей, что экономика Германии дала немцам самую что ни на есть достойную жизнь, в то время как в России и по сей день подавляющее большинство населения влачит жалкое существование. Ну а если мы вспомним, как жили
«простые» советские люди в 1930-е годы, то, кроме слез, эти воспоминания ничего другого вызвать не могут. Тяжелейшая работа, жизнь в бараках, нищенская заработная плата, тюрьмы, этапы и лагеря - вот и все, что дал в то время людям «построенный в боях социализм». Что же касается значения этой самой беседы для идейной жизни партии, то она сыграла в ней большую роль, поскольку именно в разговоре с Отто Штрассером Гитлер окончательно установил идеалы национал-социализма.
        ГЛАВА ВОСЬМАЯ

        Во время своей последней встречи с Отто Штрассером Гитлер ни разу не повысил голоса, не спорил и не оскорблял собеседника, что для такого импульсивного человека и игрока казалось странным. Но именно это спокойствие и насторожило Штрассера. Судя по всему, Гитлер принял решение, он был для него уже отработанным материалом, и никакое выяснение отношений больше не интересовало фюрера.
        Так оно и было. Уже в конце июня Гитлер приказал Геббельсу исключить Отто Штрассера и его сторонников из партии. Давление на Штрассера росло с каждым днем, и в конце концов тот заявил брату:

        - Грегор, я выхожу из партии…

        - А я должен остаться, - ответил брат.
        Грегор не решился на разрыв с Гитлером. Он не только отказался от своих газет, но и публично осудил поведение брата.
        Издательство «Кампф» юридически осталось за Отто, но вследствие объявленного ему партией бойкота его дела шли все хуже, тогда как «Ангриф» Геббельса процветал. И тогда Отто Штрассер вместе со своими друзьями основал «Боевое сотрудничество революционных национал-социалистов», которое стали называть «Черным фронтом».
        Гитлер с помощью Геббельса ответил хорошо поставленной пропагандистской кампанией. На этот раз он сам взялся за перо и обозвал Отто «сомнительным бездарным писакой и скрытым большевиком». Геббельс договорился до того, что Отто Штрассер… состоит на жалованье у Сталина. Не остались в стороне и региональные лидеры СС и СА, объявившие, что каждый, кто осмелится поддерживать Отто Штрассера или читать его газеты, будет немедленно исключен из партии.
        Одних газет Гитлеру показалось мало, и он натравил штурмовиков. 10 июля 1930 года на Отто Штрассера и сопровождавших его людей напала группа «хулиганов». Избив спутников Штрассера, они быстро исчезли.

        - Я знаю их всех. Это штурмовики… - сказал тяжело раненный инвалид войны Брем, занимавший ответственный политический пост в своем округе.

        - Я в этом и не сомневаюсь, - ответил Штрассер.
        Однако ни устроенная Гитлером пропагандистская кампания, полная клеветы и оскорблений, ни ночные нападения на сторонников ненавистного Отто не дали желаемого результата, и тогда Гитлер решил разорить Штрассера, изъяв доли его брата Грегора и Ганса Хинкеля в «Кампфферлаг».
        Но загнанный в угол Отто Штрассер не сдавался. Ему удалось объединить в свой
«Черный фронт» всех, кого не устраивали ни Веймарская республика, ни нацисты. Главную свою задачу он видел в постоянном отпоре нацистам, и его «Черный фронт», по словам самого Отто, превратился в «невидимую, но вездесущую силу, внушавшую ужас Гитлеру и его приспешникам даже тогда, когда мне пришлось уехать за границу».
        Конечно, Отто, как и всегда, когда речь заходила о Гитлере, сгущал краски, и их разрыв наглядно показал, что большинство членов партии, не говоря уже о верхушке, было на стороне Гитлера, а вопрос о том, что же такое истинный социализм, не интересовал уже никого. О каком социализме могла идти речь, когда Гитлер освободился от истинных революционеров и чувствовал себя полновластным хозяином партии, и теперь уже никто не мешал ему создавать тесный альянс с финансистами и промышленными магнатами. Очень скоро к уже попавшей в его орбиту группе Кирдорф - Тиссен примкнули представитель концерна «Флик» Отто Штейнбринк, Август Ростерг из концерна «Винтерсхаль», Эрнст и Вальтер Тенгельманы, связанные с концернами
«Гельзенкирхенбергверке АГ» и «Штейн-Колебергверке» и крупный банкир Георг фон Штраус. Для разъяснения взглядов нацистов на экономику был создан специальный бюллетень. Что же касается самого Гитлера, то с лета 1931 года он еще более усилил обработку влиятельных в экономике лиц.

«В последующие месяцы, - писал в своей известной книге «С Гитлером - к власти» Отто Дитрих, - фюрер на своем лимузине объехал всю Германию. Встречи устраивались повсюду: и в столице, и в провинции - в первом случае в отеле «Кайзерхоф», во втором - на тихих лужайках под открытым небом. Необходима была конспирация, чтобы не давать материала прессе…»
        Как проходила эта самая «обработка», уже на Нюрнбергском процессе поведал Функ. «В разговорах с промышленниками, - рассказывал он, - фюрер лично подчеркивал все снова и снова, что он является врагом государственной экономики и так называемого планового хозяйства и что он считает абсолютно необходимым свободное предпринимательство и свободное соревнование, чтобы достичь наилучших результатов».

«Обработка» давала свои плоды, и к Гугенбергу и фон Тиссену прибавился бывший председатель Рейхсбанка Ялмар Шахт, банковский делец самого высокого класса. Используя недовольство планом Янга, он явился инициатором борьбы германского трестированного капитала за новую внешнюю политику. Вложил он свою лепту и в борьбу против финансовой политики правительства Германа Мюллера, что стало причиной отставки министра финансов социал-демократа Гильфердинга. И, наконец, будучи делегатом на конференции в Гааге, он отказался подписывать план Янга и в марте 1930 года вышел в отставку.
        С Шахтом Гитлер познакомился на вечеринке у Геринга. На допросе в июле 1945 года Шахт скажет, что те мысли, которые «полный энергии и огня» Гитлер высказывал на том вечере, нашли у него полное понимание и он подумал, «что этот человек, с которым надо вместе работать». Но уже тогда между Гитлером и Шахтом шел самый настоящий торг. «Мы, - писала в своем дневнике первая жена Геринга, - ждем сегодня в гости Ялмара Шахта и Адольфа Гитлера. Впоследствии мы узнали, что Шахт согласился на сотрудничество с Гитлером при условии устранения братьев Штрассеров».
        Все условия для такого сотрудничества у Шахта были. Он обладал непомерными амбициями и капиталами, мечтал стать канцлером или по меньшей мере министром национальной экономики в правом кабинете и оспаривал у Франца фон Папена право называться самым бессовестным оппортунистом Германии.
        Гитлер устраивал его по многим показателям, и в первую очередь тем, что люто ненавидел социалистов и коммунистов, от которых исходила главная опасность. Насколько он уже успел узнать на тайных встречах, как всякий политик, Гитлер имел два лика: один - для толпы, где он бил по эмоциям и чувствам, и другой - для деловых людей, где уже не было никаких эмоций и преобладал трезвый расчет.
        По совету Шахта Гитлер заменил своего прежнего эксперта по экономике на Вальтера Функа, который был вхож в мир влиятельных промышленников. Нацистская партия в то время словно магнит притягивала самых известных людей Германии, в том числе и сына бывшего кайзера - принца Августа-Вильгельма Прусского.

        - Там, где Гитлер, - заявил он при получении членского билета весной 1930 года, - каждый может занять место в рядах его партии!
        Одетый в коричневую рубашку принц стал выступать на собраниях и довыступался до того, что был избит кенигсбергскими полицейскими. Но… никакой обиды у него на них не было. Более того, принц был счастлив тем, что пострадал за «самого» Гитлера. Не отставал от сынка и Вильгельм II, который писал ему: «Ты должен гордиться, что стал одним из мучеников этого великого народного движения».
        Альянс Гитлер-Гугенберг-Шахт оказался на редкость дееспособным, и результаты их усилий не замедлили сказаться. В течение нескольких месяцев НСДАП, с треском провалившаяся на последних выборах, приобрела тысячи новых голосов. Эффективность ее пропаганды неизмеримо возросла, а программа партии стала намного разумнее, чем прежде. Умелая пропагандистская кампания пригнала на избирательные участки даже самых равнодушных и робких, решившихся теперь поддержать движение, на котором стояло фирменное клеймо Гугенберга и Шахта.
        И все же пока не было самого главного: выборов в рейхстаг. Только на них Гитлер мог по-настоящему проверить, на что же он на самом деле способен. Ему оставалось только одно - ждать, когда разразится очередной политический кризис в Германии. С
25 октября 1929 года, когда на нью-йоркской бирже произошел финансовый обвал и начался мировой экономический кризис, лидер нацистов пребывал в приподнятом настроении. Он всегда считал, что любая катастрофа играет на него, и даже не сомневался, что депрессия больнее всего ударит по Германии, экономическое положение которой и без того оставляло желать много лучшего.
        Так оно и произошло. Спад производства достиг таких размеров, что очень многие ожидали краха всей системы капитализма. Падала заработная плата и росла безработица. Юноши и девушки, которые еще жили с родителями, не имели права на пособие и оказывались лишенными средств к существованию. Люди, потерявшие работу, надеялись только на чудо, которое и намеревался им предложить Гитлер. Партия коммунистов постепенно превращалась в партию безработных, в то время как нацисты сумели привлечь на свою сторону миллионы из средних слоев, крестьян и сельских рабочих, а также молодежь, которая в партии составляла большинство. Гитлер очень надеялся, что экономический кризис приведет к политическому краху ненавистной ему Веймарской республики. Для полной победы Гитлеру оставалось только по-настоящему включиться в политическую борьбу, а это могло произойти только через выборы.
        Как это часто бывает, помощь пришла с самой неожиданной стороны - от обиженного на депутатов оппозиционных партий Брюнинга. Парламентарии не признали конституционность действий канцлера, который решил воспользоваться чрезвычайными полномочиями для проведения своей бюджетной программы. Брюнинг распустил рейхстаг и назначил на 14 сентября 1930 года новые выборы. Это решение оказалось роковым для Германии, что позже признавал и сам Брюнинг, но кто мог тогда знать, чем все кончится…

* * *


        Гитлер воспользовался представившимся ему шансом и развернул невиданную по масштабам предвыборную агитацию. «Не перестрелять ноябрьских преступников, а переголосовать их» - таков был его лозунг, который он выдвинул еще во время пребывания в Ландсбергской крепости. А раз так, то все усилия партии были направлены на завоевание масс и создание, в отличие от других партий, широкой разветвленной партийной сети по всей Германии. В деньгах недостатка не было, людей не жалели. Дело дошло до того, что даже в самых небольших деревушках можно было встретить нацистского агитатора. И именно в таких деревушках была сила Гитлера.
        В 1924 году видный большевистский лидер Г. Зиновьев в преддверии печально известной кампании «Лицом к деревне», когда в конечном итоге большевики повернулись к этой самой деревне спиной, говорил о том, что партия большевиков является городской партией и о крестьянах вспоминает лишь тогда, когда надо собирать налоги. То же имело место и в Германии, где социал-демократы и коммунисты боролись за рабочих, которые и должны были стать могильщиками буржуазии, а вот о крестьянах и среднем классе забывали. Вряд ли Гитлер читал речь Зиновьева, но в том, что именно провинция может обеспечить успех, не сомневался. Ставку на рабочих делать он не мог - те уже были «ангажированы» Тельманом.
        На региональных и местных выборах нацистскую избирательную кампанию возглавлял Грегор Штрассер, человек талантливый во многих отношениях. И все же наиболее успешный план связи центра с провинцией предложил некто Вальтер Дарре, хорошо усвоивший идеи основателя журнала «Кровь и почва» А. Кенстлера. Став советником партии по сельскому хозяйству, Дарре подготовил два документа, в которых обосновал значение сельских регионов в борьбе за власть и предложил «план по созданию организационной структуры сельского хозяйства». Предметом особых забот созданной Дарре национал-социалистической аграрно-политической администрации стали фермерские ассоциации.

        - Пусть не останется ни одной фермы, - повторял он, - ни одного поместья, ни одной деревни, ни одного кооператива, ни одной отрасли сельскохозяйственного производства, ни одной организации и тому подобного, где у нас не было бы своих агентов, и в таком количестве, чтобы мы могли одним ударом парализовать всю политическую жизнь этих структур…
        В деревни и маленькие города были направлены хорошо подготовленные агитаторы. Нацисты сумели объединить несколько тысяч провинциальных сообществ, которые по сути дела и составляли основу нации, и в начале 30-х годов на их сторону стали одна за другой переходить фермерские ассоциации. При подготовке пропагандистов Дарре не ограничивался только аграрными вопросами и уделял должное внимание антисемитизму, борьбе против либерализма, Веймарской республики и угрозы большевизма.
        Такой вселенский размах требовал огромного количества хорошо подготовленных и грамотных людей. С этим успешно справлялась нацистская школа, превращенная гауляйтером Фрицем Рейнхардтом в партийный институт, который проводил инструктаж по ораторскому искусству и снабжал своих слушателей готовыми речами и ответами на наиболее типичные вопросы аудитории. Огромную роль в пропаганде нацистских идей на селе сыграло и кино, которое было тогда еще в диковинку.
        С подачи Геббельса отдел пропаганды имперского руководства партии еще в декабре
1928 года разработал план по проведению «ударных пропагандистских акций», призванных насытить пропагандой все районы не только во время проведения предвыборной кампании, но и в течение всего года. Известную роль сыграла и программа проведения вечерних бесед, на которых наиболее влиятельные местные руководители вдалбливали в головы рядовых членов усвоенное ими на больших митингах. Выбор районов для таких акций разрабатывался на основе донесений с мест, и в той же Саксонии влияние «вечерних бесед» сказалось на результатах выборов.
        Весной 1930 года Гитлер назначил Геббельса главой отдела пропаганды, и за шесть последующих недель нацистская партия впервые в своей истории провела нечто вроде кампании в масштабах всего рейха. Гитлер сделал все возможное и невозможное, чтобы создать впечатление энергичной, уверенной в себе партии, настроенной на то, чтобы
«действовать безо всяких разговоров» и показать, как выгодно они отличаются от всех остальных политических организаций, слабых и ни на что не способных. Взятый Геббельсом тон больше напоминал призывы циркового зазывалы, приглашавшего скорее в веселые шапито, чем на скучные многословные партийные митинги, к которым уже приучили немецких избирателей.

        - Гоните в шею этот сброд! - надрывался Геббельс. - Сорвите маски с их рыл! Хватайте их за шиворот, надавайте им по жирному брюху 14 сентября и гоните их из храма под пенье труб и барабанный бой!
        Известный в Германии сатирик Курт Тухольский отпустил по поводу избирательной кампании Гитлера убийственную, как ему тогда казалось, остроту.

        - Этого человека не существует, - заявил он. - Есть только шум, который он производит.
        Но… никто не смеялся, шум оказался важнее всего остального, и в своей предвыборной борьбе, которая по размаху напоминала всеобщую мобилизацию, Гитлер учитывал буквально все, вплоть до рисунков и слов на лозунгах. В течение последнего предвыборного месяца нацисты провели почти 3500 собраний. «Митинги, - сообщали прусскому министру внутренних дел, - на которых собираются от 500 до 1000 участников, проводятся в больших городах ежедневно. Очень часто несколько митингов приходится фактически проводить параллельно из-за того, что заранее отобранные залы не могу вместить всех желающих».
        Гитлер явил себя во всем своем блеске и за какие-то десять дней выступил с двадцатью речами, которые доводили аудиторию до исступления. Его поддерживала целая армия опытных ораторов, к которой присоединились целых 3000 выпускников школы Рейнхардта. Обученные «бомбардировать» и деревни, и города целыми сериями собраний, они привлекали огромные толпы слушателей - если не пропагандой, то развлекательной стороной, которая тоже была представлена на должном уровне. Порою трудно было понять, что же происходит на самое деле: партийный митинг или цирковое представление.
        По сути, это и был самый настоящий цирк, только политический, и большинство политических наблюдателей наивно сочли предвыборную кампанию Гитлера обыкновенной шумихой, за которой Гитлер стремился скрыть отсутствие серьезной программы, и не принимали этот спектакль всерьез. Однако сами избиратели думали иначе…

* * *


        За несколько дней до выборов неожиданно для Гитлера осложнились его отношения со штурмовыми отрядами, которые стали неотъемлемой частью нацистского движения. Они охраняли, дрались и готовились к будущей революции. И вся сложность управления штурмовиками заключалась в том, что они являли собой ударные отряды той самой революции, которая не должна произойти! Но сами штурмовики не должны были об этом догадываться, поскольку такое понимание своей роли могло ослабить их боевой дух, который следовало всячески поддерживать и в то же время не давать ему выходить из-под контроля.
        Кризис грянул накануне сентябрьских выборов, когда берлинские штурмовики, прославившиеся кровопролитными битвами с коммунистами, отказались охранять партийные митинги. Они требовали увеличения жалования, зазвучали речи о том, что партийное руководство недооценивает своих штурмовиков и они существуют, «просто чтобы умирать».
        Встревоженный Гитлер поспешил в Берлин. Там, по словам Отто Штрассера, с ним случился нервный припадок, но он сумел удержать себя в руках и, переходя из одной пивной в другую, со слезами на глазах заклинал «своих ребят» не подвести его.

        - Я, - говорил он, - обещаю вам достойную оплату вашего труда и отношение как к солдатам революции…
        Слезы, деньги и новое отношение подействовали, Гитлер сумел переломить ситуацию и заявил, что отныне он сам будет верховным командующим СА вместо фон Пфеффера, которого он, воспользовавшись удобным случаем, отправил в отставку. Так Гитлер исполнил давнишнюю мечту, соединив свою почти уже абсолютную партийную власть с военной.
        Однако это было проще сказать, чем сделать, и управлять когортами отъявленных головорезов, одурманенных революционными бреднями, он, конечно же, не мог. Геббельс предложил на пост начальника штаба Германа Геринга. Но Гитлер позвал так вовремя вернувшегося из Боливии своего «старого приятеля» Эрнста Рема. Чтобы сгладить неприятный осадок от бунта штурмовиков, снова воспылавший любовью к Гитлеру Рем приказал, чтобы отныне к нему обращались исключительно «мой фюрер». Так умер «барабанщик» революции и родился «фюрер» немецкого народа.
        Не боялся ли Гитлер, что все может повториться сначала: рано или поздно эйфория спадет и Рем снова приберет к рукам штурмовиков? Конечно, боялся, но ничего другого ему не оставалось. Такая мощная сила была способна изменить амбиции любого человека, и первый же конфликт с ним мог закончиться новым мятежом. И все противоречия, которые имелись в политике Гитлера, могли быть устранены только с ее победой. Тем не менее в противовес СА Гитлер решил создать специальные подразделения беззаветно преданных ему ударных войск. И именно с этого момента начался стремительный взлет небольшой военизированной организации СС, вместе с которой на небывалую высоту поднимется и будущий рейхсфюрер. Генрих Гиммлер уже тогда был на ножах с Ремом, чем очень ловко воспользовался Гитлер, и никогда еще такой основополагающий принцип любого политика, как «разделяй и властвуй», не был применен так удачно.
        Во избежание повторения подобных эксцессов Гитлер обложил всех членов партии
«налогом в пользу штурмовых отрядов» по 20 пфеннигов с человека, вдвое увеличил вступительный взнос в партию и перевел в пользу штурмовиков часть избирательных фондов местных партийных групп. И теперь штурмовики несли свою тяжелую службу не только из-за приверженности к идее. Но в то же время Гитлер создавал весьма опасный прецедент, превращая в известной степени сознательных боевиков в обыкновенных наемников, которых, кроме денег, ничего не интересовало.

* * *


        Тем временем предвыборная кампания подходила к концу. Верил ли Гитлер в свою победу? Конечно, верил, хотя бы потому, что все было брошено на ее алтарь, и поистине титаническая работа, проведенная партией, не могла не принести своих плодов. И все же результат превзошел все ожидания: за него проголосовали 6,5 миллиона человек, и он получил в рейхстаге целых 107 мест, образовав после социал-демократов самую большую фракцию в парламенте. Гитлер, хотя и упивался успехом, не мог не понимать, что те 6,5 миллиона избирателей, которые отдали ему свои голоса, шли не к его партии, а скорее бежали от разваливающейся республики.
        Коммунисты получили 4,5 миллиона голосов и 77 мест в рейхстаге. Ну а сами выборы ясно показали, насколько усилилось влияние экстремистских партий. И тем не менее английская «Дейли мейл» видела в успехах нацистов «укрепление позиций против большевизма», а сам Гитлер заявил, что победа на выборах есть не что иное, как
«новое оружие», а места в парламенте - не самоцель.
        Через десять дней, выступая в Мюнхене, Гитлер заявил:

        - Мы в принципе не парламентская партия, это противоречило бы нашему мировоззрению. Мы парламентская партия по принуждению, под давлением обстоятельств, и эти обстоятельства содержатся в Конституции. Конституция заставляет нас использовать эти средства… Мы боролись не за места в рейхстаге, но мы получаем места в рейхстаге для того, чтобы иметь возможность освободить немецкий народ!
        Все 107 нацистских депутатов с первой же минуты пребывания в парламенте убедительно доказали, что не собираются заниматься политикой и будут использовать рейхстаг как средство для дальнейших нападок на «систему» и ее учреждения, которые они презирают. По этому поводу Брюнинг имел длительную беседу с Гитлером, которая ни к чему не привела. Что же касается самой партии, то она продолжала «постоянную агитацию» вне парламента по всей стране.
        ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

        После столь успешных выборов нацистская партия, возможно, впервые в своей истории переживала настоящий взлет. Число желающих вступить в партию резко возросло, улучшилось ее финансирование, а проведение «насыщенных избирательных кампаний» привело к новому успеху на региональных выборах 1931 года. Оправдывал доверие фюрера и Геббельс. Именно с его подачи были введены ежемесячные сообщения о настроениях масс, агенты нацистов засылались в пекарни, мясные лавки, магазины и пивные и докладывали о настроениях людей, что, конечно же, помогало на любых митингах и собраниях. Продолжали оказывать содействие Гитлеру Шахт, Тиссен и другие капитаны германской промышленности и банковского дела. Хотя основная масса крупных промышленников и банкиров все еще с некоторой опаской взирала на быстро набирающую силу нацистскую партию.
        Однако Гитлера волновало другое. Да, сила его партии основывалась на сплоченности ее рядов, но в то же время существовала опасность, что активизация их действий перейдет зыбкую грань между законным и незаконным. Особенно это касалось штурмовиков, которых готовили к революции, но пока еще не собирались ее совершать. И Гитлеру приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы поддерживать баланс между «незаконностью», которая, выйдя из-под контроля, могла бы вызвать сомнения в его надежности у руководителей армии и советников президента, и «законностью», усиленное соблюдение которой могло разочаровать многих членов партии и прежде всего тех же штурмовиков, вступивших в нее с убеждением, что общенациональные вопросы должны решаться силой, а не большинством голосов, и мечтавших о марше на Берлин и насильственном захвате власти.
        В такой ситуации Гитлеру не оставалось ничего другого, как оставлять некоторую недоговоренность, уверяя в законности своих действий, с тем, чтобы, с одной стороны, поддерживать уверенность консервативных элементов, с которыми он надеялся вести переговоры, в том, что он оказывает сдерживающее влияние на партию. С другой стороны, он старался не разочаровать радикалов в своей партии, уверить их, что его разговоры о законности - обыкновенное притворство, скрывающее намерение осуществить путч, когда настанет время. Тот же Геринг во всеуслышание заявлял:

        - Мы боремся против государства и существующей системы, потому что намереваемся полностью уничтожить ее, но законным образом, чтобы не возбудить подозрений шпиков. До того как был издан закон о защите республики, мы говорили, что ненавидим это государство. При этом законе мы говорим, что любим его, и все-таки каждый понимает, что мы имеем в виду…
        Да и сам Гитлер время от времени «забывался» и говорил то, что думал, как это было на лейпцигском суде, куда Ганс Франк вызвал его в качестве свидетеля. А случилось это так. Прекрасно понимавший силу армии Гитлер уже с 1929 года пытался усилить свое влияние на рейхсвер. Его речь произвела сильное впечатление на молодых офицеров, продвижение по службе которых было крайне затруднено из-за наложенных на армию Версальским договором ограничений. Гитлер же обещал в случае своего прихода к власти увеличить армию и вернуть Германии ее законное место в Европе.
        Нацистам удалось завербовать трех армейских лейтенантов - Шерингера, Людина и Вентца, которые были связаны с СА и стремились привлечь на свою сторону других офицеров. Через несколько дней после выборов 1930 года все они предстали перед судом, и вот тогда-то защищавший их Франк вызвал фюрера на процесс.
        Конечно, Гитлер не отказался от такой прекрасной возможности выступить перед всей страной. А вот сидевших на скамье подсудимых лейтенантов он разочаровал, и вместо защиты они услышали заверения Гитлера в его лояльности к армии.

        - Я, - говорил вождь нацистов, - всегда защищал ту точку зрения, что любая попытка разлагать рейхсвер бессмысленна… Да и зачем? Когда мы придем к власти, то сделаем так, чтобы из существующего рейхсвера выросла великая армия немецкого народа. Тысячи молодых людей думают так же! Что же касается СА, я еще раз повторяю, что наши штурмовые отряды созданы только для политических целей и ни о какой замене ими армии не может быть и речи…
        Председатель суда ответил, что нацисты вряд ли могут рассчитывать на достижение этих целей законным путем, однако Гитлер только махнул рукой.

        - Если партийное решение приходит в противоречие с законом, - с необыкновенным пафосом произнес он, - значит, его нельзя выполнять! Это мой принцип! И все несогласные с ним, вроде Штрассера, который носился с мыслью о революции, уже изгнаны из партии… Если я приду к власти законным путем, то создам нацистский суд, мы отомстим за ноябрьскую революцию 1918 года и много голов полетит с плеч законным путем!
        Услышав это заявление, заполненная до отказа галерка устроила бурную овацию.

        - И что же вы имеете в виду под «немецкой революцией? - продолжал провоцировать Гитлера председатель суда.

        - Можете успокоиться, - ответил тот, - никакого отношения к внутренней политике эта самая революция не имеет и означает лишь немецкое патриотическое движение против условий мирных договоров, которые мы рассматриваем не как обязательный закон, а как нечто навязанное нам извне… Наша пропаганда пробуждает духовную революционность в германском народе. Наше движение не нуждается в силе… Мы примем участие в легальных организациях и, таким образом, сделаем нашу партию решающей силой. Однако, как только мы получим конституционную власть, мы изменим форму государства таким образом, каким сочтем это нужным…
        Гитлер высказался более чем откровенно! Впрочем, удивляет не то, что говорил Гитлер, а то, почему никто не вспомнил его обещания «сменить форму государства» в конце января 1933 года, когда фон Папен и Гинденбург усадили его в канцлерское кресло. А может быть, именно поэтому и усадили, что помнили? Кто знает…
        Как это ни удивительно, но тому, о чем говорил Гитлер под присягой на суде в Лейпциге, верили многие. И бывший начальником Генерального штаба во время Второй мировой войны Йодль признался на Нюрнбергском процессе, что до лейпцигского суда, с одной стороны, он не верил Гитлеру, что тот действительно не допустит никакого вмешательства в дела армии. С другой стороны, как не верить политику, который после успешных выборов сентября 1930 года получил абсолютное руководство в партии? Символом этого стал огромный кабинет в Коричневом доме, на стенах которого висели три портрета Фридриха Великого и фотография самого Гитлера за письменным столом с надписью: «В движении ничто не проходит мимо моей воли…» И именно с того времени миф о Гитлере как о «неоспоримом единственном вожде НСДАП» стал той объединяющей силой, которая сплотила партию больше, чем когда бы то ни было, и заменила собой программу партии.
        Впрочем, Гитлер редко бывал в своем роскошном кабинете. Он разъезжал по стране, привлекая сторонников на массовые демонстрации, которые одновременно являлись источником доходов партии. Образ фюрера как олицетворение партии был усилен новыми назначениями на посты в совете партии, который руководил повседневной работой и решал организационные вопросы, хотя Гитлер имел абсолютное право на любое вмешательство в работу совета. Гитлер стал публичным политиком и не собирался останавливаться на достигнутом: перед ним стояла все та же грандиозная задача по завоеванию власти…

* * *


        Прорыв Гитлера и его последующие успехи чаще и охотнее всего объясняют тяжелым экономическим положением и разочарованием масс в партийной системе Веймарской республики. Все же, думается, это не совсем так. Да, многие немцы не разделяли идеалы национал-социализма, но вместе с тем считали, что именно он внес живую струю в тусклую повседневность веймарской Германии, а вместе с ней и невиданный доселе накал драматизма и страсти. По своей сущности нацизм являлся своеобразным эмоциональным протестом против бездушной рационализации человеческого бытия.

«Желание избавиться от угнетающих претензий буржуазного мира олицетворять долг и порядок еще до того, как наступит внушающее ему страх включение в гражданскую жизнь, - вот что решающим образом определяло шаги этого человека, возвратившегося с войны…», - писал И. Фест в своей знаменитой биографии Гитлера. И как знать, не это ли самое желание «избавиться от угнетающих претензий буржуазного мира» заставило миллионы немцев поставить в избирательном бюллетене имя Гитлера? Да и с чего начинается путь к внутренней свободе, как не с крайнего индивидуализма, с уединения и бунта против внешнего миропорядка?

