Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Воронка Алексей М. Филиппенков


        #

        Алексей Филиппенков
        Воронка

        Пролог

        Автобус медленно кружил по улочкам небольшого городка. Проехав еще немного по окраине, он свернул к центральной площади и остановился.

        - Уважаемые дамы и господа, наш автобус сделал небольшую остановку в маленьком французском городе Биаш. На свободное время у вас около двух часов, поэтому заранее определитесь со своим маршрутом, чтобы не тратить время зря.
        Люди медленно выходили из автобуса. Экскурсовод, миссис Вайс, собрала всех возле величавого дерева, стоявшего на маленьком травянистом островке и огороженного невысоким заборчиком.

        - Господа, подходите все ко мне,  - начала Вайс.  - Перед собой вы сейчас видите дерево, которое является символом города. Оно является единственным свидетелем грозных времен, прокатившихся здесь давным-давно.

        - А что здесь произошло?  - спросила молодая девушка, записывая слова экскурсовода в блокнот.

        - Город, в котором вы сейчас находитесь, расположен на берегу всемирно известной реки Соммы. Эта река и дала название грандиозной битве, произошедшей здесь много десятилетий назад. В июле 1916 года, к югу отсюда англо-французские войска предприняли крупномасштабное наступление на позиции, занятые германской армией. Битва продолжалась несколько месяцев, и лишь в сентябре англо-французская коалиция все-таки сумела занять главные позиции, чем поставила жирную точку в затянувшемся кровопролитии. Как подсчитали историки, на один квадратный метр поселка Биаш упало больше снарядов, чем в битве при Вердене.
        В первом ряду, возле миссис Вайс стоял мужчина лет тридцати пяти и внимательно вслушивался в её слова, но, дослушав речь экскурсовода до конца, всё же не сдержался:

        - В итоге Германия проиграла.

        - Гюнтер, нельзя сказать, что мы проиграли в битве на Сомме, но германские войска были истощены намного сильнее англо-французских, и это истощение обеих сторон и положило конец битве. Тогда Германия ослабла сильнее своего противника, и поэтому формально в битве победа осталась за Англией и Францией.

        - Что-то типа исторического технического нокаута?  - прозвучал голос из толпы.

        - Можно и так сказать,  - улыбнулась Вайс.

        - А остались какие-нибудь следы того времени?  - поинтересовался мальчишка лет двенадцати.

        - Да, вокруг нас, за рекой, и с другой стороны города, на полях, сохранились окопы и воронки от снарядов. Их специально никто не закапывал, чтобы оставить как память будущему поколению.

        - О-о-о, здо-о-рово, пойдем полазаем там,  - словно получил электрический разряд мальчуган, и они с другом побежали уговаривать своих матерей пойти за город к, как они их назвали, «ямам».

        - Дамы и господа,  - привлекла внимание туристов Вайс, подняв одну руку вверх и щелкая пальцами,  - у вас около полутора часов свободного времени. Те из вас, кто желают почтить память жертв первой мировой войны, могут пройти по той дороге, по которой мы приехали, и она вас выведет к мемориальному кладбищу, расположенному в километре отсюда. Там покоятся французские солдаты, но вы можете положить цветы просто в память об ушедших.
        Дождавшись, пока Вайс освободится от раздачи указаний туристам, Гюнтер подошел к ней с личным вопросом:

        - А здесь есть кладбище немецких солдат или мемориал, миссис Вайс, куда бы я смог положить цветы в честь наших павших?

        - Ох, Гюнтер, мемориал во Флакуре, в трех километрах отсюда, а что ты хотел?

        - Мой дед воевал здесь, я приехал почтить его память. Мой отец слишком стар и не встаёт уже с кровати, он попросил меня возложить цветы в память о павших немцах. Он также очень просил меня узнать  - может быть, найдется какая-нибудь информация об его отце  - моём деде. У нас сохранились его письма и документы того времени. Он принимал участие именно в битве на Сомме и погиб в этих местах, а ведь нам даже не известно, где он похоронен.

        - Сотни тысяч людей до сих пор остаются пропавшими без вести, Гюнтер, и даже после этой битвы многих до сих пор не нашли. Я боюсь, здесь будет очень мало информации о немцах, ведь это все-таки Франция. Но во Флакуре есть один мемориал. Однако туда тебе желательно бегом бежать, а иначе не успеешь. Добежишь, а там спросишь у жителей, его все знают.

        - Как хоть этот мемориал выглядит?  - допытывался Гюнтер, заправляя рубашку и готовясь бежать.

        - Такое кирпичное строение метра два высотой, по форме напоминающее домик, с покатой крышей, а на фасаде надпись: «В ЧЕСТЬ СЫНОВ ГЕРМАНИИ, ПАВШИХ ЗА КАЙЗЕРА И РЕЙХ».

        - Хорошо, спасибо, я побежал.

        - Подожди, Гюнтер, как твоя фамилия, чтоб я записала тебя, если вдруг не успеешь вернуться?

        - Байер, Гюнтер Байер.
        Все туристы разбрелись по городу, а из автобуса еще только выходил пожилой мужчина. Он спустился по ступенькам, вдохнув свежий воздух французской земли, и первым, что он увидел, было дерево. В его сознании вспышкой взорвались воспоминания об этом месте. Окинув дерево равнодушным взглядом, буквально не замечая его, старик пошел в другую от всех сторону, куда-то за город. Местность за городом еще хранила свежесть от недавно скошенной травы. Краем глаза старик видел Гюнтера Байера, который изо всех сил бежал через поля, к соседнему городу. Решительной походкой старик направился от площади к обширным полям; в ту же сторону побежали и ребята, услышавшие об оставшихся окопах.
«Мама»  - это слово всегда отдавалось голосом в мыслях. Куда бы он ни отправился, в его голове, где-то глубоко постоянно слышалось слово «мама». Словно кинопленка, его память запечатлела лишь редкие кадры молодости и этих мест, много-много лет назад. Он забыл очень многое, но память его сохранила слово «мама», и голос, голос из прошлого, который произнес это. Словно само сердце звало его сюда, и перед ним предстало поле. Даже спустя годы оно было истерзанным и кровоточащим  - раны прошлого не затянулись и по сей день.
        Его руки были изрезаны морщинами, редкие седые волосы развивались на ветру, а он все шел, держа в голове только одно слово, и с каждым шагом оно становилось все громче, пока он не дошел до места, возвращение в которое было для него долгом, как и полвека назад. Старик, идущий навстречу своей юности, своим прошлым страхам, пришел туда, где он был «рожден». Его глазам предстало непередаваемой красоты Поле  - огромное и переменчивое, от зеленой и ровной поверхности лугов до неравномерных бугров. Для него это поле всегда было и будет живым, и ему всегда будет казаться, что оно плачет и изнемогает от полученных ран. Время от времени здесь можно было увидеть пожилых людей, бродивших в одиночестве, склонявшихся над могилами своих бывших сослуживцев, но с каждым годом их становилось все меньше и меньше.
        Минуту спустя он увидел длинную извилистую траншею, заросшую травой и оплывшую за долгое время. Змейкой траншея уходила куда-то в дальнюю лесополосу, а рядом с этой земляной змейкой, в десятках метрах вокруг всё поле было изуродовано кратерами, которые оставила здесь далекая война. Нынче война, прокатившаяся здесь, отзывалась только приглушенным эхом далеких сражений, звук которых остался лишь в памяти когда-то сражавшихся тут солдат.
        Спустившись, он решительными шагами прошел по траншее, сел на пологий скат и стал смотреть через разрыв густой листвы в сторону Соммы. События, произошедшие здесь шестьдесят два года назад, постепенно возвращались в его память. Где-то за углом поросшего травой поворота послышались приглушенные голоса: «Хей, карл, как ты думаешь, сегодня англичане пойдут в наступление?», с другого конца слышалось: «Я не хочу умирать, боже, пощадите», третий голос добавил: «У тебя еще вся жизнь впереди, чтобы закопать сделанные тобой воронки», и опять он услышал это слово  -
«мама». Это была страшная реальность прошлого, он не видел ее много лет, не хотел возвращаться в нее, но постепенно она стала заполнять его сознание, память возвращалась. Он прошел немного по траншее, держась одной рукой за траву, покрывавшую скат и бруствер, и остановился возле небольшого выступа из окопа, где когда-то располагалась позиция для пулемета. В сотне метрах от него работали строители: они сносили какой-то заборчик в близлежащем селении, возле потрепанного серого домика на краю поселка. Домик был огорожен лентой, а бегающие туда-сюда работники раздавали последние команды о сносе этого дома. Старику был хорошо знакомо это здание, которое он видел на этом же месте много лет назад. Глядя на строителей, он видел их улыбки, молодость, радость в глазах, в душе желая им никогда не видеть того, что произошло здесь десятилетиями ранее. С другой стороны послышалось чирикание птичек. Солнце в это утро светило ярко, озаряя сотни гектаров земли. Его внимание отвлек отбойный молоток, работавший в поселке, напоминавший своим звуком пулеметную очередь и постепенно превращающий это зеленое, освещенное,
живописное поле в грязное, дождливое месиво.
        Стена времени истончалась, и, смотря через бруствер, старик переносился в прошлое, год за годом, и словно ощущал всем телом, как оно молодеет. Шелковая рубашка стала превращаться в грязную солдатскую форму, швы на которой начинали расползаться. Седая голова словно обновлялась темными, каштановыми волосами, специально побритыми для окопной войны. Голову покрыла новенькая каска модели M16, которую выдали на складе. Лицо, лицо менялось, и он словно возвращался сюда, словно что-то силой его затаскивало в это прошлое, а он всячески сопротивлялся, впиваясь пальцами в поросший травой скат окопа.
1965.
1945.
1918.


        Травянистая поверхность сменилась грязным месивом, а заросший окоп стал углубляться в землю и принимать свои изначальные формы. Дно траншеи покрылось досками, а тишина, живущая здесь уже многие годы, начала нарушаться криками.
1917…


        Приготовиться…
        Примкнуть штыки-и-и…


        И вот он, восемнадцатилетний мальчишка, стоит в этом же окопе. Шел 1916 год. Небо окончательно сменило свой голубоватый оттенок. Теперь его затмевало громадное черное облако, несшее в себе дым от пожарищ. Запах скошенной травы 1985 года сменился смрадом от разлагавшихся тел вперемешку с запахом пороха. Словно по волшебству, из тумана в окопе стали появляться люди, одетые в такую же форму, что и он. В сознание нашего героя вернул солдат, пробежавший мимо, задев его плечом. Рота готовилась к атаке, а командир, стоявший перед шеренгой, всем своим видом выдавал последние секунды подготовки. Каждый солдат косился на старшего по званию, и когда офицер чуть поднялся по лестнице, ведущей на поле боя, бойцов охватил мгновенный приступ паники и страха.
        От этого момента нашего героя отделяло всего несколько секунд. Это самый душераздирающий момент, когда ты ждешь приказа, а его нет, когда каждая секунда тянется как час. Зубы сжаты, глаза слезятся и выпучены от страха, словно сейчас вылезут из орбит, губы то сжаты, то рот, напротив, открывается для более легкого дыхания, скулы напряжены, каждый выдох сопровождается стоном, взгляд то стеклянный, то бегает по сторонам. Тебе страшно, и ты боишься идти туда, но одновременно с этим ожиданием в голове мысль: «Быстрее бы уже». В такие моменты начинает тошнить, по телу проходит озноб, и хочется просто упасть от бессилия. Вдруг один из солдат словно психанул и крикнул на всю округу:

«Пресвятая дева!». Этот крик никого не заставил даже повернуться: каждый думал о своем  - кто-то о доме, о родителях, о любимой девушке, а кто  - о собаке, которая лежит сейчас на крыльце и ждет его возвращения. Каждый думает о своей жизни. Тот, кто всю жизнь был маменькиным сынком, будет думать о маме, тот, для кого больше всего важны дети, будет думать о них, вспоминая их улыбки. Состояние в этот момент неописуемо, будто ты один на этом свете и никого нет рядом. Но наш герой здесь не один  - бок о бок с ним стоят храбрые солдаты Германии, готовые по первому приказу умереть, ради своей великой страны. В глазах каждого из них  - страх. Соседнего солдата рвет от нервозности прямо на свои сапоги. Такие моменты здесь не редкость, и каждый понимает степень нервности товарища. Стоят в окопе, плечом к плечу; между ними нет бедных и богатых, умных и глупых. Они все равны, вне зависимости от личных качеств каждого, все эти качества скажутся только в рукопашной схватке, когда солдат остается один на один с врагом, и победа зависит от опыта каждого из них, от их личных качеств и заслуг, умения и смекалки. На
время наш герой закрыл глаза и увидел маму, которая улыбнулась ему, чуть склонив голову вправо, и это видение словно затмило основной фон боевых действий.
        Последние мысли о родных нарушил свисток командира, и рота поднялась в атаку  - с криками и воплями, озлобленностью и ругательствами в пустоту. Чем больше ты боялся, тем громче ты кричал. Один за другим они поднимались по самодельной лесенке, навстречу собственным страхам и собственной смерти. Вся рота пошла вперед; командир, постоянно дуя в свисток, подбодрял солдат. Рота изможденных, но озверевших воинов не могла противопоставить пулеметам ничего, кроме оглушительного и угрожающего вопля.
        Утренний дождь затруднял продвижение бойцов, на дне почти каждой ямки скапливалась вода. В больших воронках лежали полуразложившиеся тела убитых, из тел которых от пулеметного огня и криков выбегали крысы. До вражеских окопов было около двухсот метров. Двести метров отделяло их от цели, от этих двухсот метров зависела их жизнь. От этих двухсот метров зависело, сколько матерей не дождутся своих детей домой, сколько жен останутся вдовами. Панический страх сменяется спокойствием, стойкостью, но одновременно и полной дискоординацией. Каждый пытается себя утешить знаниями, полученными на тренировках, когда они пронзали мешки, набитые соломой. Но здесь не учебный лагерь и не теория, это не драка с ребятами из соседнего двора  - здесь убивают, и каждый из этих мальчишек думает, что он вернется к родным. Подпустив атакующих на более близкое расстояние, французская линия обороны оживает, и раздается винтовочная стрельба, вперемешку с пулеметными очередями, и первый в шеренге падает замертво, за ним  - второй, третий, десятый.
        Наш мальчишка бежал не в первой шеренге, что и успокаивало, но какой-то подсознательный страх все же продолжал таиться в душе. Командир роты, бежавший впереди, кричал: «Выполняйте свой долг, а страх оставьте врагу, он тоже боится», однако очередная пулеметная очередь подкосила его как траву, и он рухнул на землю.
        Не успели они пробежать и двадцати метров, как вражеский пулемет оскалил зубы с сухим треском, и люди, бегущие в шеренге, стали падать один за другим. Солдату, бежавшему слева от нашего мальчишки, пуля попала в ухо, и тот, резко закрыв его рукой, упал с диким криком, будто его резали на операционном столе без анестезии. Мальчишка не сделал еще ни одного выстрела, не пробежал еще и сотни метров, а животный страх, поселившийся внутри, уже словно сковал всё тело. Почва то справа, то слева вздымалась вверх земляным фонтаном, и шальной камень из земли выбил одному бойцу глаз; не успев даже закрыть глаз рукой, солдат получил несколько пуль в грудь и плашмя рухнул в глубокую воронку, наполненную водой. Наш герой метался из стороны в сторону. Ты боишься, боишься свернуть вправо или влево, ты не знаешь, что делать. Ты бежишь за солдатом, что перед тобой, и молишься, чтобы его не убили, иначе ты займешь его место в первой шеренге. Через секунду тебе надо выбрать, свернуть ли вправо или залечь, нужно принимать ответственные решения на ходу,  - все это разрывает твой мозг от неопытности; тебе надо убить
человека, и ты имеешь в запасе несколько секунд, а тебе всего восемнадцать лет. Неожиданно пуля попадает в голову впереди бегущему солдату, и он, теряя равновесие, на скорости падает к земле, всем телом проехав по грязевому месиву.
        Наш герой в ту же секунду бросается в воронку справа, так как она может стать единственным укрытием в этой схватке. Вжавшись в скат воронки, он кричал, ртом врезался в бруствер, страх переполнял его, это был даже не страх, а озверение, полное отсутствие связи с реальностью, самоконтроль на нуле, боязнь за свою жизнь. Откуда-то издалека раздался крик офицера, означающий провал атаки и отступление. Немцы начали пятиться к своим траншеям, и возле воронки, в обратную сторону бежали сослуживцы, вдогонку которым велся пулеметный и ружейный огонь, но они бежали с единственной мыслью: «Попадут, убьют, вот сейчас, в этот момент, нет, я добегу». Он смотрел на все это диким взглядом и не мог поверить, что такое вообще возможно в жизни, что это она  - война. Он не так себе ее представлял, учась в университете,
        - нет, она не может быть такой, это слишком жестоко, это бесчеловечно.

«Почему? Почему мы убиваем друг друга?» Люди с воплями падали на землю, и это были их последние секунды, и никто не спрашивал  - почему. Его ноги словно парализовало, и что-то мешало ему подняться и побежать с товарищами, страх был слишком силен, чтобы сделать даже движение.
        Вдруг со стороны французских позиций послышался ответный призыв, и французская пехота поднялась в контратаку с еще большим количеством людей, их были сотни, а то и тысячи  - это было наступление. Немецкие пулеметы не могли открыть огонь, ведь велика была вероятность задеть своих отступающих. Но когда основная часть батальона вернулась в траншею, раздался крик «Feuer!»[«Огонь!» (нем.)] и огонь обрушился на противника.
        Он прижался к дну воронки как можно ближе, чтобы французы, пробегая, не заметили его и не убили. Он боялся их  - злых, взрослых мужчин, убивающих без расспросов. Пробегающие мимо враги так же падали замертво от застигших их пуль. Один из них, бежавший прямо на воронку с желанием прыгнуть в нее, был сражен пулей во время прыжка и ввалился в яму, словно мешок с картошкой. Соседний взрыв свалил в воронку солдата  - может, мертвого, а возможно, просто контуженного разрывом снаряда. Атака французов оказалась яростной и была массовым прорывом, но немецкая линия обороны не поддалась. В этот день погибла не одна тысяча солдат, отдавших свою жизнь за родину.
        Французская пехота добралась до заграждений из колючей проволоки перед немецкими траншеями, но всему положил конец приказ об отступлении. Стреляя вдогонку отступающим, немецкая траншея вздохнула спокойно. Солдаты, возбужденные после атаки, принялись выкрикивать имена друзей, ища их в окопе, проверять, все ли цело, благодарить Господа за спасение и за сохранение жизни. Другие успели сорвать с убитых на поле боя фляжки, так как почти вся армия мучалась от жажды, без смены, без подкреплений и без припасов. В битве, происходившей на реке, солдаты изнемогали от нехватки воды. Один рядовой заметил свое ранение только когда вернулся в траншею, а до этого он даже не почувствовал что потерял фалангу большого пальца. Солдаты садились на корточки и отдыхали; кто-то плакал от бессилия и одновременно от радости за то, что жив, кто-то просто засыпал на несколько минут, так как в остальное время наверняка будет артиллерийская подготовка и сон будет невозможен. С обеих сторон цели атаки не были достигнуты, и на время поле битвы погрузилось в тишину и безмолвие. Французы прекратили обстреливать позиции немцев на
считанные часы, и можно было услышать крики раненых, доносившиеся с нейтральной территории.
        Сражение закончилось как для французов, так и для немцев, но для людей, которые оставались на нейтральной территории, битва продолжалась, и напряжение нарастало еще больше. Нейтральная территория обычно представляет собой отрезок между позициями двух воюющих сторон, нахождение на котором сразу же будет встречено огнем, а ночью каждая из сторон стреляет в ответ на любое движение, зная, что это может ползти обратно раненый, но огонь ведется даже по крысам. Эта зона была самым страшным местом во всей войне, и воюющие державы время от времени заключали перемирие с целью уборки трупов, потому что запах становился настолько невыносимым, что не выдерживала даже самая сильная психика. Люди убирали мертвых, чтобы им было легче убивать друг друга и застилать поле следующими телами, как на конвейере. Внезапно тучи стали сгущаться, и поле брани полил на этот раз уже легкий дождик. Солдаты ненавидят дождь, потому что он вымачивает одежду, заставляя чесаться от грязи. Вода заполняет окопы, превращаясь в жижу, отчего обваливается бруствер. Дождь превращает землю в злорадное и вязкое месиво, напоминающее кашу, в
которой ботинок при шаге утопает по щиколотку, а в некоторых местах и ближе к колену. Земля покрывается туманом, словно вся округа вымерла, и темные силы приходят на землю забрать к себе убитых. Для обороняющихся дождь является небольшим преимуществом  - атака противника при такой погоде становится невыносимой. Человек устает при беге и затрачивает вдвое больше сил, чтобы добраться до противника, и сил на рукопашную схватку уже не остается. Но дождь также несет с собой свежесть, воду для питья, а иногда и заменяет душ.
        После того как утренний бой закончился, воронка на нейтральной территории осталась маленьким островком жизни среди этого моря смерти. Земля вокруг была истоптана и усеяна телами людей, некоторые из которых еще стонали, шевелились и из последних сил старались ползти к своим. В первые минуты после боя нейтральная территория напоминала операционную, где стоял душераздирающий визг. Наш герой  - молодой, неопытный солдат  - не мог сосредоточиться. Вместо единого решения в сознании металась сотня мыслей, хаотично сменяя одна другую. Справа лежал другой немецкий солдат и стонал, заполняя воздух панической растерянностью. Слушая его пронзительные, мучительные крики, наш герой от растерянности всё сильнее погружался в мир страха, теряя всякий контакт с окружающей его ситуацией. Стонавший просил морфий и перевязку, бредил, говорил какие-то непонятные и отрывистые фразы. Руками он держался за живот так, будто что-то придерживал  - осколок угодил ему прямо в брюшную полость. Он жалобно простонал: «Мама, мама, где ты? Я хочу домой, мама». Через секунду раненый перевел взгляд на сидящего рядом немца и посмотрел
на него испуганным и беспомощным взглядом. Его губы дрожали, но, сделав огромное усилие, он вымолвил:

        - Воды, пожалуйста.
        Мальчишка потянулся за своей фляжкой, но неожиданно из-за спины послышался голос:

        - Не смей давать ему пить,  - это был тот самый ввалившийся в воронку боец. С левой стороны его лба через щеку ручейком сочилась кровь. Сам лоб украшала черная челка, которая рассекалась по центру и свисала по краям. На его форме не было живого места, она вся была перепачкана, словно солдат весь искупался в кроваво-грязевой ванне.

        - Пи-и-ить,  - протяжно простонал раненый.

        - Почему нельзя?  - переспросил немец, держа фляжку в руках.
        Солдат, сидящий напротив, вновь ответил, грассируя букву «р», и в его голосе явно слышался небольшой акцент:

        - Потому что твой друг получил ранение в живот, нельзя пить, можно только смочить губы водой. Нужно наложить повязку.

        - Почему Вы говорите с акцентом?  - с подозрением спросил наш мальчишка.
        Незнакомец посмотрел на него уставшими глазами и, вынимая длинный осколок из плеча, повторил:

        - Займись лучше своим товарищем, он умирает.
        Немец прильнул к раненому, глаза которого были чуть закрыты, и смочил ему губы водой, последовав совету неизвестного солдата. Раненый лежал, не имея сил даже подтянуться к фляге с водой. Развалившись словно на диване, он время от времени стонал, и его рвало чем-то темным, похожим на кофейную гущу.

        - Что нужно делать, чтобы помочь ему?  - спросил немец у незнакомца. Тот взглянул на раненого и ответил:

        - Проникающее ранение. Пощупай его живот, он мягкий или твердый?

        - Твердый,  - ответил немец.

        - Согни ему немного ноги в коленях, подложи какую-нибудь опору. Следи за моментами, если его будет рвать, и поворачивай его голову в сторону, чтобы не захлебнулся. Найди бинты и перевяжи его, из бинта сделай прокладку, прислони её к ране и замотай бинтом, пусть кровь в неё впитывается.
        Раненый начал кричать, как только до его живота дотронулись. Руки были ослабшими, и через них сочилась кровь, кисти чуть тряслись, закрывая брюшную полость, дыхание ослабевало, он лежал, от бессилия смирившись со своими муками, и смотрел на все это, осознавая, что осталось жить считанные минуты. Оказывающий ему помощь сослуживец убрал руки мученика с живота, чтобы приступить к перевязке. Солдат с другого конца воронки переместился ближе к двум немцам и стал участвовать в оказании помощи. Окружающая обстановка успокаивалась с каждой минутой, в округе и за горизонтом стоял приглушенный гул, а на месте этого боя всё стало утихать. Были слышны лишь отдельные выстрелы, которыми стороны обменялись после завершения атаки.

        - Старайся с ним разговаривать, но так, чтобы он отвечал односложно, иначе его живот будет слишком напрягаться,  - сказал неизвестный, подкладывая под ноги раненого шинель из солдатского снаряжения, которая валялась неподалеку.

        - К-к-как тебя зовут?  - заикаясь, спросил немец у раненого товарища.

        - Руди, Руди Байер.

        - О-о-откуда ты, Ру-у-уди Байер?

        - Из Германии,  - шуткой ответил Руди. По одной улыбке этого парня можно было сказать о его добродушии и житейской простоте.

        - А из какого ты города, Руди Б-б-байер?

        - Из Оффенбаха.

        - А семья, у тебя есть с-семья? они ждут тебя?

        - Сын, у меня недавно родился сын,  - ответил Руди.
        Неожиданно он вскрикнул, когда незнакомец прижал бинт к его животу и стал оборачивать его вокруг тела.