«Человеческая природа, - писал в своей книге о Достоевском Н.А. Бердяев, - полярна, антиномична и иррациональна. У человека есть неискоренимая потребность в иррациональном, в безумной свободе, в страдании. Человек не стремится непременно к выгоде. В своеволии своем человек сплошь и рядом предпочитает страдания. Он не мирится с рациональным устроением жизни. Свобода выше благополучия. Но свобода не есть господство разума над душевной стихией, свобода сама иррациональна и безумна, она влечет к переходу за грани, поставленные человеку. Эта безмерная свобода мучит человека, влечет его к гибели. Но человек дорожит этой мукой и этой гибелью».
        Не это ли «иррациональное» влекло миллионы немцев за «поставленные человеку» грани? Да еще в такое время, когда еще вчера незыблемые ценности рушились, и многим уже начинало казаться, что они на самом деле сходят с ума, и продолжаться так дальше не может! Особенно если вспомнить, что всю духовную атмосферу послевоенной Германии пронизывало постоянное ощущение нестабильности, и скорее тревожного, чем радостного ожидания перемен. Тревожное ожидание вело к тому, что люди стремились отгородиться от реального и злобного мира. Все чаще в поисках спасения немцы обращали взоры к своему прошлому, черпая из него силы для противостояния гнетущей современности и безрадостному будущему.
        Принявшая общенациональные масштабы депрессия сопровождалась стремительным падением нравов. Угрожающих размеров достигли наркомания и проституция. «Каждый вечер, - пишет в своей книге «Германия в XX веке» А.И. Патрушев, - по берлинской Тауенцинштрассе и соседним улицам прогуливалось множество уличных женщин. Среди них были и совсем девочки, зябнущие в потертых пальтишках, и гордые кокотки в меховых шубах, и свирепые матроны в высоких сапогах из красной или зеленой кожи с непременным хлыстом в руках. Многие из этих женщин вовсе не были профессиональными жрицами любви. Их, потерявших под Верденом и на Сомме отцов или мужей, вынудили выйти на панель голод и нищета. Кокаин и голые танцовщицы, морфий и американские сигареты, французское шампанское и проститутки - удовольствия и жестокая нужда уживались рядом. В оккупированных победителями рейнских областях обыденным явлением стали иностранные «друзья» немецких женщин. Чаще всего это были чернокожие солдаты французских колониальных частей, оставившие своим «подругам» множество «шоколадных» детей, обычной судьбой которых становились воспитательные дома.
        И, конечно, отцы и мужья тех женщин, которые были вынуждены ради куска хлеба идти на панель, а дети стремились забыться с помощью кокаина и морфия, ненавидели тех правителей, которые довели до всех этих ужасов некогда спокойную и сытую страну.
        Известную роль в падении Веймарской республики сыграло и то, что значительная часть немецкой интеллигенции в штыки встретила парламентское правление. Против республики и чуждой немцам демократии выступали преподаватели университетов и практически все известные немецкие писатели. Далеко не случайно в литературе и театре на первый план вышли фигуры мошенников и авантюристов, что уже само по себе являлось признанием того, что политическая система, при которой процветают такие
«герои», обречена.
        Сыграло свою роль и появление идеологии так называемой «консервативной революции»
        - антизападного, антилиберального, антидемократического и антисемитского движения. В него входили самые яркие философы и писатели тогдашней Германии, которые направили свою деятельность на возрождение национальных мифов на фоне жесточайшей критики современной цивилизации. Они даже не сомневались в том, что рано или поздно в стране обязательно грянет новая революция, которая сметет старую систему, произведет переоценку всех ценностей в духе Ницше и создаст новый и еще более могучий рейх.
        Успехам нацистов способствовали и иллюзорные надежды, какими себя продолжали тешить представители старой элиты, на то, что они сумеют приручить Гитлера и использовать его в своих интересах. Они так и не поняли самого главного в новом движении - того, что Гитлер и его движение уже не только наиболее радикальное выражение идей врагов республики, а новая и еще не виданная в истории разрушительная сила.
        Национал-социалисты были, по сути, первой по-настоящему народной партией. В 1930 году среди ее членов насчитывалось 25,6% служащих, 14,1% сельских хозяев, 9,1% ремесленников и кустарей, 8,2% торговцев, 3% лиц свободной профессии, 1,7% учителей, 28,1% рабочих. В определенном смысле нацистскую партию можно было назвать «межклассовой», и большинство ее составляли люди, испытавшие социальное падение и превратившиеся в маргиналов, которые не могли (а некоторые уже и не хотели) искать свое место в обществе.
        Во многом на Гитлера сыграло и то, что нацистская партия являла собой в значительной степени движение немецкой молодежи, что только усиливало впечатление динамики нацеленности партии в будущее. И не случайно одна из статей Грегора Штрассера называлась «Старичье, уступите дорогу!»
        Мировой кризис экономики и идей либеральной демократии затронул все европейские страны, и тем не менее из всех цивилизованных европейских стран только Германия скатилась в пропасть тоталитаризма. Почему? Наверное, прежде всего потому, что кризис затронул Германию сильнее всех других европейских стран. И немцы, полностью утратив веру в существующую систему, стали искать пути выхода из кризиса в построении общества на тоталитарной основе. В отличие от Соединенных Штатов, которые тоже пережили тяжелые времена, но все же сохранили демократию, Германия находилась после войны в непрекращающемся кризисе. Постоянное напряжение сказывалось прежде всего на психическом здоровье нации, и многим немцам начинало казаться, что из того тупика, в который их завели, уже не было выхода.
        Процесс модернизации на рубеже XIX-XX веков проходил в Германии стремительнее, чем в других европейских странах, и привел к формированию в стране общественных настроений, которые отличались сочетанием хвастливого имперского мышления и страха перед непредсказуемыми последствиями социально-экономических перемен. Военные потрясения, разруха и постоянный кризис вели к разочарованию в демократическом устройстве и негативному отношению к техническому прогрессу. Именно поэтому очень многие немцы видели выход из тупика в ломке политической и социально-экономической структуры, а идея построения «народного общества» по мере нарастания кризиса приобретала все большую популярность. Подобные процессы происходили и в других странах, но лишь в Германии, где ни монархический режим, ни республика так и не добились легитимности, фатально совпали все кризисные факторы. Война, революция, жесточайшая инфляция, национальное унижение вели к неизбежному разрушению социально-моральных норм и ценностей, и все большему числу людей хотелось верить в обещания коммунистов и нацистов. Вопрос был лишь в том, кто из них сулил
более радужные перспективы.
        После столь успешного начала Гитлер не сомневался, что и дальше его ждут только успехи. Он купался в лучах славы и наслаждался наконец-то наступившим для него желанным периодом «легальности». Мало того что на него обратили пристальное внимание крупнейшие промышленники Германии (некоторые из них уже отчисляли на счет его партии определенные средства), теперь он мог так или иначе влиять на власть и делать это совершенно на законных основаниях. Гитлер был уверен, что представляет собой силу, от которой зависело решение многих государственных интересов. Более того, опираясь на армию штурмовиков, Гитлер мог в какой-то мере совершенно справедливо утверждать, что именно он удерживает состояние социальной смуты в стране от куда худших событий. На обывателей это действовало, и постепенно у них складывалось впечатление, что они на самом деле принимали участие в управлении государством.

* * *


        На одной из вечеринок осенью 1930 года в Берлине Гитлер познакомился с 29-летней Магдой Квандт, и ее красота и благородная внешность с первого же взгляда приковали к себе внимание фюрера. Магда была подругой берлинского гауляйтера Йозефа Геббельса. До 20 лет она носила фамилию своего еврейского отчима Фридландера, а в январе 1921 года вышла замуж за промышленника Понтера Квандта. Она родила ему сына, и тем не менее в 1929 году они разошлись. Квандт обязался выплачивать бывшей жене по 4 тысячи марок ежемесячно до тех пор, пока она не выйдет замуж. И теперь Магда снимала семикомнатную квартиру в западной части Берлина. На одном из митингов она познакомилась с Геббельсом. Неожиданно для себя Магда увлеклась
«доктором философии», вступила в нацистскую партию и стала заниматься общественной работой.
        Гитлера не смущала любовная связь понравившейся ему женщины с его подчиненным, и после недолгих ухаживаний он вступил с Магдой в интимную связь. Теперь уже никто не скажет, как на самом деле развивались события в этом «берлинском треугольнике», но в конце концов «колченогий» выиграл и 19 декабря 1931 года женился на своей любимой Магде. Тем не менее Гитлер остался близким другом новоиспеченной семьи. А насколько он был ей близок, на самом деле знали только он и Магда. Знал ли о его
«близости» Геббельс? Если даже и знал, то это ничего не меняло. Он настолько боготворил и Гитлера, и Магду, что готов был закрыть глаза даже на ее измену. Да и чего бы он добился, вступив в спор с могущественным вождем нацистской партии, кроме изгнания? Без партии он своей жизни уже не мыслил и в любом случае должен был терпеть. Даже после того как Гитлер приказал удвоить должностной оклад Геббельса (вступив в брак, Магда потеряла пенсию, которую ей выплачивал бывший муж), он молча проглотил эту подачку. Да и вряд ли он считал эти деньги подачкой. Говорить о какой-то морали и уж тем более духовном аристократизме Геббельса бессмысленно. Деньги ведь не пахнут, и Геббельс и не думал расставаться с прекрасной Магдой.
        Несмотря на три проведенных в Берлине года, он все еще не был своим в высшем берлинском свете, в то время как его супруга всегда была желанной гостьей в любом берлинском обществе. Именно она ввела Гитлера в замок принцессы Цецилии, где тот познакомился со многими своими спонсорами. По извечной иронии судьбы, в том самом замке, где Гитлер строил планы на будущее, в июле 1945 года состоялась Потсдамская конференция, на которой СССР, США и Великобритания решали судьбу поверженной Германии.
        По всей видимости, Магда и на самом деле оказалась женщиной необыкновенной. В отличие от других любовниц Гитлера, которые после расставания с ним либо кончали с собой, либо погружались в печаль, она не ревновала фюрера и вместе с мужем знакомила его с эффектными женщинами, благо вкус Гитлера она хорошо изучила. Она и свела Гитлера с Гретль, дочерью знаменитого оперного певца Лео Слезака, от которой фюрер был одно время без ума. И любить эту поистине очаровательную женщину ему не помешало даже то, что Гретль была на четверть еврейкой. Она на сто процентов соответствовала тому типу «фигуристой» женщины, которые так ему нравились, а все остальное для него уже не имело значения.
        Что же касается Магды, то она, по всей видимости, относилась к тому типу женщин, для которых на первом месте стояло личное благополучие, а любовь и страсти являлись лишь дополнением. Быстро сообразив, что Гитлер никогда не женится на ней, она «наступила на горло собственной песне» (если она у нее, конечно, была) и вышла замуж за подававшего надежды Геббельса. Вполне возможно, что Магда была единственной женщиной в жизни фюрера, которая вышла из романа с ним не только без каких-либо потерь, но и приобретя очень многое.
        ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


13 октября 1930 года фракция 107-ми впервые появилась в рейхстаге, и ее лидер Грегор Штрассер произнес блестящую речь. Но куда большее впечатление на обывателей произвел погром, который в тот день устроили участники нацистских демонстраций во многих еврейских магазинах. Однако это не помешало Гитлеру обвинить в беспорядках
«хулиганов, воров и провокаторов из коммунистического лагеря».
        Ему было не до еврейских магазинов. Ворвавшись словно метеор в большую политику, он подумывал о нацистском правительстве и кресле рейхсканцлера. Туда его могли привести два пути: через парламент и государственный переворот. При этом оба имели свои минусы. Через парламент он мог стать канцлером только при наличии большинства в рейхстаге. Однако никаких гарантий, что он и на следующих выборах одержит столь же блестящую победу, у него не было. В случае переворота он неизбежно бросал вызов высшим силам государства и мог потерпеть поражение в уличных боях. И хотя Гитлер всегда с презрением относился к канцлеру, который зависел от рейхстага, он очень боялся повторения 9 ноября. Как и тогда, в 1923-м, он намеревался провести свою революцию при поддержке государства, и ни о каком военном выступлении не могло быть и речи. Во всяком случае, пока.
        Но был и третий путь, о котором Гитлер пока только догадывался. С марта 1930 года Германия управлялась канцлером и министрами, которые назначались президентом и пользовались его чрезвычайными полномочиями. Иными словами, канцлера выбирала небольшая группа особо приближенных к президенту советников. Они же предоставляли ему способ правления. И лучшим примером тому являлся нынешний канцлер Брюнинг. Если все предыдущие канцлеры опирались в рейхстаге на так называемые веймарские партии - социал-демократов, «Центр» и демократов, то Брюнинг занял свой пост в результате сговора между монархистом-президентом и руководством рейхсвера. Депрессия нарастала, опасность гражданских беспорядков усиливалась, и именно поэтому президент и крупные промышленники нуждались в сильном канцлере. В армии тоже опасались повторения событий 1923 года и одновременного выступления левых и правых экстремистов.
        В такой сложной политической ситуации у Гитлера было два преимущества. Успех на выборах позволял ему надеяться на то, что его пустят в большую политическую игру, и угроза организованного насилия со стороны СА и новая революция, если Гитлер будет оставлен в стороне. Таким образом, тактика Гитлера состояла в использовании революции, которую он не хотел делать, и массовой поддержки, которую он никогда бы не смог получить в подавляющем большинстве, - первое использовалось как угроза, а второе как обещание для того, чтобы убедить президента и его советников принять его в правительство в качестве партнера. Переход от парламентской системы правления к президентской позволял Гитлеру прийти к власти как без большинства голосов, которого он никогда бы не получил, так и без риска второго путча. Именно этим объясняется тактика, которой Гитлер придерживался с конца 1930 года до своего прихода к власти. Конечно, не все было так просто, и сам Гитлер не мог знать, чем закончатся все эти рискованные политические игры.
        В отличие от очень многих видных политиков того времени Гитлер, несмотря на свою экзальтированность, обладал удивительным упорством в преследовании личной цели. Не менее удивительной оказалась и его способность удерживать доверие своих последователей, оставшихся рядом с ним даже в самые тяжелые для движения дни. Лишний раз они продемонстрировали это весной 1931 года, когда штурмовики попытались сбросить его. Причиной их выступления стало недовольство политикой
«законности», которую проводил Гитлер. В конце марта 1931 года правительство в своем указе потребовало разрешения полиции на политические митинги за 24 часа до начала, и Гитлер приказал всем партийным службам подчиниться. Однако руководитель берлинских штурмовиков капитан Вальтер Стеннес был не согласен с фюрером.
        Со Стеннесом Гитлер познакомился в 1920 году в берлинском салоне фрау Бехштейн, где Гитлер выступал перед группой немецких политиков. Спустя три года он вступил в партию, стал ее фюрером в Северной Германии и занялся организацией штурмовых отрядов. Близкий родственник канцлера Брюнинга и кардинала-епископа Кельна, Стеннес установил близкие отношения с руководством влиятельных центристских партий Германии и сблизился с католическими кругами. Он и раньше проявлял вольнодумие и постоянно требовал от Гитлера верности провозглашенным им национал-социалистическим идеалам. Более того, он отказывался подчиняться назначенному Гитлером начальнику штаба штурмовых отрядов Рему, чем вызвал недовольство Гитлера. И вот теперь он открыто выступил против него.
        Изгнав политическое руководство партии из Берлина, Стеннес установил контроль над партией. Офицеры СА в Померании поддержали капитана, заявив, что «партия отступила от революционного курса истинного национал-социализма и предала чистый идеал, за который все они сражались». Мутил воду и Отто Штрассер со своим «Черным фронтом», который то и дело разоблачал закулисные маневры Гитлера. Его пропаганда действовала, и многие начитавшиеся о партийных махинациях фюрера и его окружения штурмовики глухо ворчали.
        В Страстную пятницу 1931 года берлинские штурмовики во главе со своим бравым капитаном штурмом взяли здание, в котором жил Геббельс и печаталась его газета
«Ангриф». Геббельс успел убежать и сообщил о вооруженном бунте заместителю начальника берлинской полиции еврею Вайсу, против которого он написал скандально известный памфлет «Книга Исидора». Однако тот вмешиваться не спешил. Тогда доблестный Геббельс укатил в Мюнхен, откуда и давал указания оставшимся в Берлине сторонникам.
        В конце концов Вайс начал принимать меры, и озабоченный Отто Штрассер приехал в редакцию «Ангрифа».

        - Что будем делать? - спросил его Стеннес. - Мы планировали мятеж с согласия Геббельса, но в последний момент он предал нас, предупредил полицию и бежал в Мюнхен, где ищет защиты у Гитлера…
        Фраза, прямо скажем, странная. «Мы планировали мятеж с согласия Геббельса…» О каком мятеже и о каком согласии идет речь? И против кого? Если Стеннес и Отто Штрассер в самом деле планировали мятеж «с согласия Геббельса», то неизбежно возникает вопрос: а против кого же тогда выступал сам Геббельс? Против Гитлера? Маловероятно. Значит, если Штрассер не лжет, он и здесь выступил в роли провокатора. Но как в таком случае могли поверить Геббельсу те же Стеннес и Штрассер, которые уже успели узнать его далеко не с лучшей стороны. Да и зачем все это надо было Гитлеру, который рвался во власть и любой неблаговидный поступок мог его скомпрометировать? И не крылась ли истина в том ответе, какой сам Штрассер дал Стеннесу на его вопрос: «Что же теперь делать?».

        - Мятеж, - сказал он, - который не перерастает в революцию, обречен. Мы должны держаться до конца…
        А если речь идет о революции, то не попытался ли Штрассер, у которого со всем его
«Черным фронтом» не было никаких надежд на успешную борьбу с Гитлером, повторить в
1931 году то же самое, на чем сломал себе голову Гитлер во время пивного путча? То есть устроить бунт с надеждой на его перерастание в революцию? На что он надеялся? На этот вопрос теперь уже никто не ответит…
        Штурмовики держались в здании редакции три дня и даже выпускали свою газету. Через нее они объявили, что Гитлер и Геббельс сняты со своих постов. По словам Отто Штрассера, все гауляйтеры Северной Германии, за исключением Роберта Лея из Кельна, поддержали Стеннеса в борьбе за всеобщую национальную революцию и в своих газетах подробно описывали новое предательство Геббельса.
        Тем временем в Мюнхене уже готовилось вооруженное выступление людей, которым Гитлер доверял. Для разгрома мятежников Рем пригласил оберлейтенанта Пауля Шульца, убийцу по призванию и члена «Феме» - организации, одно название которой заставляло содрогаться всю Германию.

        - Мятежникам и мученикам не место в наших рядах, - напутствовал идущих в бой штурмовиков Рем. - Не стесняясь, применяйте силу и обещайте щедрое вознаграждение тем, кто будет сдаваться!
        Шульц провел операцию по избиению своих товарищей с превеликим знанием дела, и мятеж СА, который так и не удалось перевести в русло национальной революции, был безжалостно разгромлен в послепасхальный понедельник.
        Не обошлось и без репрессий, и, после того как Геринг провел чистку СА, Гитлер приказал проводить занятия по политическому просвещению для руководителей СА в Школе руководства рейха. Что же касается всех высших партийных чиновников, то Гитлер сместил их со своих постов.
        К удивлению многих, Гитлер не стал наказывать Стеннеса и предложил мятежному офицеру мировую. Хотя ничего удивительного в этом не было: Гитлер очень надеялся через него сохранить поддержку канцлера и стоявших за ним деловых кругов.
        Однако Стеннес не только отказался от какого бы то ни было примирения с Гитлером, но и вошел в созданный Штрассером Национал-социалистический революционный союз, с помощью которого и собирался бороться с Гитлером. И все же Гитлер не спешил расправляться с ним. За ним и по сей день стояло около 20000 преданных и готовых на все боевиков. Кроме того, он пользовался большой популярностью в офицерских кругах и среди ветеранов НСДАП.
        Гитлер накажет непокорного капитана только после «ночи длинных ножей». И накажет весьма своеобразно, в отличие от Рема, которого расстреляют. Что же касается Стеннеса, который был далек от Рема и его замыслов, то Гитлер на всякий случай отправит его военным советником к Чан Кайши в Китай.

* * *


        Время шло, никто из высшего эшелона власти не спешил сближаться с Гитлером. Эйфория постепенно сменялась отчаянием. Гитлер недоумевал. Неужели, даже став лидером второй по влиянию партии, он так и остался тем же провинциальным политиком, каким был до встречи с Гугенбергом? С некоторым недоумением посматривало на своего вождя и ожидавшее дальнейшего прорыва в большую политику его окружение. И каждый раз в узком кругу Гитлер призывал к терпению. Ведь ждали же они целых тринадцать лет…
        Но волновался он напрасно. Само время работало на него, и в стране уже складывалась благоприятная обстановка для нацистов. Усиление депрессии в 1931 -
1932 гг., когда число безработных превысило 6 миллионов, что было намного больше, нежели в любой другой индустриальной стране, неизбежно вело к общему недовольству существующей системой. Конец временной стабилизации сопровождался обострением политического кризиса, и все больше людей прислушивалось к тому, о чем вещали коммунисты и нацисты.
        Изменил свое отношение к Гитлеру и рейхсвер, который всегда стоял особняком и во все послевоенные годы являл собой государство в государстве. Офицерство хранило верность не правительству и республике, а тому, что рассматривалось германским офицерством в качестве интересов и ценностей «вечной Германии». Именно такого взгляда придерживался начальник рейхсвера с 1920 по 1926 год генерал Ганс фон Сект.
        Некоторое сближение армии с государством наметилось только в 1925 году, когда президентом был избран последний главнокомандующий имперской армией фельдмаршал фон Гинденбург. Но и при нем влиятельная группа офицеров из министерства обороны руководствовалась отнюдь не республиканскими устремлениями, а своим пониманием долга перед Германией. В обход Версальского договора они планировали создание новой армии из 21 пехотной и 5 кавалерийских дивизий (Версальский договор предусматривал соответственно семь и три такие дивизии). Быстрыми темпами разрабатывались секретные программы перевооружения, вовсю шла подготовка военных специалистов на полигонах Советского Союза.
        Творцами новых веяний стали Вильгельм Гренер, первый генерал, ставший министром обороны, и Курт фон Шлейхер, курировавший все политические вопросы, связанные с армией и флотом. Дружившего с сыном президента Оскаром хитрого и изворотливого Шлейхера не зря называли «кардиналом цвета хаки». Скоро уже сам президент по несколько раз в день советовался с ним. Чуть ли не до самого последнего дня своей карьеры Шлейхер будет стоять в центре политических интриг. Именно он будет назначать канцлеров, надеясь найти среди них такого, который, опираясь на чрезвычайные полномочия президента, сможет создать то, в чем более всего нуждались государство и рейхсвер: сильное правительство, которое не зависело бы от прихотей партийных вождей и могло обеспечить выполнение программы перевооружения рейхсвера.
        Надо ли говорить, что привыкшие к порядку и жесткости Гренер и Шлейхер были разочарованы слабостью коалиционных правительств, которые сменяли друг друга, но ничего не меняли. Конечно, они не могли пройти мимо Гитлера. Нет, они не собирались сажать его в канцлерское кресло - он был им нужен только как лидер второй по значению партии. Да и как можно было обойтись без Гитлера, от которого во многом зависел политический климат в парламенте и спокойствие на улицах!
        Сам Гитлер уже давно пытался наладить отношения с тем самым рейхсвером, с которым он начал свое сотрудничество еще в 1918 году после возвращения с фронта. Трудно сказать, как это ему удалось, но в 1927 году военное ведомство запретило брать в армию членов нацистской партии, поскольку они «поставили своей целью свержение конституционного режима в немецкой империи».
        В мае 1929 года Гитлер выступил с пространной речью о национал-социализме и рейхсвере, в которой обрушился на фон Секта и его принципы невмешательства армии в политику. «Главной задачей немецкой армии, - заявил он, - является обеспечение великого будущего немецкого народа! И если из-за вашей удивительной аполитичности победят левые, вы можете писать книгу под названием «Конец немецкого рейхсвера».
        Речь была издана в специальном выпуске «Фелькишер беобахтер» для рейхсвера, после чего Гитлер опубликовал несколько статей в нацистском ежемесячнике для армии
«Дойчер вергайст».
        Все это действовало, и в начале 1930-х годов генерал Гренер, который стал по совместительству министром внутренних дел, никакой борьбы с нацистами не вел. Но если сам Гренер держался от Гитлера на почтительном расстоянии и проводил политику невмешательства в его дела, то Шлейхер подумывал о сближении с нацистами.
        В 1931 году он встречался с Ремом и Грегором Штрассером по поводу отмены запрета призывать в армию членов нацистской партии. Гитлер по достоинству оценил жест могущественного генерала и запретил штурмовикам принимать участие в уличных битвах. Правда, ничего из этого запрета не вышло, и СА продолжил терроризировать население, руководствуясь своим главным лозунгом: «Кому принадлежат улицы, тому принадлежит власть в Германии». И Гренер, и Шлейхер, и сам Гитлер прекрасно знали, что никакие приказы не в силах остановить штурмовиков, готовых все смести со своего залитого кровью пути. Но делали вид, что ничего не происходит, поскольку условия игры были соблюдены.
        Так что Гитлер беспокоился зря. Никто его не забыл, и Шлейхер уже «положил на него глаз». Конечно, генерал преследовал собственные цели и, как многие другие, намеревался использовать Гитлера в своей, как ему тогда казалось, тонкой и умной игре. Но политика - вещь непредсказуемая, и никто из принимавших участие в той большой политической игре, которая проходила в Германии в начале 30-х годов, не мог и предположить, как отзовется сказанное им слово…
        Но все это будет позже, а пока Гитлер продолжал пребывать в печали и тягостных размышлениях о своем будущем. Не находил он забвения и в личной жизни - его отношения с Гели становились все более тягостными. Гитлер часто уезжал из Мюнхена, и те недели, а порою и месяцы, что он отсутствовал, превращались для запертой в золотую клетку Гели в настоящую пытку. Она почти не выходила из дома, где за ней постоянно присматривала фрау Винтер, а когда ей все же удавалось вырваться, ее сопровождали жены Гофмана, Гесса или Аманна. Так дальше продолжаться не могло, рано или поздно сложный узел отношений «дяди» с «племянницей» должен был развязаться. Так оно и случилось.
        ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


18 сентября 1931 года Гитлер собирался в Гамбург для проведения там ряда важных предвыборных мероприятий. Он попрощался с Гели и уже направился к выходу, когда та сказала:

        - Я хочу уехать в Вену!

        - Зачем? - хмуро взглянул на нее Гитлер, хотя прекрасно знал ответ.

        - Учиться вокалу…
        Как всегда в подобных случаях, Гитлер высказался против, и в следующую минуту разразился жуткий скандал. Только от одной мысли, что его возлюбленная уедет, Гитлер впал в буйство и кричал так, как он не кричал никогда в своей жизни. Однако и терпению Гели пришел конец.

        - У меня больше нет сил, - задыхалась она от рыданий, - сидеть в этой проклятой комнате и ждать, когда ты соизволишь выпустить меня! Да и зачем я тебе, если у тебя есть эта Ева? Я уеду, а ты запрешь ее в этой клетке и будешь навещать, когда тебе захочется!
        Гитлер в изумлении уставился на неистовствовавшую девушку. Что он мог ей ответить? Ева у него и на самом деле была. Но одно дело состоять с ней в связи, и совсем другое - остаться без Гели.

        - Ладно, Гели, - неожиданно мягко проговорил он, - я скоро вернусь, и мы с тобой обо всем поговорим спокойно…
        Гели не ответила. Посчитав молчание за знак согласия, Гитлер нежно погладил ее по плечу и, чтобы не продолжать неприятных объяснений, быстро вышел из комнаты. Но в тот самый момент, когда он уже собирался сесть в машину, как, во всяком случае, утверждали соседи, Гели крикнула ему из окна:

        - Так ты запрещаешь мне ехать в Вену?

        - Да! - твердо ответил Гитлер, и в следующее мгновение его «мерседес-компрессор» сорвался с места.

        - Ничего, - попыталась успокоить стоявшую с отрешенным лицом девушку фрау Винтер,
        - он вернется, и все будет хорошо…
        Гели как-то странно взглянула на свою тюремщицу.

        - Я не буду сегодня обедать, и прошу меня не беспокоить…
        Как только фрау Винтер вышла, Гели закрыла дверь на ключ и легла на кровать. Достав из-под подушки голубой листок бумаги, она с ненавистью и брезгливостью развернула его и в который раз едва слышно прочитала: «Дорогой господин Гитлер! Еще раз благодарю за чудесный вечер. Спектакль мне очень понравился. Я считаю дни до нашей следующей встречи. Ваша Ева».
        Это письмо она нашла в кармане пиджака Гитлера, который он забыл в ее комнате, и ее сжигали ревность и обида. Она, молодая и красивая, гробит свою молодость в этих четырех стенах, а ее возлюбленный вовсю развлекается с какой-то там Евой! Гели разорвала письмо на мелкие кусочки и, уткнувшись в подушку, заплакала.
        Теперь уже никто не скажет, что заставило молодую девушку принять столь страшное решение и взяться за пистолет. Да, она убедилась, что у нее была соперница, и все же вряд ли это могло стать причиной самоубийства. Скорее всего, здесь было сразу несколько причин. Ревность, обида, жалость к самой себе и, конечно, злость на своего ветреного возлюбленного, который играл с ней как кошка с мышкой и не собирался на ней жениться.
        Через три часа фрау Винтер услышала выстрел и кинулась к двери. Но напрасно она просила Гели открыть дверь - девушка так и не откликнулась. Почуяв неладное, фрау Винтер поспешила к телефону. Звонить в полицию она не собиралась. Ее хозяину огласка и грандиозный скандал были не нужны. Дозвонившись до Гесса, она рассказала о случившемся. Верный Рудольф обещал немедленно приехать и попросил ничего не предпринимать.
        Гесс приехал вместе с Грегором Штрассером. Они быстро взломали дверь и нашли Гели с простреленной грудью. Девушка была мертва: пуля вошла ниже левой ключицы и пронзила сердце. Потрясенный случившимся, Гесс сумел где-то по дороге перехватить Гитлера и сообщить впавшему в прострацию фюреру о смерти Гели.
        Тем временем Штрассер продолжал настаивать на вызове полиции, и Гесс нехотя согласился: дальнейшее замалчивание могло привести к еще большему скандалу. К его великой радости, полицейский врач сразу же заявил, что Гели убила себя. Следователь записал показания фрау Винтер и соседей, на этом расследование закончилось, и труп увезли в морг. Никакого предсмертного письма Гели обнаружено не было.
        Сказать, что Гитлер находился в отчаянии, - значит не сказать ничего. Потом будут очень много говорить, что в нем не было ничего человеческого, но то, что смерть Гели стоила ему нескольких лет жизни, не вызывало ни у кого сомнений. Если не считать матери, Гели, по всей видимости, была единственным человеком, к которому Гитлер когда-либо испытывал любовь, и ее потерю он перенес настолько тяжело, что даже пытался покончить с собой, чему якобы в самый последний момент помешал Гесс. Он был настолько деморализован, что не смог принять участие в погребении Гели в Вене. Лишь спустя некоторое время он инкогнито посетил ее могилу.
        После гибели Гели Гитлер несколько недель прожил в загородном доме владельца типографии Адольфа Мюллера. Пребывая в состоянии, близком к прострации, он с утра до вечера твердил о самоубийстве, и все эти дни с него не спускали глаз Гесс и личный шофер Шрекк.
        Никакого публичного скандала не было, мюнхенская криминальная полиция подтвердила самоубийство Гели. Однако и по сей день существуют четыре версии случившегося. По первой версии, Гели застрелилась в состоянии аффекта после ссоры с Гитлером, поскольку не видела выхода из тупика, в который ее завела страсть фюрера. По второй, девушка ушла из жизни из-за страстной любви к своему преподавателю пения еврейского происхождения. Если верить третьей, она пустила себе пулю в сердце из-за терзавшей ее ревности к Еве Браун. Согласно четвертой версии, в убийстве Гели подозревался сам Гитлер, который якобы застрелил ее в припадке ревности. Поговаривали и о Генрихе Гиммлере, который решил именно таким образом разрешить ситуацию, порочившую вождя партии, с помощью личного телохранителя вождя Эмиля Мориса, местонахождение которого в ночь с 17 на 18 сентября 1931 года так и не было установлено. Возможно, роковой приказ был подкреплен молчаливым согласием самого фюрера, по причине беременности Гели и нежелания жениться на ней.
        Конечно, очень многим хотелось видеть убийцей самого Гитлера, однако факты свидетельствуют об обратном. Как показали жильцы дома, они услышали выстрел уже после того, как Гитлер уехал на своем «мерседесе». Впрочем, брат Грегора Штрассера Отто, хорошо знавший всех участников разыгравшейся на Принцрегентплац драмы, имел свой взгляд на «ужасные подробности» случившегося 18 сентября 1931 года и утверждал, что Гели убил Гитлер.
        Как бы там ни было, после трагической гибели Гели Гитлер отказался от мясной пищи и при каждом удобном случае повторял, что Гели была его единственной любовью. Он непритворно благоговел перед ее памятью и часто вспоминал о погибшей девушке со слезами на глазах. На вилле «Бергхоф» даже после перестройки комната Гели всегда сохранялась в том же виде, в каком она была при ее жизни. Любимый художник нацистского диктатора Адольф Циглер написал несколько портретов Гели, рядом с которыми всегда стояли живые цветы. Что же касается ее смерти, то эта тайна осталась неразгаданной и по сей день.

* * *


        Давно известно, что жизнь политиков очень напоминает жизнь актеров. И не только тем, что им все время приходится играть, порою даже больше, чем профессиональным артистам. Как и артисты, они должны быть постоянно в форме, смеяться, когда им хочется плакать, и плакать, когда их разрывает смех. Когда Гитлеру доложили, что его желает видеть президент, он, возможно, впервые после депрессии взглянул на мир трезвыми глазами. Как-никак, а случилось именно то, о чем он все это время мечтал, и он очень надеялся на то, что свидание с Гинденбургом означало для него вход в те самые двери, которые до сих пор оставались для него закрытыми. С Гинденбургом его свел рейхсканцлер, дела которого шли все хуже. Его кабинет стали называть
«правительством при президенте»; всей политикой заправляла небольшая группа людей из ближайшего окружения Гинденбурга, в которую входили сам президент, его сын Оскар, генерал Шлейхер, начальник канцелярии Отто Мейснер и фон Папен.

10 октября 1931 года Гитлер прибыл в президентский дворец. Уверовав в свою значимость, он повел себя весьма самоуверенно и долго говорил о своей миссии спасителя Германии, а затем потребовал доли во властном пироге.
        Президент слушал его с каменным лицом. Старому аристократу явно не нравился этот плебей с манерами уличного зазывалы. Он постарался побыстрее отделаться от него, а когда Гитлер ушел, Гинденбург с нескрываемой брезгливостью сказал:

        - Этого «богемского ефрейтора» я не посадил бы даже в кресло министра почты…
        Еще через три дня Брюнинг представил президенту состав нового кабинета министров. Нацистов в нем не было. Однако фон Шлейхер продолжил свои заигрывания с фюрером, по поводу чего французский военный атташе писал своему правительству: «Шлейхер считает, что, учитывая силы, которыми он обладает, возможна только одна политика - использовать его и перетянуть на свою сторону».
        Не оставлял надежд переиграть Гитлера и Гугенберг, который пригласил его в небольшой брауншвейгский городок Бад-Гарцбург, где проходил съезд «национальной оппозиции». Оппозиционеры потребовали немедленной отставки правительства Брюнинга и Брауна и сделали весьма угрожающее заявление.