        - Все, повязка готова, кровь будет впитываться в нее. Мы здесь надолго застряли. Твоему другу срочно нужно в госпиталь, иначе он умрет,  - сказал незнакомец и отполз обратно, в другой конец воронки.
        Неожиданно раненый запаниковал и стал стонать, выпучив глаза на солдата. Немец, сидевший рядом, в непонимании стал расспрашивать о его беспокойстве, и тот, еле подняв руку, указал пальцем на незнакомца, еще сильнее выкатив глаза. На полностью вымазанной грязью форме был маленький участок голубого цвета. Солдат смотрел на них обоих и не понимал их негодования.

        - Француз, француз,  - с тревогой проговорил Руди. Второй немец с еще большим страхом посмотрел на сидящего перед ними солдата. Тот понял причину их боязни, но даже не подал виду. Перед ним были двое мальчишек, которых он мог в один миг отправить на тот свет, но по своим личным причинам он этого не сделал, а просто сидел и смотрел на них абсолютно безучастным взглядом.
        Французская форма времен Первой мировой войны сильно бросалась в глаза противнику на поле боя  - от всех других униформ ее отличал сине-голубой цвет, который сразу выдавал в солдатах бойцов французской армии. Двое молоденьких немцев, не знающих даже толком, как заряжается винтовка, в силу отсутствия опыта не узнали в сидящем рядом с ними солдате врага. Находясь первый день на фронте, они даже понятия не имели, какая форма у французов, а все разговоры в учебке о «голубых мундирах» вылетели из головы. Неожиданно француз произнес:

        - Да, я французский сержант и в данной ситуации считаю бессмысленным лить кровь друг друга. Мы сегодня уже изрядно повоевали, хватит. Убив друг друга, мы ничего не добьемся этим. От вашей или моей смерти не зависит исход войны.

        - Д-да,  - опять заикаясь от страха, пролепетал немец.

        - Все мы когда-то умрем, это только вопрос времени,  - слабо протянул Руди.

        - А ты молчи лучше, не разговаривай, а то живот напрягаешь. Возможности отправить тебя в госпиталь нету, поэтому лучше не усугубляй положение лишний раз,  - приказал француз.
        Беседу прервала пулеметная очередь со стороны немецких окопов. В этот момент на другом конце поля разыгралось целое представление. Французский солдат, во время прошлой атаки прыгнувший в одну из сотен воронок, пытался вернуться на свои позиции. Со стороны французской линии обороны ему кричали, подбадривая возгласами, и время от времени прикрывали винтовочным огнем, прицельно стреляя в щиток пулемета. Каждый такой прикрывающий выстрел давал возможность бойцу перебежать из одной воронки в другую, но очередная пуля настигла его.

        - Отсюда невозможно выбраться,  - проговорил француз,  - следят за каждым движением.
        В этот момент Руди Байер начал бледнеть, он лежал на скате воронки со стеклянным взглядом. Его дыхание было слабым, а губы двигались медленно, глаза смотрели неподвижно и прямо перед собой. Руди уже не реагировал ни на слова, ни на окружающую обстановку, в глазах всё мутнело.

        - Он умирает,  - произнес француз,  - через минуту все будет кончено.
        Немец и француз смотрели на Руди и ничем не могли ему помочь. Он умирал прямо у них на глазах; было заметно, как смерть медленно забирает его. Спустя несколько минут его глаза еле-еле повернулись в сторону сидевших, и он пристально глянул на них с приоткрытым ртом, полностью ослабленный. Дыхание его замедлялось, а выражение лица принимало все более и более расслабленный вид, глаза медленно, чуть подрагивая, закрывались, и он уже был не в состоянии фокусировать взгляд. Он смотрел на них; через секунду его зрачки резко расширились, а руки перестали дрожать. Это был конец.
        Вдруг тело второго немца резко встряхнуло судорогой, словно его ударило током. Француз наблюдал за этим процессом абсолютно равнодушно и цинично.

        - Как тебя зовут, солдат?  - произнес он.

        - Гольц, р-ряд-д-дов-вой Гольц,  - испуганно пробормотал немец, осознавая, что он остался с врагом один на один и никого нет рядом. Он жутко боялся, что француз убьет его в любую секунду.

        - Я так понимаю это фамилия, а имя?  - повторил тот.

        - В-вернер, В-в-вернер Г-гольц. А вас как з-з-зовут?  - заикаясь, переспросил немец, пытаясь инстинктивно нащупать контакт и опасаясь, что пришел черед и ему быть убитым.

        - Сержант Франсуа Дюфур,  - расстегивая верхнюю пуговицу кителя, ответил француз.  - Новобранец?

        - Я? нет, т-то есть да, п-п-первый день на п-п-передовой,  - боязливо ответил Вернер.

        - Господи, немцы уже детей сюда присылают…

        - Мне 18, месье,  - ответил Вернер, вспомнив мысленно книгу «Три мушкетера» и как надо обращаться к французам.

        - Понятно, что не 40.

        - А почему В-вы так х-х-хорошо знаете немецкий язык?

        - Знаю и все. Значит, были на то причины, чтобы выучить его,  - ответил француз с абсолютным спокойствием. Его состояние можно было описать только так  - будто он сидел с другом у себя на заднем дворе. Его не волновало, что с минуту назад перед ним умер человек, что он находится в воронке, и выхода отсюда нет. Вернера пугало это, и он не понимал подобного поведения. Он не знал, что делать.

        - У твоего друга должна быть в рюкзаке еда или вода, достань,  - попросил Франсуа.

        - Но ведь это его рюкзак, нельзя брать чужое.

        - Эй, парень, ты не в суде, ты на войне, и нужно к этому привыкнуть. С таким настроем ты здесь подохнешь завтра же с голоду. Давай снимем его рюкзак, пока окоченение не наступило.
        Через некоторое время они вдвоем перевернули мертвого немца и сняли с него портфель, после чего оставили его лежать в том самом положении, в котором он умер.

        - Нам повезет, если мы тут пробудем всего ночь, а иначе, через некоторое время, твой друг и остальные начнут гнить и вонять,  - снова цинично сказал француз.
        Вернер смотрел на него и не находил слов, чтобы сказать что-то. Он просто никогда не был в такой ситуации и даже не мог представить себе, как ведут себя люди в такой обстановке. Его психика не могла переварить все это.

        - Как мы отсюда будем выбираться?  - спросил он с небольшой дрожью в голосе.

        - Я предлагаю два варианта. Когда будет немецкая атака, я притворяюсь мертвым, а ты вливаешься в свою толпу и атакуешь с ними, а дальше бог тебе в помощь. После чего во время атаки французов я сделаю то же самое. Или наоборот, в зависимости от того, чья атака будет первой,  - быстро и чуть задыхаясь сказал Франсуа, заряжая винтовку.  - Или второй вариант,  - шмыгая носом, добавил он,  - когда будет перемирие, чтобы убрать трупы, и обе стороны выйдут из окопов, стрельбы не будет, и мы сможем встать и разойтись, каждый в свою сторону. Посмотрим, какой из этих вариантов произойдет быстрее.
        Запыхавшийся голос француза пугал Вернера; глаза его погрустнели, и он опустил их к коленям, осознавая всю ситуацию, в которую он попал впервые в жизни. Он совершенно не знал, что ему делать, и эта безысходность проникала в каждую клеточку его тела…
        Глава 1
        Тени прошлого

        Еще полгода назад Вернер Гольц был обычным студентом университета в Йене, маленьком городишке, который нашел свое пристанище на реке Заала в Германии. Он жил с отцом и матерью в тесной квартире на окраине города. Мать его была преподавателем в Йенском университете имени Фридриха Шиллера, где и учился сам Вернер. Отец был кондитером в местной кондитерской лавке. Он уволился из полиции по прошествии долгой службы для осуществления своей мечты  - открытия собственного магазина с различными сладостями и выпечкой. Много лет назад, когда отец Вернера еще был ребенком, у семьи Гольцов была собственная кондитерская лавка на соседней улице, она принадлежала дедушке Вернера  - Рольфу, принося неплохой доход. Но в
1885 году лавка сгорела при невыясненных обстоятельствах. По улицам города поползли слухи, что это дело рук конкурентов, но они не оправдались. Отец Вернера, Гельмут вернулся к делу своего отца. Только проблема все-таки оставалась  - Гельмут мечтал иметь собственную кондитерскую, а не работать в чужой,  - как он говорил,
«на чужого дядю». Его утешало только одно: он получал моральное удовлетворение от выпекания тортов и пирожных, как дома, так и на работе. На сегодняшний день жизнь не радовала их роскошью. Они были обычной семьей, но, безусловно, как и всем остальным, Гольцам тоже хотелось жить в достатке.
        Учился Вернер, мягко говоря, неважно, потому что основными его мыслями были мечты, мечты и еще раз мечты. Он очень хотел стать великим, богатым, знаменитым, добиться всех высот, покорить все вершины. Но он об этом только мечтал, жил в собственном мире, который сам себе придумал, и не старался увидеть истинную реальность, окружавшую его. Мечтам юноши всегда приходил конец, когда он заваливал очередной экзамен в университете, и только в такие моменты реальность окутывала его своими объятиями. Он ничего не хотел делать для своего будущего, отчего, возможно, и страдал время от времени, только не понимал сего факта. Когда Вернер оставался наедине с собой, то начинал погружаться в свои румяные мечты, в которых он мог быть кем угодно, даже королем, где все его уважали, поклонялись, вставали в очередь на поклон. Отчасти эти мечты были полной противоположностью его реальности, от которой он хотел избавиться и которую ненавидел. Вернер понимал свое отличие ото всех, но он думал, что это нормально, он понимал, но не осознавал. Его психика вот так отражала действительность,  - «у всех по-разному», как говорил
он сам себе, оправдываясь.
        Внешность Вернера Гольца была с виду очень проста и непримечательна. С первого взгляда ему не дали бы и восемнадцати. Перед вами бы стоял обыкновенный юноша. В походке и движениях видна была вечная замкнутость, которая приводила его в замешательство, когда он встречал девушек, не зная, как перед ними ходить, как общаться и вовсе терялся, отчего всегда в итоге выглядел дураком. По его лицу можно было сказать, что он нерешительный и растерянный; уголки острых губ устремлялись вниз, придавая лицу некую театральную грусть. Но основной характеристикой Вернера Гольца были его глаза, которые всегда выдавали тоску, разочарование, грусть и потерянность в этом бренном мире. Даже когда он улыбался и надевал веселую, смеющуюся маску, всегда можно было заметить его унылые глаза, которые вот-вот готовы были заплакать. Его улыбка вызывала к нему добрую и заботливую жалость, хоть и улыбался он очень редко.
        В институте он был, можно сказать, изгоем, которого все дразнили «микробом» из-за его маленького роста и хрупкого телосложения. «Эй, смотрите, микроб идет»,  - идя возле Вернера, кто-то из студентов отводил руками толпу по краям коридора, будто уводя зевак с места происшествия, и сопровождал все это фразой: «осторожно, не задавите микроба». Это бесило Вернера, он был в ярости, ненавидел этих людей, был готов растерзать их, но дух ему не позволял  - он был слишком труслив, чтобы ответить им. Он мог дать им сдачи, только смотря на себя в зеркало, ругаясь и угрожая своему отражению, представляя, что он говорит это своим недоброжелателям, но ведь зеркало сдачи не даст.
        Мама всегда говорила ему:

        - Вернер, ты мужчина, а мужчины не обращают внимания на невоспитанных людей. Будь выше их. Когда-нибудь, лет через двадцать, ты встретишься с ними и поймешь, кто они, а кто ты.
        Исторически так сложилось, что мальчик, растущий в семье, воспитывается отцом и по интересам стоит ближе к нему, чем к матери, перенимая все его навыки и мудрость, больше проводит с ним времени, занимаясь мужскими делами. Миллион лет назад это были охота и разделение добычи, а сегодня это пиво и зарабатывание денег.
        Девушек у Вернера не было, они вообще его мало интересовали только потому, что он не интересовал их и в итоге смирился с этим. Он был для них неинтересен  - им были интересны такие парни, как Хайнц.
        Хайнц был звездой университета. Самый мужественный, самый храбрый, бесстрашный мужчина из богатой семьи. Высокий, рыжий, с красивыми и выразительными глазами зеленого цвета, с развитой мускулатурой, так как занимался спортом, он всегда носил красивые, модные рубашки с короткими рукавами. Аккуратно выбритый и каждый день одетый как с иголочки, он всегда умел привлечь к себе внимание и быть душой компании. Особенно по нему сохли девушки. Здесь срабатывал один жизненный закон:

«Девушки любят хулиганов». Хайнц был знаменит и привлекателен не своим умом, талантами и интеллектом, а тем, что мог в любой момент сорвать лекцию, посмеяться над преподавателем, пошуметь. Хайнца от большинства парней отличала одна особенная черта  - какая бы тема ни заводилась, он всегда мог ее поддержать. Его жизнь была настолько разносторонней и насыщенной, что в любой ситуации, к любой фразе у него была своя «домашняя» заготовка в виде шутки, и окружающим это нравилось.