        - Мы, - говорилось в нем, - заявляем, что во время предстоящих беспорядков будем защищать жизнь, собственность, дома и место работы тех, кто вместе с нами примкнет к нации. Мы отказываемся, однако, защищать ценой своей крови нынешнее правительство и господствующую ныне систему…
        Если перевести эту фразу на нормальный язык, то она означала:

        - Готовьтесь к гражданской войне!
        Гитлер приехал в Гарцбург без особого желания. Он прекрасно понимал, что за этим сборищем стоит новая попытка его главного организатора Гугенберга подчинить его своей воле. В беседе с ним о совместном правительстве он весьма прозрачно намекнул на Муссолини, который тоже начинал с коалиционного правительства, но потом выбрасывал из него своих союзников. За несколько часов до совместного заявления высказало свое сомнение относительно участия в съезде оппозиции и его ближайшее окружение. Понимая, что все его попытки так ни к чему и не привели, Гугенберг перешел от пряника к кнуту и закончил свое выступление угрожающей фразой.

        - Пусть будет проклят всякий, - заявил он, - кто разобьет наш фронт!
        В ответ все понявший Гитлер зачитал собственное заявление и отказался присутствовать на совместном параде при прохождении «Стального шлема». Он покинул съезд, громко хлопнув дверью, и всем стало ясно, что уход лидера столь сильной партии поставил крест на роли Гугенберга как идейного вождя германской оппозиции. Без участия в ней крепнувших на глазах нацистов ни о какой действенной оппозиции не могло быть и речи.
        Тем временем события продолжали стремительно развиваться, и фон Шлейхер уже подумывал о замене неугодного ему Брюнинга, которому он постепенно начинал отказывать в поддержке, без которой не мог обойтись ни один политик в мире - лояльной к нему армии. Вместе с группой влиятельных лиц фон Шлейхер намеревался всеми правдами, а если понадобится, и неправдами сохранить власть угасающего старца и по возможности усилить ее. И движение нацистов должно было служить одной из опор диктатуры Гинденбурга.
        В свою очередь и Брюнинг, чувствуя, как под ним шатается кресло, не прочь был усилить свои позиции за счет лидера нацистов, тем более что это было и пожелание самого Гинденбурга в связи с предстоящими выборами. Президент должен был уйти в отставку. Сам Гинденбург не горел желанием остаться, однако его советники не хотели видеть в его кресле кого-нибудь другого. Да и сам Брюнинг боялся, что Гинденбург потерпит поражение на выборах, а вместе с ним уйдет в отставку и он сам со своим «президентским правительством». Прекрасно понимая, что без Гитлера вряд ли удастся провести через парламент свое предложение, Брюнинг в январе 1932 года пригласил его к себе.

        - Теперь они все у меня в кармане! Они признали меня как партнера для переговоров!
        - восторженно воскликнул Гитлер и отправился к канцлеру.
        Дабы избежать столь нежелательного для него развития события, Брюнинг предложил лидеру нацистов избавить германский народ от напряженной и непредсказуемой избирательной борьбы в это взрывоопасное время и проголосовать за доверие Гинденбургу.

        - Президент слишком стар и может не перенести всех тех волнений, какими сопровождаются избирательные кампании, - говорил он. - И вам, я думаю, будет нетрудно провести мое предложение с помощью вашей фракции.
        Гитлер обещал подумать, и на следующей встрече с Брюнингом, которая состоялась в присугствии Гренера и Шлейхера, прямо спросил:

        - А что это мне даст?
        Конечно, он уже начинал заигрываться, поскольку ни один партийный вождь не имел права вести столь откровенный торг с президентом. Каким бы выжившим из ума тот ни был, обид он не прощал. Гитлера могло хоть как-то успокоить только то, что он посеял еще большую вражду между президентом и его канцлером, поскольку первый не мог до бесконечности держать возле себя политика, который так и не смог договориться с правым движением, не считаться с которым не мог даже он.

        - Ничего! - честно ответил Брюнинг. - А вы, как я понимаю, готовы к открытому соперничеству с президентом.
        Гитлер пожал плечами и… продолжил обсуждение этого вопроса со своим окружением. Штрассер был против участия в президентских выборах, так как считал, что Гинденбурга Гитлеру не победить. Да и зачем им нужна эта предвыборная борьба? Не выгоднее ли наладить сотрудничество с теми же центристами и захватить власть через парламент, не подвергая себя никакому риску в открытой борьбе?
        Геббельс считал, что не выгоднее, и в первую очередь для него самого. Тактика переговоров усилила бы влияние Штрассера, в то время как избирательная кампания могла приблизить его к фюреру. Его поддержали Геринг и Рем. Первый еще не имел своего места в партии и мог выдвинуться только с приходом Гитлера к власти. Второй надеялся входе избирательной кампании дать выход энергии рвавшихся в бой штурмовиков.
        Гитлер сказал «да» только за три недели до начала выборов, и обрадованный Геббельс бросился в бой. А Гитлер… столкнулся с давно уже стоявшей перед ним проблемой: отсутствием германского гражданства, без которого вся дальнейшая борьба теряла смысл. На помощь ему пришло национал-социалистическое правительство Брауншвейга, которое в срочном порядке назначило его регирунгсратом брауншвейгского посольства в Берлине.
        Как и в 1930 году, стратегия избирательной кампании Геббельса состояла в массированной пропаганде в каждом немецком районе, нацеленной на отдельные социальные и экономические группы. Было проведено несколько тысяч демонстраций, которые сопровождались парадами штурмовиков. Лидеры нацистов не стеснялись в словесном творчестве и в своих яростных нападках на систему не щадили даже президента.
        В самом центре избирательной кампании стоял сам Гитлер. Его выступления вызывали приступы истерического энтузиазма, и перед избирателями стояло само воплощение нацистского движения, призывающее доверить ему высший пост в государстве.
        И все же Гитлер проиграл, хотя и набрал 11,5 миллиона голосов. Но и Гинденбург получил на два миллиона голосов меньше, чем требовалось для победы. Предстоял второй тур, и на этот раз Гитлер не колебался.

        - Первая избирательная кампания окончена, - заявил он, - вторая началась сегодня, и я выиграю ее!
        Всего за неделю Гитлер посетил 21 город и принял участие в пяти грандиозных демонстрациях, перелетая из одного района Германии в другой на самолете. А когда полеты запретили из-за плохой погоды, Гитлер настоял на полете в Дюссельдорф. Все нацистские газеты захлебывались от восторга, до небес превознося подвиг Гитлера.
«Это именно тот человек, в котором нуждается Германия!» - уверяли нацистские журналисты своих читателей. Появился даже лозунг «Гитлер над Германией», имевший двойной смысл. В ходе кампании Гитлер чувствовал себя все увереннее и заявлял, что ощущает себя орудием Бога, которое тот избрал для освобождения Германии. И все основания для такой уверенности у него были.

26 января 1932 года Гитлер выступил с большим докладом в святая святых промышленников Германии - Дюссельдорфском индустриальном клубе в «Парк-отеле». Его выступлению придавалось большое значение. Об этом говорит тот факт, что на нем присутствовали 300 (!) крупнейших рейнско-рурских промышленных магнатов. Начав с нападок на правительство, Гитлер перешел к угрозе большевизма, который уже потряс весь мир и грозил ему дальнейшими потрясениями. В своей программе он выделил два главных тезиса: установление сильной власти в Германии, которое обеспечит расцвет германской экономики, откроет путь к мировому господству германского капитала и обезопасит немецких промышленников и банкиров от коммунистической угрозы.

        - Не немецкая экономика, - говорил Гитлер, - завоевала мир, дав возможность в дальнейшем сформироваться сильному государству, - все было наоборот: государство силы создало предпосылки для позднейшего расцвета экономики…
        Эти слова вызвали у присутствующих необычайный восторг, то и дело слышались выкрики:

        - Правильно! Совершеннейшая правда!
        Что же касается коммунизма, то Гитлер не стал отступать от того, что он говорил на своих собраниях.

        - Да, - заявил он, - мы приняли непреклонное решение уничтожить марксизм в Германии до последнего корешка… Сегодня мы определяем поворот в судьбе Германии!
        Надо ли говорить, какая радость охватила промышленников при этом известии. Это был настоящий бальзам на раны. «Речь, - писал в книге «С Гитлером - к власти» Отто Дитрих, - оказала на промышленников сильное действие, что особенно ясно выявилось во время последующих месяцев борьбы. Ассигнования на эти выборы сразу же потекли в кассу нацистской партии.

5 января 1932 года Геббельс писал в своем дневнике о плохом финансовом положении партии, но уже 8 февраля отмечал, что «финансовое положение изо дня в день исправляется» и финансирование предвыборной кампании почти обеспечено. И все это вселяло в Гитлера надежду на то, что, если у него не получится с политиками, то ведущие промышленники и банкиры в обиду его не дадут…
        Но банкиры банкирами, а что касается Бога, то, в отличие от фюрера, он ничего не знал о своем выборе, и Гитлер снова проиграл.
        О своем проигрыше Гитлер узнал в Кобурге, в Баварии, и, по словам Отто Штрассера,
«немедля разразился рыданиями, что он делал каждый раз, когда терпел поражение». Но затем он нашел в себе силы сделать хорошую мину при плохой игре и заявил в интервью английской газете «Таймс»:

        - У меня не было никакого личного тщеславного желания стать рейхс президентом. Я выступил со своей кандидатурой против Гинденбурга по одной-единственной причине: потому, что та система, которую мы хотим разбить, пользуется его авторитетом и популярностью…
        И если он все же рыдал, то напрасно. Возможно, все случившееся с ним и было трагедией, но трагедий оптимистической. Никто не верил в победу Гитлера, но, в отличие от националистов, которые не выдвинули кандидата, и коммунистов, чей электорат уменьшился на миллион голосов, убежденность Гитлера превратила его поражение в триумф. Он набрал еще два миллиона и приказал готовиться к выборам в землях. До них оставалось всего две недели. И Геббельс с готовностью воскликнул:
«У нас нет времени на передышку!»
        Выборы президента показали, что число его сторонников удвоилось и достигло приятной во всех отношениях цифры в 14 миллионов. Теперь Гитлер очень рассчитывал на волне успеха отобрать власть у коалиции социал-демократов и центристов в Пруссии, которая являла последний оплот сил Веймарской республики. Пруссия была самой большой землей Германии, и, перефразируя печально известный лозунг штурмовиков, можно было сказать: «Тот, кто владел Пруссией, владел всей Германией».
        Однако совершенно неожиданно для Гитлера правила игры изменились. Зимой 1931-1932 годов участились битвы между штурмовиками и коммунистами. Постоянно ходили слухи о подготовке нацистов к захвату власти, гессенская полиция обнаружила в штаб-квартире НСДАП в имении Боксгейм документы, которые неопровержимо доказывали, чем собирались заняться тамошние национал-социалисты в случае выступления коммунистов. Государственная власть должна была сразу же перейти к СА, все доходы подлежали конфискации, частные доходы временно отменялись. Так называемые
«боксгеймские» документы буквально пестрели такими фразами, как «подлежит расстрелу и смертной казни».
        Руководители местной партийной организации не стали отрицать очевидного, но в то же время категорически заявили, что все эти планы составлялись без ведома мюнхенского руководства, тем самым ударив по Гитлеру, который неоднократно заявлял, что ничто в партии не совершается без его ведома. И теперь правители страны задавались вполне естественным вопросом: а не лежат ли подобные планы, составленные без ведома лидера партии, и в других местных организациях?
        Мало кто сомневался в том, что боксгеймские планы отражали главные принципы стратегии Гитлера, который считал вооруженное вмешательство штурмовиков в случае выступления коммунистов «великим тайным политическим рецептом партии», который сопровождал каждое партийное постановление. Он очень рассчитывал на выступление левых, ибо оно должно было заставить власть обратиться к нему как к спасителю нации.
        На самом ли деле Гитлер ничего не знал обо всех этих планах? Верится в это с трудом, особенно если вспомнить, что ответил он в письме Брюнингу в декабре 1931 года после того, как тот в своем открытом послании обвинил Гитлера в непризнании им законности и его заявлениях разрушить все преграды при получении власти законным путем. «Господин канцлер, - ответил Брюнингу Гитлер, - фундаментальный закон демократии гласит: «Вся власть дается народом». Конституция устанавливает способы, с помощью которых замысел, идея, а затем и организация могут получать от народа законные обоснования для осуществления своих целей. В конце концов народ сам определяет свою Конституцию. Господин канцлер, если немецкий народ когда-нибудь поручит национал-социалистическому движению ввести Конституцию, отличающуюся от той, которую мы имеем сейчас, вы не сможете предотвратить это… Если Конституция оказывается непригодной для него, народ не умирает, но Конституция изменяется…»
        Вот так вот, ни больше ни меньше!
        ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

        Спустя полтора месяца после опубликования «боксгеймских» документов в руки министра внутренних дел Зеверинга попал еще целый ряд документов, в которых речь шла о планируемых выступлениях штурмовиков. Они собирались окружить Берлин, и не случайно в день первого тура выборов все оказались в своих казармах. Позже прусская полиция обнаружила копии приказов Рема и специальные карты, подтверждавшие сообщения о подготовке СА и СС к перевороту в случае победы Гитлера на президентских выборах.
        Гитлер заявил, что ничего не знает об этом, а Рем поспешил уведомить фон Шлейхера о том, что убрал своих людей с улиц во избежание эксцессов. Однако власти не обманывались на этот счет. Зеверинг повел речь о государственной измене, однако имперское правительство не приняло никаких мер против пойманных с поличным нацистов. И тогда правительства Пруссии и Баварии направили министру внутренних дел Гренеру ультиматум, в котором потребовали запретить СА. В противном случае они угрожали «начать действовать» самостоятельно.
        Уверенный в поддержке фон Шлейхера и армии Гренер 14 апреля 1932 издал указ о роспуске СА, СС и других военизированных организаций нацистов. «Эти организации, - говорилось в приказе, - представляют собой своего рода частную армию, которая образует государство в государстве, и являются постоянным источником беспокойства для гражданского населения… Содержать организованные вооруженные силы является исключительно прерогативой государства».
        Как это ни парадоксально, Гренер вместе с этим указом подписал и свое прошение об отставке, поскольку Шлейхер явился инициатором негласной кампании в армии и министерстве против военного министра… из-за его указа о роспуске СА.
        Позже Рем говорил, что у него в подчинении было в четыре раза больше людей, чем во всей германской армии, и поначалу он собирался оказать вооруженное сопротивление. Однако Гитлер настоял на подчинении правительству.

        - Не волнуйся, Эрнст, - сказал он, - Брюнинг и Гренер получат свое на выборах в Пруссии…
        На этот раз он ошибся. На выборах в Пруссии нацисты получили те же 36% голосов и со своими 162 депутатами в прусском ландтаге лишили большинства коалицию социал-демократов и центристов. Но для формирования нацистского правительства в Пруссии этого оказалось недостаточно. В других землях Германии нацисты не добились даже того успеха, который сопутствовал им на президентских выборах. И партия была по-прежнему далека от того, чтобы обеспечить себе абсолютное большинство голосов. Что же касается штурмовиков, то с ними все было не так плохо. Никто и не думал разгонять СА, и, как хвастливо заявил Геббельс, они только «поменяли рубашки» - коричневые на белые.
        Запрет СА мог стать поворотным пунктом в истории послевоенной Германии, если бы… был проведен в жизнь. Гитлер вместе с другими правыми партиями потребовал запретить и социал-демократический «Союз имперского флага», к чему Гинденбург отнесся с пониманием. Более того, сам Шлейхер все это время постоянно общался с Ремом и фюрером СА в Берлине графом Гельдорфом, и ни о каком роспуске штурмовых отрядов речь не шла. Наоборот, их старались всячески сохранить.
        В обстановке строжайшей секретности Шлейхер встретился 26 апреля с Гитлером и дал ему понять, что он намерен сместить Гренера. Гитлер только пожал плечами. Он прекрасно понимал, что сидевший напротив него интриган точно так же нуждается в нем, как и он сам пока еще нуждался в могущественном советнике президента. Ну а то, что фон Шлейхер, в сущности, предал своего патрона, который относился к нему как к сыну, мало смущало Гитлера. Вокруг было достаточно людей, которым нельзя было положить палец в рот без опасения, что те не отхватят всю руку. Да, Шлейхер сам посоветовал Гренеру издать приказ о запрете СА, но только для того, чтобы избавиться от своего шефа.
        Гитлер понял все как надо, и стоило военному министру появиться в рейхстаге, как нацисты устроили ему настоящую обструкцию и изгнали из парламента. Гренер попытался было пожаловаться Гинденбургу, но тот довольно равнодушно выслушал его, и все понявший Гренер 12 мая 1932 года подал в отставку.

17 мая Шлейхер снова встретился с Гитлером. Он говорил о грядущем падении Брюнинга, и Гитлер дал обещание относиться лояльно к будущему канцлеру. В глубине души он все еще надеялся, что им станет он сам, и не случайно радостно потиравший руки Геббельс в тот день записал в своем дневнике: «Все идет хорошо… так замечательно, что никто ничего не подозревает. Сам Брюнинг меньше всего».
        Трудно сказать, подозревал ли Брюнинг о вырытой для него яме, но то, что он сам ускорил свое падение в нее, не подлежит сомнению. Пытаясь укрепить свой авторитет в стране, Брюнинг предложил весной 1929 года национализировать несколько разорившихся юнкерских поместий и передать землю безземельным крестьянам.
«Аграрный большевизм» вызвал яростные протесты могущественных помещиков, с помощью которых Гинденбург получил в подарок поместье в Нойедеке. К президенту незамедлительно явилась делегация возмущенных поведением рейхсканцлера юнкеров. После недолгой беседы с ними тот самый Гинденбург, который еще совсем недавно называл его «лучшим канцлером после Бисмарка», отказался подписывать указ и намекнул Брюнингу, что если тот хочет снова увидеть его, то должен принести с собой прошение об отставке. А когда он так и сделал, Геббельс записал в дневнике:
«Генерал фон Шлейхер сообщил нам, что все идет согласно плану…»

29 мая 1932 года Гинденбург предложил Брюнингу покинуть пост канцлера, но остаться в правительстве министром иностранных дел. Оскорбленный до глубины души Брюнинг отказался. Он ушел, и вместе с его уходом пала и Веймарская республика, хотя формально просуществовала еще восемь месяцев.
        Да, политика Брюнинга была во многом непродуманной и противоречивой, и тем не менее пока он находился у власти, традиции ответственного руководства Германии еще не были полностью потеряны. От них откажутся только с приходом фон Папена. Сам фон Гинденбург с облегчением заметит, что время министров-республиканцев прошло.
        В связи с этим хотелось бы сказать следующее. Депрессия, безработица, нацистская пропаганда и притягательность идей национал-социализма - все это, конечно, сыграло свою роль в возвышении Гитлера. Но смог бы он прийти к власти, если бы тот же Гинденбург был не монархистом, а социал-демократом? Да и какой смысл был от всех этих коммунистов, социалистов и даже от нацистов, если против Веймарской республики стояли две ее самые главные силы: рейхсвер и президент! Что же касается рейхсвера, то и тут, думается, все было намного проще. И заигрывал он с «богемским ефрейтором» отнюдь не потому, что нуждался в нем, а потому, что боялся его. Рейхсвер, генералы, офицерская честь, военный министр - все это звучало, но что бы, интересно, сделали все эти генералы, если бы Гитлер в самом деле вывел на улицы полмиллиона боевиков? Да ничего! По той простой причине, что солдат в германской армии было ровно в четыре раза меньше, чем под ружьем у Рема. Действительно, винтовка рождает власть…

* * *


        Тем временем большая игра в политику продолжалась, и в конце мая 1932 года Гитлера вызвал к себе Гинденбург.

        - Я, - сухо произнес он, - намерен сделать новым рейхсканцлером фон Папена… Насколько мне известно, вы дали обещание поддерживать его. Так ли это?

        - Да, - ответил Гитлер.
        На этом аудиенция закончилась, и Гитлер покинул президента. Конечно, Гитлера куда больше устроило бы его собственное назначение. Но пока это было невозможно. Президент был настроен против него. Да и у его окружения имелись другие планы. И все же Гитлер не очень расстраивался. Фон Па-пен симпатизировал нацистам, и Гитлер намеревался найти с ним общий язык. Ну и, конечно, в глубине души он очень надеялся, что фон Папен был всего-навсего проходной пешкой и что рано или поздно та самая рука, которая провела его в ферзи, сбросит фон Папена с шахматной доски.

1 июня 1932 года новым рейхсканцлером Германии стал Ф. фон Папен. О нем знали как о представителе обедневшего дворянского рода, стороннике католической партии
«Центр» и в высшей степени вероломном и хитром человеке. Через жену он был тесно связан с аристократами-латифундистами и промышленниками. Но никто из них не воспринимал его всерьез. Выбор президента вызвал всеобщее недоумение, однако тому очень нравились обходительность и манеры бывшего гвардейского офицера. Когда же самого Шлейхера спросили, чем он руководствовался, выдвигая на столь ответственный пост совершенно бесталанного человека, тот с нескрываемой иронией ответил, что ему нужна не голова, а шляпа. Надо полагать, что у него уже была голова для этой шляпы
        - своя…
        Правительство Папена вошло в историю под названием «кабинета баронов», так как из десяти его членов шесть министров были дворянами. Еще двое являлись директорами промышленных корпораций. Что же касается их умения работать, то известный немецкий писатель и дипломат Г. Кесслер назвал все их попытки хоть как-то оздоровить ситуацию «комбинацией глупости и реакционности». Министром обороны стал генерал К. Шлейхер.
        Конечно, фон Папен попытался навести мосты с Гитлером, с помощью которого намеревался либо перетащить «Центр» на свою сторону, либо расколоть его. Однако первое было невозможно, так как оскорбленный «Центр» мгновенно перешел в оппозицию к своему бывшему члену. Не произошло и раскола, поскольку «Центр» еще больше сплотился в борьбе против фон Папена.

4 июня 1932 года новый канцлер распустил рейхстаг и назначил выборы на 31 июля. А затем устроил самый настоящий спектакль в Пруссии, где работало социал-демократическое правительство во главе с Зеверингом. Понятно, что красные министры раздражали реакционеров и они мечтали покончить с ним. Однако свалить Зеверинга с помощью конституционных методов было пока невозможно, и фон Папен решил пойти в обход Конституции.

20 июля 1932 года метивший в премьер-министры Пруссии ставленник Круппа Франц Брахт явился в сопровождении нового полицай-министра к Зеверингу и приказал ему
«очистить помещение». Вместо того чтобы оказать хоть какое-нибудь сопротивление, тот пролепетал, что уступает силе, и «очистил» свою собственную резиденцию.
        Стараниями Москвы и Коминтерна расколотые левые силы не могли противостоять в высшей степени наглому наступлению нового канцлера, и до самого прихода Гитлера к власти две называвшие себя рабочими партии и не подумали объединиться для общей борьбы. Хотя могли бы: на всех выборах они получили бы вместе больше голосов, чем нацисты. Здесь, конечно, сыграл свою зловещую роль уже успевший стать «великим» Сталин. Именно по его глупой указке коммунисты вели в высшей степени бессмысленную борьбу против социал-демократов, что значительно ослабило рабочее движение и дало Гитлеру лишний шанс. Постарались и такие видные интернационалисты, как Г. Зиновьев, Н. Бухарин, Бела Кун, которые тоже сделали все возможное, чтобы расколоть левое движение в Германии, и окрестили социал-демократов
«социал-фашистами».
        Потом будут говорить, что в известной степени Гитлера привел к власти именно Сталин. Надо полагать, Гитлер пришел бы к ней и без его помощи. Но то, что Сталин сыграл определенную роль в становлении Гитлера и его партии, не вызывает никаких сомнений. Страх среднего класса Германии, его ведущих промышленников и банкиров и верхов весьма способствовал тому, что все они или голосовали за нацистов, или старались привлечь на свою сторону Гитлера, который очень многим казался единственным защитников от надвигавшейся с Востока красной заразы. В то же время власть предержащие сами опасались Гитлера, и, по словам того же Брюнинга, между Шлейхером и одним из руководителей рейхсвера имелась договоренность, что если
«наци захотят повторить марш Муссолини из Неаполя в Рим, рейхсвер покончит с ними».

31 июля 1932 года состоялись выборы в рейхстаг. Этот день навсегда вошел в историю национал-социализма. За Гитлера проголосовали почти 14 миллионов человек. И это при том, что сама нацистская партия насчитывала в то время чуть более миллиона человек, не считая четырехсот тысяч штурмовиков и эсэсовцев. Даже в Дитрамсцеле, небольшом местечке в Верхней Баварии, где находилась летняя резиденция президента, большинство населения высказалось за Гитлера. После этого Гинденбург перестал там бывать.
        Победа на выборах позволила Гитлеру довести свою фракцию в рейхстаге до 230 человек. Социал-демократы получили 7,95 миллиона голосов, а ставшие третьими коммунисты - 5,25 миллиона голосов и 89 мест в парламенте. И то, что избиратели охотно отдали свои голоса тому самому Гитлеру, о котором до недавнего времени знали только сторонники национал-социализма, имело свою закономерность.
        Гитлер всегда считал, что только общенациональная катастрофа даст ему шанс на победу. Его положение облегчалось тем, что ненавистный Версальский договор, огромные репарации, национальное унижение, революции, инфляция и постоянная угроза гражданской войны - все это наложило отпечаток на сознание практически всей нации. Да, потом был небольшой всплеск, но начавшаяся в 1929 году депрессия быстро возродила старые страхи и чувство беспомощности перед надвигавшейся катастрофой. Краткая стабилизация казалась теперь снова катившимся в пропасть немцам самым настоящим издевательством над ними, и их состояние было сродни тому, какое испытывали люди, заново отстроившие свои развалившиеся после землетрясения жилища в ожидании еще более сильных подземных ударов. В такой тяжелой прежде всего психологически ситуации многие немцы начали терять здравый смысл и под влиянием постоянного страха тянулись к тем, кто предлагал им те самые несбыточные надежды, над которыми при нормальной жизни они только посмеялись бы.
        В отличие от других немецких политиков Гитлер быстро понял, что тяжелая жизнь била по психологии, и политический деятель должен был использовать в первую очередь эмоции: страх, недовольство, отчаяние и стремление даже к самым фантастическим обещаниям на будущее. А потому и строил свою пропагандистскую кампанию не на основе экономических программ и не пытался объяснить, как он собирается примирить крестьян, недовольных низкими ценами на продовольствие, с горожанами, которые считали эти цены слишком высокими. Все эти заумные рассуждения он оставил социал-демократам, а сам умело играл на натянутых нервах и чувствах уставшей от тяжелой жизни нации.
        Гитлер предложил всего две вещи, но именно их больше всего и хотело получить большинство немцев: полное отрицание всего, что произошло в Германии после войны, и обещание возродить мощь и величие нации. Он подверг осуждению предателей, которые в ноябре 1918 года нанесли удар в спину немецкой армии, приняв позорные требования Антанты, марксистов, вместо национального единства призывавших к классовой борьбе, интернационализму и пацифизму, а также общество вседозволенности в лице безбожного Берлина и культур большевизма, попиравшего традиционные ценности, не оставляя ничего святого, а заодно и евреев, которые, по его словам, жирели на коррупции и всячески ослабляли Германию.
        Взамен «демократического свинства» Гитлер предлагал веру в возрождение моральной и политической мощи Германии, признание истинно прусских ценностей - порядка, власти, жертвенности, службы, дисциплины, социальной иерархии, т.е. всего того, что вело к величию, возрождению чувства единения народа и созданию сильного правительства, проводящего единую внутреннюю политику и обеспечивающего уважение к Германии, которая должна была вновь занять принадлежащее ей по праву место великой державы.
        Все это привлекало не только средний класс и крестьян, но и все еще имевших вес в обществе протестантских священников, для которых обещание Гитлера возродить и сплотить нацию способствовало возрожденной вере, которую сама Церковь обеспечить уже не могла. Сумел Гитлер привлечь на свою сторону и неконсервативную интеллигенцию, которая отрицала рационализм и либерализм, заменяя их ницшеанским иррационализмом, при котором человек деловой заменялся человеком героическим.
        Не менее сильно воздействовал Гитлер и на представителей бывших правящих классов, недовольных утратой своего влияния на старые средние классы, опасающихся процессов модернизации и усиления рабочего класса, угрожавшего их социальному статусу и источникам доходов, а также на значительную часть молодежи, обеспокоенную потерей возможностей для карьеры и стремящуюся к устройству своего будущего. Одной из главных причин успеха нацистов в 1930 и 1932 годах и стала та самая социальная неоднородность немецкого общества, которую невозможно объяснить обычным рациональным классовым анализом, что по большому счету и явилось истинной сутью нацизма.
        Определенную роль сыграли и те в высшей степени оригинальные методы ведения предвыборных кампаний, которые для Гитлера всегда были намного важнее их содержания. Пламенные речи Гитлера и других вождей партии, все атрибуты нацистского движения, которое расценивало политику как драматическую смесь театра и религии, - все это было направлено не на разум, а на эмоции. На те самые
«аффективные интересы», для которых, по словам Фрейда, логические доводы были неприемлемы. «На разум, - писал известный психоаналитик, - можно действовать надежно только тогда, когда он не подвержен влиянию сильных эмоциональных воздействий; в противном случае он действует просто как инструмент и передает требуемое волей».
        Гитлер прекрасно усвоил это положение и сделал все возможное, чтобы с помощью символов, языка, иерархии, ритуалов, парадов и демонстраций подчеркнуть верховенство таких иррациональных факторов в политике, как борьба, воля, сила, растворение индивидуальности в коллективных эмоциях группы, жертвенности и дисциплины. Чего стоили в этом отношении одни факельные шествия штурмовиков, когда даже самый забитый человек вдруг начинал ощущать себя в единстве со всей этой страшной и могучей силой!
        Именно поэтому Гитлер отказался от всевозможных конкретных программ. Это не только давало свободу маневра, но и позволяло группам с различными, а иногда и противоположными интересами и взглядами идентифицировать себя с нацистским движением, легко убеждаясь в том, что цели Гитлера совпадают с их собственными. Очень многие представители консервативного старшего поколения верили в то, что именно Гитлер вернет германскому народу его традиционные ценности. Молодежь видела в фюрере свободного от классовых предрассудков лидера и со свойственной ей революционностью очень надеялась на то, что Гитлер разобьет все пережитки прошлого и настоящего и станет вождем новой ницшеанской революции духа. И пока фюрер стоял за «моральное и духовное возрождение нации» и обещал объединить нацию, избавить ее от страхов и указать выход из того болота, в который ее завели социалисты, поддержка во все времена рвавшейся в бой молодежи была ему обеспечена.
        Что же касается своей избирательной кампании, то Гитлер проводил ее под знаком великого стремления, которое Грегор Штрассер назвал «антикапигалистическим» и которое в народе стали называть проще: «дела должны идти по-иному!» И они на самом деле шли! Хозяйственная программа нацистов, с которой выступал на страницах
«Фелькишер беобахтер» Федер, обещала самый настоящий рай. И в него верили! Авторы программы обещали жилье, работу и с ловкостью цирковых артистов жонглировали миллиардами марок. По большому счету не ситуация породила Гитлера, но именно она обеспечила то, что Эрнст Дейерлейн назвал «возможностью» Гитлера, то есть «сделала Гитлера возможным», дав ему шанс использовать свои способности. Именно поэтому в
1930 году к Гитлеру пришло в 8 раз больше избирателей, чем в 1928 году, а в июле
1932 года число их удвоилось.

* * *


        Но до полной победы было еще далеко. Получив в рейхстаге 230 мест из 607, Гитлер так и не обеспечил себе абсолютного большинства. Более того, нацисты почти не улучшили своих показателей по сравнению с данными вторых президентских выборов, а число поданных за них голосов в промышленно развитых и южных районах Германии вообще оказалось ниже среднего. Конечно, в целом это был успех, но внимательные наблюдатели увидели в этом успехе начало кризиса. «Гитлер, - писал британский посол, - по-видимому, истощил свои ресурсы. Он поглотил мелкие буржуазные партии правых сил, но нет никаких данных, что он сможет добиться прорыва в ряды избирателей, поддерживающих центристов, коммунистов и социалистов… Все другие партии, естественно, довольны тем, что Гитлер не смог получить большинства голосов, и в особенности тем, что все убеждены, что он достиг своего зенита».
        Да, Гитлер был лидером самой сильной партии - непонятно было только, что же ему теперь надо было делать? На одном из собраний партийной верхушки Штрассер предложил навести мосты с «центристами» и образовать коалицию, однако Гитлер отказался.

        - Нет, - завил он, - это не по мне… Все или ничего!

5 августа Гитлер встретился со Шлейхером на военном параде в Фюрстенберге и выдвинул свои требования: пост канцлера для себя в любой коалиции правых сил и посты министра-президента Пруссии, министра внутренних дел Германии и Пруссии и предназначенный для Геббельса новый пост министра народного просвещения и пропаганды. Чтобы избежать его зависимости от президента и рейхстага, он потребовал предоставления канцлеру права издавать законы. В случае отказа одобрить какой-либо закон рейхстаг надлежало распустить. Шлейхер не стал спорить с вошедшим в раж фюрером и пообещал уговорить президента. Обрадованный Гитлер тут же предложил установить мемориальную доску на стене того здания, где прошла эта историческая, как он считал, встреча. Предвкушал победу и Геббельс, который записал в своем дневнике: «В воздухе веют предчувствия… Вся партия готова к взятию власти. СА оставляют обыденную деятельность в подготовке к этому. Если все пойдет удачно - все будет в порядке, если нет - это будет ужасная неудача».
        Что касалось штурмовиков, то Геббельс был прав - они на самом деле оставили свою
«обыденную деятельность». По возвращении из Фюрстенберга Гитлер устроил в Берлине грандиозное шествие отрядов СА, которое явилось грозным предупреждением тем, кто не желал его назначения на пост канцлера. Гитлер не скрывал желания прибегнуть к политическому шантажу и с досадой заявил:

        - Если мне не дадут власть, я не смогу удержать в повиновении штурмовые отряды…
        Он знал, что говорил. Все это время штурмовики, которым постоянно вбивали в голову, что они подвергаются опасности со стороны красных, жили в тревожном и радостном ожидании скорого выступления против марксистов и обещали им «крупные неприятности».

        - Банды убийц, - говорил 15 июля 1932 года в берлинском Дворце спорта Герман Геринг, - рассчитывают на дисциплинированность штурмовых отрядов. Они знают, что существует приказ, запрещающий штурмовикам пускать в ход оружие. Говорю вам: теперь настал конец. Когда в ближайшие дни вождь вернется из Восточной Пруссии, я вместе с другими вождями партии буду просить его - я знаю, он исполнит нашу просьбу, - чтобы этот приказ был отменен. Трижды по 24 часа права на самооборону и свободы действия коричневых рубашек - и трусливая сволочь расползется по всем щелям.
        Ему вторил и Грегор Штрассер, который выразился еще более определенно.

        - Если правительство не может или не хочет действовать, - заявил он в рейхстаге, - то национал-социалистическое движение само начнет чистить улицы!
        И, как только фон Папен отменил запрет на СА, штурмовики на самом деле принялись их «чистить». Помимо практически ежедневных побоищ с ротфронтовцами, как называли себя боевики коммунистов, они провели несколько кровавых акций в Кенигсберге и отметились политическими убийствами в Силезии. Венцом их кровавой деятельности явилось убийство в первых числах августа 1932 года рабочего-горняка в Верхней Силезии, которого забили до смерти на глазах его матери. А когда убийцы были арестованы и приговорены к смерти, в тюрьму, где томились бандиты, поспешил Рем, а обнаглевший Гитлер послал им телеграмму следующего содержания: «Мои товарищи! Перед лицом невероятно кровавого приговора я чувствую себя связанным с вами безграничной верностью. С этого момента ваша свобода становится вопросом нашей чести. Борьба против правительства, при котором это было возможно, - наш долг! Ваше освобождение - дело нашей чести. Наш долг - бороться против правительства, которое допустило такой приговор».
        Однако этого ему показалось мало, и на следующий день он писал в «Фелькишер беобахтер»: «Немцы, всякий из вас, в ком еще живо чувство борьбы за честь и свободу народа, поймет, почему я отказался вступить в это правительство. Юстиция господина фон Папена в конце концов приговорит к смерти тысячи национал-социалистов. Неужели кто-нибудь мог рассчитывать на то, что я прикрою своим именем это пораженное слепотой, провоцирующее весь народ поведение? Эти господа ошибаются. Господин фон Папен, ваша кровавая «объективность» мне известна теперь! Я желаю победы национальной Германии и уничтожения ее марксистских разорителей и губителей. Я не подхожу в палачи для борцов за национальную свободу германского народа… Пусть господин фон Папен назначает германские кровавые трибуналы для суда над нами! Опираясь на национальное восстание, мы справимся с этой системой и сумеем устранить марксизм, несмотря на все попытки его спасения!»
        По сути, это был вызов властям. И как знать, не шел ли Гитлер на самом деле ва-банк, интуитивно понимая, что именно сейчас наступил тот самый момент, когда сама судьба определила: «Сейчас или никогда!» Особенно если учесть, что он ничем не рисковал. Власти давно покончили бы с ним и его движением, если бы могли. Но они были слишком слабы, чтобы начинать гражданскую войну, а потому и продолжали свои бесконечные переговоры с лидером нацистов.
        Заступничество Гитлера за убийц рабочего возымело действие. Фон Папен не осмелился дать Гитлеру достойный отпор, и при его явном попустительстве смертный приговор был отменен. Так вся страна узнала, что лидер нацистов сильнее ее рейхсканцлера. Что же касается штурмовиков, то они не только продолжали «чистить улицы», но и, как в 1923 году, стали готовить грузовики и пулеметы для похода на Берлин. Общественность потребовала навести в стране порядок, и 9 августа 1932 года вышел чрезвычайный закон против террора. Теперь за то, за что еще совсем недавно давали несколько лет тюрьмы, грозил смертный приговор. Однако Гитлер и здесь остался верен себе и потребовал разного отношения к одним и тем же деяниям, совершенным коммунистами и штурмовиками. В стране снова запахло кровью.
        ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

        Вся эта демонстрация силы была направлена только на одно: заставить фон Папена осознать грозившую стране опасность и подать прошение об отставке. Дальнейшее было делом техники. И если Гитлер на самом деле верил Шлейхеру, то канцлером должен был стать с его подачи он сам. Однако фон Папен не дрогнул и не подумал оставить свой пост: выборы не дали большинства ни одной из партий, президент относился к нему прекрасно и слышать не хотел ни о каком «богемском ефрейторе». Как и многие политики в Германии, он считал, что нацисты достигли своего апогея и теперь их движение пойдет на спад. Зажиточные слои населения выражали недовольство беспорядками, которые творили штурмовики, да и рейхсвер вовсе не проявлял удовольствия от возможного прихода Гитлера к власти.
        Что же касается самого Гитлера, то теперь он стоял перед дилеммой - ужесточить или ослабить свои требования, и если ослабить, то как это сделать без особого ущерба для себя. В конце концов он напросился на встречу с фон Папеном и 13 августа 1932 года встретился рейхсканцлером и фон Шлейхером. Те не стали ходить вокруг да около и откровенно заявили ему, что он может рассчитывать на пост вице-канцлера в действующем правительстве для себя и пост министра внутренних дел Пруссии для одного из своих людей.
        Гитлер не выдержал, и фон Папен смог лично убедиться в том, о чем до сих пор о лидере нацистской партии знал только понаслышке.

        - Мне, - кричал близкий к истерике Гитлер, - нужно власти ровно столько, сколько потребовал ее в 1922 году Муссолини… И если этого не произойдет, то за меня ответят мои штурмовики, которые выйдут на улицы и начнут убивать этих проклятых марксистов! Что же касается меня, то мне надоели все эти игры, и я прекращаю все переговоры!
        С этими словами Гитлер покинул кабинет.

        - И что мы будем делать? - взглянул на военного министра фон Папен.

        - Сведем его с президентом и попытаемся уговорить его начать все сначала, что же еще… - пожал тот плечами.

* * *


        Всю дорогу до дома Геббельса Гитлер не мог прийти в себя. Привыкший обманывать других, на этот раз он чувствовал обманутым себя. Несмотря на недовольство Штрассера и Геббельса, Гитлер держал данное слово и вполне лояльно относился к
«кабинету баронов». Так же лояльно он относился и к фон Шлейхеру - как к человеку, с мнением которого считался сам президент и за которым стоял рейхсвер. По сути дела он шел тем самым путем, на который его всегда толкало благоразумие: путем дружбы с государственной властью, которая, сама того не ведая, пускала к себе троянского коня. Потому и дал жесткое указание прессе и рвавшемуся в бой Геббельсу оставить Папена и Шлейхера в покое. А когда один из местных партийных царьков все-таки открыл огонь по генералу, Гитлер без лишних разговоров выгнал его из партии. Теперь же выяснилось, что все было зря, что прав был Геббельс и все эти люди только использовали его, а сами продолжали держать его за провинциального дурачка, которого не следовало пускать дальше прихожей.
        Приехав к Геббельсу, Гитлер дал волю гневу и долго кричал обо всех тех мерзавцах, которые отказывают ему в его святом праве возглавить нацию. Геринг молчал, а Геббельс завел старую песню о расставленных для фюрера ловушках.

        - Да успокойтесь вы все, - неожиданно для всех сказал Гесс. - Все будет в порядке, а ты, - взглянул он на Гитлера, - поднимешься на самую вершину власти…
        Однако эту фразу Гесс произнес с таким видом, словно у него разболелись зубы.

        - В чем дело, Руди? - спросил Гитлер, почувствовав внутреннее напряжение своего секретаря.

        - Даже не знаю, как сказать тебе… - замялся тот.
        Гесс хорошо знал, как часто Гитлер обращался к помощи астрологов и ясновидцев. Но то, что он узнал сегодня…

        - Говори как есть! - повысил голос Гитлер.
        Гесс заговорил, и в следующее мгновение Гитлер узнал о том, что известный астролог и ясновидец Вильгельм Вульф из Гамбурга предсказал его будущее: в ближайшие годы нацисты должны были прийти к власти.
        Сообщив об этом, Гесс снова замолчал.

        - А что еще сказал Вульф? - взглянул на него Гитлер.

        - Мне не хотелось бы об этом сейчас говорить…

        - Да говори же ты, черт бы тебя побрал! - нетерпеливо воскликнул Гитлер.
        Гесс нехотя заговорил, и Гитлер услышал о реках крови, какие ему надлежало пролить, и о том, что многие из тех, кто был среди них первыми, первыми же и сойдут в могилы. Затем, предсказывал Гесс, на несколько лет наступит период громких побед, и на удивление всему миру Гитлеру удастся с необыкновенной легкостью завоевать всю Европу. Губительным для национал-социалистов станет поход на Восток, где пройдут кровопролитные сражения и останутся миллионы немецких могил. Затем Германия окажется в смертельных тисках тяжелой войны на два фронта: с ордами вооруженных до зубов азиатов и сильными военной техникой противниками, приплывшими из-за океана. Многие немецкие города, охваченные пламенем пожаров, будут лежать в развалинах, всю Европу затопят реки крови, а затем наступит время грандиозных политических перемен.
        Согласно пророчеству Вульфа, свастику нацистов окончательно уничтожат красная звезда, галльский петух и британский лев. Оставшихся в живых главарей нацистов ждут суд и позорная смерть, а сам Адольф Гитлер, стремясь избежать подобной участи, умрет при таинственных и загадочных обстоятельствах не позднее 7 мая 1945 года.
        Гитлер слушал предсказание с каменным лицом. Молчали и его друзья, потрясенные услышанным.

        - Этот жалкий звездочет ошибается, - без особой твердости в голосе произнес Гитлер, - и вообще я думаю, что все это наглая еврейская ложь!
        Гесс пожал плечами, но ничего не ответил. Будучи мистиком высшей пробы, он так не считал, но спорить с Гитлером не решился. Он вообще был не рад, что затеял этот разговор и без того со взвинченным Гитлером. А ведь у него была еще в запасе жившая в Будапеште ясновидящая Бориска Сильбгнер. Как и Вульф, она предрекла победу нацистов в Германии в ближайшие два-три года и предсказала новую мировую войну, в которой Германия и ее союзники потерпят поражение, а сам Гитлер умрет.
        На этом предсказания не закончатся, и в 1932 году ясновидец Ренальд на вопрос Гитлера о будущем откровенно ответит:

        - Я вполне ясно вижу, как много горя, крови и слез вы принесете несчастной Германии. И вообще всему миру и человечеству!
        В 1939 году живший в Варшаве известный экстрасенс Вольф Мессинг предскажет крах Третьего рейха и гибель Адольфа Гитлера. За это предсказание его по приказу фюрера арестует гестапо. Только чудом, используя свои уникальные способности, он сумеет вырваться из тюрьмы и бежать в Советский Союз, где и проживет всю оставшуюся жизнь. Ему несказанно повезет, поскольку многие ясновидцы, рискнувшие сказать правду, бесследно исчезнут.
        Но все это будет позже, а пока… раздался телефонный звонок, и несколько пришедший в себя после столь страшного пророчества Гитлер взял трубку и после минутного разговора с улыбкой взглянул на напряженные лица своих друзей.

        - Ничего еще не решено! - впервые за весь день улыбнулся он. - Завтра я встречаюсь с президентом!

* * *


        В президентский дворец Гитлер прибыл в приподнятом расположении духа и вошел в кабинет Гинденбурга с видом уверенного в себе человека, которому осталось выполнить незначительные формальности. Однако его ждало полнейшее разочарование. Сердитый старый господин, каким фюреру представился президент, даже не предложил ему сесть. Вот как описывает эту встречу Отто Штрассер:

«Их встретил старик, опирающийся на трость. Нахмурившись, он смотрел на троих мужчин (вместе с Гитлером на встречу с Гинденбургом пришли Рем и Фрик), стоящих перед ним. Ему был отвратителен Рем с его наклонностями гомосексуалиста. Гитлер в его глазах оставался «богемским ефрейтором». Вильгельм Фрик для него вообще не существовал.

        - Вы нарушили данное вами обещание поддерживать фон Папена.
        Гитлер пытался пуститься в объяснения, но фельдмаршал резко перебил его.

        - Вы требуете власти. Я могу предложить вам только министерство почт. И советую вам запомнить: я не боюсь угроз бешеных кругов вашей партии и не нуждаюсь в них!
        Аудиенция продолжалась менее десяти минут. Растерянный Гитлер попятился к двери. Гинденбург шел за ним и грозил палкой. Он был похож на Фридриха Вильгельма, короля-сержанта, который устраивал разносы своим мятежным вассалам».
        Гитлер вышел от президента полностью деморализованным и всю дорогу до Берхтесгадена молчал. И только там он дал волю распиравшему его гневу. А вот Геринг и Геббельс таким исходом переговоров были довольны и очень надеялись, что Гитлер наконец-то поймет, что он навсегда останется чужим для всех этих лощеных господ и будет слушать их.
        На следующий день Гитлера ждал новый удар. Правительство опубликовало официальный отчет о его встрече с президентом, в котором дословно цитировались слова президента, упрекавшего нацистов за творимые ими бесчинства и высказывавшего свое резкое недовольство чрезмерными требованиями самого Гитлера. Помимо всего прочего президент весьма сожалел о том, что господин Гитлер не посчитал возможным следовать своим же обещаниям всячески поддерживать национальное правительство. Упрекнул президент Гитлера и в том, что тот вел оппозиционную борьбу против фон Папена не по-рыцарски. И хотя Гинденбург весьма мягко называл фюрера «нарушителем слова», в устах президента это звучало как «изменник».
        Если до этого дня Гитлер недолюбливал Гинденбурга и Папена, то теперь, когда они унизили его перед всей нацией и партией, он возненавидел их. Чего только не выкрикивал в ту минуту впавший в истерику Гитлер и чем только не грозил всем этим высокомерным господам из Берлина!
        Прокричавшись, он задумался. Да, все было так, как он и предполагал. Для всех этих господ из президентского и прочих дворцов он так и остался тем же «барабанщиком», который играл в их планах отнюдь не самую главную роль.

        - Я, - заявил он своему ближайшему окружению, - знаю, чего хотят эти господа. Они хотели бы дать нам несколько должностей и заставить нас замолчать. Нет, господа, не для того я создал партию, чтобы торговаться, продавать ее, обменивать ее. Это не та львиная шкура, в которую может поместиться любой старый баран… Неужели вы действительно думаете соблазнить меня приманкой министерских постов? Эти господа не представляют, насколько это мне все безразлично. Если бы Господь захотел сделать мир, подобный им, нам пришлось бы родиться с моноклем в глазу. Никогда! Пусть они оставят эти посты для себя, тем более что они им не принадлежат!
        Это был не только ответ «самодовольным господам во фраках и цилиндрах», но и призыв к поникшей было партии верить в своего лидера несмотря ни на что. Более того, Гитлер был настолько разъярен, что в какой-то момент чуть было не спустил с поводка рвавшихся в бой штурмовиков. Но, вовремя опомнившись, вызвал к себе уже ставшего в стойку Рема и твердо сказал:

        - Никаких выступлений! Ты понял меня, Эрнст?!
        Рем нехотя кивнул.

* * *


        Конечно, Гитлер и не думал выступать против рейхсвера. Более того, добиваясь отмены смертного приговора для пятерых убийц из СА, он делал это отнюдь не ради сохранения их жизней. Только так он мог продемонстрировать СА отеческую заботу о своих штурмовиках и удержать их от самовольного выступления. Но сидеть сложа руки и дожидаться очередных пощечин Гитлер тоже не собирался. Прекрасно понимавшие тактику Гитлера фон Папен и фон Шлейхер старались измотать фюрера и заставить его принять все их условия.
        В таких условиях Гитлер все же принял предложение Штрассера и повел переговоры о совместной борьбе против фон Папена с ненавидевшей канцлера партией «Центр». Он встретился с Брюнингом, который отчаянно боролся против Папена с помощью того же
«Центра», и предложил сместить президента парламентским постановлением. Однако Брюнинг отказался. И не только потому, что любой выпад против героя мировой войны мог настроить нацию против него, но главным образом из-за опасения, что вместо Гинденбурга президентом станет сам Гитлер.
        Оставив фон Папена в покое, Гитлер обратил свой взор на рейхстаг. Ни о какой серьезной работе в парламенте, имевшем в своем составе 230 нацистов и 89 коммунистов, не могло быть и речи, он представлял собой самый настоящий вулкан с кипящими в нем страстями. Особенно если учесть, что председателем рейхстага не без помощи «центристов» стал Герман Геринг, который уже говорил о смещении канцлера.
        Однако фон Папен не очень-то боялся депутатов, так как уже имел указ президента на роспуск парламента. Это мощное оружие он мог пустить в любой момент. Гитлер не знал об этом и спешил. В отличие от других политиков он не мог ждать, поскольку сила его партии заключалась не в уверенности избирателей, что он выполнит их требования, а в их вере в грядущую победу. Если бы нацисты не сумели взять власть именно сейчас, доверие бы к ним сильно пошатнулось. Положение осложнялось тем, что после его встречи с президентом 13 августа, которую фон Папен превратил в общественную порку, Гитлер не желал никаких новых выборов и старался сделать все возможное, чтобы предотвратить роспуск парламента.

12 сентября коммунисты вынесли вотум недоверия канцлеру и потребовали голосования, которое оказалось не в его пользу. Папен извлек из специальной красной папки указ президента, вручил его Герингу, и нацисты потерпели очередное поражение. Что бы потом ни говорили сам Гитлер и его вожди, все это уже не имело смысла. Народ видел одно: самая крупная фракция оказалась бессильной против канцлера, который разогнал их с необычайной легкостью. А значит, он был сильнее. Все другое в глазах избирателей не имело уже никакого значения.
        Конечно, нацисты постарались сделать хорошую мину при плохой игре, и Грегор Штрассер лез из кожи вон, дабы привлечь на свою сторону рабочих, много и очень ярко говорил об «антикапиталистическом стремлении» и «протесте народа против государства» и старался привлечь некоторых левых. Но это было проще сказать, чем сделать, и Геббельс содрогался при мысли, что ему снова придется руководить предвыборным сражением.
        Упал боевой дух и всей партии, и дело дошло до того, что многие партийные организации не спешили оплачивать долги, сделанные ими во время июльских выборов. Не в пользу нацистов складывалось и общественное мнение Германии, которая была потрясена убийством рабочего в Потемпе, и многие политические обозреватели не сомневались, что нацистам уже не одержать победы.
        Надо отдать должное Гитлеру: в те тяжелые для движения дни он сделал все, чтобы сохранить веру партии в него. В конце октября партийные руководители собрались на заседание в Мюнхене, на котором царили всеобщее уныние и растерянность. Неимоверным усилием воли Гитлер сумел подавить пессимизм. Геббельс записал в своем дневнике: «Он велик, он выше всех нас. Он поднимает дух партии из самых черных глубин. С ним во главе движение победит».
        Однако одного духа для победы было мало, нужны были еще и деньги. И немалые. А вот их-то как раз и не было. Тот же Геббельс говорил о том, что деньги стало доставать все труднее, поскольку «все господа с образованием и состоянием поддерживают правительство». Так оно и было на самом деле, и встревоженные усиливающимся радикализмом некоторых сторонников Гитлера промышленники собрались 19 октября в Берлине и создали политический фонд в размере двух миллионов марок в поддержку правительства фон Папена.
        Гитлер не сдавался. Он заставлял работать до изнеможения свое окружение и без устали работал сам. Он облетел десятки городов и принял участие в неимоверном количестве собраний и демонстраций. И проводил он их под лозунгом «Против реакции!
        Дело дошло до того, что боявшийся утратить свое влияние в Берлине Геббельс приказал штурмовикам пойти на открытое сотрудничество с коммунистами и принять участие в пятидневной забастовке транспорта, которую в свою очередь осудили профсоюзы и социал-демократы. И все же настроение у шефа отдела пропаганды было далеко не лучшее. «Последнее нападение, - записал он перед самыми выборами в дневнике, - отчаянная попытка партии избежать поражения. В самый последний момент нам удалось получить 10 тысяч марок. Мы пустим их на кампанию в субботу. Мы сделали все, что могли. Пусть рассудит судьба…»
        Судьба рассудила, и на состоявшихся 5 ноября 1932 года выборах в рейхстаг Гитлер потерпел поражение. Он потерял 33 мандата и 2 миллиона голосов, в то время как его злейшие враги коммунисты усилили свои позиции. Местные выборы тоже показали падение интереса к Национал-социалистической партии, а все поддерживавшие фон Папена партии получили значительное увеличение голосов. Теперь стало окончательно ясно, что июльский успех 1932 года явился «кульминационным моментом» в истории нацистской партии.
        Ноябрь же для нацистской партии оказался роковым. 9 ноября 1923 года Гитлер потерпел поражение во время «пивного путча», и вот теперь 5 ноября 1932 года его так ярко сверкнувшая на политическом небосклоне звезда начинала медленно, но неуклонно падать. Не случайно Геббельс записал в дневнике осенью того же года:
«Теперь должно случиться что-то непредвиденное. Мы должны прийти к власти в обозримый период времени. Иначе мы напобеждаемся на выборах до собственной гибели».
        Гитлер пребывал в очередной депрессии. По всей видимости, фюрер очень опасался за свою дальнейшую судьбу и подумывал о путях отхода; он поинтересовался у Раушнинга, имеется ли между Германией и Данцигом соглашение о выдаче политических беженцев.
        Он на самом деле чувствовал себя весьма неуютно. Германское правительство на какое-то время перешло в контрнаступление, убрав с улиц штурмовиков, впервые за последние годы обеспечило нормальный ход общественной жизни. И как знать, сумей правительство заговорить с народом на понятном ему языке, предложить ему конкретную хозяйственную программу и хотя бы отчасти использовать лозунги и обещания, то история Германии могла бы пойти по другому пути. Увы, этого не произошло: фон Папен так и не сумел объединить те силы, для которых нацизм представлял угрозу. И все же он был доволен. Хотя 90% избирателей проголосовало против него, он не сомневался, что уж теперь-то нацисты пойдут на все его условия.

13 ноября 1932 года фон Папен предложил Гитлеру забыть старые обиды и войти в новое правительство. Однако тот высказался в таком духе, что дальнейшее сближение оказалось уже невозможным. Мало того, что Гитлер отказался принимать участие в правительстве, он в специальном воззвании обвинил фон Папена в росте голосов, поданных за коммунистов. Почувствовавший свою силу, тот постарался добить Гитлера и в публичном обращении к нему заявил, что содержание отправленной им убийцам из СА телеграммы несовместимо с претензиями на кресло рейхсканцлера. Фон Папен пообещал «затопить» огонь гражданской войны в Германии, и всем было ясно, кому адресована эта угроза. Более того, понимая, что с Гитлером ему не договориться, он решил распустить рейхстаг, надеясь, что новые выборы окончательно поставят на нацистах крест.
        Но фон Папен радовался рано. Сосредоточив все внимание на Гитлере, он упустил из вида фон Шлейхера. Генерал был очень недоволен независимостью канцлера и его близостью к президенту. Не нравилось ему и намерение фон Папена провести еще одни выборы и таким образом заставить Гитлера согласиться либо со всеми его условиями, либо с введением в стране диктатуры, если лидер нацистов снова выскажется против. Очень неприятное впечатление произвело на генерала и сотрудничество Гитлера с коммунистами, начало которому положил Геббельс. Он всегда опасался такого поворота событий, когда рейхсверу придется сражаться одновременно с нацистами и с коммунистами, тем более что число поданных за них голосов возросло. Выход он видел только в одном: в уходе фон Папена с поста рейхсканцлера. А потому и начал пугать других министров возможной гражданской войной, к которой вел страну фон Папен. Как только фон Папен уйдет, говорил он, президент сможет провести консультации с лидерами других партий (и прежде всего с Гитлером) и найти выход из политического тупика, в который начинал заводить страну фон Папен.
        Фон Шлейхер имел долгую беседу с президентом, и в середине ноября торжествующий Гитлер в какой уже за последние два месяца раз прибыл в президентский дворец. На этот раз Гинденбург оказал вождю нацистов куда более любезный прием и даже предложил ему сесть. Они проговорили больше часа, и в конце концов президент предложил Гитлеру сформировать правительство, опирающееся на большинство в рейхстаге.
        Это было проще сказать, нежели сделать, и, чтобы создать правительство, которое опиралось на большинство в парламенте и имело бы ясную и четкую программу, Гитлеру пришлось бы объединиться с Брюнингом и Гугенбергом, что для него было невозможно даже теоретически, поскольку все эти люди являлись его откровенными врагами. Да, они люто ненавидели Папена и Гинденбурга, но так же люто ненавидели и друг друга и не пошевелили бы пальцем, чтобы хоть как-то усилить своего врага. Это было еще возможно летом, когда он вместе с Брюнингом имел большинство в рейхстаге. Но теперь, когда они оба очень ослабли, создать дееспособное коалиционное правительство было делом безнадежным.
        Вместо формирования кабинета Гитлер занялся эпистолярным творчеством и слал в Берлин бесконечные послания, выискивая всевозможные уловки для достойного завершения игры. В конце концов он затянул старую песню о назначении его рейхсканцлером с особыми полномочиями. На это Гинденбуг ответил новой оплеухой: из его ответного письма Гитлер узнал, что, если президент и имеет намерение выбрать человека, облеченного его личным доверием, то он никогда не остановит свой выбор на лидере нацистов.

«Вы знаете, - писал он, - что я стою на точке зрения президиального кабинета… который должен находиться под руководством лица беспартийного, а не партийного вождя, и что это лицо должно пользоваться моим исключительным доверием. Вы заявили, что согласны предоставить ваше движение лишь в распоряжение кабинета, во главе которого вы будете находиться сами, его партийный вождь. Если я соглашаюсь с этой мыслью, то я все же должен потребовать, чтобы такой кабинет имел за собой большинство в рейхстаге…»
        Гитлер все понял и заявил, что на поставленных президентом условиях нового кабинета не будет. Он возвратил поручение президенту и с тяжелым сердцем вернулся в Мюнхен. Единственное, что могло его согревать, так это сказанные ему на прощание слова.

        - Во всяком случае, - сказал Гинденбург, - теперь мои двери всегда будут открыты для вас…
        Но какой в этих «открытых дверях» толк, если они в любой момент могут навсегда захлопнуться перед ним! Отказал Гитлер и самому Шлейхеру, когда тот предложил ему занять пост вице-канцлера уже в его, шлейхеровском, правительстве.
        В игру снова вступил фон Папен, который предложил удивительный по своей наивности план: он разгоняет рейхстаг и готовит соответствующие изменения в Конституции. Суть этих поправок, которые должны быть внесены в Конституцию президентским указом, сводилась к превращению демократической республики в авторитарно-сословное государство. Прекрасно понимая, что такое изменение незаконно, Папен тем не менее попытался уговорить Гинденбурга признать смену государственного устройства как единственный выход из политического лабиринта. Ну а пока он предложил ввести чрезвычайное положение, дать ему право издавать законы и использовать силу при любых попытках государственного переворота.
        Шлейхер выступил против. Он очень опасался того, что экстремистские партии, за которыми стояло более миллиона вооруженных боевиков и 18 миллионов избирателей, попытаются предотвратить предлагаемый фон Папеном государственный переворот, что грозило гражданской войной. Однако Гинденбург согласился и поручил фон Папену сформировать новое правительство. Но едва канцлер приступил к своим обязанностям, как в тот же день Шлейхер взорвал давно приготовленную им бомбу, заявив, что армия не доверяет фон Папену и не собирается подвергать страну риску гражданской войны, которая неминуемо начнется со дня на день.
        Что же, все верно, рейхсвер всегда оставался рейхсвером, и сам Гинденбург не решился выступить против столь своеобразно предъявленного ультиматума, который вручил ему от имени армии его верный советник. Сделав хорошую мину при плохой игре, президент согласился на отставку фон Папена и, искренне огорченный его уходом, подарил на прощание свой портрет с надписью: «Был у меня товарищ…»
        ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


2 декабря 1932 года новым рейхсканцлером Германии стал фон Шлейхер - первый в истории Германии генерал, назначенный на этот пост. И, может быть, только тогда до него по-настоящему дошло, какую огромную ответственность он взвалил на свои плечи. Одно дело плести интриги и совсем другое - стать канцлером активного национализма и осуществить социальную перестройку страны. Хотел он того или нет, но именно в поединке с Гитлером теперь должен был определиться тот, кому надлежало провести в жизнь великую миссию национал-социализма. Положение осложнялось тем, что любые переговоры с Гитлером были обречены. Лидеру нацистов нужен был пост канцлера и ничего другого. И Шлейхер решил расколоть нацистскую партию изнутри с помощью Грегора Штрассера, который давно уже поговаривал о коалиции. По некоторым данным, рейхсканцлер устроил свидание Штрассера с президентом, на котором лидер левого крыла нацистской партии дал согласие войти в правительство. Канцлер посчитал дело выполненным, и на следующий день в беседе с австрийским министром юстиции К. Шушнигом заметил, что судьба нацистского движения решена, а сам герр
Гитлер канул в прошлое.

* * *


        Пока фон Шлейхер готовил раскол нацистского движения, Гитлер переживал очередную личную трагедию, на этот раз связанную с Евой Браун. Это были те самые
«переломные», как их назвал Геббельс, годы, предшествующие приходу нацистов к власти. В то время Гитлер, которому пресса и радио уделяли особое внимание, уже никого не оставлял равнодушным, и Еве стало ясно, что «господин Вольф» не только обходительный мужчина, но и самая что ни на есть выдающаяся личность. Конечно же, она очень ждала, когда этот выдающийся человек снова появится у них в ателье. А чтобы еще больше понравиться ему, подкладывала в бюстгальтер носовые платки, чтобы грудь казалась больше. Трудно сказать, сыграла ли пышная грудь Евы решающую роль, но Гитлер увлекся ею и каждый раз, приезжая в Мюнхен, первым делом интересовался:

        - Как поживает малышка Ева Браун, с которой нам всем так весело и хорошо?
        После очередного посещения оперы он спросил девушку: «Не соизволите ли вы поужинать со мной? Я бы очень хотел появиться в вашем обществе в
«Остерия-Бавария». Ева согласилась. С тех пор их часто видели вместе. И когда Гитлер оказывался рядом с ней за столом, он всегда сжимал ее руку. Но на любовников они не походили. Гитлер относился к девушке по-отцовски и строго следил за тем, чтобы она возвращалась домой не позднее полуночи, и избегал в ее присутствии разговоров на скользкие темы. По всей видимости, и сам Гитлер, у которого был в то время бурный роман с Гели, не хотел сильно привязываться к Еве. Он не уставал повторять, что к политическому деятелю нельзя подходить с обычными мерками.