«Вот что значит воспитание»,  - думал Вернер. Его очень злило, что Хайнц здоровался со всеми, а с ним  - нет, что девушки целуют Хайнца в щечку при встрече, а с ним просто здороваются, да и то не всегда. Хайнц не уважал его, в принципе, как и все. Спроси у любого студента Йенского университета о Вернере, или у соседей семьи Гольц, и те, не задумываясь, ответят: «Странный он какой-то. Ничем не увлекается, ни с кем не общается, тихий, спокойный мальчик».
        Очередное зимнее утро застало Вернера в хорошем настроении, и ему предстоял долгий день на скучных лекциях: опять придется спать на философии или культурологии, досыпать остатки того времени, которые он недоспал ночью. Родители уже ушли, а сам Вернер позавтракал куском колбасы и ломтиком ржаного хлеба и отправился тихими и заснеженными улицами Йены в университет, разметая снег ногами в стороны. Где-то на улице стоял мальчик с газетами и оповещал о событиях на войне, как будто это было мороженое: «немецкая армия разгромила Францию под Верденом». Хотя его можно было понять  - он должен был все продать и принести деньги домой. Но ему были неизвестны те подробности, что царили за страницами газет: грязь, смерть, холод, голод, страх.
        Германия уже два года провела в войне, которая, словно конвейер смерти, забирала из городов юношей и больше не возвращала. Германия знала много войн, но не одна из них не была столь жестокой и беспощадной. Это можно было наблюдать, посмотрев на раненых, которых отправляли домой. На прошлой неделе в Йену вернулся один юноша  - у него не было нижней челюсти, ее снесло осколком, а сам он трясся постоянно, словно на морозе от холода.
        Когда первый поезд с ранеными прошел через Йену, часть из них оставили в местной больнице, и лицезреть их было просто невыносимо: опухшие от газа глаза, вырванные осколками куски плоти, оторванные ноги, изувеченные лица. Всех этих бедняг привозили с Вердена, где 21 февраля 1916 началось крупномасштабное наступление немецкой армии. Уже два года Германия воевала с Англией и Францией, и наступление под Верденом против французской армии должно было окончательно вывести Францию из войны и сломить ее. Из газет можно было узнать только основную информацию, наполненную политическим пафосом и обещаниями от кайзера. По городу ползли различные слухи  - то о поражении, то о победе, и они развенчивались, если в эти дискуссии вступали раненые в «верденской мясорубке». Проходя мимо солдат, можно было уловить только обрывистые фразы: «В первый день наступления нам приказали занять первую линию окопов и проверить наличие и защищенность второй, только на это нас уже не хватило, а при атаке на вторую линию траншей я получил осколок в колено». Или: «Французы защищали эту дорогу как собственное дитя, и при попытке ее
захвата я был ранен».
        Наступление под Верденом для Германии было очень удачным, и французское командование цеплялось за каждый дюйм земли, жертвуя своими солдатами, но все-таки теряя форт за фортом, и в итоге 25 февраля немцы заняли хорошо укрепленный форт Дуомон, что явилось очень большим тактическим успехом во всей битве. Именно такая информация гуляла вместе с ветром и снегом по улицам Йены в эти февральские и мартовские дни. Но самое страшное, что Верден был не последним из ужасов этой войны.
        - Вернер, Вернер Гольц!  - кричал юноша лет восемнадцати, бежавший за Вернером.
        Вернер обернулся и увидел своего друга из университета, Герхарда Эбеля. Герхард был одним из немногих, кто общался с Вернером, и они дружили с самого детства. Их дружба зародилась в тот момент, когда они еще были мальчишками: Герхарда избивали сверстники, а Вернер решил заступиться за него. В итоге их двоих сильно побили, и они оба остались лежать на земле, незнакомые друг с другом. После этого момента они виделись почти каждый день.

        - Герхард, чего опаздываешь? Я тебя ждал дома, а ты не зашел.

        - Прости, меня мама задержала. Она заболела, а кроме меня помочь некому, папа-то на фронте,  - оправдался Герхард.  - Я зашел за тобой, а никто не открывал, я так и понял, что ты уже ушел. Слышал последние новости с фронта?

        - Да, конечно, уже весь город знает. А ты чего такой возбужденный?  - спросил Вернер.

        - Так Германия же наступает. Конец войны уже близок, и папа скоро вернется.

        - С чего ты взял, что конец? Может быть, то же самое будет, что и всегда: вроде наступление и все хорошо, а они потом опять будут объявлять призывы.

        - Что-то ты не патриотично настроен, Верн.

        - Да нет, все хорошо. Просто они вечно объявляют, что наступление, что скоро победа, а ее нет и нет. Я вообще не понимаю, что они там так долго могут делать. Надо идти в атаку, и через два дня все захватить. Вместо этого они там месяцами сидят и ничего не делают, а нам говорят, что война очень кровавая и жуткая.

        - Сидят и ничего не делают? Ты видел раненых, которых привозят? Будто с того света вернулись,  - с боязнью сказал Герхард.

        - Они и вернулись с того света,  - отрезал Вернер,  - только мы с тобой видели десятки, а не миллионы, как многие говорят. Значение войны преувеличено, Герх.

        - Ну не знаю, Верн, когда папа вернется, я его обязательно расспрошу обо всем.

        - Только без меня не спрашивай, я тоже приду и поспрашиваем его о войне. Мне хочется узнать, что там было. Надеюсь, он нам расскажет.
        С конца улицы послышались крики, которые усиливались с каждым шагом. Звук представлял собой перекличку сотен голосов, которые сливались в один единый гул. Люди на улице стали оборачиваться, и многие пошли в ту сторону быстрым шагом.

        - Что это такое, Герх?

        - Не знаю, но, похоже, это из университета.
        Ребята резко сорвались с места и побежали по улице, задевая прохожих плечами. Добежав до университета, они увидели картину, которую можно было сопоставить с какой-то демонстрацией: Хайнц стоял на длинной возвышающейся лестнице перед дверьми университета и держал в руках газету  - ту самую, которой торговал мальчик. Подняв ее вверх над головой, Хайнц, словно зверь, кричал:

        - Мы уничтожим этих слизняков! Мы  - великая Германия, и никто с нами не сравнится, мы защитим нашу страну от вражеской нечисти, кто со мной?
        После этих слов толпа, стоявшая на ступеньках ниже и на площади, словно дрессированная, взорвалась аплодисментами и бешеным криком. Это было похоже на войско перед древней битвой, солдаты которого во весь голос кричали, пугая армию, стоящую напротив. Вернер с другом стояли в самом конце толпы.

        - Вот он, наш Хайнц, прямо герой,  - поговаривали преподаватели, стоявшие возле Вернера.

        - Да, были бы все солдаты такими, мы бы давно уже выиграли,  - поддержал другой.

        - Эх, ну почему я не он?  - с досадой сказал Герхард, хлопая в ладоши.

        - Что в нем такого-то? Человек, который пропагандирует войну и смерть за родину, призывает к насилию, хотя даже не знает, как заряжается отцовская винтовка, висящая над камином,  - со скрытой злобой сказал Вернер.

        - Да ладно, Верн, признайся: ты просто ему завидуешь,  - с улыбкой ответил Герхард.

        - Вам, молодой человек, следовало бы поучиться культуре и уважению к старшим, которые добились в этой жизни побольше, чем Вы. Вы бы лучше последили за собой и закрыли все долги,  - сказал преподаватель по философии, повернувшись к Вернеру.

        - Простите, мистер Ланге,  - оправдался Вернер, но в душе он по-прежнему не понимал Хайнца. Он был за тысячу километров от тех мест, где его братья отдавали свои жизни, делили одну лазейку, вырытую в окопе, чтобы не промокнуть, пока он здесь, причесанный и откормленный, кричал о войне. Но студенты слушали Хайнца и действительно видели в нем самого смелого человека, и по коридорам университета потом перешептывались о том, что Хайнц  - единственный студент в этом университете, который в случае призыва не побоится встретиться с врагом лицом к лицу.
        В первые недели под Верденом германская армия имела успех, который со временем начал угасать. Коммуникации французов были перерезаны, и войска попадали в окружения на своих позициях, а оттуда в плен. Колоссальной заслугой французского командования в этой битве явилась организация переброски войск, благодаря которой и произошел перелом в ходе сражения. Учитывая, что железная дорога на Верден находилась под обстрелом германской армии, а другая дорога была уже два года как перерезана германцами, то оставался только один путь  - через Барле-Дюк на Верден. Французская армия перебрасывала подкрепления на автомашинах. Логистика переброски войск была организована настолько грамотно, что в период с 27 февраля по 6 марта под Верден было переброшено около 190 тысяч французских солдат. Транспортная служба насчитывала 3000 человек, что казалось просто невероятным. Впоследствии французы назовут эту дорогу «священный путь». В результате всех этих мероприятий французская армия возросла в два раза. В течение пяти дней боев, германские корпуса и дивизии утратили свою боеспособность. Дальнейшие бои, начиная с марта
1916 года, несли затяжной характер. Германии так и не удалось разгромить Францию и вывести ее из войны. Битва на Сомме неизбежно приближалась. История навсегда запишет ее на своих страницах, как одну из самых кровавых битв Первой мировой войны, которая унесет весь цвет германской нации, а оставшиеся в живых уже никогда не смогут вернуться к нормальной жизни.


        Новость о военном призыве застала Вернера в мае 1916 года. В аудиторию университета вошел офицер, с седыми и закрученными усами, с моноклем на правом глазу, и произнес громкую внятную речь, как подобает настоящему солдату. Эта речь означала только одно: или фронт прорван, или англичане с французами готовят серьезное наступление, и в окопы нужно свежее пушечное мясо. Это были даже не солдаты  - это была масса, которая сдерживала другую массу и чья масса больше, тот и выиграл. Когда читаешь в газетах количество потерь, то ужасаешься этому, этим космическим цифрам. Вообще невозможно представить: если так много жертв, то какова же вся армия по численности? но этот призыв был не обязательным, они призывали добровольцев, обещая жалование, в надежде, что кто-то согласится.
        У Вернера сразу промелькнула мысль об уроке истории на прошлой неделе, когда они изучали наполеона Бонапарта. Преподаватель рассказывал, как сто лет назад студенты Йенского университета поднялись на борьбу с наполеоном. Он величаво ходил по аудитории и призывал своих учеников в случае войны не запятнать чести родины и последовать за своими предшественниками при необходимости. В той битве с французами в 1806 году прусская армия была повержена, и наполеон одержал победу. Сильное сопротивление французам тогда оказали именно студенты из Йены, служившие в добровольческой армии. Те из студентов, кто выжили в той далекой войне, организовали в своем родном городе студенческое братство, и Вернер мечтал в него попасть, но опять же  - просто мечтал. Он мог прийти и попроситься в него, пройти испытания, посвящения, но стеснялся. В братство принимались лидеры и смельчаки, организаторы и активные ребята. Братство было основано молодыми студентами, прошедшими войну, но в настоящее время в нем состояли только два человека, действительно видевших войну своими глазами. Оба они были ранены в первые месяцы войны, в
1914 году, и уже почти полтора года находились вне военной жизни. Вернувшись после очередного учебного дня из университета, Вернер, сидя в своей комнате, думал о себе. В его голове крутилась только одна мысль «Вставай и иди в армию, трус». Его осознание время от времени давало о себе знать, но так же быстро оно и угасало. Он подошел к столу, увидел на календаре сегодняшнее число, сел и начал готовиться к экзамену, который должен был состояться через неделю, 13 мая. До битвы на Сомме оставалось полтора месяца.


        На следующий день Вернер задержался на экзамене в университете. Преподаватель мучил его вопросами уже 15 минут.

        - Студент Гольц, так Вы ответите мне все-таки, кто изобрел гражданский кодекс?

        - Я не знаю, правда,  - оправдывался Вернер.

        - Вы готовились к экзамену, Гольц?  - спросил преподаватель.

        - Да, конечно. Просто вопрос такой попался,  - соврал Вернер, хотя всё время, отведенное на подготовку, он бездельничал.

        - Эта фамилия связана с нашим городом. Точнее, с историческим событием, произошедшим в окрестностях Йены.

        - Я помню только войну с французами, мистер Ниттемайер.

        - И?  - дал наводку преподаватель, сведя губы и выказывая свое отрицательное отношение к студенту.

        - Это наполеон Бонапарт?  - резко оживился Вернер.

        - Идите, Гольц,  - удовлетворительно. Это самый слабый ответ за всю мою преподавательскую карьеру.
        Вернер опустил голову, потупив взгляд,  - ему стало стыдно за то, что он так разочаровал преподавателя. Из университета он сразу же направился в призывной пункт, чтобы записаться добровольцем на фронт.


        Призывной пункт уже был маленькой армейской частью. Сюда стекалась вся молодежь города, отпускники и добровольцы. По коридорам бегали офицеры, творилась полная неразбериха. Пройдя медицинское обследование, Вернер должен был с анкетой, в которой каждый врач написал результаты осмотра, явиться к офицеру в главный кабинет. В этом кабинете и решится вся его судьба.