        - Женщины, - как-то заявил он, - всегда играли роковую роль в жизни политических деятелей. Вспомните Наполеона! А танцовщица Лола Монтес? Разве не она погубила короля Баварии Людвига I? Если бы не она, это был бы воистину вьгдающийся монарх. А безумная мадам Чан Кайши? Ненависть и честолюбие - вот что двигало ею, когда она спровоцировала войну с Японией и навлекла несчастье на свою страну… Умному человеку следует иметь примитивную и глупую женщину, - не раз говорил Адольф Гитлер в тесном кругу соратников по партии. - Вы только на минутку представьте: что может случиться, если у меня будет женщина, которая вдруг начнет вмешиваться в мою работу?
        Сама Ева вела себя весьма сдержанно. Она очень боялась, что о встречах с человеком, который был старше ее на 23 года, узнает отец и устроит скандал. А Гитлер уже сделал свой выбор. Будущему диктатору весьма импонировало, что Ева не лезла в политику, в его присутствии держалась в тени и беспрекословно подчинялась его воле. Нравилась она ему и тем, что в ее лице он нашел благодарную слушательницу. Он говорил с ней буквально обо всем, начиная от Шекспира и заканчивая полетом на Луну, который обязательно устроит. И каждый раз, возвращаясь домой после таких бесед, Ева набрасывалась на художественную и научно-популярную литературу, дабы выглядеть в глазах своего кумира надлежащим образом. Постепенно проникалась она и идеями национал-социализма, о котором ей столько рассказывал Гитлер. Как знать, не поверила ли она окончательно в предсказание, что рано или поздно, но мир обязательно заговорит о ее великой любви к не менее великому мужчине!
        Однако ее увлечение перерастет в настоящее чувство только после самоубийства Гели. Ведь теперь у нее появилась возможность бывать на Принцрегентплац и в Оберзальцберге, куда при жизни Гели дорога ей была заказана. «Когда Гитлер приезжал в Мюнхен, - вспоминала Анни Винтер, - Ева Браун часто приходила к нему на Принцрегентплац. Она прямо-таки сгорала от любви к нему». Более того, она стала подражать покойной: носить такие же платья, сделала себе такую же прическу и даже попыталась говорить так, как говорила Гели. Любовницей Гитлера, со слов той же домоправительницы, Ева стала только в начале 1933 года. Подтвердила это и сама Ева. Рассматривая через несколько лет фотографию участников переговоров в Мюнхене, с важными лицами сидящих в квартире Гитлера, она с улыбкой сказала подруге: «Если бы только Чемберлен знал историю этого дивана…».

1932 год потребовал от Гитлера немыслимой политической активности, он почти не появлялся в Мюнхене и все реже писал своей возлюбленной. Но все эти объяснения не устраивали Еву, она не верила Гитлеру и отчаянно ревновала его к вымышленным соперницам. Одиночество и ревность переполнили чашу терпения Евы и, прекрасно зная, какое ужасное впечатление оказала на фюрера смерть Гели, она написала ему прощальное письмо и выстрелила в себя.

«В ту ночь было очень холодно, - рассказывала сестра Евы Ильзе. - Родители уехали, и некому было даже растопить камин. Ева лежала на диване, раскинув руки. На полу валялись оконные стекла. Розовая подушка, простыня и одеяло забрызганы кровью. Пуля застряла рядом с артерией. В обойме оставалось еще пять патронов, и возникло предположение, что на Еву было совершено покушение. Якобы защищаясь, она уронила с туалетного столика стакан, а потом выстрелила в нападавшего. Наконец я выяснила, что просто в стакане замерзла вода,и потому он треснул».
        Несмотря на ранение, Ева сохранила присутствие духа и, придя в себя, тут же позвонила доктору Плате, который отвез ее в больницу. Почему она не вызвала шефа ее сестры доктора Леви, чья клиника находилась гораздо ближе? Да только потому, что знала: так быстрее сообщат Гитлеру о случившемся. Доктор Плате был шурином Генриха Гофмана.
        Ее расчет оправдался. На рассвете Гитлеру передали прощальное письмо Евы. Он тотчас же приехал в больницу с огромным букетом цветов и поинтересовался у заведующего отделением, не инсценировала ли Ева самоубийство.

        - Она целилась в сердце, - пожал плечами врач. - Мы вовремя удалили пулю, и теперь ее жизни ничто не угрожает…
        Вряд ли Ева собиралась на самом деле покончить с собой, и, стреляя в себя, она намеревалась прежде всего еще сильнее привязать к себе Гитлера, что ей в конечном счете и удалось. Потеряв Гели, он не хотел лишиться так страстно любившей его Евы.

        - Она хотела умереть из-за большой любви ко мне, - со слезами умиления заявил он Гофману, - и теперь я просто обязан позаботиться о ней. Не должно повториться ничего подобного.
        После выписки из больницы Ева постаралась убедить родителей в том, что случайно нажала на курок, и те сделали вид, что поверили ей. Рана быстро зажила, и Ева могла быть довольна: ее отчаянный поступок заставил Гитлера изменить свое отношение к ней. Как бы теперь ни был занят фюрер, он не оставлял Еву без внимания. Однако даже страх потерять столь беззаветно любившую его девушку не заставил Гитлера жениться на ней. На вопрос одного из своих будущих адъютантов Фрица Видемана, не кажется ли ему холостяцкая жизнь лишенной смысла, он откровенно ответил: «У нее есть свои преимущества. А для любви я содержу девушку в Мюнхене…»
        Как и при Гели, Гитлер по-прежнему раздражался, когда в его присутствии заводили разговор о женитьбе, и он повторял своему окружению набившую оскомину фразу: «Я просто должен всегда оставаться холостым! Я принадлежу немецкому народу, и он в любой момент должен видеть: все время и все свои силы фюрер Национал-социалистической рабочей партии отдает Германии! Она - его единственная невеста…»
        Судя по всему, сама Ева думала иначе и продолжала страдать. В таком подвешенном состоянии она проживет до апреля 1945 года, когда, наконец, станет фрау Гитлер. Но только для того, чтобы сойти под этим громким именем в могилу вслед за своим возлюбленным…

* * *


        В начале декабря 1932 года нацисты потерпели очередное поражение на выборах в ландтаг в Тюрингии, потеряв 40% голосов. Движение заметно ослабло, в то время как правительство поддерживали все не правые партии. Замучили Гитлера и постоянные проблемы с деньгами. Партийная жизнь требовала огромных вложений, и к ноябрю 1932 года долг партии достиг громадной суммы в 12 миллионов марок. Нищенствующие штурмовики заполнили улицы. Только теперь вместо винтовок и пистолетов в руках у них были кружки для пожертвования. Голодные гитлеровские ландскнехты были готовы служить кому угодно и оптом и в розницу торговали партийными секретами. Но самое печальное заключалось в том, что очень многие из этой огромной массы отчаявшихся людей считали себя обманутыми Гитлером, который только и говорил о великой национальной революции, но как только доходило до дела, он мгновенно умолкал и делал все возможное, чтобы не выступать.
        Штурмовики стали покидать отряды. «Среди периферии, - писала «Ангриф» Геббельса, - все больше распространялось настроение отчаяния. Многие говорили: все равно нам не достигнуть цели, поэтому нет смысла строго придерживаться наших требований, было бы лучше принять любой министерский пост, который нам предлагают».
        Что говорить о голодных штурмовиках, когда сам Геббельс пребывал в отчаянии, считая, что движение идет к своему концу. Многие политические обозреватели были едины в своем мнении: это - агония, и очень скоро нацисты превратятся во второразрядную политическую партию, с которой никто не будет считаться. И новый канцлер очень надеялся на то, что в такой патовой для нацистов ситуации в высшей степени честолюбивый Грегор Штрассер будет куда сговорчивее и согласится на все его предложения. А ему удастся сделать то, что еще не удавалось никому: расколоть нацистскую партию и взять лидера нацистов на поводок. Он с пониманием отнесся к предложению Шлейхера войти в его правительство и стать вице-канцлером, о чем и говорил на совещании партийной верхушки. 12-миллионный долг, заявил он, может раздавить ослабевшее движение, и надо сделать все возможное, чтобы сблизиться с канцлером. По его словам, какой-нибудь министерский портфель мог вернуть отвернувшихся от нацистов кредиторов, да и сам канцлер мог уменьшить долг с помощью своих полуофициальных средств, предназначенных на «трудовую повинность» или
какое-нибудь физкультурное движение. С министерским портфелем можно было выступить и в качестве просителей у промышленников.
        Однако Гитлер и слышать не хотел ни о каком участии в правительстве обманувшего его Шлейхера. Вместо делового разговора он завел старую песню о грозившем всем им насилии со стороны политических противников. И, когда Штрассер заметил, что насилием страна обязана в первую очередь штурмовикам, а отнюдь не их противникам, Гитлер закатил очередную истерику.
        Грегор Штрассер больше не спорил. Он окончательно убедился в том, что Гитлер не собирался принимать ответственного решения и целиком находился под влиянием Геббельса. Однако со Шлейхером он встретился, а затем еще раз попытался убедить Гитлера позволить ему войти в правительство. Гитлер обвинил Штрассера в предательстве и устроил жуткий скандал. Думается, ему очень хотелось верить в неверность Штрассера. Подлили масла в огонь и Геббельс с Герингом, сообщившие ему о намерении канцлера создать правительство Шлейхер-Штрассер-Лейпарт, которого якобы пригласил уже сам Штрассер.

        - Господин Гитлер, - спросил Грегор, выслушав все обвинения, - неужели вы думаете, что я способен на подобные поступки?

        - Да! - прокричал Гитлер. - Я верю в это! Я убежден в этом! У меня есть доказательства!
        Штрассер резко повернулся и вышел из комнаты. В тот же вечер он покинул все свои посты. Отставка первого помощника Гитлера и руководителя партийной организации произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Уход Штрассера усилил и без того царившую в нацистской партии тревожную атмосферу. Как это ни покажется странным, больше всех был потрясен сам Гитлер. Но уже утром следующего дня он убедил себя в том, что Штрассер является самым настоящим Иудой, «вонзившим ему нож в спину за пять минут до окончательной победы».

9 декабря 1932 года Гитлер созвал всех своих ответственных партийных работников и депутатов в Берлин, где во дворце Геринга поведал им о предательстве Грегора Штрассера.

        - Я никогда не допускал, - обливаясь слезами, заявил фюрер, - что Штрассер может так поступить…
        Вылив на «предателя» целый ушат грязи, Гитлер предложил всем старым товарищам Штрассера пожать ему руку и отречься от Иуды. После чего ненавидевший Штрассера Геббельс записал в дневнике: «Это был громадный успех для единства движения… Штрассер сейчас полностью изолирован. Он мертв». Назначив самого себя руководителем Организационной структуры партии и поделив ту власть, которой пользовался в партии Штрассер, между теми, кому верил - Лею, Дарре, Гессом и Геббельсом, - Гитлер окончательно разрушил созданную «предателем» централизованную партийную организацию.
        Гитлер довольно безболезненно вышел из партийного кризиса, вызванного уходом Штрассера. И тем не менее Геббельс отметил в своем дневнике: «Этот год принес нам постоянные неудачи… Прошлое печально, будущее смотрится мрачным и темным, все надежды и возможности полностью исчезли».
        Как это ни печально, но победителем в долгой борьбе со Штрассером оказался Геббельс, поскольку именно его политическая линия была признана единственно правильной. По сути дела это была игра без ничьей, которая могла окончиться только поражением или победой. Теперь лозунг звучал так: «Если Национал-социалистическая партия распадется, число коммунистов в Германии увеличится на 10 миллионов человек».

«Таким образом, - писал К. Гейден в своей книге «Путь НСДАП», - национал-социализм, словно истерическая женщина, угрожающая покончить с собой, заставил руководящие германские хозяйственные круги поставить его у власти и тем самым спасти его».
        ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

        Изгнав Грегора Штрассера из партии, Гитлер так ничего и не предложил для выхода из тупика, в котором оказалось движение. Неизвестно, как развивались бы дальнейшие события, если бы 15 декабря 1932 года фон Шлейхер в радиообращении к нации не объявил, что своей главной задачей считает снижение безработицы и стабилизацию экономики. Назвав себя «социальным генералом», он пообещал не допустить повышения налогов и сокращения заработной платы, провести отчуждение земли у разорившихся прусских помещиков и передать ее 25 тысячам крестьянских семей. Заверив нацию, что он «пойдет социальным путем», Шлейхер попытался привлечь на свою сторону рабочих и крестьян.
        Но… ничего из этого не вышло. Шлейхер не сумел договориться с лидерами профсоюзов, которые, зная о коварстве «кардинала цвета хаки», не верили ему. Что же касается промышленников и аграриев, то они в один голос осудили его за «большевистскую программу». Его социалистическими высказываниями был встревожен и сам Гинденбург. К программе Шлейхера настороженно отнеслись даже «центристы», и ни одна политическая партия не соглашалась войти в коалицию Шлейхера после того, как он отправил в отставку Гренера, Брюнинга и фон Папена. Не учел Шлейхер и того влияния, какое все еще имели крупные помещики в Германии.
        Сброшенный фон Шлейхером фон Папен воспрянул духом и попытался использовать предоставленный ему самим же Шлейхером шанс снова занять канцлерское кресло. Он по сей день оставался в прекрасных отношениях с президентом и очень надеялся на успех. То, что делал фон Папен, называлось «политикой с черного хода», или обыкновенным шантажом. В январе 1933 года пройти через черный ход было достаточно легко, так как президент очень боялся разоблачений в связи с аферой «восточной помощи», в результате которой были присвоены огромные средства, выделенные на помощь разорившимся помещикам, в которой был замешаны он сам и его сын. Этим во многом и объяснялась его необыкновенная покладистость.
        Гитлер, у которого нашлись хорошие заступники в лице ведущих промышленников и банкиров Германии, снова воспрянул духом. Все они были встревожены ростом левого движения и задавались вопросом: кто, если не нацисты, будет теперь сдерживать социалистов и коммунистов, которые заметно усилили свои позиции после выборов, на которых Гитлер потерпел. провал? Но именно это поражение и заставило капитанов немецкой экономики и финансов по-настоящему помогать Гитлеру. И осенью 1932 года промышленники Германии начали свою борьбу за передачу власти Гитлеру.

«Кружок промышленников» во главе с Кепплером собирался каждую первую пятницу и обсуждал все насущные вопросы. 20 октября 1932 года Гитлер имел долгую беседу с Тиссеном и еще несколькими влиятельными промышленниками в замке Ландсберг. В результате этой беседы большинство долгов нацистской партии оказалось оплаченным. Это не было подкупом. Подобное поведение объяснялось переплетением целого узла различных интересов, и прежде всего тем, что после всех обрушившихся на Германию политических бурь даже самые крупные дельцы уже не были такими самоуверенными, как до войны. Вместо того чтобы взять под контроль Гитлера и его движение, они сами в известной степени испытывали потребность в руководстве и грезили о создании сильного государства, способного обезопасить их от политических потрясений. Так в
1932 году случилось то, что, наверное, и должно было случиться: намереваясь выбраться из затянувшегося кризиса, ослабленный капитализм протянул руку ослабленному национал-социализму. «Социальный канцлер» смертельно напугал всех, кто имел отношение к большим деньгам, что и дало повод известному промышленнику Шольцу Брахту заявить: «Почти вся промышленность желает позвать Гитлера, безразлично на каких условиях. Если еще несколько недель назад они с восторгом поддерживали Папена, то теперь пришли к заключению, что было бы крупнейшей ошибкой, если бы, даже несмотря на серьезные причины, Гитлеру не поручили сформировать правительство».

«Всеобщее стремление ведущих лиц промышленности, - скажет в июле 1947 года Шредер на одном из допросов, - заключалось в том, чтобы к власти в Германии пришел сильный фюрер, который мог бы образовать сильное и стабильное правительство. Когда НСДАП 5 ноября 1932 года потерпела свое первое поражение и стало ясно, что ее звезда начала клониться к закату, поддержка со стороны промышленников стала особенно настоятельной, все они были связаны страхом перед большевизмом и надеждой на то, что национал-социалисты - коль скоро они придут к власти - установят в Германии прочный политический и экономический фундамент. Надо упомянуть в этой связи, что Гитлер проектировал увеличить немецкий вермахт с 100000 до 300000 человек… Было широко известно, что одним из важнейших программных пунктов Гитлера был разрыв Версальского договора и возрождение сильной Германии как в военном, так и в экономическом отношениях».

«Экономика, - говорил Крупп в тюрьме, - нуждается в спокойном поступательном развитии. В результате борьбы между многими немецкими партиями и силами беспорядка не существовало возможности для производительной деятельности. Мы - члены семьи Круппа - не идеалисты, а реалисты… у нас создалось впечатление, что Гитлер обеспечит нам необходимое здоровое развитие. И он действительно сделал это… Нам было необходимо суровое, крепкое руководство». Ему вторил Функ, который на Нюрнбергском процессе говорил, что все промышленники были убеждены, что именно Гитлер предотвратит коммунизм и гражданскую войну.
        В ноябре 1932 года президент Германии фон Гинденбург получил секретное обращение
12 германских промышленников, среди которых были Шахт, Шредер, Тиссен, Верман, Оппен, Кастль и Рострег. «Национальное движение нашего народа, - говорилось в нем,
        - является залогом своеобразного начала эпохи, которая путем преодоления классовой борьбы создаст необходимые предпосылки для возрождения экономики… Передача руководства… кабинету во главе с фюрером крупнейшей национальной партии уничтожит слабости и ошибки, которые неизбежно сопутствуют массовому движению, и превратит миллионы людей, которые сейчас стоят в стороне, в позитивную силу». Промышленники не называли Гитлера, но президенту и так было понятно, кого они имеют в виду.
        Надо полагать, что подобное воззвание заставило бы задуматься любого президента, к которому обращались с просьбой самые влиятельные люди страны. Да это была и не просьба, а самый настоящий ультиматум. Президент получил предложение, отказаться от которого не мог даже он. Тем более что всего через несколько дней Гинденбург получил еще два послания с требованием назначить Гитлера рейхсканцлером, и подписаны они были такими влиятельными промышленниками, как Фридрих Рейнгард, Альберт Феглер, Фриц Шпирнгорум, и еще пятью их коллегами. Затем к президенту прибыло письмо от Бруно Линднера. «Наступила настоятельная необходимость, - писал Бруно, - помочь национал-социалистам прийти сейчас к власти, не то будет слишком поздно, ибо коммунизм уже энергично стучит к нам в дверь».
        Выяснить «настроение старого барона и наилучшие способы преодолеть его продолжающееся до сих пор сопротивление» было поручено фон Папену. Вестфальский барон и крупный промышленник, он был всем этим господам куда ближе, нежели фон Шлейхер со своими социальными идеями. Общее мнение прекрасно выразил в своем письме банкиру Шредеру Кепплер: «Надо пустить в ход все рычаги, чтобы заставить старого барона принять единственно правильное решение… Господин фон Папен окажет величайшую услугу немецкому народу, если сумеет, добиться соответствующего решения старого барона».

* * *
4 января 1933 года Гитлер в сопровождении Гиммлера и Гесса отправился на виллу влиятельного кельнского банкира Шредера. Но впустили к Шредеру только одного фюрера. Помимо хозяина в кабинете находились фон Папен и Кепплер. Фон Папен, который на этой встрече выступал как представитель тех самых хозяйственных кругов, которые приблизились к нему еще во времена его канцлерства, заговорил о том, что Гитлеру следует примкнуть ко всем правым силам, начиная с президента и кончая
«Стальным шлемом». Затем Гитлер изложил свою программу. Да, он все еще настаивал на получении поста канцлера, но согласен вступить в коалицию с фон Папеном и националистами Гугенберга и восстановить Харцбургский фронт. Шредер согласно кивнул, и судьба Шлейхера и его правительства была решена.
        Конечно, Гитлер прекрасно понимал, что кресло канцлера может опять ускользнуть от него. Но что он мог поделать? Можно запугивать кого угодно, но только не Шредера. Он и сам мог испугать кого угодно. Ну а пока он принял участие в избирательной кампании в небольшой провинции Липпе-Детмольд. Если бы совсем еще недавно ему сказали, что он будет ездить по селам и выступать на митингах с двумя сотнями человек, то он посчитал бы такого шутника сумасшедшим. Но теперь ему было не до смеха, и успех даже в такой маленькой провинции был для него намного важнее любых переговоров. И как это ни удивительно, но ему удалось увеличить количество голосов, и многие уже отвернувшиеся было от него партийные функционеры снова стали поглядывать в его сторону. До полной победы, правда, было далеко, и, стараясь преодолеть тяжелейший партийный кризис, Гитлер работал как проклятый.
        Нелегкие времена переживал и фон Шлейхер, который, по словам Отто Штрассера, оказался «излишне самоуверенным типом». В ослаблении его позиций сыграла близость к Гинденбургу фон Папена, который постоянно нервировал его намеками на намерение Шлейхера устранить его с помощью рейхсвера и на разоблачение его «восточной аферы». Внес свой вклад в падение генерала и сын Гинденбурга Оскар, распускавший слухи о якобы моральной распущенности канцлера, всячески настраивал против него отца.

12 января 1933 года Гинденбург принял делегацию ландбунда во главе с его председателем. Речь пошла об ограблении сельского хозяйства в пользу «денежных мешков» интернационально настроенной экспортной промышленности, чему якобы способствовал канцлер К. Шлейхер. Президент отнесся к «ходокам» с явным сочувствием, и положение канцлера еще более осложнилось. Произвела на Гинденбурга впечатление и победа нацистов на выборах в Липпе, которую стараниями Геббельса гитлеровская пропаганда раздула до вселенских масштабов.
        Шлейхер сопротивлялся слабо и в свою очередь пригрозил предать гласности секретный доклад о многочисленных злоупотреблениях при выделении «восточной помощи», в счет которых сотни юнкерских семейств незаконно получили безвозвратные государственные кредиты. Этим он еще больше насторожил замешанного в этом скандальном деле Гинденбурга, который зарегистрировал подаренное ему поместье на имя сына, что освобождало его в будущем от налога на наследство.

* * *


        Поздним вечером 22 января 1933 года сын президента Оскар и статс-секретарь Мейснер отправились в загородный дом пока еще мало кому известного нациста И. Риббентропа, где встретились с фон Папеном, Гитлером и Герингом. Если верить Мейснеру, то вплоть до этой самой минуты Гинденбург-младший был против соглашения с наци. Об этом, судя по всему, знал Гитлер, который предложил Оскару поговорить с ним наедине. Он пообещал отблагодарить Оскара и его семью в случае поддержки и угрожал разоблачением аферы с «восточной помощью», если тот не найдет с ним общего языка. Но как бы там ни было, он сумел произвести на сына президента неизгладимое впечатление. И теперь оставалось только сломить сопротивление Гинденбурга-старшего. Но это было уже не так трудно. Все планы Шлейхера терпели неудачу, и он быстро терял свое влияние. Но он все еще рассчитывал на роспуск парламента, чем надеялся припугнуть нацистов, которым были не выгодны новые выборы.

23 января 1933 года Шлейхер посетил президента и потребовал распустить рейхстаг, в котором он так и не получил поддержки, и предложил управлять страной с помощью президентских декретов. Заодно он попросил временно упразднить парламентскую демократию и установить военную диктатуру. То есть сделать то, о чем еще раньше просил фон Папен, который теперь уверял всех, что сумеет уговорить Гитлера войти в правительство, которое сможет получить поддержку рейхстага.
        Президент отказался, и теперь фон Папену для решения возложенной на него задачи надо было, во-первых, преодолеть нежелание Гинденбурга видеть в кресле рейхсканцлера Гитлера, во-вторых, смягчить требование Гугенберга о предоставлении ему диктаторских полномочий для управления экономикой и, в-третьих, найти нового министра обороны, который опирался бы на ту самую армию, от имени которой так долго выступал Шлейхер.

27 января 1933 года Гитлер с подачи фон Папена встретился с Гугенбергом, однако их напряженная беседа закончилась скандалом, и Герингу с большим трудом удалось уговорить Гитлера не уезжать в Мюнхен и не прерывать переговоры. И все же демарш Гитлера возымел успех, фон Папен уже окончательно удостоверился в том, что при таком раскладе канцлером ему не бывать и без обиняков заявил президенту, что все проблемы могут быть разрешены только в том случае, если канцлером будет назначен Гитлер. Он обещал Гинденбургу, что займет пост вице-канцлера, что в правительство войдут всего два нациста и что соотношение консерваторов и нацистов в нем будет три к одному. Помимо самого Гитлера в правительство должны были войти бывший государственный чиновник Фрик и боевой летчик Герман Геринг.
        Президент согласился на все, кроме предоставления Гитлеру должности рейхскомиссара Пруссии, которую фон Папен намеревался занять сам - это давало ему возможность сохранить контроль над сильной прусской полицией. На пост министра обороны фон Папен и Гитлер предложили злейшего врага Шлейхера генерала фон Бломберга, которого тот изгнал в 1929 году из министерства обороны, где он был начальником законспирированного Генерального штаба, после чего Бломберг командовал дивизией в Восточной Пруссии. Близкие к нацистам начальник штаба дивизии генерал фон Рейхенау и дивизионный священник Мюллер, который после прихода Гитлера к власти станет рейхсепископом, без особых проблем завербовали фон Бломберга. Предварительные переговоры показали: честолюбивый генерал рвался в Берлин и считал, что именно он является выразителем мнения всей армии.
        А затем случилось то, что разными авторами описывается по-разному. По версии Отто Штрассера, Гинденбург заявил, что дальше так продолжаться не может, «красный генерал» Шлейхер должен уйти, а пост канцлера занять фон Папен. Что же касается Гитлера, то ему можно только в самом крайнем случае предоставить пост вице-канцлера.

«Той же ночью, - пишет Отто Штрассер, - состоялась встреча, в которой приняли участие Гитлер, фон Папен, Гугенберг и лидер «Стального шлема» Зельдте.

        - Я должен стать канцлером, - настаивал Гитлер, - или я отказываюсь поддерживать новый кабинет.
        Однако Гугенберг был непреклонен.

        - Гинденбург доверяет фон Папену, мы доверяем фон Папену, поэтому фон Папен и должен быть канцлером.
        Гугенберг и Зельдте не собирались уступать. Их поддержали Мейснер и Оскар фон Гинденбург. Гитлер был в отчаянии. Его голос дрожал, а в глазах стояли слезы. Никто не заметил, как фон Папен неслышно выскользнул из комнаты.

        - Я не позволю отодвинуть себя на вторые роли! - возмущался Гитлер.
        Тут неожиданно вошел фон Папен и что-то прошептал Адольфу на ухо.
        На рассвете в комнату ворвался фон Альвенслебен.

        - Мы должны действовать немедленно! - кричал он. - Шлейхер отказался уйти с поста канцлера. Он поднял по тревоге потсдамский гарнизон на случай непредвиденных осложнений.
        Поднялась настоящая паника, поскольку ярые реакционеры Гугенберг и Зельдте больше всего боялись левой диктатуры, опирающейся на армию.
        Это известие заставило запаниковать и старого Гинденбурга, а за ним и всю его свиту. Только фон Папен посмеивался, пока Гитлер демонстрировал решимость и мужество бороться с угрозой. Разве не он самый сильный человек в Германии? Разве у него нет отрядов СА, которые он может бросить на усмирение потсдамского гарнизона? Ни у кого не возник вопрос: а был ли в действительности мобилизован потсдамский гарнизон? И хотя фон Папен был в известной степени скомпрометирован связями со Шлейхером, чтобы надеяться тут же вернуться к власти, его уловка оказалась успешной.
        Лишь часы пробили двенадцать, «богемский ефрейтор» явился к фельдмаршалу Гинденбургу уже в качестве канцлера германского рейха.
        Гитлер оказался на вершине власти. Он не останавливался ни перед чем, чтобы добиться ее…»
        Что же произошло на самом деле в последние часы республики? Вечером 29 января 1933 года действительно появились слухи, что Шлейхер вместе с начальником войскового управления рейхсвера К. Хамерштейном поднял по тревоге потсдамский гарнизон, что он намерен арестовать президента и совершить военный переворот. И тогда Гитлер на самом деле отдал распоряжение держать в полной боевой готовности берлинских штурмовиков.
        Использовал в своих интересах слух о выступлении Шлейхера и фон Папен, и прибывший в Берлин ранним утром 30 января фон Бломберг был первым из всего правительства приведен к присяге. Принеся присягу, новый военный министр тут же заявил Гинденбургу, что рейхсвер хочет видеть на посту рейхсканцлера только одного человека - Гитлера!
        Конечно, президент был согласен. Да и что ему оставалось делать, если это согласие у него буквально вырывали сначала промышленники и банкиры, а теперь и армия! Сегодня уже никто не скажет, так ли уж помог фон Бломберг Гитлеру, но уже после своего прихода к власти Гитлер откровенно заявит: «В этот день мы хотим особенно поблагодарить нашу армию, ибо мы точно знаем, что если бы войска не стояли в дни нашей революции на нашей стороне, то сегодня бы мы не стояли здесь».
        Но все это будет потом, а пока новый министр получил приказ президента пресекать любые попытки военного путча и оказывать всемерную поддержку новому правительству, которое будет создано уже через несколько часов.
        Оставалось только одно препятствие: Гугенберг, который не соглашался на новые выборы, так как опасался поражения своей партии. Тем не менее общими усилиями его удалось уговорить, и после того как Гитлер торжественно пообещал не делать никаких персональных изменений в кабинете министров независимо от результатов голосования, Гугенберг сдался. Но даже сейчас Гитлер все еще не был уверен в окончательном успехе, и 29 января в дневнике Геббельса появилась следующая запись: «Фюрер часами меряет большими шагами комнату отеля… Потом вдруг останавливается и говорит мне:
«Если партия распадется, то я через три месяца пущу себе пулю в лоб».

* * *


        Утром 30 января Гитлер приехал в президентскую канцелярию. Кроме Гитлера только двое из одиннадцати челнов кабинета были нацистами, и оба они получили далеко не самые важные посты. Фрик стал министром внутренних дел, а Геринг - министром без портфеля. И это только громко звучало - министр внутренних дел, так как на самом деле руководство полицией осуществлялось министрами отдельных земель. На должность министра иностранных дел и министра обороны были назначены профессионалы из дипломатической службы и армии. Что же касается буйствовавшего в последнее время Гугенберга, то он возглавил министерство экономики и министерство продовольствия и сельского хозяйства. Во главе министерства труда встал руководитель «Стального шлема» Зельдте, выражавший интересы богатых землевладельцев и промышленников. Геринг стал министром внутренних дел Пруссии, но с подчинением фон Папену как руководителю прусского правительства. Сам фон Папен стал вице-канцлером с правом присутствовать при докладах канцлера президенту.
        Фон Папен праздновал победу и с большой гордостью говорил о том, что ему удалось сделать то, на чем сгорели Брюнинг и Шлейхер: подчинить себе вождя самой сильной партии в Германии и обеспечить правительству массовую поддержку. Еще бы ему не радоваться! Он остался доверенным лицом президента, и отнюдь не нацисты, а консерваторы и националисты имели большинство в парламенте. Когда кто-то из политиков спросил его, не опасается ли он непредсказуемого Гитлера, фон Папен с усмешкой ответил:

        - Да нет, конечно… Никакой опасности я не вижу! Да и почему я должен опасаться людей, которых мы наняли для нашего дела?
        Чего ему было опасаться, если между ним и президентом существовал тайный сговор о том, что истинным руководителем правительства будет отнюдь не Гитлер, а он сам, вице-канцлер фон Папен!
        Как же ошибались фон Папен и те, кто пытался сначала «приручить» Гитлера, а потом использовать его в своих интересах! Гитлер переиграет их всех, что он блестяще докажет всего через два месяца, когда придаст государству ту форму, которую он посчитает нужной.
        Но все это будет позже, а пока Гинденбург привел к присяге «кабинет национальной концентрации» (именно так теперь будут называть новое правительство) и отпустил новоиспеченных министров со словами: «А теперь, гос - ' пода, с Богом за работу!»
        Так холодным январским утром закончилась затянувшаяся на целых пятнадцать лет великая драма Веймарской республики. Закончилась она только для того, чтобы превратиться, как, во всяком случае, принято считать, в самую настоящую трагедию, к которой всего через двенадцать лет приведет Германию ее новый рейхсканцлер Адольф Гитлер.
        Впрочем, такая ли уж это была трагедия? И как знать, не этой ли, пусть и страшной ценой Германия купила себе свое достойное будущее? Ведь именно Гитлер спас Германию от коммунистов, которые превратили бы ее, возможно, в куда больший ад. Можно кем угодно считать Гитлера, но при этом не следует забывать, что царивший в это время в СССР Сталин являлся куда большим злом. А тот, кто и сейчас не верит в это, пусть сравнит условия жизни ветеранов Второй мировой войны в Германии и в России, зарплату инженеров, врачей и пособия пенсионеров.
        О чем думал в тот великий для него день сам Гитлер, что вспоминал? Не пустивших его в искусство еврейских профессоров? Кошмары ночлежек и драное пальто, в котором щеголял чуть ли не круглый год, или 9 ноября 1923 года и охватившее его после поражения отчаяние? А может быть, тот самый день, когда он впервые увидел Копье судьбы и ощутил то удивительное чувство собственной избранности, которое охватило его тогда с такой силой?…
        ЧАСТЬ V
        РЕЙХСКАНЦЛЕР

        ГЛАВА ПЕРВАЯ

        Получив желанное кресло рейхсканцлера, Гитлер в тот же день решил устроить для намеревавшихся «использовать для себя господина Гитлера» господ фон Папена и Гугенберга зрелище, которое раз и навсегда отбило бы у них охоту использовать его в своих целях.
        Ровно в 19 часов, когда на Берлин опустились холодные сумерки, бесконечные колонны штурмовиков с зажженными факелами в руках промаршировали перед Имперской канцелярией. Так СА отметили приход к власти своего вождя. Военные оркестры играли старые немецкие марши. Тысячи факелов освещали холодную январскую ночь. Геббельс поставил этот действовавший на воображение спектакль всего за шесть часов.
        Гитлер стоял у окна своего кабинета. Из расположенного рядом президентского дворца на шествие штурмовиков взирал Гинденбург. Как это ни покажется странным, но он был доволен: маршировавшие в ночи боевики напомнили впадавшему в маразм старцу те благословенные времена, когда германская армия считалась непобедимой.
        О чем думал сам Гитлер в тот промозглый январский вечер? Надо полагать, о будущем. Партия и штурмовики - это было, конечно, хорошо, и именно с их помощью он оказался в том самом кабинете, где так успешно работал на благо страны «железный канцлер» Бисмарк. Но до Бисмарка ему еще очень далеко. Ведь что такое партийный деятель? Так, мелочь, а он желал войти в историю как великий государственный деятель и полководец, а не какой-то председатель пусть даже и столь милой его сердцу нацистской партии. Цели-то перед ним стояли прежние: разгром коммунистов, уничтожение евреев, завоевание «жизненного пространства» на Востоке, господство над миром. Что для этого надо? Только одно: абсолютная власть, которой он пока не имел.
        Все предпосылки для ее завоевания у него были, поскольку мало кто в немецком обществе тогда понимал, что на самом деле представляет собой национал-социализм. Да и не было по тем временам ничего необычного в том, что кто-то рвался к абсолютной власти. Для Германии, где с начала 1930-х годов уже не было парламентского контроля за деятельностью правительства, это вообще становилось нормой. Подобные явления имели место и в других странах, и в обществе царило устойчивое убеждение, что в период тяжелейшего экономического (и, как следствие, политического) кризиса демократическая система проявила свою несостоятельность и теперь пришло время сильных личностей, тех самых героев-одиночек, которые спасут нации. Потому очень многие и восхищались таким «героем», как Муссолини.
        Ошибка Германии заключалась и в том, что парламентские фракции не только не были готовы к серьезной борьбе с Гитлером, но и не верили в его долговечность. Тот же Эрнст Тельман в ответ на предложение уже 29 января 1933 года заявить о готовности Коммунистической партии Германии бороться с фюрером беспечно ответил, что буржуазия «даже близко не подпустит Гитлера к власти», и отправился… играть в кегли.
        В самом радужном настроении пребывали и консерваторы во главе с вице-канцлером фон Папеном, чей необоснованный оптимизм граничил с удивительной для политика такого ранга глупостью. Чуть ли не каждый день он уверял всех, что пользуется особым доверием президента, а консервативное большинство кабинета министров уже «через два месяца загонит Гитлера в угол и прижмет так, что он запищит». Все эти заверения окончатся для него весьма печально, и только чудом он избежит гибели в ночь «длинных ножей».
        Гитлер не собирался ждать момента, когда его загонят в угол. Он прекрасно понимал, что на него даже сейчас смотрели сверху вниз, и большинство политиков видело в нем калифа на час. Фон Папен, Гугенберг - именно они и близкие к ним политики считали себя истинными хозяевами Германии, а ему по-прежнему отводили роль барабанщика. Ему надо было сделать все возможное, чтобы передать осточертевший барабан кому-нибудь другому, а самому взять в руки дирижерскую палочку. Что для этого было надо? Да все то же: выйти из зависимости от рейхстага, президента, союзников по коалиции и «старины» Рема, которой со своими почти тремя миллионами боевиков превратился в мощную силу.
        Мы помним ту ненависть, какую Гитлер еще с Вены испытывал к парламенту, и вот теперь он решил сделать все возможное, чтобы освободиться от его власти.

* * *
30 января 1933 года в пять часов вечера началось первое заседание нового кабинета, в котором было всего три нациста, включая самого Гитлера. Они располагали в рейхстаге всего 247 голосами из 608, и для правления на парламентской основе им было необходимо договориться с третьей крупной буржуазной партией «Центр», которая имела в парламенте 70 голосов. С первой же минуты пребывания у власти Гитлер начал игру. Заявив о намерении договориться с «Центром», он послал на переговоры Геринга, который должен был сделать все возможное, чтобы «Центр» не вошел в коалицию. Геринг все понял как надо и объявил предложения «Центра» неприемлемыми.
        На заседании кабинета 1 февраля Гитлер с хорошо наигранным сожалением объявил, что переговоры с «Центром» кончились неудачей, и предложил президенту назначить новые выборы в рейхстаг. Гугенберг почувствовал неладное, однако Гитлер успокоил его, дав «честное слово» ничего не менять в кабинете. Беспокоиться вроде бы не о чем: Гитлер никогда не скрывал, что его главными врагами являются коммунисты и социал-демократы, и теперь с помощью новых выборов он постарается раз и навсегда изгнать их с политической сцены. И он был полностью согласен с дубоватым фон Папеном, который все принял за чистую монету и заявил, что назначенные на 5 марта
1933 года выборы «станут последними».

1 февраля 1933 года Гитлер выступил с обращением к немецкому народу по радио. Он говорил не как лидер нацистской партии, а как глава коалиционного правительства, или, как он сам назвал его, «правительства национальной революции», и призвал воссоединить разрозненную нацию и восстановить «единство ее ума и воли».

        - Национальное правительство, - вещал он, - будет сохранять и защищать основы, на которых зиждется сила нашей нации. Оно возьмет под надежную защиту христианство - фундамент нашей нравственности - и семью - ядро нации. Поднимаясь выше классовых и сословных различий, оно вернет нашему народу сознание его расового и политического единства, возвратит его к исполнению обязанностей, проистекающих из этого. Оно хочет, чтобы уважение к нашему великому прошлому и гордость за его традиции стали главными моментами воспитания немецкой молодежи. Поэтому оно объявит беспощадную войну всем формам духовного, политического и культурного нигилизма. Германия не должна впасть и не впадет в коммунистическую анархию…
        Помимо промышленников единственной силой в Германии, с которой Гитлер не собирался портить отношения, была армия, и уже 3 февраля 1933 года он постарался наладить отношения с генералами рейхсвера. Но даже с ними он повел себя весьма осторожно, понимая, что время открывать карты еще не пришло. Как и раньше, он много говорил об «избавлении от оков Версаля» и возрождении военной мощи Германии. А когда его напрямую спросили, каким именно образом он собирается использовать военный потенциал, фюрер довольно туманно ответил:

        - Сейчас говорить об этом преждевременно. Быть может, в борьбе за новые рынки экспорта, быть может - и это, пожалуй, предпочтительнее, - в завоевании нового жизненного пространства на Востоке и неукоснительной германизации последнего.
        Как всегда, он постарался говорить о том, что от него хотели услышать, а потому заявил:

        - Я уничтожу раковую опухоль демократии и обеспечу самое жесткое авторитарное руководство государством. Что же касается создания вермахта, то оно является важнейшей предпосылкой достижения нашей цели: возрождения политической мощи. Вермахт есть самая важная и самая социалистическая часть государства. Он останется надпартийным учреждением, стоящим вне политики… Никакого слияния армии и СА не произойдет! Самым опасным периодом будет время воссоздания вермахта. Тогда и станет ясно, есть ли во Франции настоящие государственные деятели. Если да, то они не дадут нам передышки и нападут на нас… Если же мы выстоим, то используем всю нашу политическую мощь для завоевания жизненного пространства на Востоке и подвергнем его полной германизации…
        Надо ли говорить, с какой радостью слушали генералы фюрера! Целых пятнадцать лет они вынашивали планы отмщения за ноябрьский позор 1918 года и мечтали о том светлом дне, когда германская армия возродится и станет решающей силой сначала в Европе, а потом и во всем мире. Теперь их мечты начали сбываться. Во главе государства встал наконец политик, который думал точно так же, как и они.

        - И пусть вас не обманывает вся эта болтовня о мире и верности Конституции, - закончил свою речь Гитлер.

* * *


        Гитлер заигрывал не только с генералами, но и с народом - в его глазах он пожелал выглядеть этаким бескорыстным отцом нации, для которого самым главным в жизни являлась забота о детях. И когда 7 февраля 1933 года фюрер отказался от положенного ему должностного оклада в 29200 марок и компенсации за свои представительские расходы в сумме 18000 марок, немцы только развели руками. Эти деньги, заявил Гитлер, пойдут семьям тех штурмовиков и эсэсовцев, которые погибли в борьбе за власть. «Я, - скромно говорил он, - считаю своим долгом сделать это, так как могу прожить на доходы от продажи моих книг, в то время как свою государственную должность я рассматриваю как почетную обязанность, и получать за нее деньги в сложившихся условиях считаю неприличным…»
        Это был очень тонкий ход. Такого в истории германских правителей еще не было, и народ славил фюрера буквально на каждом углу, и чуть ли не до конца войны немцы говорили о своем фюрере как о самом великом благодетеле. Чего, конечно же, не было и в помине. Всего через два года Гитлер без особой помпы приказал перечислять свой должностной оклад и представительские деньги себе и при этом сумел освободиться от налогов на эти суммы. Так, в 1933 года Гитлер получил 1232235 марок, из которых
297000 должен был уплатить в качестве налогов. Однако статс-секретарь министерства финансов Фриц Рейнхардт сделал так, что половина дохода Гитлера была задекларирована в качестве необходимых расходов. Немцы узнают об этом только после войны, и легенда о добром и бескорыстном фюрере будет еще долго жить в немецком народе.

* * *


        Предвыборная кампания велась с размахом, и впервые в истории нацисты показали, как можно использовать в своей пропаганде радио. Гитлер и Геббельс вещали на всю страну, и под их влияние попадало все большее число немцев. Как само собой разумеющееся главной мишенью Гитлера стали левые. В это понятие теперь входили как коммунисты, так и социал-демократы и деятели профсоюзного движения.

        - Четырнадцать лет марксизма подорвали Германию, - заявил Гитлер, и эти слова стали девизом борьбы с левыми. - Один год большевизма уничтожил ее. Если мы хотим видеть политическое и экономическое возрождение Германии, нужно действовать решительно. Мы должны перебороть растление нации коммунистами…
        И нацисты это растление перебороли. Борьбу начал сам Гитлер, который сумел выбить из Гинденбурга в качестве очередной чрезвычайной меры указ «В защиту немецкого народа», дававший правительству право запрещать любые газеты и публичные выступления. Этим мгновенно воспользовался правитель Пруссии Геринг. В два дня были составлены списки неугодных нацистам лиц и совершено несколько нападений на коммунистов. «Думаю, - писал Геринг в приказе прусской полиции, - нет необходимости указывать на то, что полиции не следует проявлять даже малейших признаков враждебного отношения к патриотическим организациям (СА, СС, «Стальной шлем»), а тем более создавать впечатление их преследования. С деятельностью подрывных организаций, напротив, следует бороться самыми энергичными способами. Террористические действия коммунистов следует пресекать со всей суровостью и обязательным применением оружия в тех случаях, когда это необходимо. Мы окажем поддержку тем офицерам полиции, которые воспользовались огнестрельным оружием при исполнении обязанностей, независимо от того, какими были последствия применения оружия; те же из
офицеров, которые не смогли исполнить свой долг из ложного чувства сострадания, могут ожидать дисциплинарных взысканий».
        Оказавшийся в своей стихии Геринг сделал все возможное, чтобы поставить Пруссию под полную власть нацистской партии. Сделано это было с помощью террора, который царил в Германии с первого дня прихода Гитлера к власти. Другое дело, что он осуществлялся в основном силами СА и пока больше походил на взрыв злобы, которая долгое время была загнана куда-то вглубь. Впрочем, так оно и было. В течение 12 лет штурмовикам обещали, что рано или поздно наступит тот великий день, когда они смогут отвести душу в погромах и насилии. И, когда этот день настал, они походили на спущенных с цепи разъяренных долгим ожиданием собак. Да, в своем выступлении 10 марта по радио Гитлер призвал граждан сохранять спокойствие, но это ровным счетом уже ничего не значило. В тот же день Геринг заявил в Эссене:

        - Несколько лет мы говорили народу: «Вы сможете свести счеты с предателями». И мы держим наше слово. Ныне счеты сводятся!

«Активизация берлинских СА, - писал начальник прусского гестапо Рудольф Дильс, - наэлектризовала самые отдаленные районы страны. В больших городах, где полномочия полиции были переданы лидерам местных СА, революционная активность буквально охватывала всю округу…»
        В Силезии, Рейнланде, Вестфалии и Руре несанкционированные аресты, неподчинение полиции, насильственное проникновение в общественные здания, погромы, ночные налеты начались еще до поджога рейхстага в конце февраля. Как такового приказа о создании концентрационных лагерей не было: просто пришел их час, и они появились. Руководство СА создало «собственные лагеря», поскольку не доверяло своих пленников полиции. Никакой информации об этих импровизированных лагерях в столицу не поступало.
        Впрочем, Гитлер и без того прекрасно знал, что творилось в стране. Доставалось в те дни многим: коммунисты, социалисты, неугодные режиму журналисты и политики и, конечно же, евреи - все они подвергались нападкам. В конце концов случилось то, что всегда случается в подобных случаях: штурмовики начали лупить всех, кто имел несчастье не понравиться им.
        Больше всего доставалось, конечно же, евреям и коммунистам. Но в то же время Гитлер и не подумал принять предложение Гугенберга о запрете КПГ. Ему было выгодно поддерживать постоянное напряжение и подчеркивать опасность, какую представляли коммунисты. Помимо всего прочего ему очень хотелось запретить коммунистическую партию не просто так, а в связи с какой-нибудь грандиозной провокацией, совершенной коммунистами против власти. Если сами они не могли додуматься до нее, то ее можно было бы приписать им. А такое желание у Гитлера было…

24 февраля Гитлер приказал штурмовикам разгромить штаб КПГ - Дом имени Либкнехта. Были выбиты стекла, жестоко избиты и арестованы все, кто оказался в ту минуту в здании. А еще через несколько часов Геринг заявил на всю страну, что в штабе найдены документы, доказывавшие, что коммунисты готовили государственный переворот. Однако все это было настолько шито белыми нитками, что в заявление Геринга не поверили даже самые близкие сторонники Гитлера. Впрочем, Геринг не особо и настаивал. Не прошло - и не надо. У него про запас имелось еще кое-что, куда более интересное. Да, потом будут много говорить о том, что план поджога рейхстага был разработан Герингом и Геббельсом. И все же как-то мало верится в то, что Гитлер ничего не знал о готовящейся акции.

* * *


        Вечером 27 февраля 1933 года Гитлер приехал на квартиру Геббельса. Они пили чай и слушали столь любимого фюрером Вагнера. Однако уже очень скоро вечернюю идиллию нарушил телефонный звонок Путци Ганфштенгля, сообщившего, что горит рейхстаг. Так писал в своих дневниках сам Геббельс. На самом деле они ждали этого сообщения и, как только рейхстаг загорелся, отправились на машине к горящему зданию. Там их уже ожидали Геринг и начальник прусского гестапо Дильс. Завидев Гитлера, Геринг воскликнул:

        - Это начало коммунистического восстания!
        Вот тут-то долго сдерживавший себя фюрер дал волю своему гневу. «Его лицо было багрово-красным не то от возбуждения, не то от жары, - писал один из очевидцев. - Он кричал так неистово, что, казалось, вот-вот лопнет от натуги».

        - Теперь не может быть никакой пощады! - надрывался впавший в истерику фюрер. - Кто станет нам поперек дороги, будет уничтожен! Каждый коммунистический функционер должен быть расстрелян, где бы он ни находился. Не будет пощады и социал-демократам!
        В двадцать минут десятого к рейхстагу прибыли первые полицейские машины, несколько человек проникли в полыхавшее здание и арестовали какого-то полуголого человека со спутанными волосами. Им оказался подданный Голландии Маринус Ван-дер-Люббе.
        Рудольф Дильс допросил его и уверился в том, что этот явно не совсем здоровый психически человек действовал по собственном почину. Об этом он доложил фюреру, стоявшему в зале заседания, освященном горящими панелями. Однако тот имел на этот счет собственное мнение. «Гитлер, - вспоминал Дильс, - кричал как полоумный - таким я его никогда раньше не видел: «Теперь не будет пощады. Каждый, кто станет нам поперек дороги, будет уничтожен. Немецкий народ не потерпит слюнтяйства. Этой же ночью депутаты-коммунисты должны быть повешены. Каждый, кто в сговоре с ними, должен быть арестован. И пусть не ждут пощады социал-демократы!»
        Только и ждавший такого указания Геринг отдал приказ арестовать всех депутатов-коммунистов и руководителей КПГ, запретить все печатные издания и наложить двухнедельный запрет на социал-демократическую печать. Но Гитлеру этого было уже мало, и 28 февраля 1933 года появился новый президентский указ «Об охране народа и государства; о мерах против коммунистического террора, угрожающего безопасности государства». Этим декретом временно отменялись основные конституционные права и свободы и вводилась смертная казнь за государственные преступления.
        Надо ли говорить, что с введением декрета террор усилился, и уже к середине марта
1933 года только в прусские тюрьмы и концентрационные лагеря было брошено более
100000 противников нацистского режима. И хотя на суде так и не было доказано участие коммунистов в поджоге рейхстага, многие немцы поверили в эту версию, и, как показывали секретные сообщения полиции, жесткие меры правительства не вызвали особого недовольства в народе. Более того, они послужили еще большему росту популярности Гитлера, что нашло отражение на новых выборах.
        ГЛАВА ВТОРАЯ

        Заручившись поддержкой генералов, Гитлер приступил ко второй части своего плана.
30 февраля 1933 года он пригласил в резиденцию президента рейхстага ведущих промышленников Германии, среди которых выделялись Крупп, король германской металлургии Феглер, руководитель крупнейшего в Европе электротехнического концерна Бош и еще несколько видных германских промышленников и банкиров. Кресло председателя занял Ялмар Шахт. Но если раньше Гитлер приходил к этим могущественным людям в роли скромного просителя, то теперь перед ними предстал очень уверенный в себе политик, который знал, что делал. Фюрер не стал тратить времени на ненужные прелюдии и сразу же заговорил об опасности, грозившей капиталистическому строю в Германии, если в стране не будет установлена диктатура.

        - Частнособственническое хозяйство, - сказал он, - не может сохраниться в век демократии, оно мыслимо лишь при том условии, что народ станет сторонником идеи авторитета сильной личности. И теперь я вижу свою главную задачу в уничтожении марксизма и создании армии. Жребий брошен, господа! И хочу сразу же предупредить, что если мы не добьемся желаемого результата через выборы, мы добьемся его другими средствами…
        Всем было ясно, что Гитлер говорил о завершении государственного переворота и установлении в стране нацистской диктатуры. Никто из слушавших Гитлера промышленников не обманывался и насчет тех самых «других средств», какими фюрер собирался устанавливать свою диктатуру. И тем не менее никаких возражений не последовало. Наоборот! Как и на встрече с генералами, в резиденции Геринга царила радостная атмосфера. Крупп вскочил со своего места и со словами благодарности пожал руку Гитлеру, а затем приступил к ставшему уже привычным сбору пожертвований в партийную кассу.

* * *


        Накануне выборов Гитлер выступил в Восточной Пруссии с большой и пафосной речью.
«Теперь, - говорил он, - вы снова можете держать головы высоко и гордо. Вы больше не рабы, вы освобождены из неволи… по милости Божьей!»
        Отделенная от Германии польским коридором Восточная Пруссия дала самый высокий процент голосов, поданных за фюрера, и тем не менее за нацистов проголосовало всего 44% избирателей. Это, конечно же, не понравилось фюреру, поскольку он по-прежнему не имел большинства в парламенте, которое было необходимо для предоставления чрезвычайных полномочий правительству, то есть для установления его собственной диктатуры.
        Однако подобное положение вещей Гитлера уже не смущало, и он объявил о бесспорной победе своей партии, назвав ее «революционной». Именно с этого момента Гитлер начал выступать не как глава коалиционного правительства, а как лидер победившей на выборах партии, не считаясь со своими недавними партнерами по коалиции. С его подачи по стране прокатилась волна насилия и шантажа. По всей Германии нацистские чиновники стремились завладеть официальными должностями на всех административных уровнях и насильственно внедрялись даже в правления частных компаний. Объявленный Гитлером четырехдневный бойкот предпринимателей, врачей и юристов еврейской национальности, против его ожидания, не только не нашел широкой поддержки среди немцев, но и вызвал целый взрыв возмущения за границей. И все-таки евреям досталось, полиция получила приказ не вмешиваться в погромы, а те, кто осмеливался хоть как-то заступаться за евреев, в лучшем случае избивался, в худшем оказывался в концентрационных лагерях СА.
        Все эти деяния привели к тому, что уже к середине марта практически все федеральные земли Германии оказались в руках нацистских администраторов со всеми вытекающими отсюда последствиями. А когда националисты и другие члены коалиции наконец опомнились и попытались выразить протест против разгула террора штурмовиков, Гитлер быстро заткнул им рот. Он направил фон Папену и президенту весьма резкое послание, в котором выразил свое восхищение царившей в рядах СА и СС железной дисциплиной. «История, - писал он, - никогда не простит нам, если в этот исторический час мы поддадимся слабости и трусости - типичным чертам буржуазного мира, и вместо железного кулака будем действовать в лайковых перчатках». Что же касается вице-канцлера, то Гитлер впервые показал в своих отношениях с ним свое настоящее лицо и в резкой форме предупредил фон Папена, что никому не позволит
«помешать ему выполнить миссию, заключающуюся в уничтожении и искоренении марксизма». Не дав своему ближайшему помощнику опомниться, он с угрозой сказал:

        - Запомните все, что я сказал вам, фон Папен, и не обращайтесь в следующий раз ко мне с подобными жалобами. Вам это не идет…
        Гитлера часто сравнивают со Сталиным, и все основания для этого есть. Как и красный вождь, Гитлер не только проводил террор, но и теоретически обосновывал его. И когда сразу же после выборов Гитлер объявил о создании министерства информации и пропаганды и назначил его шефом Геббельса, тот с превеликим знанием дела приступил к работе. А заниматься ему было чем. Несмотря на блестяще проведенную предвыборную кампанию, Гитлер так и не получил двух третей голосов в рейхстаге, которые были необходимы для принятия закона о предоставлении правительству чрезвычайных полномочий или, иными словами, для личной диктатуры Гитлера.

* * *


        День, когда новый рейхстаг открыл свое первое заседание, Геббельс назвал «днем национального возрождения». Посвященная этому событию церемония проходила в той самой гарнизонной церкви Потсдама, где покоился прах Фридриха Великого, в день годовщины открытия первого рейхстага, первое заседание которого Бисмарк провел 21 марта 1871 года, вскоре после объединения Германии.
        На церемонию собрался весь цвет Германии, и церковные хоры, и галерея буквально светились от мундиров и фраков. В нефе церкви собрались члены правительства, которых окружала плотная толпа нацистских депутатов в коричневых рубашках.
        Главным действующим лицом церемонии формально считался Гинденбург. Одетый в парадный мундир фельдмаршала президент отдал честь пустому трону кайзера и направился к своему месту. На ступенях церкви он как бы случайно встретился с Гитлером и обменялся с ним рукопожатием. Очень скоро сделанный снимок был растиражирован миллионными экземплярами и еще более обогатил не только Гофмана, но и самого фюрера.
        Гитлер откровенно играл на устроенном им же самим спектакле. Он настолько явно подчеркивал свою второстепенность, что это бросалось в глаза даже непосвященным. Почтительно поклонившись президенту, он со скромным видом направился вслед за ним. Собравшиеся запели хорал «Возблагодарим Господа нашего», который много лет назад пели солдаты Фридриха Великого после славной победы при Лейтене в 1757 году.
        Первым выступил Гинденбург. Он призвал нацию помогать правительству и сделать все возможное для национального единства и создания «свободной, гордой и единой Германии». С ответным словом выступил Гитлер, в тот день превзошедший самого себя. Отдав должное президенту, чье «великодушное решение» сделало возможным «союз древнего величия с силой юности», он попросил у провидения «ниспослать им то же мужество, то же упорство, которыми обладали те, кто сражался за свободу и величие нашей нации, чей дух мы чувствуем здесь, в этом храме, священном для каждого немца, подле праха самого великого короля нашей державы».
        Надо отдать должное красноречию Гитлера: впервые выраженный им после долгих лет унижения Германии и поражения в Первой мировой войне призыв к возрождению национального чувства оказал на собравшихся в церкви неизгладимое впечатление. Под тем же впечатлением находилась в тот день и вся страна, поскольку речь фюрера передавалась по радио. И, конечно же, выступление Гитлера, пролившего бальзам на немецкие сердца, примирил с ним многих консерваторов.
        Ну а затем случилось то, что и должно было случиться. Спустя всего два дня после своей речи в Потсдаме Гитлер явился на первое рабочее заседание нового парламента, которое проходило в зале оперы Кроля. Свой вызывавший у многих нацистов презрение фрак он сменил на коричневую рубашку нацистского лидера. Зал был украшен флагами и полотнищами со свастикой, что тоже не могло не радовать ветеранов движения.
        Свое выступление Гитлер начал с заверения депутатов в том, что права федеральных земель не будут затронуты законом о чрезвычайном положении.

        - Но, - предупредил фюрер, - если каждый раз для принятия необходимых решений правительство будет вынуждено обращаться к рейхстагу, чтобы получить одобрение тем действиям, которые оно сочтет нужным совершить, это будет противоречить смыслу национального возрождения, затруднит выполнение стоящих перед ним задач. С учетом того, что большая часть депутатов поддерживает правительство, можно не сомневаться в том, что необходимость прибегать к данному закону станет для правительства скорее исключением, нежели правилом. Но правительство национального возрождения с тем большей настойчивостью указывает на необходимость Принятия такого закона. Оно предлагает всем парламентским партиям возможность мирного существования в Германии. Правительство исполнено решимости следовать своим курсом и в равной мере готово к тому, что рейхстаг ответит на его предложение отказом; в этом случае правительство расценит его как свидетельство противостояния. Вам, депутатам, предстоит решить для себя, как сложатся эти отношения, приведут они к миру или же к войне…
        Затем Гитлер предложил вниманию депутатов всего пять небольших параграфов, которые позволяли правительству вносить изменения в конституцию и самостоятельно принимать законы. Гитлер потребовал также права самостоятельно разрабатывать и вносить в правительство подобного рода законы и отменить ратификацию парламентом договоров с иностранными государствами.
        Обсуждение нового закона проходило под зловещее скандирование штурмовиков: «Даешь закон - иначе расплата!» Понятно, что большинство депутатов проголосовало «за». А когда председатель социал-демократической партии Отто Вельс набрался смелости и выступил против, Гитлер впал в истерику.

        - Мы, - кричал он, - просим у вас то, что могли бы взять сами, а вы не можете оценить даже этого! Ну что же, дело ваше! Скажу только одно: я не нуждаюсь в ваших голосах. Германия будет свободна и без вашего участия!
        Зал разразился криками «Хайль!» и бурными аплодисментами, которые продолжались до оглашения результатов голосования. За закон было подано 441 голос, против - всего
94.
        Закон «О преодолении бедственного положения народа и государства» был принят 23 марта 1933 года, и никто из членов коалиционных партий так, похоже, и не понял, что сделали они именно то, чего так добивался Гитлер, и до 1 апреля 1937 года возглавляемое им правительство получило право принимать любые постановления без какого бы то ни было одобрения их рейхстагом. Новый закон делал Гитлера практически независимым не только от парламента, но и от президента, а его личная диктатура получила юридическое обоснование. Более того, отныне никакое легальное сопротивление режиму было уже невозможно. «На четыре года, - прокомментировала принятие нового закона «Фелькишер беобахтер», - Гитлер получил все, что необходимо для спасения Германии. В негативном смысле - для искоренения разлагающего народ марксизма, в позитивном - для создания нового народного сообщества».
        Газета, как всегда, была права, и первые шаги к созданию «народного сообщества» были сделаны уже 31 марта, когда Гитлер и министр внутренних дел Фрик издали временный закон «О включении земель в рейх», который предусматривал роспуск всех ландтагов, кроме прусского. Так была уничтожена исконная федеральная структура Германии. После чего Гитлер приступил ко второму этапу унификации, как назывался процесс создания однопартийной тоталитарной системы. На этот раз были
«упорядочены» политические партии, профсоюзы и прочие организации. Излишне говорить, что первой жертвой унификации стала Коммунистическая партия Германии, все парламентские мандаты которой были объявлены недействительными, а имущество конфисковано. И хотя формального запрета на деятельность коммунистов так и не последовало, фактически партия оказалась ликвидированной. В конце месяца Гитлер издал еще один весьма интересный декрет, который возлагал обязанность заключения коллективных договоров на «доверенных уполномоченных по труду», назначаемых самим фюрером. По сути дела этот указ запрещал любые забастовки, и «хозяевами дома» снова стали предприниматели.
        Как уже говорилось, коммунистическая партия не была запрещена, но ее деятели подвергались гонениям. Впрочем, и остальные партии тоже находились под постоянным гнетом нацистов. Дело дошло до того, что глава Немецкой национальной партии Гугенберг, который занимал целых четыре поста в четырех министерствах рейха и Пруссии, в знак протеста подал в отставку. Однако это не привело к падению кабинета, и для самого Гугенберга кончилось тем, что большинство членов его партии перешло к Гитлеру. Что касается пресловутого «Центра», то он прекратил свое существование в июле. И тем не менее всем было понятно, что Гитлер обязательно узаконит существование и образование партий в Германии. Что и произошло 14 июля
1933 года, когда был принят «Закон против образования новых партий», который провозгласил нацистскую партию единственной политической партией Германии и предусматривал суровое наказание для тех, кто решился бы нарушить закон. В декабре Гитлер пошел еще дальше и принял закон «Об обеспечении единства партии и государства», который говорил о том, что «НСДП является носительницей германской государственности и неразрывно связана с государством».
        Ну а затем произошло то, что в конечном счете и должно было произойти. Когда было объявлено о новых выборах в рейхстаг, немецкие граждане голосовали за единый список кандидатур - «список фюрера». «Наиболее распространенная форма псевдозаконного, псевдодемократического самоутверждения, характерная для диктаторских режимов, - писал об этих выборах К.Д. Баркер. - На сей раз угрозы расправиться с теми, кто посмеет проголосовать «против» или вообще не явится на выборы, смогли обеспечить референдуму полную поддержку». Согласно официальным сообщениям, 95% граждан отдали свои голоса Гитлеру.
        Последний удар по конституционной системе Веймарской республики был нанесен 30 января 1934 года, когда был принят закон «О реконструкции рейха», окончательно покончивший с ландтагами; все суверенные права бывших федеральных земель передавались рейху, а введенное еще Бисмарком федеральное самоуправление в землях ликвидировалось.
        Как бы это не казалось удивительным, но все, что делал Гитлер, осуществлялось в рамках легальности и под сенью закона. Когда надо было ратифицировать закон «О реконструкции рейха», который выходил за рамки закона о чрезвычайных полномочиях, Гитлер обратился к рейхстагу, который тут же утвердил необходимые ему «Дополнения к закону о чрезвычайном положении». Эти дополнения позволили правительству ввести новые конституционные законы. Прежде всего был упразднен пост рейхспрезидента. И что бы там ни говорили, Гитлер пришел к власти с помощью удивительно ловкого со всех точек зрения маневра, применив угрозу революции «снизу» в сочетании с тактикой соблюдения «легальности». С помощью этой тактики он сначала устранил оппозицию, затем сосредоточил всю власть в руках одной партии, а если точнее, то в собственных руках.
        Так Гитлер покончил с демократической системой. Тем не менее большинство немецких чиновников всех рангов радостно восприняло новый режим и с большой охотой шло на сотрудничество с ним. В этом не было ничего удивительного. Все эти люди были воспитаны в антидемократических традициях, ненавидели республику и мечтали о возрождении великой Германии, которую обещал создать ее новый правитель уже в ближайшем будущем.