        - Мне бы хотелось куда-нибудь в тыловую службу, может быть, при штабе,  - упрашивал Вернер.
        Офицер взял его дело и, пробежав его глазами, сказал:

        - Все так хотят, молодой человек. Когда прибудете на место, там ваш командир решит, что с вами делать, а пока в пехоту.
        Вернер по наивности так и не понял, куда его отправили. Он был полностью уверен, что слова «окопы» и «пехота» имеют два разных значения. Он поставил свою подпись в документе, который явился для него приговором. В анкете, данной Вернеру, ему предписывалось в определенное время, определенного числа явиться с вещами первой необходимости и документами на вокзал. Еще не успев до конца осознать свой выбор, Вернер сразу из приемного пункта направился домой.
        Во дворе взору Вернера предстала драматичная картина. Мать Герхарда выбежала из дома, вся в слезах, лицо ее было красным. Она кричала на всю улицу, билась в истерике. За ней во двор выбежали соседи и знакомые, которые начали ее успокаивать, а она требовала не трогать ее. Внезапно ноги ее подкосились, она упала возле скамейки. К ней сразу подбежало двое мужчин, стали помогать подняться. Вернер спрятался за деревом, недалеко от собравшихся, и наблюдал за сценой.

        - Господи, ну за что-о-о?  - кричала она.
        В окне второго этажа стоял Герхард, лицо его было залито слезами, и он смотрел на происходившее. В это суровое время подобные эпизоды встречались почти в каждом городе, в каждом доме: пришла повестка о смерти отца Герха. Вернер, постояв еще немного, направился домой.


        Умываясь перед сном, он стал всё отчетливее слышать голоса родителей с кухни:

        - Ты не понимаешь, что этого нам не хватает? нас трое в семье, твой сын, между прочим, тоже ест, как и ты.

        - Да, я понимаю, Ирма. Я что-нибудь придумаю, и все встанет на свои места.

        - Ты уже однажды придумал, когда бросил пост инспектора полиции и ушел в пекари.

        - Работа пекаря не приносит мне столько скандалов и нервотрепки. Ни от кого не приходится выслушивать разного рода претензии.

        - Ну, так надо было все выполнять, а не в носу ковыряться. Ты о нас подумал? Ты можешь понять, что мы стали жить хуже? наши затраты выше доходов. Я вчера взяла у Греты немного денег, потому что нужно оплачивать обучение сына, а возвращать чем?

        - Ирма, не надо было брать деньги, если ты знаешь, что не вернешь. Вернер может тоже устроиться на работу, в конце концов. И вообще, тебе важно, что мы любим друг друга, что у нас есть сын, что мы двадцать лет вместе, или тебя стало коробить, что ты  - жена пекаря?

        - Меня коробит только одно  - мой муж не в состоянии принести в дом деньги, и состояние семьи его не волнует. Ты мужчина, а Вернер еще не настолько вырос, чтобы пахать за тебя и исправлять твои ошибки.

        - Найди тогда себе другого мужа, если я тебя не устраиваю. Ты изменилась, очень. Ты стала больше думать о деньгах, чем о чувствах.

        - Нет, это ты изменился. Я выходила замуж за мужчину, а ты превратился в нежнейшее существо, которое печет булочки и восхищается этим. Скажи соседям, что бывший инспектор полиции сидит перед выпечкой и улыбается ей, так засмеют.

        - Я просто хочу заниматься своим любимым делом. Да, я стал зарабатывать меньше, но эта работа приносит мне удовлетворение. У меня и так уже язва от прежней работы, хочешь, чтобы меня сразил инфаркт? Ты же тогда одна останешься с сыном.

        - Какие мы впечатлительные, боже, пожалейте нас кто-нибудь, ха-ха-ха!

        - Ирма, ну зачем ты издеваешься? Ты же только больше провоцируешь конфликт этими словами.

        - Это я провоцирую? нет, дорогой, это ты «расчесал» всю эту ситуацию, когда сам себе разрушил карьеру. Это из-за твоего увольнения мы лишились льгот и теперь вынуждены волочить свое существование в бедности.

        - Я постараюсь что-то придумать, я же сказал.

        - А сколько можно говорить? Я это слышу уже на протяжении целого года, а вместо этого наши долги только увеличиваются. Знаешь, дорогой, у меня от твоих обещаний что-то в желудке не пополняется, как-то все равно кушать хочется.

        - Я же сказал, что попытаюсь что-то сделать. Наша страна ввязана в войну, экономика развалена  - чего ты хочешь? Это обстоятельства.

        - У тебя, кроме оправданий, в голове ничего нет, ты живешь какими-то фантазиями, а в семье нужны деньги. Я понимаю, что от пирожных ты получаешь колоссальное удовольствие, но подумай хоть немного о семье и не будь эгоистом.

        - Сегодня ночью Оливер разгружает поезд, который прибудет из Берлина. Я договорился с бригадиром, что и меня возьмут, им нужен еще один человек. Обещали заплатить.

        - Хоть что-то заработаешь сегодня. Займись, наконец, мужским делом, а не валянием дурака.

        - У меня спина болит, когда тяжести поднимаю, ты не могла бы мне помассировать поясницу перед выходом? А то через три часа поезд прибудет…
        С этими словами они удалились в спальню. Возможно, массаж помирит их, и они поймут, что ценят друг друга вне зависимости от обстоятельств. Ведь здоровье мужа важнее тех денег, которые он может заработать. Да, деньги  - это всегда хорошо, но, как всегда в народе считалось, самые понимающие и добрые люди среди бедных, а богатым и дела нет до чужих проблем. Человек, прошедший бедность, не станет указывать нищему на его место, оскорбляя, высказывать колкости в его адрес.
        Вернер зашел в свою комнату и сел на кровать, размышляя о будущих планах и переваривая разговор, услышанный с кухни. Юноша понимал, что он балласт в семье и родители считают его слабым. Может быть, они разочаровались в нем. Если он отправится в армию, то родителям будет легче справиться с долгами и скопить хоть мельчайший, но капитал. Только дураку было непонятно из этого разговора, что вскоре семье придет конец. Вернер думал о том, что рано или поздно терпение матери истощится, и она уйдет от отца, и жить станет вообще невыносимо. А как быть с отцом? он останется тогда совсем один, ведь все его родственники умерли. У Отто с соседней улицы родители так же разошлись. Все началось с зарплаты и медленно перешло в ненависть родителей друг к другу, битье посуды и резкие слова в адрес друг друга. Вернер хотел всем доказать свою мужественность, но знал, что боится. Он перевел взгляд на книгу Александра Дюма «Три мушкетера», которую купил у букиниста, еле выпросив цену подешевле. Вернер мечтал стать героем этой книги  - путешествия, интриги, сражения, и все это сопровождается доблестью и поиском любимой
женщины. Конечно, он не понимал, что такое армия, и его предположения строились только на том, что в армии все будет легко и по-геройски. Он представлял войну романтичной, битвы он видел поэтическими страницами людской истории со страниц «Илиады» Гомера. Он мечтал, спасая на войне незнакомую девушку, умереть во имя любви, но о смерти он знал гораздо меньше, чем o самой любви. В размышлениях часы, казалось, заполнили мужеством его душу, и Вернер почувствовал какое-то непонятное высокомерие.
        О том, что он записался добровольцем, Вернер поставил родителей перед фактом, даже не разрешив им высказать свое мнение. Для него боязнью было только одно  - что в его отсутствие они разойдутся и семья распадется, а его даже не будет рядом, чтобы поддержать. Через неделю ему было приказано ночью явиться на вокзал по общему предписанию  - поезд, идущий на фронт, подберет добровольцев в Йене.
        Последняя неделя проходила, как всегда, в унизительных шутках со стороны сверстников. Накануне перед выездом Вернер хотел прогуляться по родному городу, запомнить его красоты, запечатлеть и сохранить в памяти места, на которых он никогда и не был, хоть и жил здесь с самого рождения. Ночь была восхитительной. Ветер был не то что легким, а просто воздушным, теплым и приветливым, и от его дуновения не поднимались даже волосы, только кожа слегка чувствовала его. Одинокие окна в домах еще источали яркий свет, а из центральной таверны, где очень любил отдыхать Хайнц с друзьями, доносились пьяный смех и еле различимые крики. Вернер будто заплутал в лабиринте города, а тот словно не выпускал его из своих объятий и водил по своим лабиринтам и закоулкам. Юноша вышел к длинной аллее в центральном парке, который тянулся почти через весь город. Парк был украшен красивыми скамейками по сторонам, через каждые 15 метров. Деревья опутывали его, словно в оранжерее, и даже днем здесь всегда была тень, которая создавала романтику, и молодые влюбленные всегда могли приходить сюда, чтобы почувствовать тепло друг друга,
побыть в любви и тишине, слушая только шелест листвы и пение птиц. Проходя через парк и разгоняя ногами листву, Вернер заметил сидевшую на одной из скамеек девушку, и услышал, как она всхлипывает. Она была старше его лет на десять, держала в руках белый конверт, роняя на него слезы, и Вернер просто не мог не спросить ее о наболевшем:

        - С Вами все в порядке?

        - Что? А, да, спасибо, молодой человек, все хорошо.

        - Но Вы плачете…

        - Не всегда же смеяться,  - ответила женщина, грустно, но искренне улыбнувшись.

        - Вы не против, если я присяду?

        - Конечно, садитесь. Прекрасная ночь, да?  - сказала незнакомка, глядя на небо.
        Подняв глаза к небу, Вернер увидел картину, которой можно было любоваться целую вечность. Мрачно-темный небосвод затягивался массивными по своим размерам тучами, над которыми властно возвышалась луна, освещавшая небосвод. От близлежащих домов шел теплый воздух, который в смеси с ночной прохладой вызывал мурашки по телу.

        - Да, это последняя моя ночь здесь,  - с легким пафосом сказал Вернер.

        - Почему же последняя?

        - Я записался добровольцем в армию, буду или инженером, или в других тыловых службах.
        Женщина лишь грустно посмотрела на него, услышав об армии, и опять из её глаз потекли слезы. Вернер понял, что незнакомку задели его слова об армии.

        - Я Вас чем-то обидел?  - спросил он.

        - Нет, что Вы, Вы ведь даже ничего не сказали. Мой муж в армии, я за него очень переживаю. Мы с ним познакомились на этой скамейке, вот я и пришла сюда с мыслями о нем. Простите, но я пойду,  - сказала женщина, вставая.

        - Конечно, простите, что помешал Вам, просто видел, что Вы плачете и хотел как-то помочь.

        - Я Вас понимаю, до свидания.

        - Может быть, я все же могу Вам как-то помочь?  - спросил Вернер.

        - Нет, не можете,  - тихо сказала женщина,  - прощайте.

        - Ваш муж вернется, вот увидите.
        В ответ девушка ему только улыбнулась, уходя, и Вернер разглядел, как она при выходе из парка выкинула конверт в урну. Он дождался, пока она окончательно не скрылась из виду и, добежав до урны, засунул в неё руку, вытащив смятый конверт. Раз она его выкинула, то значит, это что-то не срочное. Однако любопытство Вернера пересилило его, и он ради интереса готов был прочитать чужое письмо. Раскрыв конверт, он вытащил очень странный листок бумаги: он был весь грязный и в каких-то бурых кляксах. Вернер развернул и прочитал следующее:
«Я пишу это, хотя знаю, что никто это никуда не доставит. Меня наполняет только надежда, что в подвал кто-то зайдет, и нас вытащат отсюда или, по крайней мере, заберут почту.
        Ты должна принять это как должное, любимая. Когда-то на перроне я обещал тебе вернуться, но, видимо, я не смогу сдержать свое обещание. Я очень хочу, чтобы ты меня поняла и простила. Этот подвал  - последнее мое пристанище. Посреди комнаты на стуле горит свеча, а в помещении запах гноя, горелого мяса и кисловатый запах крови. За нами никто не ухаживает, армия в полном расстройстве. Здесь темно, и только маленький свет в центре, освещающий малую часть этого склепа. Здесь лежит много людей, кто-то бредит, а у кого-то тошнотворная икота, кто-то гниет заживо, а смотреть на это  - еще большее преступление. Я не могу спокойно думать об этом, я один из немногих, кто здесь еще соображает что-то, и последние свои дни, а может, и часы, я хотел бы провести с тобой, любовь моя. Я знаю, что ты, возможно, не захочешь принять меня таким, какой я стал, но я хочу, чтобы ты знала правду. Я ранен, мои ноги раздроблены. Я очень хочу пить, мой язык раскален как железо, а ступни уже начинают гнить, я хожу под себя. Это конец. Я больше никогда не буду таким же, как прежде. Тебе всегда придется нянчиться со мной, как с
ребенком, я не могу больше ходить. Мне становится легче, когда я думаю о тебе, о твоих прекрасных волосах, в которые мне хочется окунуться и утонуть в них, но этому, наверное, уже не суждено случиться Я так хотел бы увидеть, как растет наша дочь, и мне было бы приятно отвести ее в школу. Я всегда буду тебя помнить, родная моя, поцелуй за меня нашу малышку. Прости меня за все. С вечной любовью и преданностью, твой любящий муж, Йозеф».

        Вернер сразу почувствовал резкий жар, и ему стали чудиться различные фигуры в парке. От прочитанных строк ему стало неимоверно страшно. Он быстрыми шагами пошел домой, надеясь не встретить эту женщину, потому что после прочтения письма ему стало боязно увидеть ее снова. Страх охватил Вернера настолько, что всю дорогу его словно кто-то преследовал, и из-за каждого угла виднелись силуэты. Казалось, вот прямо сейчас огромная тень покажет свои очертания на стене дома и схватит его, утащит куда-то в глубины его страхов, где полусгнившие раненые просят его о помощи, а он не может никак им помочь. Он с опаской оглядывался назад, боясь, что эта женщина была призрачным видением, и в этот момент она следит за ним. Он видел раненых с фронта, которые гуляли по городу, но он никогда не чувствовал запаха гноя и крови, он никогда не видел человека в таком состоянии, и мог ли вообще человек написать такое? Может ли человек вынести такие страдания и сохранить здравый рассудок, чтобы написать подобное письмо? Если армия такая, какой её описывает автор письма, то он совсем туда не хотел, но было уже поздно. Вернер
буквально вбежал домой и быстро прошел к себе в комнату. В окне висела ночная луна, которую они с женщиной видели в парке. Заснуть у него никак не получалось, но только тогда, когда он полностью обнадежил себя утешением, что он-то будет служить в тылу, его сознание постепенно стало мутнеть, и он погрузился в глубокий сон.


        Вечером, во второй декаде мая 1916 года, Вернер Гольц вышел из дома с узелком в руках, в котором было только самое необходимое. Темными улицами он шел в сторону вокзала, где и был общий сбор всех добровольцев. Идя по пустынным аллеям, проходя по обезлюдевшим переулкам, слыша только треск сверчков, он задумывался о собственных ошибках, о планах, которые не успел реализовать. Думал об Агнет, о том моменте, когда она ему улыбнулась. Теперь эта улыбка станет для него миром в разгар войны. То страшное письмо он сохранил и взял с собой как некий талисман. Весь прошлый день он думал о знаках свыше, и женщина в парке казалась ему неким посланием от Господа, который предупреждал его об опасностях.
        Ближе к вокзалу народ стал подтягиваться, и безлюдность сменилась многолюдным потоком молодых людей в сопровождении своих родителей. Матери прощались с сыновьями, не зная, что те уже не вернутся домой. Судьбы тысяч людей… каждое прощание с родными  - трагедия, и обратной дороги уже нет. Вернер был одинок в толпе, его родители были дома, спали, а он тихо ушел, поцеловав их на прощание во сне. Ему одновременно было и страшно и спокойно, это состояние трудно передать: в душе царят спокойствие и пустота, но одновременно есть и легкая тревога внизу живота, дающая о себе знать небольшими нервными спазмами. Состояние полного равнодушия ко всему вокруг, хочется просто лечь и ничего не делать, тело отказывается от быстрых движений.
        Не хочется радоваться, смеяться, хотя некоторые от неосознанности, что они отправляются не на отдых, все же вели себя довольно резво и весело, грозясь выиграть войну за два дня и вернуться с полной победой, но в основном так вели себя компании, ехавшие вместе, или чуть подвыпившие. Поезд уже плевался клубами дыма, разогревая топку, готовясь отправиться в путь, родители стояли на перроне и, размахивая руками, провожали своих отпрысков. Вернер смотрел на это все с пониманием, но ему не хотелось, чтобы мать и отец провожали его. Он стоял в проходе между вагонами, высунувшись из тамбура, и волосы его развевались, а глаза слезились от ветра, врезавшегося в них на скорости. И вот наконец город скрылся за горизонтом. Им предстояла долгая дорога до учебного лагеря, где унтер-офицеры будут ломать их, чтобы они не сломались в окопах. В этом вагоне прекращалось детство, прекращалась юность и начиналась взрослая жизнь, где необходимо было принимать решения и не бояться, а Вернер боялся их принимать. Вместо шестнадцатинедельного курса молодого бойца их будут готовить всего месяц, после чего они станут
полноправными защитниками своей родной Германии.
        Его уход не был для него самого мужским поступком, он не думал о родине и о ее защите. Это был вызов, вызов всем им, этому злому обществу, этому бешеному социуму, желание доказать свое превосходство и смелость. Уходя в армию, Вернер знал, что с таким телосложением и в столь юном возрасте его не пошлют на передовую, а посадят в штаб клеить конверты или принимать почтовых голубей с передовой, а возможно, он станет курьером в тылу, и у него будет возможность почувствовать себя героем в форме. Он будет расхаживать по улицам городов, чувствовать на себе взгляды  - ведь он считал, что если ты в форме, то ты схож с рыцарем в доспехах и все окружающие смотрят на тебя с восхищением. Но уже через два месяца Вернер Гольц окажется в центре самой кровавой бойни за всю историю войны  - в битве на Сомме. А Агнет в эти огненные дни, наверно сидела на лекциях, изучая философию или историю древних кельтов, и получала записки от любвеобильного Хайнца.
«Здравствуйте, мама и папа. Спешу сообщить, что у меня все хорошо. Часть попалась неплохая. Каждое утро мы встаем очень рано, и сразу тренировки, построения, обучение обращению с оружием. Хотя все, чему я научился,  - это быстро ползать под кроватями через всю нашу казарму и хорошо заправлять постель. Вы зря волновались за меня. Я теперь служу в пятой роте, и вчера нам сообщили, что нас не отправят в окопы, а будем где-то в тылу. Все ребята вздохнули с облегчением. Друзей у меня здесь почти нет, потому что со мной мало общаются. Вы берегите себя и не волнуйтесь за меня. Ребятам в университете передавайте привет и мои наилучшие пожелания. Скажите им, что я служу нашей родине. Не грустите без меня. Скоро я уже буду дома».

Ваш Вернер.
        Глава 2
        Сомма


27 сентября 1914 года немецкая армия начала окапываться на полях перед Соммой. Через полтора года отдельные траншеи превратились в эшелонированную оборону, захватить которую, казалось, было невозможно ни для одной армии. Все участки обороны были обнесены колючей проволокой. Укрепленные пункты в деревнях были оборудованы пулеметными позициями и оплетены несколькими линиями колючей проволоки, каждая из деревень напоминала маленькую неприступную крепость. К 1916 году Германия потеряла уже около миллиона человек, но это никак не сказывалось на ее боевом духе  - наоборот, он только сильнее крепнул. Наибольшие потери были именно среди молодежи, по возрасту равной Вернеру. Свыше миллиона человек не вернется обратно домой, к своим семьям. Битва при Сомме отнимет у Германии еще полмиллиона молодых парней.
        Битва на реке Сомме началась в субботу 1 июля 1916 года. В 7:30 утра 60 тысяч англичан и французов покинули свои окопы и направились в сторону немецких траншей по нейтральной территории. 19 тысяч из них уже не увидят заката и следующего рассвета. Целью всей операции было окончательно разгромить германские войска в Северной Франции. Наступление планировалось провести тремя французскими и двумя английскими армиями, всего 64 дивизии  - почти 50 % всех войск на западноевропейском театре боевых действий. С германской стороны основную оборону занимала 2 немецкая армия генерала Фон Белова. Оборона состояла из трех позиций: первая глубиной в 1000 метров по три линии траншей, соединенных между собой ходами, бетонными бункерами в случае обстрела, и различных укреплений; вторая и третья линии обороны находились в четырех километрах от первой. Именно на второй линии обороны и происходят события этой книги.
        Вернер был призван в 9-й армейский корпус и был направлен в южную часть Соммы, на участок против французской армии генерала Файоля, где оборона была особенно жестокая и упорная. В первый день боев, 1 июля англичане не смогли прорвать фронт немцев, но французская армия на юге, где немцы не ждали наступления, с легкостью заняла первый укрепленный пункт немцев в деревне Курлю. К 15 июля на южном фронте перед французами стояла цель  - Барле, который так и не поддавался французской армии, а германская армия планировала контратаку на соседний опорный пункт Биаш.


        В штабе 9-го армейского корпуса, который находился на южной стороне Соммы, царила суматоха. В сигарном дыму шла дискуссия о фронтовой обстановке на линии обороны корпуса. Генерал и его заместители собрались возле стола, на котором была развернута большая карта, возле нее стоял офицер с длинной указкой и что-то объяснял командующему корпусом  - генералу Плессену. Выражения лиц офицеров выдавали тревогу. Через несколько минут им нужно было докладывать об обстановке на линии обороны, но вести были дурными.

        - Господа, наступление французов на нашем участке имеет большой успех, в результате чего линия нашей обороны прогибается, и при удачном наступлении англичан на Мамец они с легкостью смогут окружить нас,  - сказал генерал Плессен.

        - Генерал, севернее Соммы 14-й резервный корпус удерживает позиции, в результате чего германская армия сохранила инициативу на линии Типваль  - Мамец. Однако на юге фронта французы продвинулись к городам Биаш и Барле, один из которых уже в их руках. Наша «ахиллесова пята» именно здесь, на юге.

        - Я же говорил, что Фалькенгайн был не прав, когда посчитал, что французы слишком сильно истощены под Верденом и не смогут участвовать в наступлении здесь, при Сомме, однако мы с вами видим совершенно другую картину.
        Генерал Плессен подошел к камину и, повернувшись к офицерам, добавил:

        - Почему мы так провалили наш южный фронт 1 июля?

        - Господин генерал, мы предполагаем, что наши стратегические поражения сейчас  - это результат тактических ошибок под Верденом.

        - Что Вы хотите сказать, Вольф? Вам, как успешному стратегу, я доверяю полностью, поэтому говорите откровенно, что думаете о сложившейся ситуации, несмотря на наши звания.

        - При наступлении под Верденом мы посчитали, что слишком сильно истощили французскую армию, и она не сможет участвовать в наступлении на Сомме, а именно на ее южной стороне. В итоге, основное наступление ожидалось на английском фронте, куда мы перебросили пять дивизий 14-го резервного корпуса. Со дня на день мы ожидаем подкрепления в размере еще одиннадцати дивизий для укрепления опасных участков прорыва. Мое мнение, что французы на юге не настолько сильны, чтобы за два дня начать крупное наступление и разбить наши дивизии. Мы планируем укрепить южный участок дополнительными дивизиями для более крепкой обороны, в результате чего французы вынуждены будут отступить.

        - А отступят ли они? В обратном случае, битва может нести затяжной характер, и если французы с англичанами не отступят, то и атаковать они не смогут, так как мы укрепим плато Типваль дополнительными резервами. Во время начала наступления численность англичан в живой силе превосходила нашу в шесть раз, только они нас не скинули с главных позиций. Укрепив оборонительные рубежи резервами, мы или сдержим наступление и заставим их прекратить наступление, или все затянется надолго.

        - Господин генерал, сегодня мы планировали прорыв в районе Биаша, но вынуждены были отступить из-за плотного огня противника. Однако и их атака показала, что они неспособны взять наши позиции с ходу, так как мы оборудовали в воронках от снарядов и в блиндажах пулеметы. В моей дивизии не хватает пулеметных расчетов и самих пулеметов, большинство из них пострадало от артиллерии. Так как резервы ожидаются только через несколько дней, то я прошу Вас обеспечить дивизию дополнительными пулеметами с расчетами для укрепления обороны на левом фланге южного фронта, так как наступление французов заставляет нас отступать.

        - Вы получите подкрепление, Вольф. Мы выделим вам пулеметы, я лично об этом позабочусь. А теперь ступайте в дивизию и подбодрите солдат, сообщите, что к нам направляются резервы.

        - Не стоит, генерал. Если солдат ждет подкрепления и осознает это, то его боевой дух падает, а когда он понимает свое одиночество в траншее, тогда дерется во всю силу, главное  - не бросать его.

        - Ступайте, Вольф.
        В комнате воцарилась тишина, каждый из офицеров понимал обстановку на фронте. Им и дела нет до Вернера Гольца  - таких, как он, здесь сотни тысяч.

        - Господа,  - произнес полковник Плессен,  - вы только что выслушали мнение командующего одной из дивизий о сложившейся обстановке, каковы ваши мнения?
        Адъютант Плессена, не мешкая, ответил:

        - Резервы прибудут только через несколько дней, генерал. Фронт мы удержим.
        Генерал Плессен подошел к карте и, держа в руке указку, показал на границу окопов на передней линии, потом на близлежащий поселок Биаш и произнес:

        - Завтра нам необходимо снова контратаковать Биаш с целью его захвата. Если мы не будем атаковать, то они сомнут нас через несколько дней. Поэтому завтра на участке нашего корпуса, в количестве одного вашего батальона, должна быть проведена атака, с целью захвата Биаша,  - сказав это, генерал перевел взгляд на стоящего возле него офицера.