* * *


        Мечтая о великой Германии, Гитлер не мог не думать о своей исторической родине. Задолго до своего прихода к власти он не раз говорил, что Австрия и Германия - страны-сестры, что немцы и австрийцы - один народ, который волею не совсем справедливых исторических судеб вынужден жить в разных государствах. По всей видимости, была и еще одна причина, по которой фюрер мечтал о присоединении Австрии к Германии. Что бы там ни говорил сам о себе фюрер, он вряд ли ощущал себя полноправным немцем. Вот если бы Австрия стала частью Германии, тогда совсем другое дело.
        Случай осуществить свою давнишнюю мечту представился ему довольно быстро. В январе
1933 года правительство австрийского канцлера Э. Дольфуса потеряло парламентское большинство, и он установил в стране режим, весьма схожий с гитлеровским. Переход к диктатуре был вызван и заметной активизацией австрийской национал-социалистической партии, которая требовала немедленного присоединения к Германии и развернула в стране самый настоящий террор. В конце концов дело дошло до того, что 19 июня 1933 года Дольфус запретил нацистскую партию и попросил помощи у Муссолини, который считал Австрию сферой своих интересов. Разумеется, на словах Гитлер охотно соглашался с необходимостью урегулирования кризиса в Австрии, но на деле всячески помогал австрийским нацистам. Ему не нравилось, что Дольфус не собирался идти к нему на поклон и был намерен любыми путями сохранить независимость Австрии.
        Постоянные провокации нацистов надоели Дольфусу, который не желал терпеть у себя под боком пятую колонну. В январе 1934 года он заявил Берлину протест, однако полученный им ответ гласил, что австрийский конфликт никоим образом не подпадает под нормы международного права и по своей сути является выражением «противоречия между австрийским правительством и историческим движением всего немецкого народа». Канцлеру не осталось ничего другого, как обратиться за помощью к западным странам, и в феврале были подписаны Римские протоколы, в которых Австрия, Италия и Венгрия договорились о сотрудничестве и взаимопомощи.
        Берлин попал в щекотливое положение, которое осложнялось тем, что Гитлер не хотел, а вернее, уже не мог успокоить венских нацистов, с помощью которых все еще продолжал надеяться на аншлюс. В то же время Гитлер прекрасно понимал, что при живом Дольфусе ни о каком аншлюсе не может быть и речи. Когда в феврале в Вене началось восстание рабочих и социалистов, крайне недовольных установленным в стране фашистским режимом, снова воспрянувший духом Гитлер воскликнул:

        - Наступает наше время! Сегодня я плохо спал, за окном дул ветер и раскачивал фонарь, который, казалось, так и скрипел мне: «Пора, пора… пора!»
        Что имел в виду фюрер под «нашим временем»? Возможность силами австрийских нацистов, с которыми тесно сотрудничали имперские спецслужбы, осуществить аншлюс в столь напряженной обстановке? Вполне вероятно.
        Дольфус отреагировал незамедлительно и заявил, что страна стоит на грани восстания социалистов и терпеть подобное положение невозможно. 12 февраля 1934 года правительственные войска и хеймвер (нацистская австрийская милиция) обстреляли из орудий рабочие кварталы Вены под предлогом выступления «антиправительственных социал-демократических групп боевиков». Заодно Дольфус попытался разобраться и с надоевшими ему нацистами, подписав себе тем самым смертный приговор.

25 июля 1934 года 154 боевика из 89-го штандарта СС переоделись в австрийскую военную форму и ворвались в федеральную канцелярию. Обученные СД заговорщики, среди которых находился и будущий глава СД Эрнст Кальтенбруннер, действовали решительно. Подавив сопротивление охраны, они проникли во внутренние помещения и смертельно ранили Энгельберта Дольфуса. Врача к нему не пустили, и через час его не стало.
        Однако министру юстиции Австрии Курту фон Шушнигу удалось арестовать путчистов и навести порядок в столице. Обеспокоенный событиями в Вене, Муссолини отдал приказ мобилизовать четыре дивизии и отправить их на перевал Бреннер.
        Обо всех этих событиях Гитлер узнал в Байрейте, где пребывал на очередном вагнеровском фестивале.

        - Ну все, теперь поздно, - нехотя признал он. - Аншлюс не состоялся! И все же я надеюсь, что провидение не оставит меня!
        Понимая, что игра проиграна, и ему надо сохранить лицо перед мировой общественностью (Муссолини посчитал убийство канцлера подготовленной Берлином провокацией), Гитлер предал своих австрийских собратьев, многие из которых были арестованы по его приказу при переходе австро-германской границы. Неблаговидно поведший себя посол Германии в Австрии К. Рит был заменен на хорошо известного фюреру фон Папена. Так план захвата Австрии провалился уже в 1934 году. Однако интуиция не обманула Гитлера: пройдет всего четыре года, и он осуществит аншлюс своей исторической родины.
        Больше всего выиграла в этой ситуации Франция, которая вместе с Италией гарантировала нерушимость австрийских границ. Что же касается Германии, то провал венского путча привел к ее политической изоляции, поскольку никто даже не сомневался в том, что нити заговора тянутся в имперскую канцелярию и СД. Тем не менее коалиция против нее так и не была создана, поскольку слишком уж разнились интересы тех стран, которые окружали рейх.
        ГЛАВА ТРЕТЬЯ

        Гитлеру понадобилось всего полгода, чтобы получить неограниченную власть, преподнесенную ему рейхстагом на блюдечке с голубой каемочкой. Теперь в Германии оставалась только одна сила, с которой он был вынужден считаться: старина Рем и его штурмовые отряды. Как всегда, бывший капитан шел напролом, не считаясь ни с чем, - за ним стояла грозная сила почти в 3 миллиона вооруженных до зубов и готовых на все бандитов.
        В отличие от других нацистских лидеров Рем не занимал никакой государственной должности и старался держаться от государства подальше, демонстрируя таким образом свою независимость от власти. Говоря откровенно, он эту самую власть невзлюбил с первой минуты и полагал, что только он со своими штурмовиками способен «довести до конца национал-социалистическую революцию». Тревожили фюрера и отношения Рема с военными, поскольку тот не только не собирался идти на поводу у господ из рейхсвера, но был намерен растворить «серую громаду» рейхсвера в своем коричневом
«половодье». Это не было пустой угрозой хотя бы потому, что после объединения со
«Стальным шлемом» численность штурмовиков в 1934 году достигла 2,5 миллиона человек. И не считаться с такой «народной армией» Гитлер не мог. Положение осложнялось тем, что Рем страстно хотел, чтобы его любимые «гауштурмы» вошли в состав регулярной немецкой армии, в то время как Генеральный штаб и офицерский состав немецкой армии презирали Рема и его штурмовые отряды, в которых наряду с армией и полицией бывший капитан видел «третью силу нового государства, предназначенную для выполнения особых задач».
        Чувствуя свою силу, Рем и не думал скрывать своих амбиций и в июне 1933 года писал в одном из нацистских ежемесячников: «Весь ход событий, имевших место с 30 января по 21 марта 1933 года, не соответствует сути и назначению немецкой национал-социалистической революции…
        СА и СС не позволят немецкой революции погрузиться в сон; они не позволят тем, кто не участвовал в боях, предать ее на полпути к достижению поставленных целей… Коричневая армия - это свежие силы нации, ее последний бастион против коммунизма.
        Если немецкие буржуазные простофили довольствуются тем, что государственный аппарат получил другое название, и сетуют на то, что национальная революция слишком затянулась, то мы с последним согласны. Действительно, давно пора от национальной революции перейти к национал-социалистической. Устраивает их это или нет, мы будет продолжать нашу борьбу. Если они наконец поймут, в чем ее суть, - мы с ними! Если не захотят - без них! А если понадобится - и против них!»
        Подобные заявления не могли не беспокоить Гитлера, который слишком хорошо знал, что представляли собой штурмовые отряды. «Любой человек с инстинктами убийцы и садистской похотью, - писал известный немецкий публицист Эрнст Никиш в своей знаменитой книге «Империя низких демонов», - был в СА на своем месте. Чем более жестоко он себя вел, тем больше его уважали; здесь можно было вволю быть скотом… В СА получали полную свободу все преступные наклонности. Казармы штурмовиков являлись сосредоточением всех мыслимых пороков: тунеядцы, пьяницы, жизненные банкроты, громилы, гомосексуалисты готовили здесь свои самые темные деяния, при помощи которых надлежало «пробудить» Германию. Да и прозвища у них были уголовные: формирования СА в Берлине сами штурмовики называли разбойничьей шайкой и танцкружком, одного из главарей - Револьверной мордой; впрочем, и самого Гитлера за его предосудительную, с точки зрения истинного штурмовика, любовь к оперной музыке, а возможно, и за страсть к позерству презрительно именовали Примадонной».
        Под стать своему лидеру были другие высшие чины СА. Обергруппенфюрер СА Карл Эрнст создал 30 камер пыток и превратил особняк «Колумбиа-хаус» в место истязания антифашистов. Он был организатором «Кровавой недели» в пролетарском районе Берлина Кепеник, где после запрещения СДПГ 22 июня 1933 года штурмовики учинили страшную расправу над социал-демократически и коммунистически настроенными рабочими. Особой жестокостью «прославился» среди штурмовиков врач Виллиан, который заставлял арестованных пить серную кислоту, поджаривал их на медленном огне, а потом пристреливал их «из милости» или давал умереть «естественной смертью». Даже тогдашний начальник гестапо бывший социал-демократ Дильс - а уж он-то знал толк в этом деле! - назвал Виллиана самым бесчеловечным из всех, кого он только встречал.
        Конечно, Гитлер прекрасно знал, из каких отбросов состоит СА, давно уже превратившаяся в организацию убийц, но до поры до времени такое положение дел его устраивало. «СА, - любил он повторять, - есть объединение мужчин с политической целью и не есть высоконравственное заведение для воспитания благородных девиц, а союз грубых борцов, которым нечего спотыкаться о каждый труп». Но теперь, когда этот самый «союз грубых борцов» мог сломать шею ему самому, он смотрел на СА другими глазами.
        Экономический кризис конца 1920-х - начала 1930-х годов изменил состав штурмовых отрядов, в которые влилась огромная масса представителей средних слоев, связывавших свое будущее только с СА. Малограмотные боевики продолжали наивно верить, что Гитлер и на самом деле выполнит все, что обещал им все эти годы, не понимая того, что их любимый фюрер давно уже плясал под дудку монополистов и юнкерства. Само собой разумеется, что Рем и его сподвижники являлись в глазах всех покровительствовавших Гитлеру Тиссенов, Круппов и Шахтов выразителями оппозиционных настроений мелкой буржуазии, которая в силу своей природы не могла не угрожать господству крупного капитала.
        Так и не увидев никаких изменений, штурмовики были крайне недовольны сложившимся положением и все чаще поговаривали о «второй революции» (первой они считали приход Гитлера к власти в 1933 году). Хотя по большому счету ни Рем, ни его окружение ни в какой «второй революции» не нуждались. Как еще совсем недавно сам Гитлер, Рем и его сподвижники пытались навязывать свою волю с помощью обозленных штурмовиков, поскольку считали себя обойденными при дележе добычи, доставшейся нацистам. И вряд ли мы ошибемся, если предположим, что Рем и его компания жаждала власти, возможно, еще большей, нежели та, какой обладали Геринг и Геббельс, а сам Рем видел себя равным Гитлеру в воображаемом им политическом тандеме. Что же касается всех партийных бонз и гауляйтеров, то руководство СА считало их кабинетными крысами и болтунами, которые пробились на самый верх за их счет. Заветной мечтой Рема являлся пост министра рейхсвера и звание верховного главнокомандующего. По его образному выражению, он собирался пришить «пальто к пуговице», пристегнув свои три миллиона боевиков к стотысячной кадровой германской армии.
Ненавидевший аристократов, Рем спал и видел во главе армии своих фюреров СА плебейского происхождения, которые должны были заменить аристократический офицерский корпус.
«Серую скалу, - любил повторять он, - должен поглотить коричневый поток».
        В свою очередь немецкое офицерство с презрением относилось как к Рему, так и к его сброду. Оно намеревалось создать собственную армию, воспитанную в духе лучших прусских традиций, прекрасно вооруженную и готовую к новой мировой войне. Что же касается вооружения, то это, по словам генерала Браухича, было дело «слишком серьезным и трудным, чтобы потерпеть участие в нем грабителей банков, пьянчуг и гомосексуалистов».
        Конечно, в этом интересы Рема расходились с планами самого Гитлера, который всегда делал ставку на поддержку генералитета и Генерального штаба. Кроме того, фюрер нуждался в финансовой помощи крупных промышленников и финансистов, которых
«социалистические» и «революционные» заявления Рема и Г. Штрассера пугали призраком того, что произошло в 1917 году в России. Гитлер не хотел, да, наверное, и не мог пойти ни против рейхсвера, ни против поддерживающих его промышленников.
«Процесс развития от рейхсвера к тотальному военному государству, - утверждал посвященный во многие тайны Третьего рейха президент Данцингского сената Раушнинг,
        - в котором все жизненные функции нации подчинены требованию тотальной готовности к войне, и был по сути дела «сердцевиной» нацизма. Да и какая армия могла быть из убийц и насильников?»
        Помимо всего прочего СА уже выполнил свою историческую задачу и должен был уйти с политической сцены Германии. Однако Гитлер был не так прост, чтобы оставаться один на один с тем самым рейхсвером, который так и не принял до конца «богемского ефрейтора». Результатом этого явились с нежностью взлелеянные созданные внутри СА в качестве отборной лейб-гвардии фюрера «охранные отряды» СС, которые формально подчинялись Рему.
        Но только формально. С января 1929 года СС возглавлял «рейхсфюрер» Гиммлер, прозванный Черным вороном. Это был не очень умный и довольно сентиментальный человек, который если чем и отличался, так способностью демонстрировать свою не имевшую границ верность фюреру. Он был в очень плохих отношениях с Ремом, и не только из-за власти над штурмовиками. Во время «пивного путча» Гиммлер проявил себя далеко не лучшим образом, и Рем со свойственной ему грубостью постоянно высмеивал его трусливое поведение и щуплое телосложение. Наряду с полным отсутствием какой бы то ни было морали бывший агроном обладал еще и потрясающей злопамятностью и мечтал о том светлом дне, когда он сможет разрядить в своего врага пистолет.
        Хорошо усвоивший макиавеллиевский принцип «разделяй и властвуй» Гитлер быстро продвигал Гиммлера, и к 1934 году ему была подчинена вся полиция Германии, за исключением Пруссии. 20 апреля под его начало перешло печально знаменитое гестапо, как называлась созданная Герингом в Пруссии государственная тайная полиция. Правой рукой Гиммлера стал бывший морской офицер Р. Гейдрих, возглавлявший эсэсовскую службу безопасности, которая в самом начале своего существования вела наблюдение за членами партии и штурмовиками. Очень скоро СД превратится в могучую организацию зарубежной разведки и контрразведки. Как и его шеф, Гейдрих не имел представления о нравственности и был отъявленным интриганом.
        Да, пока Рем только грозил и бесчинствовал, но Гитлер не собирался ждать, когда тот от слов перейдет к делу, и судьба «старого приятеля», благодаря которому Гитлер по большому счету и стал тем, кем стал, была решена.

* * *


        Развязку ускорил сам Рем. В феврале 1934 года он предложил правительству начать формирование народной армии на базе штурмовых отрядов, что весьма обеспокоило офицеров рейхсвера. Оно и понятно: ведь Рем потребовал от Гитлера не только создания новой армии из своих головорезов, но и замены ими старых прусских генералов.
        Что же касается самого Рема, то он, чувствуя себя всесильным, даже и не думал следить за своими довольно нелицеприятными высказываниями в отношении той политики, которую проводил Гитлер. А то, что фюрер не только ввел его в состав кабинета, но и в конце 1933 года написал ему благодарственное письмо, в котором выразил свою признательность за все содеянное СА, лишний раз укрепили уверенность Рема в своей безнаказанности. Он не только продолжал критиковать всех подряд, в том числе и самого фюрера, но и провел по всей Германии внушительные демонстрации своих сил и принялся закупать оружие за границей. Это еще больше насторожило фюрера. А поскольку вся эта возня проходила на виду у всей страны, Гитлер не мог не понимать, что поведение Рема, хотел он того или нет, было пусть пока и завуалированным, но тем не менее вызовом фюреру той самой нации, которую он теперь олицетворял. Он не собирался и дальше бесстрастно взирать на дамоклов меч, в роли которого выступал Рем с его бандитами, тем более что среди штурмовиков все настойчивее стали раздаваться призывы начать действовать. Хотел того фюрер или нет, но
ему надо было предпринимать действенные меры, поскольку теперь любой мятеж мог отрицательно сказаться на его авторитете лидера государства.
        В январе 1934 года Гитлер вызвал к себе шефа прусского гестапо Р. Дильса и приказал ему заняться сбором компромата на «Рема и его дружеские привязанности», как туманно отозвался фюрер о партнерах шефа СА по его нетрадиционной сексуальной ориентации.

        - Это, - проговорил Гитлер, - самое важное задание из всех, какое вы когда-либо получали…
        Дильс щелкнул каблуками и отправился собирать компромат, благо сделать это было нетрудно.
        Тем временем Рем продолжал наглеть. Дошло до того, что даже англичане стали проявлять беспокойство по поводу бушевавших в Германии штурмовиков. Чтобы успокоить их, Гитлер заявил посетившему его 21 февраля 1934 года в Берлине Антони Идену о своем намерении сократить отряды СА на две трети и сделать все возможное, чтобы оставшиеся в строю не получали оружия и не проходили военной подготовки.
        Еще через неделю Гитлер созвал совещание высших представителей рейхсвера, СА и СС. На нем он прямо заявил, что отныне главной обязанностью СА является воспитание нации в духе национал-социализма, и призвал Рема и его подчиненных не мешать ему.

        - Я, - сказал он, - никого не хочу пугать, но предупреждаю: всякий, кто осмелится мешать мне, будет уничтожен!

* * *


        В отличие от весьма довольных таким поворотом событий генералов рейхсвера Рем и не подумал смириться, о чем заявил сразу же после совещания у фюрера своему ближайшему окружению. Завербованный Гиммлером офицер его штаба Виктор Лутц тут же доложил об этом шефу. Спустя несколько дней министр обороны генерал фон Бломберг сообщил фюреру о создании в СА специальной службы для охраны своих многочисленных штабов. Насколько это было серьезно, свидетельствовал тот факт, что только в одном из районов численность такого отряда достигла 8 тысяч человек, вооруженных пулеметами и винтовками.
        Гитлер принял сообщение к сведению и вместе с Бломбергом, Рейхенау, командующим сухопутными силами генералом Фричем и командующим военно-морским флотом адмиралом Редером отправился на линкоре «Дойчланд» в Восточную Пруссию «понаблюдать за военными учениями», как было заявлено официально. На самом деле в роскошных каютах линкора Гитлер обсуждал с генералитетом пути преодоления внутриполитического кризиса. Расправа с Ремом была поручена Гиммлеру и Рейхенау. Геббельсу вменялось в обязанность обеспечить политическую сторону провокации.

        - Рем, - заявил Гитлер рейхсфюреру, - должен быть убит… Исчезнуть в этом мире он не может, поскольку слишком много знает. Не правда ли, Йозеф? - с улыбкой взглянул Гитлер на Геббельса, ненавидевшего его «старого товарища» лютой ненавистью.

        - Да, мой фюрер, - даже не пытаясь скрыть свою радость, кивнул тот.
        Причины для радости у Геббельса имелись - пьяный Рем уже не раз угрожал министру пропаганды поведать миру правду о том, кто на самом деле поджег рейхстаг.

        - И поспешите, - продолжал фюрер, - пока Рем еще верит, что спор с рейхсвером будет решен в его пользу…
        Он знал, что говорил. Престарелый Гинденбург вот-вот должен был отправиться в мир иной, никто не знал, кого он наметил в свои преемники. Положение осложнялось тем, что президент так и остался монархистом, и оживившиеся монархические круги в Германии мечтали о восстановлении монархии и прочили на германский престол сына Вильгельма II принца Августа-Вильгельма, по совместительству являвшегося обергруппенфюрером СС.
        Но пока президент был жив, Гитлер нуждался в поддержке генералов, которые имели на Гинденбурга большое влияние. Сам он всячески заискивал перед президентом и по случаю 19-й годовщины сражения в Маурских болотах подарил ему угодье «Прусский лес». Гинденбург щедрый подарок принял, но, уезжая в начале июня на летние каникулы, сказал фон Папену: «Положение ухудшается, Папен. Попытайтесь его улучшить».

4 июня 1934 года Гитлер пригласил Рема. Их беседа продолжалась более пяти часов, и все это время фюрер, используя свое красноречие, пытался уговорить его отказаться от идеи «второй революции», пообещав не распускать штурмовые отряды СА. Рем поверил «старому приятелю» и согласился с предложенным планом провести в Бад-Висзее совещание с руководством СА, обсудить перспективы движения и отправить в июле штурмовиков в отпуска. А затем издал «приказ по соединениям», который заставил Гитлера задуматься. «Если враги СА думают, - писал Рем, - что штурмовики не вернутся из отпуска, пусть наслаждаются этой иллюзией, пока есть возможность. Придет день, и эти люди получат тот ответ, которого заслуживают; мы ответим им так, как нас заставит необходимость. Сегодня СА - это судьба Германии, и так будет всегда!»
        Гитлер не остался в долгу и 24 июня 1934 года на нацистском съезде в Эссене заявил: «Горе тому, кто неуклюже топчет тонкие нити стратегических планов фюрера, ослепленный безумной мыслью осуществить их быстрее!»
        На следующий день в выступлении по радио Гесс развил мысли Гитлера, весьма туманно поведав о каком-то давно готовящемся «бунте против национал-социалистической революции» и пригрозив бунтовщикам, что «все они будут обнаружены, где бы они ни прятались - в хозяйственных кругах, среди чиновничества или где-либо еще!»
        Как это ни удивительно, но даже это столь прозрачное «где-либо еще» не насторожило ни Рема, ни его окружение. Либо все они были глупы, либо настолько уверовали в своего фюрера, что даже не усомнились. В очередной раз удивил и Рем. Уж он-то хорошо знал «честность» своего старого приятеля и мог бы поразмышлять на досуге над его зловещими предостережениями. Но, видимо, он и на самом деле беззаветно верил в фюрера, и если бы это было не так, то вряд ли бы он распустил своих бандитов по отпускам, а сам отправился на отдых в курортное местечко Бад-Висзее в Баварии. Как и было условленно с Гитлером, там он намеревался устроить встречу руководителей групп СА и большой банкет по поводу начала месячного отпуска.
        ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

        Тем временем Гиммлер поработал на славу и доложил Гитлеру о существовании в СА политического заговора с целью свершения государственного переворота и слияния армии, СА и СС в единые вооруженные силы под командованием Рема. По заверениям Гиммлера, самого Гитлера заговорщики намеревались оставить на посту канцлера, а его помощником сделать хорошо известного ему генерала фон Шлейхера, который якобы и являлся главным заговорщиком.
        Помогал рейхсфюреру и будущий рейхсмаршал авиации Герман Геринг, и люди «толстого Германа» прослушивали все телефонные разговоры Рема и его окружения, с которым уже вовсю работали спецслужбы СС и прусской полиции. Агенты регулярно сообщали хозяевам о каждом вздохе и шаге их беспокойных «подопечных». В своем рвении угодить Гитлеру и возбудить еще большую ненависть к СА Гиммлер и Геринг договорились до того, что штурмовики якобы с ведома Рема готовят покушение на фюрера. Что же касается СД, то в своих провокациях она дошла до того, что попыталась поднять штурмовиков на мятеж в Мюнхене, после чего ее секретные сотрудники подбросили Бломбергу «материал о вооружении штурмовых отрядов» и изготовленные в недрах службы безопасности поддельные приказы о приведении частей СА в полную боевую готовность. Хотя на самом деле в эту самую готовность были приведены части рейхсвера.
        Конечно, Гитлер не поверил высосанным из пальца «неопровержимым доказательствам», которые ему положили на стол Гиммлер и Геринг. Да это было и необязательно. Рем представлял для него потенциальную угрозу и только поэтому должен был навсегда уйти с политической сцены. Но даже сейчас, когда на карту поставлено очень много, верный своей привычке фюрер не спешил, ведь ударить по СА означало так или иначе затронуть все движение, с помощью которого он пришел к власти. Убрать с политической сцены Германии такую одиозную личность, как Рем, который был известен как его друг, означало, с другой стороны, уступку ненавидевшим Рема консерваторам. Фюрер не желал ни у кого идти на поводу, а уж у этих самых консерваторов, которых он ненавидел всей душой, тем более. А ведь именно один из них, фон Папен, в своей речи в Магдебурге в резких выражениях упрекнул Гитлера в бездействии и посоветовал ему как можно быстрее покончить с назревавшей «второй революцией».
        Прежде чем принять окончательное решение, Гитлер навестил больного президента, потом три дня провел в уединении в Оберзальцберге, куда вызвал Гиммлера и Геринга. Те снова подтвердили, что намеченные Ремом мероприятия в Бад-Висзее являются частью политического заговора и активные действия заговорщиков-штурмовиков якобы начнутся сразу же после роскошного банкета, который будет служить замаскированным совещанием руководителей заговорщиков.

        - Если это действительно так, - воскликнул окончательно «поверивший» в заговор фюрер, - то все обстоит ужасно!

        - Нам стало известно, - продолжал нагнетать напряжение Гиммлер, - что Рем заключил соглашение с командующим мюнхенским военным округом генералом фон Леебом. Отряды СА захватят правительственные здания… И еще одно… - после небольшой паузы добавил Гиммлер.

        - Что? - нетерпеливо взглянул на него фюрер.

        - Специальная группа заговорщиков получила задание физически уничтожить канцлера Адольфа Гитлера… - со скорбным выражением лица ответил Гиммлер.
        Рейхсфюрер ударил по самому больному месту. И если до этой минуты Гитлер не верил во все эти выдумки, то одно лишь упоминание о том, что на него готовят покушение, вывело его из себя.

        - Ну что же, - воскликнул он, - если Рем хочет войны, он ее получит! Принимайте решительные меры! Вызовите из Ганновера обергруппенфюрера СС Виктора Лутца, а из Берлина в Мюнхен срочно перебросьте две роты моего лейбштандарта СС «Адольф Гитлер»!
        Как только Лутц явился к Гитлеру, тот торжественно объявил ему.

        - Назначаю вас начальником штаба СА!

        - Но этот пост занимает Рем, - разыграл удивление эсэсовец.

        - Вы станете его преемником! - отрезал Гитлер.
        Вскоре Гиммлер доложил, что две роты лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» направлены из Берлина в Мюнхен.

        - Пусть гауляйтер Баварии Адольф Вагнер срочно отправится туда же, - распорядился вождь. - И поможет быстро решить все вопросы. Кто командует эсэсовцами?

        - Йозеф Дитрих.

        - Отлично.
        Вскоре доктор Геббельс привез из Берлина новые известия.

        - Глава берлинских СА Карл Эрнст привел подчиненные ему отряды в боевую готовность, - заявил он с такой уверенностью, словно ему не было известно, что в этот момент Карл Эрнст находился на пути в Бремен.
        Руководитель берлинских штурмовиков намеревался вступить в законный брак и совершить свадебное путешествие на остров Мадейра, где собирался провести медовый месяц.

        - Ну что же, - пожал плечами Гитлер, - мы летим в Мюнхен!
        Судя по всему, Гитлер отдал приказ на разгром СА 26 июня. Выступление было намечено на субботу 30 июня. А уже 29 июня в «Фелькишер беобахтер» появилась статья министра обороны, в которой Бломберг говорил о слиянии армии с национал-социалистическим государством и делал особый акцент на словах Гитлера о том, что именно «вермахт останется единственным носителем вооруженной силы нации».
        Затем Гитлер отдал приказ своему адъютанту Брюкнеру вызвать все высшие чины СА на совещание в Бад-Висзее, где отдыхал Рем. Именно там и было решено одним ударом покончить с Ремом и его ближайшим окружением.

29 июня Гитлер посетил военные заводы Круппа, и, когда их хозяин пожаловался ему на СА, которые постоянно отвлекали рабочих от работы, что плохо отражалось на выполнении важных заказов, Гитлер многозначительно улыбнулся.

        - Ничего, - сказал он, - скоро с этим будет покончено! Завтра штурмовики уходят в отпуска, а потом всех их выступления прекратятся! Хозяйство у нас всегда будет стоять на первом месте!

* * *
30 июня 1934 года в сопровождении обергруппенфюрера СС Виктора Лутца, рейхсминистра Йозефа Геббельса, личного телохранителя Эмиля Мориса и ряда других лиц, составлявших его свиту, Гитлер сел в свой личный самолет. Герман Геринг и Генрих Гиммлер по распоряжению фюрера остались в Берлине, где должны были
«урегулировать» обстановку. Около трех часов утра самолет Гитлера приземлился на аэродроме Мюнхена. Едва вступив на баварскую землю, Гитлер с поразившей всех злостью произнес:

        - Я проучу эту свинью!
        В сопровождении Вагнера, ненавидевшего Рема, Гитлер отправился в Коричневый дом, который к тому времени уже охранялся ротой рейхсвера с пулеметами.

        - Это хорошо, - улыбнулся фюрер, - я всегда говорил, что наших целей мы сможем достичь только с помощью армии…
        Как только в кабинете Гитлера появились руководители баварского СА Шейнгубер и Шмидт, фюрер сорвал с них знаки различия и отнял почетные кортики.

        - Предатели! Гнусные предатели! - злобно прохрипел он.
        Окончательно выйдя из себя, Гитлер выхватил пистолет и хотел сам застрелить Шмидта и Шейнгубера, но фюрера опередил Эмиль Морис, который в упор расстрелял руководителей штурмовиков. Обливаясь кровью, Шейнгубер и Шмидт рухнули на пол. Тяжело дыша, Гитлер пнул ногой один из трупов.

        - Мерзавец!
        Открыв счет убитым предателям, Гитлер отправился в Бад-Висзее, где в местном пансионате безмятежным сном спал после укола морфия Рем и некоторые его приближенные и куда утром должны были прибыть высшие чины СА. В сопровождении свиты фюрер подошел к номеру, в котором жил Рем, и постучал в дверь.

        - Разрешите доложить о сообщении из Мюнхена, - негромко проговорил он, изменив голос.

        - Входи, дверь открыта, - крикнул Рем, принявший Гитлера за своего адъютанта.
        Гитлер пинком распахнул дверь и, не в силах больше сдерживаться, схватил Рема за горло.

        - Ну, вот и все, свинья, - взвизгнул он, - ты арестован!
        Даже сейчас до Рема не дошло, что происходит, и он удивленными глазами смотрел на бесновавшегося фюрера. Судя по всему, он еще не отошел от морфия и полагал, что все это ему привиделось. Увы, это был не сон, и когда Рем все понял, то не нашел ничего лучшего, как отказаться одеваться.
        Несколько эсэсовцев кинулись в соседний номер, где обнаружили ближайшего помощника Рема обергруппенфюрера СА Эдмунда Хайнеса. Тот лежал в постели со своим молодым любовником, который работал у него шофером.

        - Застрелите их! - поморщился Гитлер, и Эмиль Морис с несказанным удовольствием разрядил в несчастных любовников свой пистолет.
        Эсэсовцы и агенты тайной полиции быстро выволокли из номеров главарей штурмовиков и затолкали их в специально подогнанный автобус. Гитлер сел в машину, и колонна отправилась в Мюнхен. Не все предатели доехали до столицы Баварии живыми - едва ли не половину из них эсэсовцы прикончили по дороге. Ну а тех, кого Гитлер встречал на своем пути, тут же арестовывали и усаживали все в тот же автобус, следовавший в никуда. В Мюнхене арестованных поместили в тюрьму Штадельхайм.

«В шесть часов утра, - рассказывал в Нюрнберге баварский министр юстиции Ганс Фрик, - команды СС доставили нам около двухсот штурмовиков… Из сопроводиловки я узнал, что арестована вся верхушка СА и все начальники отделов центрального штаба СА… За час до полудня привезли и самого Рема, его адъютантов и личную охрану… Я велел открыть его камеру и вошел. Он обрадовался мне и сказал: «Что происходит? Фюрер попал под влияние моих смертельных врагов. Задумал уничтожить СА…» Потом Рем пожал мне руку со словами: «Все революции пожирают своих детей».
        Довольный блестяще проведенной операцией Гитлер вернулся в Коричневый дом и поблагодарил выстроенную во дворе роту рейхсвера за службу. Затем принялся за дело. Зеленым карандашом он подчеркивал в заранее составленном списке 110 фамилий тех, кого должны убить уже сегодня. Вечером того же дня смертников по одному стали выводить во двор тюрьмы. Каждому из них объявлялся приговор: «Фюрер приговорил вас к смерти», затем следовала команда «Огонь!»
        Из Мюнхена фюрер позвонил в Берлин и приказал «урегулировавшим» там «обстановку» Герингу и Гиммлеру:

        - Вам нужно поторопиться!
        Гитлер хотел поскорее закончить кровавую бойню и по совету Макиавелли делал
«жестокое зло быстро и бесповоротно, масштабно и безжалостно». В столице арестовали сто пятьдесят руководителей СА. Их поместили в подвал для складирования угля казармы кадетской школы в Лихтерфельде. Гитлер потребовал немедленной казни изменников. Расстреливали штурмовиков во внутреннем дворе кадетской школы. Некоторые офицеры СА, так толком и не понявшие, что происходит, шли с выкриками
«Хайль Гитлер!». На расстрел выводили по четыре человека: эсэсовцы срывали с осужденных на смерть одежду и углем рисовали на левой стороны груди черный круг - мишень. «Стрелковые команды», состоявшие из сменявших друг друга эсэсовцев, с нескольких метров расстреливали штурмовиков. Корчившихся в конвульсиях добивали контрольными выстрелами в голову. Потом трупы вывозили за город в грузовиках, предназначенных для перевозки скота.
        Вскоре в Мюнхене появился заместитель фюрера по партии и его бывший личный секретарь Рудольф Гесс. Он устроил западню для офицеров СА в мюнхенском Коричневом доме, служившем излюбленным местом встреч штурмовиков, - там их задерживала и обезоруживала эсэсовская охрана и отправляла в Штадельхайм.