        - Господин генерал, я предлагаю провести эту атаку немного позже, где-то через 2-3 дня  - прибудут резервы, и они свежими силами смогут противостоять уже измотанным французам, но не мои парни. Посылать в атаку ребят, которые без еды и воды уже несколько дней мокнут в окопах, бесчеловечно. В любой рукопашной они по силе будут равны подростку. Когда прибудут резервы, мы отведем передовые части в тыл для их переформирования, отдыха, а их место займут свежие подразделения и именно в тот момент можно сразу же атаковать,  - произнес длинную речь майор Райнер, командир батальона, в котором служил Вернер. До Соммы он никогда не командовал батальоном, а только ротой, и для него это было в новинку, но его повысили и прикомандировали в батальон на Сомму. Райнер специально был вызван на совещание, так как именно его батальон находился на участке обороны Барле  - Биаш, и от него зависело, удержится ли ближайшая линия обороны возле поселка.

        - За пару дней может многое измениться, майор,  - ответил Плессен.  - Французы сами могут нас завтра атаковать, и очередная линия обороны будет потеряна, а этого мы допустить не можем. Контратаки ведь выматывают и французов тоже, поймите.

        - Я понимаю, генерал, но прошу вас, не посылайте в атаку измотанные недельными боями части, дождитесь резервов.

        - Если завтра будет наступление, то оно измотает врага, и в случае вашего провала следующая атака резервов откинет их назад от нашего натиска еще дальше. Передайте радиограмму командующему дивизией, что завтра на участке Барле  - Биаш силами вашего батальона должна быть произведена атака. Ваш батальон должен закрепиться в поселке Биаш и удерживать его, так как с него прослеживается вся низина и дороги. Оттуда мы сможем контролировать дороги, занятые французами, и вести по ним огонь.

        - Генерал, я настоятельно вам рекомендую этого не делать, мои ребята слишком измотаны, чтобы вести наступление. Они в окопах уже две недели: вши, голод, дизентерия. Вы считаете, солдат в таком состоянии может идти в бой, когда максимум, на что он способен, так это высидеть в окопе и удержать свою винтовку?
        Оберстлейтенант[Подполковник.] Гайдер, стоящий рядом, поддержал Плессена:

        - Французы сами измотаны, господа. Мы обороняемся, а они атакуют. Они привыкли к нашим маленьким укусам, а нам необходимо нанести удар молотом, который они совершенно не ждут, а атаки на Биаш они никак не ожидают. Я бы послал не один батальон, а целую дивизию, с целью возврата поселка как очень важного стратегического пункта и его укрепления, а также захвата потерянной нами линии обороны, с которой просматривается вся долина.
        Находившийся в штабе лейтенант Вельтман поддержал генерала Плессена и Гайдера и высказал свое мнение по этому поводу:

        - Да, французы не готовы к нашей масштабной атаке, тем более у них не подготовлена оборона. Так как мы будем атаковать из своего же тыла, то французам придется держать оборону наспех и с обратной стороны наших окопов, которая не оборудована колючей проволокой и насыпью. Пока они не успели укрепить все, нужно атаковать.

        - Господин генерал, сегодня утром одной нашей ротой была проведена атака на французские позиции с целью вклинивания, и поверьте мне, их траншеи защищены достаточно хорошо,  - отрезал Райнер, отвечая не Вельтману, а Плессену, который в этот момент отвернулся к окну.

        - Рота и батальон  - это две разные вещи, майор. Вам, как офицеру, это должно быть понятно,  - перебил лейтенант Вельтман.
        Тыловые офицеры вроде Вельтмана, ни разу не нюхавшие пороха, всегда любят указывать своим боевым товарищам на их обязанности. Заметив незначительную ошибку, они сразу же начинают раздувать из нее чуть ли не поражение во всей войне, тем самым говоря: «Это я усмотрел такой провал, это моя заслуга». Желание показать свою значимость, а кроме демагогий с сигарой в зубах ничего больше не умеют. Лейтенант Вельтман был племянником генерала фон Ландсберга и был прислан по его поручению в генеральный штаб 9-го армейского корпуса.
        Внешне Райнер выглядел абсолютно спокойным, но душа его пылала  - он был полон агрессии из-за Вельтмана. Его злость выдало только покраснение на щеках, которое Вельтман не заметил. Райнеру жутко хотелось пригласить его в окопы, где бы тот посмотрел в глаза солдатам из бедных семей, где кусок хлеба дороже многих ценностей, где родной человек важнее денег и влияния. Где один солдат спасет жизнь другому, и ему будет все равно, из какой тот семьи, какого цвета кожи и вероисповедания.

        - Спасибо, капитан, когда я захочу выслушать мнение выпускника военной академии, я к Вам обращусь,  - ответил Райнер, посмотрев с презрением на Вельтмана.

        - Не забывайтесь, майор, капитан Вельтман является официальным представителем генерала фон Ландсберга, и ваше поведение является оскорбительным, извинитесь немедленно,  - повернувшись, сказал Плессен.

        - Если капитан здесь по поручению генерала Ландсберга, сэр, то Вы должны были его проинструктировать, что он разговаривает с боевым офицером старше его по званию и находится в зоне боевых действий. Я тоже не потерплю к себе такого отношения. В таком случае я сам имею право написать жалобу на имя генерала фон Белова, так как лейтенант находится в его армии и под его командованием, а не в доме своего дяди. Капитан Вельтман не заставил себя ждать с ответом:

        - Майор, ваши жалобы будут бесполезны, так как Вы отказываетесь выполнять приказы офицеров старше вас по званию. В Вашем батальоне зафиксировано тридцать пять самострелов, что недопустимо для германской армии, и все это в течение трех суток. Также дисциплина в вашем батальоне является худшей во всей второй армии. Для генерала фон Белова это будет очень интересно. Если Вы хотите сломать себе офицерскую карьеру, то, пожалуйста, пишите куда хотите.

        - Господа, мы все издерганы, я предлагаю сделать перерыв. Майор Райнер, Вы можете быть свободны, отправляйтесь в расположение батальона и ждите приказа о наступлении. Данный приказ не обсуждается,  - сказал Плессен, расставив все на свои места.

        - Есть, генерал,  - ответил Райнер, вытянувшись во весь рост по стойке «смирно» и багровея от ярости.
        Германский штаб 9-го корпуса располагался в бывшей усадьбе французского графа и представлял собой величественное здание, с колоннами при входе. Майор медленно спустился по лестнице, ведущей из дверей штаба ко двору, сел на заднее сиденье машины, и водитель отправился в расположение батальона.
        Райнер отличался сильной любовью к своим солдатам, и почти каждого он знал в лицо, как Александр Македонский. Он старался быть к ним ближе, и если его солдаты голодали, то и он голодал вместе с ними. Если его солдаты мокли под дождем, то место в бункере он скорей уступил бы какому-нибудь молодому рядовому, а сам бы был по колено в грязи, успокаивая и подбадривая своих солдат, чтобы они видели, что они не одиноки и командир рядом. Однако в батальоне Райнера на обе ноги хромали дисциплина и обеспечение: временами бывали проблемы с поставками. Но именно майор Райнер был знаменит своим воодушевлением для солдат. Эти дружеские отношения, которые он заводил с подчиненными, стараясь закрывать глаза на многие вещи, вызывали к нему симпатию, и что бы они плохого ни делали в тылу или в окопах, как бы ни разлагали дисциплину, но в атаке они всегда будут с ним, всегда рядом, до последнего человека. Это обратная сторона медали, и отрицательная характеристика полка в штабе компенсируется атакой, которая всегда достигает своей цели.
        Позиции батальона располагались в первой линии окопов, где утром была совершена контратака французской армии, с которой и началось наше повествование. Машина доехала до позиций сорок второй дивизии, откуда майор окопами направился в расположение своего батальона. Окопная жизнь шла своим чередом. Артиллерийский обстрел, закончившийся, видимо, несколько минут назад оставил после себя драматичные следы. Возбужденные солдаты толпились в окопе и мешали Райнеру пройти. Все заглядывали в разбитый блиндаж, в который при обстреле попал снаряд. Стены блиндажа были забрызганы кровью, а среди обломков в центре лежали окровавленные останки офицера. В другом конце лежало судорожно вытянутое тело второго. В дальнем окопе взорвавшийся снаряд разбил бруствер, из которого вывалился труп двухнедельной давности.


        Майор наконец-то вошел в свой блиндаж. Дощатые стены убежища были увешаны оружием, агитационными плакатами, личными фотографиями офицеров. На наскоро сделанных полочках лежали солдатские вещи: фляжки, каски, карты для игры в скат. В центре стояли деревянный стол и вручную сколоченные скамейки по обе его стороны. В дальнем углу стояла печка, возле которой сидел капитан, заместитель Райнера и, насадив на штык кусочек хлеба, держал его над пламенем. По всему блиндажу витал приятный запах поджаренного хлеба. Не успел майор войти, как сразу сорвался на эмоции, бросив на стол свой планшет:

        - Будут мне еще сопляки всякие указывать.

        - Ты о чем, Альберт?  - спросил его капитан. Он отвлекся от печки и хлеба и, сев за стол, продолжил писать извещения о смерти солдат, для их отправки в полк.

        - Да в штабе один капитан начал меня учить. По возрасту не старше, чем наши ребята. Его дядя ведь генерал Фон Ландсберг из генерального штаба. Его сюда прислали, в наш корпус, зачем  - не знаю. А генерал Плессен его еще покрывает, говоря, что он официальный представитель генерального штаба западного фронта.

        - Ну так, а что он тебе сказал?

        - Да начал учить меня военной тактике и угрожать нашей дисциплиной, говорил, что заявит в штаб армии о нашем батальоне.

        - И за что это он так? Что же такого ты предложил?

        - Он считает, что французы не закрепились на нашей прошлой линии обороны и что наступление на нее будет легким, начал меня поучать. Побывал бы он сегодня утром в бою, посмотрел бы я на эту штабную свинью.

        - Да ладно, Альберт. Они там все такие. Я когда передавал сообщение в штаб дивизии, так там тоже сидят, пьют коньяк и рассуждают об окопной жизни. Не бери в голову, лучше посмотри на результаты утренней атаки.

        - Каковы они, капитан?

        - 105 человек не вернулись обратно. В близлежащих воронках полная тишина, даже не знаю, как составлять отчет для командира полка.

        - 105 человек, и почти каждого я знал в лицо,  - с грустью произнес майор.

        - Их имена уже известны,  - и капитан начал называть фамилии из списка:  -Альберт Шульц, Вилли Хоффман, Вернер Гольц, Карл Рихтер…

        - Хватит, капитан, не надо дальше,  - перебил его майор Райнер,  - потери сегодня уже не важны. Завтра наш батальон должен наступать на Биаш и закрепиться там, это приказ из штаба корпуса.

        - Это самоубийство, Альберт, ты им объяснил? Мы сегодня утром и ста метров не смогли пройти.

        - Генерал приказал атаковать Биаш как важный стратегический пункт обороны, для отслеживания низины и контроля над дорогами.

        - Господи, да у нас в батальоне полтора человека способны нормально сражаться! Что они, очумели совсем там? У половины дизентерия, и почти у всех бессилие. Они вообще обязаны нас сменить другими частями и переформировать в тылу. Нам надо не об атаке думать, а как бы в окопе усидеть и штаны не обгадить.

        - Я это и объяснил генералу, а этот Вельтман начал возражать, что батальон больше роты и мы достигнем цели. Генерала поддержали почти все офицеры штаба. Меня никто даже слушать не стал.

        - Может, подкрепления просто-напросто нет?  - спросил капитан.

        - Да нет, резервы идут. Через несколько дней нас должны сменить, и я предложил атаковать со свежими силами. Но зато завтра нам пришлют взвод новобранцев с северной части Соммы, хоть расскажут нам, как там против англичан.

        - Альберт, да какой тут взвод? они должны сменить нас на другой батальон, мы уже две недели тут. Или они забыли, что в их армии обычные люди?

        - Я это пытался объяснить генералу, но он только и грезит атакой. Ну, ничего, завтра он её получит. Сомневаюсь, что он меня увидит после в штабе. Завтра мы все будем уже под защитой Гарма[В германо-скандинавской мифологии  - огромный пёс, охранявший мир мёртвых.] .

        - Видимо, дела на всем фронте совсем плохи, если командование готово послать измотанный батальон в наступление без смены. А что слышно с севера?

        - Англичане прорвали одну линию обороны на северном берегу и продвинулись на три километра вглубь. Поэтому наши части находятся на выступе, перед всеми. Мы  - самая передняя позиция всей армии,  - качая головой, сказал майор.

        - Они хотят использовать нас как ловлю на живца: мы атакуем Биаш, французы устремляют на нас все свои силы, и наши в этот момент атакуют их фронт. Тяжело это, Альберт, я не хочу умирать вот так, из-за прихоти одного человека.

        - Думаешь, я хочу? Тяжело понимать, что ты умираешь зря. А у меня жена в кельне. Если я ей сегодня напишу, то она получит это, возможно, только когда меня уже не станет. Нужно объявить приказ, чтобы солдаты написали последние письма родным.

        - Сделаю, Альберт. Главное, ты отдохни, завтра идем на Биаш.

        - Я лично поведу солдат,  - с тоской отозвался Райнер.  - Они просто обязаны сменить нас,  - рявкнул майор еще раз,  - солдаты уже звереют от грязи и неудобств.