* * *


        Вечером 30 июня Гитлер прилетел в Берлин. На аэродроме его встретили Геринг, Гиммлер, Рейхенау и генерал полиции Далюге. Именно они продолжили начатое в Мюнхене дело. Расправы над штурмовиками шли по всей Германии. В Силезии всех фюреров СА согнали в танцзал, затем отвезли в Дойч-Лиссу и там, связанных в
«пучок», расстреляли при свете автомобильных фар. Казни продолжались весь день 1 июля и всю ночь на 2 июля. Вечером 1 июля Гитлер устроил пышный прием в саду Имперской канцелярии. Чуть ли не каждую минуту ему докладывали о новых расстрелах, и он удовлетворенно кивал головой.

        - Как быть с Ремом? - спросили у фюрера.

        - Дайте ему револьвер и десять минут на размышления, - ответил Гитлер.
        Рему предложили заряженный револьвер и оставили одного в камере, но он отказался совершить самоубийство.

        - Я требую, чтобы ко мне в камеру пришел мой друг Адольф, - сказал глава штурмовиков.

        - Кончайте с ним! - раздраженно приказал охранникам Йозеф Дитрих.
        Два эсэсовца открыли по Рему огонь из автоматов. Но, даже умирая, тот продолжал хрипеть: «Мой фюрер! Мой фюрер!» Так бесславно закончил свой путь «верный друг» Гитлера и «главный заговорщик», так до конца и не понявший, с кем имеет дело.
        Не повезло и главарю берлинских штурмовиков Карлу Эрнсту, собиравшемуся в свадебное путешествие. Эсэсовцы перехватили Эрнста неподалеку от порта и самолетом доставили в Берлин. В столице Эрнста казнили.
        Убили очень многих. Некоторые стали жертвами трагических ошибок из-за совпадения фамилий и в горячке страшной кровавой чистки расстались с жизнью. Так погиб далекий от политики известный немецкий музыкальный критик Вилли Шмидт, которого эсэсовские киллеры перепутали с его тезкой. Гитлер, хорошо разбиравшийся в классической музыке и обожавший оперу, выразил по этому поводу крайнее недовольство. Рудольф Гесс лично поехал к вдове Шмидта принести ей извинения и соболезнования. Официально сообщили, что критик погиб в результате «несчастного случая».
        Несмотря на разгул террора в стране, нацистская пресса утром 1 июля 1934 года сообщила о казни всего восьми главарей СА и о нескольких «досадных несчастных случаях», имевших место в разных городах Германии и ее столице Берлине. Как писали нацистские газеты, «несчастные случаи» произошли исключительно вследствие
«справедливого народного гнева», который не смогли сдержать «истинные немцы». 2 июля газеты сообщили о казни «изменника Эрнста Рема».
        В тот же день все подразделения полиции безопасности, части «черного ордена» СС и гестапо получили радиограмму, подписанную Германом Герингом и рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. Шифровка из Берлина предписывала сжечь все документы, относящиеся к проведенным в последние дни секретным операциям.
        Сколько человек было убито в период «ночи длинных ножей», которая на самом деле длилась трое суток? Сам Гитлер назвал в рейхстаге всего 71 жертву устроенной им кровавой бойни. На самом же деле было убито более 1000 человек и арестовано 1124. Таким образом, НСДАП, по словам Розенберга, «расчистила себе дорогу к завершению создания Третьего рейха».
        Первое официальное сообщение о начавшейся резне дал сам Гитлер уже 30 июня, когда заявил: «Сегодня я сместил начальника штаба Рема с его поста и изгнал из партии и СА». Само собой разумеется, что теперь главе государства надо было придать устроенной им и Герингом кровавой бойне самый что ни на есть законный характер. Гитлер написал текст благодарственной телеграммы от Гинденбурга самому себе, и статс-секретарь Майснер отнес ее начинавшему впадать в маразм президенту. Тот попросил зачитать ее и услышал следующее:

        - Из сделанных мне сообщений я усматриваю, что своим решительным вмешательством и смелыми личными действиями Вы в зародыше задушили все изменнические происки. Вы спасли немецкий народ от большой опасности. Выражаю Вам мою глубокую благодарность и признательность. С сердечным приветом фон Гинденбург, рейхспрезидент.

1 июля по радио выступил Геббельс, который красочно описал расстрел Рема и в очередной раз поведал нации о.проявленном ее фюрером героизме. Но даже сейчас он попытался скрыть истинные причины убийства Рема и разгрома СА и сделал упор на нетрадиционную сексуальную ориентацию Рема. Делалось это с одной целью: отвлечь людей от политики и выставить на первый план моральную и физическую нечистоплотность врагов фюрера. Звучало красиво, но… неубедительно по той простой причине, что Гитлер давно знал о наклонностях своего «старого товарища», как и обо всех безобразиях, которые штурмовики творили в казармах и на улицах, но всегда оставался в стороне от этого скотства, заявляя, что личная жизнь подчиненных его не касается. И когда 13 июля фюрер всячески поносил «этих свиней, запятнавших мундир штурмовика», никто, по словам Раушнинга, не принял всерьез официальную трактовку 30 июня - будто речь идет только о каре за гомосексуализм. Это, всегда заявлял он, было «беспощадной жестокостью и полным произволом».
        Но Гитлеру и этого показалось мало, и 3 июля он собрал заседание Кабинета министров Германии. На нем спектакль продолжился, и от имени правительства генерал Бломберг поблагодарил фюрера за содеянное. В результате появилось решение, в котором черным по белому было написано: «Признать законным в качестве акта необходимой государственной обороны меры, принятые 30 июня и 1 и 2 июля для подавления изменнических покушений на государство». Ни один из присутствующих, включая министра юстиции Гюртнера, хорошо знавшего многих погибших во время устроенной Гитлером резни, не осмелился сказать хоть слово осуждения. Наоборот, министр поблагодарил Гитлера за «спасение Германии от революционного хаоса», после чего был принят новый закон, признававший действия Гитлера и эсэсовцев Гиммлера
«мерами национальной обороны».
        Спустя десять дней фюрер выступил с речью в рейхстаге. Он заявил, что давно знал о преступном заговоре, существовавшем в недрах СА, и даже сообщил, что, задумав и подготовив «вторую революцию», штурмовики дали ей кодовое наименование «Ночь длинных ножей». Сам Гитлер вместе с верными соратниками из СС действовал во имя сохранения нового порядка и «высшей справедливости». Рейхстаг единодушно одобрил действия диктатора.
        Кровавая бойня, учиненная нацистами в центре Европы, вызвала широкий резонанс во всем мире. При этом общество возмущалось отнюдь не самим жестоким наказанием Рема и его бандитов, а тем, как это было сделано. Геббельс выступил по радио с речью
«30 июня в зарубежном зеркале». Он не стал ничего объяснять и тем более оправдываться, а просто сказал: «А пошли вы все к черту!»

* * *


        В «ночь длинных ножей» пострадали не только штурмовики и их начальники. Жертвами Гитлера стали два рейхсверовских генерала: хорошо известный Курт фон Шлейхер и фон Бредов.
        За что Гитлер расстрелял бывшего рейхсканцлера и министра рейхсвера? Надо полагать, прежде всего за нелояльность. Аристократ Шлейхер никогда не скрывал презрения к «богемскому ефрейтору» и мечтал об установлении в стране военной диктатуры. Он во всеуслышание называл Гитлера идиотом и обещал рассказать всю правду о поджоге рейхстага. «Кошка, - заметил по этому поводу Герман Геринг, - никогда не выпускает мышь из лап. Со Шлейхером дело плохо. Он во все лез…»
        В ночь на 2 июля на квартиру генерала отправилась команда убийц. Они даже не стали разговаривать с фон Шлейхером, а просто пристрелили его на месте. Как только раздались выстрелы, в доме появились люди Геринга. Они произвели обыск и нашли рукопись мемуаров Шлейхера «Люди и ситуации» и историю болезни… Адольфа Гитлера, согласно которой он лечился в октябре 1918 года отнюдь не от отравления газом, а от сифилиса. Да и зрение он потерял вовсе не от горечи поражения Германии, а от большого количества уколов сальварсана. Что, конечно же, никоим образом не укладывалось в героическую биографию всеми уважаемого фюрера, который спас Германию от красной заразы.
        Эти бумаги сначала попали к Гейдриху, после его убийства чешскими патриотами - к Кальтенбруннеру, а затем, по словам личного врача Гиммлера Феликса Керстена, к его шефу. Дальнейшая судьба этих мемуаров неизвестна, как неизвестно и то, насколько все это было правдой.
        За письменное творчество пострадал и другой генерал - фон Бредов, который осмелился написать разоблачающий нацистов «Дневник генерала рейхсвера». Памфлет вышел под псевдонимом в Париже, и, как потом выяснилось, был написан совсем другим человеком. Тем не менее фон Бредов незамедлительно отправился вслед за своим другом.
        Как отреагировало на убийство двух видных генералов немецкое офицерство? Удивительно, но… никак. Да и убиты они были отнюдь не за свое эпистолярное творчество. И фон Шлейхер, и фон Бредов являлись представителями тех самых монополистических и католических кругов, которые попытались использовать внутриполитический кризис в Германии в своих целях. Одним из главных идеологов этого движения был фон Папен, который в своей речи в Магдебурге выразил желание этих самых кругов «нормализовать ситуацию» в Германии. Произнесенную фон Папеном речь написал адвокат Эдгард Юнг. Геббельс запретил публиковать ее, а автора приказал расстрелять, что и было сделано.
        А вот самого фон Папена Гитлер не тронул - не пожелал ссориться с симпатизировавшим своему бывшему канцлеру Гинденбургом. Да и неплохо относившийся к нему Геринг посоветовал тому пересидеть смутное время в укромном месте. Фон Папен пересидел, а затем дал Гитлеру телеграмму следующего содержания: «Я испытываю потребность, как и 30 января 1933 г., пожать Вам руку и поблагодарить за все то, что Вы сделали для подавления предполагавшейся второй революции, и за провозглашение немецкому народу незыблемых государственных принципов… С неизменной верностью - Ваш Папен».
        Убийство генералов имело для Гитлера еще один тайный смысл: теперь каждый мог видеть, что Гитлер не щадил врагов отечества, к какому бы классу они ни принадлежали. Под его тяжелую, но справедливую руку с одинаковым успехом могли попасть и плебей Рем, и аристократ фон Шлейхер. Заодно Гитлер покончил и с некоторыми другими неугодными ему лицами. Расправился Гитлер и с престарелым Густавом фон Каром, которому исполнилось в тот год семьдесят пять лет. Как видно, Гитлер не забыл его предательства во время «пивного путча». Эсэсовцы вытащили несчастного старика из дома и забили до смерти.
        Расквитался Гитлер и с попортившим ему в свое время немало крови Грегором Штрассером, несмотря на то, что сам Розенберг говорил о нем, что он «не созрел ни для полной верности Гитлеру, ни для бунта». Но как бы там ни было, Штрассера убили
30 июня 1933 года, и на его убийстве особенно настаивал его бывший подчиненный Геббельс.

        - Я убил свинью! - гордо доложил застреливший Штрассера эсэсовский охранник своему начальству.
        Так, по словам Розенберга, «НСДАП расчистила себе дорогу к завершению создания Третьего рейха». Все прошло как надо, и все были довольны - Гитлер, рейхсвер и СС. Генералы, не запятнав своих мундиров, стали единственными руководителями германской армии, Гитлер избавился от непредсказуемого Рема, а Гиммлер стал полновластным хозяином всей полиции и боевиков.

* * *
1 августа 1934 года умер Гинденбург, и склонный к мистицизму фюрер увидел в этом хороший признак. Как-никак, а президент умудрился уйти в мир иной в день 20-й годовщины начала Первой мировой войны.
        Гинденбург еще не испустил последнего вздоха, а Гитлер уже издал закон о совмещении поста президента и главы правительства, став таким образом «фюрером и рейхсканцлером Германской империи и верховным главнокомандующим вермахта». А уже на следующий день вооруженные силы Германии по инициативе военного министра В. Бломберга впервые в своей истории присягнули на верность не государству, а лично фюреру. Чуть позже присягу на верность лично фюреру принесли и государственные служащие, а 19 августа 1934 года более 38 миллионов немцев на специально проведенном референдуме одобрили решение Гитлера взять на себя функции президента страны. Так сбылась мечта Гитлера, который из лидера политической партии превратился в политика мирового уровня.
        ГЛАВА ПЯТАЯ

        Теперь, когда Гитлер получил абсолютную власть, уже никто и ничто не могло помешать делу всей его жизни, о чем сам фюрер сказал еще в августе 1932 года Герману Раушнигу: «Германия… будет Германией только когда она будет главенствовать в Европе. Без власти над Европой мы исчезнем. Германия - это есть Европа».
        Главенствовать же над Европой, как и над «жизненно важным пространством» на Востоке, можно было только при наличии мощной армии, к созданию которой и приступил Гитлер, благо быстрое развитие экономики позволяло добиться этого в предельно сжатые сроки. Нацисты начали с того, что установили контроль над экономикой. Они ввели административные методы управления и планирования и утвердили монополию государства на распределение важнейших экономических ресурсов Германии. К 1938 году безработица сократилась до 400 тысяч человек, но главной причиной столь серьезного успеха явилось усиленное перевооружение страны, которое выразилось в лихорадочной подготовке к войне, широкому развертыванию общественных работ по строительству автобанов, каналов и дамб. В 1933-1937 годах промышленное производство выросло на 102%, а национальный доход удвоился.
        Быстрое перевооружение Германии вряд ли было бы возможно без той поистине гениальной финансовой политики, которую проводил министр экономики Я. Шахт. «Его виртуозное умение играть финансами, - пишет в своей книге «Германия в XX веке» А. . Патрушев, - проявилось в том, что в 1936 г. марка имела одновременно 237 курсов
        - с финансово-экономической точки зрения это факт из области фантастики. Созданная Шахтом система кредитования в стране, у которой было мало легко реализуемого капитала и практически не было валютных запасов, до сих пор считается уникальной. Были введены специальные векселя, которые выдавал Рейхсбанк и оплату которых гарантировало государство. Ими расплачивались с компаниями по производству вооружений. Выпущенные на сумму в 12 млрд. марок мефо-векселя не фигурировали в государственном бюджете, но именно они обеспечили финансирование перевооружения Германии. Гитлер, на которого проблемы экономики нагоняли тоску, никак не мог понять, в чем же хитрость Шахта. И тогда министр финансов объяснил ему, что это всего лишь один из способов печатания денег.
        Тяжелая промышленность также получала огромные прибыли, несмотря на закон об ограничении ее доходности шестью процентами. Но это было в теории, на практике же фирмы вкладывали сверхприбыль не в приобретение государственных облигаций, как было предложено, а в расширение собственного дела. В 1938 году общие накопления в облигациях составили 2 млрд. марок, а невыплаченные прибыли - 5 млрд. марок. Поистине нацистская Германия стала золотоносным Клондайком для крупного промышленно-финансового капитала».
        Что же касается сельского хозяйства, то перед министром сельского хозяйства Даре, занявшего этот пост в 1933 году, стояла задача преобразовать все сельское население Германии - от крупного землевладельца до нищего батрака - в единое имперское продовольственное сословие. Уже в сентябре 1933 года было введено регулирование производства, переработки и сбыта продуктов сельского хозяйства по заранее установленным ценам.

«Важнейшее значение, - пишет А.И. Патрушев, - имел вышедший 29 сентября 1933 г. закон «О наследственных дворах». Он гарантировал сохранение крестьянских хозяйств, имеющих от 7,5 до 12,5 гектара, и касался 55% всех сельскохозяйственных площадей.
        Такие хозяйства были объявлены «наследственными дворами», которые не подлежали разделу, отчуждению за долги или продаже без специального судебного решения. Владеть ими могли только немецкие крестьяне, доказавшие чистоту своей арийской крови с 1800 года. Они и удостаивались почетного звания «крестьянин». Владельцы прочих земельных участков назывались просто «сельскими хозяевами».
        В принятии этого закона отчетливо выразилось стремление сохранить «крестьянство как чистокровный источник немецкого народа» и «уберечь его от всех опасностей капиталистической, рыночной экономики». Это было необходимо потому, что крестьянство должно было стать главным участником будущей восточной колонизации. Всего в статус «наследственных дворов» было переведено 21,6% крестьянских хозяйств, которым принадлежало 38% всех сельскохозяйственных площадей».
        В своей книге «Адольф Гитлер, преступник №1» Д. Мельников и Л. Черная упрекают фюрера в том, что он так и не создал для немцев того самого рая, который якобы обещал. Выглядит это довольно несерьезно. Во-первых, никакого рая Гитлер не обещал, а вот достойную нормальных людей жизнь построить обещал. И построил. Неважно, как и с чьей помощью. Важно другое: немцы зажили при Гитлере так, как не жили никогда. И вряд ли получавший высокую зарплату рабочий вдавался в подробности, кто и как ему эту зарплату обеспечил. Куда больше его волновало другое: что он может на нее купить. А купить на нее он мог многое. Что же касается крестьян, то ни один из них не был раскулачен и сослан в лагеря только за то, что умел хорошо выращивать хлеб. Наоборот! Государство сделало все возможное, чтобы он этого самого хлеба выращивал как можно больше. И не имеет даже смысла сравнивать жизнь немцев в середине 30-х годов с тем жалким существованием, какое влачили рабочие и инженеры в стране победившего социализма. О многострадальных российских крестьянах и говорить нечего.

* * *


        За решением хозяйственных проблем Третьего рейха Гитлер не забывал о том, чему он посвятил столько страниц в своей знаменитой «Майн кампф» - решению вопросов
«чистоты расы» и установления «чисто арийского происхождения». Уже 15 сентября
1935 года в «священном» для нацистов древнем Нюрнберге были приняты законы о гражданстве и расе, которые стали называться нюрнбергскими. Именно они явились очередным шагом к реализации выдвинутого Гитлером лозунга, призывавшего немцев к
«всемерному очищению расы».

        - Прошедшие века, - говорил фюрер собратьям по партии, - засорили немецкий народ чуждыми элементами и разбавили священную кровь древних германцев. Но поскольку нация нуждается в воинственных и чистокровных тевтонах, мы и предпринимаем решительные меры по созданию новой расы - расы господ, расы чистокровных арийцев!
        Само собой понятно, что партийцы отвечали своему фюреру восторженным «хайль!»
        Именно тогда решил еще более выдвинуться Генрих Гиммлер. Он давно уже стремился занять главенствующее положение в спецслужбах Третьего рейха и полностью подчинить себе весь полицейский аппарат Германии, что давало ему возможность установить контроль над всеми сферами общественной и государственной жизни в стране. Получив такую власть, Гиммлер становился вторым по значимости человеком в рейхе. И уже к
1936 году «верному Генриху», как часто называл его фюрер, удастся осуществить свои замыслы.
        Но это будет позже, а пока Гиммлер выдвинул идею весьма быстрого способа
«улучшения расы новых господ».

        - Наилучший выход из существующего положения состоит в том, - заявил он на одном из совещаний руководителей Третьего рейха, - чтобы немецкие женщины получили возможность смело вступать в сексуальные отношения с всесторонне проверенными чистокровными арийцами из СС. Мы должны всячески поощрять эти связи!
        Одобренная Адольфом Гитлером «сексуальная теория» получила развитие на практике, и уже в конце 1935 года в нацистской Германии была разработана методика и подведена необходимая правовая и финансовая базу под идею Гиммлера. Вскоре он подписал документ о создании по всей территории Третьего рейха специальной сети родильных домов. Именно туда должны и обязаны были обращаться немецкие женщины, забеременевшие от чинов из «черного ордена» СС.
        В этих домах будущим матерям не только обеспечивали анонимные роды - им было позволено при желании оставлять своих младенцев, не задумываясь более об их будущем. Все эти дети вполне официально считались в Германии «детьми фюрера», так как в правовом отношении автоматически «усыновлялись» фюрером, о чем составлялся специальный документ. И с той самой минуты всю заботу о «детях фюрера» принимало на себя немецкое государство.
        Направляемая Геббельсом мощная пропагандистская машина нацистов постаралась на славу, и с каждым годом «детей фюрера» становилось все больше. А еще через два года Гиммлер сказал фюреру:

        - Нашу практику деторождения настоящих арийцев необходимо расширять и поддерживать, и тогда уже через двадцать лет мы можем получить полмиллиона расово безупречных молодых людей, белокурых и голубоглазых, готовых стать основой мощной армии чистокровных арийцев, способных покорить весь мир!
        Фюрер отнесся к такому решению расового вопроса весьма благосклонно. Гитлер всегда любил общество молодых и красивых женщин и часто намекал на то, что у него самого могли быть внебрачные дети.

        - Иногда я завидую Сталину, - как-то сказал он.

        - Почему? - удивился Гесс.

        - У него есть двое сыновей, и они смогут заменить отца, встав во главе государства.

        - Отчего же и вам не завести семью? - спросил Гесс, уже заранее зная ответ.

        - Это надо было делать раньше, - ответил Гитлер. - Теперь я уже не могу, да и не имею права обременять себя семейными узами. Да и какая может быть у меня семья, если я всецело принадлежу Германии!

        - Но почему? Многие политики имеют семьи!

        - Да, это так… Но что будет, если в глазах миллионов немцев фюрер станет походить на обычного бюргера! Нет, этого я не могу допустить! Моя невеста, моя жена - Германия!
        Но Гесс не успокоился. Он испытывал сильную ревность к рейсхфюреру СС Генриху Гиммлеру, так удачно сумевшему подать Гитлеру идею о «детях фюрера». И теперь он страстно желал придумать что-нибудь еще более интересное, что могло бы привести Гитлера в восторг.
        Он провел ряд секретных и тайных консультаций со специалистами в разных областях медицины и в начале 1940 года выступил на секретном совещании в рейхсканцелярии с весьма необычным заявлением:

        - Фюрер должен иметь собственных детей! Нация не простит нам, если он не оставит наследников. Только те, в чьих жилах течет священная кровь Адольфа Гитлера, могут унаследовать верховную власть в Германии. И мы обязаны обеспечить такой переход власти в стране!
        Во время выступления Гесса сам фюрер молчал, никоим образом не выказывая своего отношения к выдвинутой и высказанной Рудольфом идее. Это сбивало с толку всех присутствовавших в зале, но многие уже понимали: если бы Гитлеру идея Гесса не понравилась, он бы молчать не стал. А раз так, то идея Гесса о собственных наследниках фюреру понравилась.

        - Речь, - продолжал ободренный Гесс, - идет об искусственном оплодотворении матерей. Что, само собой разумеется, следует осуществлять в условиях секретности…

        - Все это, конечно, прекрасно, - заметил Гиммлер, - но где мы найдем столько женщин, которые по чистоте своей крови будут достойны нашего вождя? И не только по чистоте крови, но и по другим требованиям?
        Начавшиеся дебаты тут же прекратились, поскольку фюрер дал свое принципиальное согласие.

        - Это интересная идея, - сказал Гитлер. - Что же касается подбора кандидатур для вынашивания моих наследников, то ею займется медицинская служба СС.
        Гесс не зря проводил секретные консультации со специалистами. В Германии медицинская наука развивались быстрее, чем в других европейских странах и Соединенных Штатах Америки. Опыты по искусственному оплодотворению женщин проводились немецкими медиками уже с 1927 года, и таким образом в Германии имелись достаточно серьезные научные наработки в этом направлении.
        Гесс, донельзя довольный доверием фюрера, дал тайному проекту кодовое наименование
«ТОР». Вскоре он пригласил в Берлин группу опытных врачей из Германии и Италии. Вопрос с подбором «материала» не представлял никаких проблем. Найти в Германии красивых, здоровых и преданных идеалам национал-социализма несколько десятков женщин, чтобы потом выбрать из них наиболее подходящих «эрзац-матерей», было несложно. Куда сложнее было получить сперму фюрера. Никто не брал на себя смелость предложить Гитлеру заняться мастурбацией. Тем не менее Гесс приказал врачам найти выход.
        Поломав голову, специалисты предложили взять сперму у Гитлера непосредственно из семенников во время хирургической операции. Однако сам Гитлер воспринял предложение медиков без всякого энтузиазма, и проект «ТОР» повис на волоске.
        Да, Гитлер хотел иметь собственных «кровных» потомков, но в то же время он не хотел ложиться под скальпель хирурга даже во имя будущего Германии. Проект оказался замороженным, хотя сам фюрер о предложении Гесса не забывал и, по некоторых данным, поговаривал о том, чтобы осчастливить материнством Еву Браун.

        - Да, - говорил он, - она не является моей законной супругой. Зато она молода, красива, здорова и любит меня.
        Кто знает, чем бы все эти планы кончились, если бы в 1941 году Гесс не улетел в Англию и не был объявлен умалишенным. Все проекты, которые он курировал, были приостановлены.
        Вскоре началась война с Советским Союзом. Казалось, уже никто и никогда не вернется к проекту по «созданию» тайных наследников Гитлера. Но это только казалось. Реанимировал идею не кто иной, как сам рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Правда, проект был переработан. В сентябре 1943 года в Германии была создана секретная медицинская группа СС, и Гиммлер доложил Гитлеру о возобновлении работ по проекту «ТОР». Гитлер одобрительно кивнул.
        В срочном порядке был произведен отбор около сотни женщин в возрасте от 18 до 28 лет, которые по состоянию здоровья и расовой принадлежности могли использоваться в качестве «матерей детей Адольфа Гитлера». Среди них оказались две молодые и красивые женщины из Норвегии. Судя по всему, Гиммлер учел пожелание Гитлера смешать свою кровь с кровью викингов. Насколько известно, оплодотворение «матерей» прошло вполне успешно. Роды предполагалось принимать в специальных родильных домах под присмотром врачей из СС.
        Через некоторое время в Баварских Альпах появился секретный объект, официально именовавшийся в документации «Отделение Лебенсборн № 1146». И именно сюда доставлялись дети, биологическим отцом которых являлся Адольф Гитлер.
        Как стало известно из показаний свидетелей и архивных документов мед-службы СС, первый ребенок появился на свет осенью 1944 года. Всего же там содержалось около двух десятков таких детей. Инспектировать суперсекретный объект приезжал сам рейхсфюрер СС Г. Гиммлер. Однако вопреки ожиданиям «кровные потомки» фюрера оказались обычными детьми.
        Возможно, все так и было на самом деле. Неясно во всех этих легендах другое: откуда же в конце концов появилась сперма фюрера, если он не пожелал ни заниматься мастурбацией, ни отдавать ее хирургическим путем?

* * *


        Быстрое и успешное развитие экономики позволило Гитлеру уже в августе 1936 года представить свой план быстрейшего перевооружения Германии. Продолжая считать большевизм главной опасностью для Европы, Гитлер полагал, что Германия сможет выжить только при условии создания за несколько лет самой сильной армии, и собирался всего за четыре года подготовить немецкую армию к военным действиям, а хозяйство - к большой войне.
        Обеспечить столь быстрое превращение только что возрожденных вооруженных сил должен был так называемый четырехлетний план перестройки всей немецкой экономики, для реализации которого был создан Генеральный совет во главе с Герингом. Это лишний раз свидетельствовало о том, что старая промышленно-финансовая элита была полностью подчинена установленному Гитлером режиму. Будучи фактически уполномоченным фюрера и партии, Геринг получил право издавать любые приказы и инструкции, которые были обязаны исполнять все партийные и государственные инстанции, что, конечно же, не могло не вызвать недовольства многих видных промышленников. Да и что мог понимать бывший летчик и авантюрист в экономике?
        Пока Я. Шахт пребывал в кресле министра экономики, он еще как-то мог противиться полному невежеству руководителя имперской экономики. Но уже в 1937 году его сменил такой старый партиец, как В. Функ, который с несказанным удивлением обнаружил, что промышленники больше занимались составлением всевозможных и никому не нужных отчетов, но никак не делом.
        Как того и следовало ожидать, столь грандиозный план в экономическом развитии рейха в 1936-1939 годах не достиг всех установленных в меморандуме Гитлера показателей. Не удалось на все сто процентов добиться самообеспечения страны валютой, сырьем и продовольствием. И причин тому было много. «Невзирая на громадные средства, - пишет А. Буллок, - затраченные на программу перевооружения… цельная национальная программа по приведению в соответствие скорости и масштабов перевооружения с германским военным потенциалом, где были бы предусмотрены и расставлены приоритеты запросов различных родов войск, так и не была разработана. А вместо этого каждый вид вооруженных сил ставил себе собственные задачи и стремился к собственным целям, не принимая во внимание потребности двух остальных и соревнуясь в приобретении необходимых фондов капиталовложений и сырья, в которых Германия испытывала острый недостаток. Геринг, который, будучи главным экономическим шефом, как ожидалось, должен был стремиться к координации усилий, на деле, в своем втором качестве верховного главнокомандующего только что созданной люфтваффе,
всячески препятствовал этому.
        Сотрудничество между разными ведомствами - это проблема, которая волнует любое правительство, и не многие правительства, если вообще имеются такие, нашли удовлетворительное решение. В 1930-1940-е годы было распространено мнение, довольно наивное, что с данной проблемой легче справиться диктатурам, чем демократическим государствам. Скорее напротив - если речь вести о Гитлере, то ничто более не выявило его некомпетентности в исполнении административных обязанностей диктатора. В отличие от текущей правительственной работы, которой Гитлер заниматься не хотел, сердцевину его программы составлял успех перевооружения. Он страстно увлекался военной техникой; он сразу же понял значение концепции генерала Гудериана о независимых действиях бронетанковой дивизии и полностью поддержал ее. Говорят также, что он лично предложил провести конверсию
88-миллиметровой зенитной пушки с тем, чтобы немецкие танки и противотанковые орудия приняли на вооружение одно из самых эффективных орудий Второй мировой войны. Ожидалось, что именно здесь Гитлер мог бы обеспечить эффективное руководство, только он имел власть столкнуть всех лбами и настоять на выработке всеобъемлющего плана распределения ресурсов и продукции. А вместо этого экономика, каждый сектор которой, военный и гражданский, соревновался в добывании большей доли сырья, квалифицированных рабочих и средств, где отсутствовало четкое распределение обязанностей или определение приоритетов, и являла собой самый разительный пример «авторитарной анархии» и «административного хаоса», которые характеризовали на практике эту хваленую диктатуру».
        Могло ли быть иначе? Думается, вряд ли. Решение столь обширной и сложной задачи, как перевооружение, могли обеспечить только специалисты. А вот им-то Гитлер как раз и не мог довериться, потому что слишком спешил. Да и всю ответственность за военную экономику он переложил на плечи Геринга, надо думать, не только потому, что сам не хотел заниматься этой рутинной работой. Надо полагать, была и другая причина, по которой Гитлер поставил на экономику ничего не смыслившего в ней Геринга. Да, «толстый Герман» умел только надувать щеки и ничего не понимал в экономическом и военном строительстве, но в этом и заключалось его преимущество. Там, где любой специалист начал бы просчитывать варианты, Геринг требовал только результата. А требовать он умел. И далеко не случайно фюрер считал, что главным условием преодоления не только экономических, но и всех других трудностей является лишь сила воли. Что касается Геринга, то его волю вполне могли заменить (и заменяли) его амбиции, которых у рейхсмаршала было в избытке.
        Конечно, причины несбывшихся надежд Гитлера на четырехлетний и все последующие планы лежали гораздо глубже, нежели некомпетентность и амбиции Геринга. По большому счету все дело было отнюдь не в полном отсутствии экономических знаний у рейхсмаршала, а в той структуре, которая сложилась в Третьем рейхе. Так, к 1941 году административно-управленческий аппарат тратил на себя около 60% всех расходов на армию, и лишь 8% всего военного бюджета 1940 года бы