        Ближе к вечеру огонь на линии Барле  - Биаш утихал, становился все реже. Сильная канонада формировалась севернее.
        Глава 3
        Откровенная ночь

        Ночью ничейные территории выглядят ужасно и напоминают преисподнюю. Оголенные и обгоревшие стволы деревьев без веток, словно фонарные столбы, единственные возвышались над полем брани. В близлежащем поселке, в некоторых домах после дневного боя выгорали деревянные перекрытия. Луна в чуть блеклом свете еле освещала небосвод, вокруг воцарилось спокойствие. Над всей местностью сгустился еле видимый туман. Тела, которыми было усеяно все поле, через несколько дней начинали разлагаться, и запах вокруг становился нестерпимым. Вернер с Франсуа обнадеживали себя, что стороны в скором времени договорятся об уборке трупов и они оба смогут вернуться к своим линиям обороны. Одинокие стоны раненых между позициями со временем утихали, а к середине ночи и вовсе прекратились, нейтральная территория погрузилась во мрак тишины. Кровавая ночь распростерлась над долиной смерти, где жизнь не имела цены, где убийство поощрялось, а души отбирались без всякой платы.
        Их всех забрала эта ночь, забрала навсегда, в мир тьмы, пустоты и вечного покоя. Они никогда больше не будут стареть, в памяти грядущего поколения они навсегда останутся молодыми ребятами, смотрящими на всех с фотографий, словно через потайное зеркало того времени.
        Сидя в грязной воронке, окруженный лишь мертвыми и страхом, Вернер вдруг на секунду закрыл глаза, и его воображению предстала Агнет:

«Хочешь, я тебя поцелую, Вернер?»  - сказала она, смотря на него кротким взглядом. Ее губы приближались все теснее, он хотел податься вперед, обнять ее и сказать, как он ее любит, прижать к себе, почувствовать вкус ее мягких губ, ощутить всю ее любовь, все тепло ее объятий, но случайный выстрел издалека привел его в чувства. Агнет исчезла, осталась только реальность  - противная, грязная и кровавая.
        Француз лежал и смотрел на звездное небо, открывавшееся перед ним бесконечной бездной. Казалось, вытянув руку, можно дотронуться до звезды, ощутив кончиком пальца ее холод. В ночном небе ярким силуэтом виднелась луна, словно освещая весь горизонт, она давала какую-то надежду на то, что они здесь не одни.

        - Интересно, а видят ли мои родители сейчас эту луну?  - с надеждой сказал Вернер.

        - А небо и вправду красивое, все звезды видны, словно в кристально-чистой воде. Моя семья где-то там.

        - Простите, месье?  - переспросил Вернер.

        - Жена и дочка, они жили в Шато-Омил. Немецкая артиллерия нанесла удар по городу, и никто не вышел живым, все там погибли, включая мою жену и дочь. У меня осталась мама, которая живет в Париже, отношения у меня с ней, мягко говоря, не сложились, а отца я никогда не знал. Жена была единственным человеком, который заставлял биться моё сердце, и вот её не стало. Мы познакомились с Вивьен в университете. Она всячески убегала от меня, не хотела, чтобы я ухаживал за ней, но видимо, это была судьба. Помню, как я говорил, провожая ее до дома: «Придет еще тот момент, когда ты у алтаря скажешь мне «да»,  - с улыбкой говорил француз, тяжело вздыхая.  - Через два года мы поженились, она была всем для меня, моим воздухом, моей жизнью. Я был счастлив только от ее присутствия рядом с собой. Потом у нас родилась дочь  - Жаклин. Девушка, о которой я мечтал всю жизнь, стала моей женой и родила мне прекрасную девочку. И в один миг их не стало, десять лет жизни испарились за одну секунду. Перед моими глазами  - лицо дочери, просящее о помощи, а я не мог им помочь.
        Вернер смотрел на Франсуа грустными и чуть испуганными глазами. Ему хотелось поддержать его, но он боялся, стеснялся откровенного общения, тем более с человеком чуть ли не в два раза старше, чем он сам. У него никогда не было жены и детей, даже девушки, и он не мог представить себе, что же это за чувство, распирающее душу от потери самого близкого человека. Чуть помолчав, он добавил:

        - Понимаю вас, месье. Главное, что вы живы, и это самое важное. Бог подарит вам девушку, с которой вы будете до самой смерти.

        - Не думаю, малыш, он забрал их и заберет меня  - по крайней мере, я так хочу. После того, чего я здесь насмотрелся, я никогда уже не смогу жить семейной жизнью. Я могу умереть сегодня, завтра, а то и через несколько минут. Когда ты живешь в страхе каждую минуту, то привыкаешь к этому, и ты привыкнешь, это наша физиология.

        - А почему вы не общаетесь с мамой?

        - Она никогда не любила меня. Она всю жизнь пила и, видимо, пьет до сих пор. Просаживает наследство моего деда. Последний раз я видел ее перед уходом на фронт год назад. Я зашел попрощаться, а она была настолько пьяна, что даже не пошла провожать, а просто сказала мне «пока» с кухни. Безусловно, ее нельзя винить. Это ее жизнь, и она выбрала ее такой, но никто не давал ей право портить жизнь мне и моей семье. Она всегда была против Вивьен, против моих детей. Вивьен начинала уборку в доме, когда мама начинала кричать на нее с дикой злобой, обвиняя ее и мою дочь в собственной нереализованности. Всю свою сознательную жизнь я ненавидел людей, которые не в состоянии идти и достигать цели, через «не хочу», через «не могу». Надо пытаться идти к своей мечте, к своей цели, бороться за то, ради чего живешь. Сто, двести раз ты будешь падать, но нужно преодолевать себя. Для них легче сидеть на диване, читая газету, и рассуждать о величайших планах, которые они никогда не претворят в жизнь,  - Вернер смотрел на него, чуть опуская взгляд и принимая эти слова на свой счет.

        - И моя мать из таких людей,  - продолжал Франсуа,  - и за это я ее ненавижу. Моя жена с дочерью были вынуждены перебраться жить в Шато-Омил, потому что мать не давала нам спокойно жить, и этот переезд убил их. Я писал матери письма с просьбой приютить их, что я на фронте и не в состоянии помочь им, чтобы они пожили у нее временно, но она даже не ответила на мою просьбу. Фронт приближался, и они были в том городе, как в ловушке, им некуда было идти. Господи, они могли убежать в лес, куда угодно,  - но нет, они остались в городе, и их больше нет. Нет жены, нет дочери, и меня скоро не будет, пошло все к черту, вся эта война  - полная чушь,  - Франсуа говорил надрывно, но в его голосе и глазах было равнодушие, желание мстить за испорченную жизнь.

        - Все мечты,  - продолжил Франсуа,  - все достижения. Ты работаешь много лет, и все это превращается в прах, в пыль за один миг. Теперь я полностью понимаю смысл фразы: «разрушать легко, а создавать сложно».

        - А я люблю свою маму,  - начал Вернер,  - она все для меня делала.

        - Это заметно,  - прервал его Франсуа, улыбаясь.

        - Нет, правда. Вы помиритесь со своей мамой, вот увидите. Как только закончится война, сразу же езжайте к ней, и она примет Вас как родного сына.

        - Мне уже не двадцать лет, чтобы плакаться маме. Если война кончится, то я даже не знаю что делать, куда податься. Я просто хочу спокойствия, тишины, хочу уюта.
        В нескольких километрах от Франсуа и Вернера звучала канонада, были слышны крики британских солдат, атаковавших немецкие позиции, и глухие звуки от разрывов снарядов. Горизонт озарялся светом, мерцая оранжево-желтым заревом.
        Это была атака англичан на участке Безантен, на противоположном берегу Соммы. Атака на данном участке началась 9 июля и не смолкала ни днем, ни ночью. Про сон можно было забыть. Окружающая обстановка напоминала зуд от комариного укуса  - и терпимо, и невыносимо. Каждую ночь вражеская артиллерия оскаливалась и доводила до психоза. Один солдат в немецких траншеях не выдержал без сна, в помешательстве вылез из окопа и побежал в сторону английских траншей. Его скосила пулеметная очередь, и он оставался живым на нейтральной территории еще целую ночь. Первые часы он орал, звал на помощь. Было невыносимо слушать его страдания, его взывания к Богу, он звал свою мать, кричал на все поле ее имя. Англичане пожалели, что не убили его сразу. Через некоторое время его стоны и захлебывания в крови становились все тише и тише, и в итоге он умер. Его друзья слушали все это из траншеи, и их одолевало безумие  - безумие от того, что в ста метрах от них умирает их бывший одноклассник, их товарищ, а они даже не могут ему помочь. Еще только полгода назад все они сидели за одной партой и изучали битву в Тевтобургском
лесу, а сегодня они  - уже солдаты, защищающие свою страну. Британское наступление продвинулось на три километра вглубь германской обороны, и воронка Вернера находилась на передней линии траншей, между французской армией и немецкой, словно между двух огней.

        - Неужели и ночью надо воевать?  - с негодованием спросил Вернер.

        - Нам сообщили, что англичане предпримут масштабное наступление на северном фронте,  - со спокойствием ответил Франсуа.

        - Но ведь это невыносимо. Голова взорвется так, от постоянных разрывов. Нужно ведь хоть на минуту останавливаться, давая друг другу передышку.

        - А ты чего хотел? Думал, на рыбалку приехал? Парень, что ты вообще здесь делаешь? Тебе бы за школьную парту и решать различные задачки, чего ты приперся сюда?

        - Захотелось стать мужчиной, месье.

        - Мужчиной становятся немного по-другому,  - со смехом передернул Франсуа.
        Вернер не оценил шутки француза, и глаза его опустились и погрустнели.

        - Да ладно, я шучу, прости,  - с чувством вины сказал Франсуа.

        - Я слишком труслив, вот что я понял. Хочу кого-то защитить, но понимаю, что боюсь,  - продолжил Вернер.  - Даже когда пошли в атаку, я забился в эту яму и не смог бежать дальше.

        - Но записаться в армию тебе хватило духу, так что не в трусости дело. Ты просто не уверен в себе.

        - Я просто не знал, что окажусь в таком месте. Ну посмотрите на меня, неужели я гожусь для атак и рукопашных? Я надеялся на почтовую службу или где-нибудь в тылу, но уж точно не в первой линии, среди смерти.

        - Зато вернешься настоящим мужчиной. Только, когда вернешься домой, будет непривычно, и захочешь обратно на войну как ни странно. Здесь формируется настоящее солдатское братство.

        - Да какое тут братство, месье. Я здесь был с двумя парнями из нашего университета, встретились с ними в поезде, когда ехали в учебный лагерь. Их вчера обоих убило. Так страшно находиться здесь в одиночестве, жить от атаки до атаки, хотя вчерашняя атака была для меня первой.

        - И как чувствуешь себя после первой атаки?

        - Страшно очень. Когда бежишь и наши в рядах падают замертво, так и ждешь что следующая пуля в тебя, но они все летят мимо и летят.

        - Значит, твоя пуля еще не отлита  - радуйся, парень.

        - А Вы чем занимались до войны, месье?  - неожиданно спросил Вернер.

        - Я школьный учитель, преподавал детям ваш немецкий язык.

        - Повезло нам, что Вы знаете немецкий, а иначе не понимали бы друг друга,  - сказал Вернер, растянув губы в улыбке, в которой все равно прослеживалась грусть.

        - Я вообще не понимаю, отчего я не убил Вас обоих еще в самом начале. Видимо, во мне стало просыпаться что-то человеческое на этой проклятой войне,  - отрезал Франсуа, заставив Вернера взглянуть на француза испуганно.

        - А Вы давно на войне, месье?

        - С апреля 1915 года. Попал сразу на Ипр, мясорубка была страшная. Уже больше года здесь. После Ипра был Верден, там мою психику, наверное, совсем переклинило. Уже воюю здесь год, убил немало немцев, но в глазах по-прежнему тот мальчишка из-под Вердена.
        Немцы тогда прорвали нашу первую линию обороны, а я находился во второй, и командир поднял нас в контратаку, чтобы поддержать рукопашную в передней траншее. В этой свалке я встретился с мальчишкой лет восемнадцати. Он стоял среди этого хаоса и боялся убить, а я бежал на него, наведя штык на уровне его живота. Я уже приготовился его наколоть, как он крикнул что-то, и голос у него был настолько детский, что на миг в моей голове всплыла моя дочь, и через секунду на большой скорости я его проткнул насквозь и пробежал с ним на штыке метра три. Я потерял равновесие и упал, а он так и улетел вперед еще на метр и рухнул на землю. До сих пор держу в голове его взгляд, когда он лежал и плакал, смотря на меня. Я убил его, а в его глазах не было никакой злости, ненависти. Были только слезы и осознание, что пришел его конец. Все это произошло за каких-то несколько секунд, но его взгляд до сих пор передо мной. Именно поэтому я и не убил вас двоих. Когда ты перевязывал своего друга, я почему-то видел перед собой взгляд того парня, и он будто просил не убивать. Вы еще дети, у вас вся жизнь впереди, поэтому желаю,
чтобы ты живой отсюда выбрался. Я долго думал о его матери, представлял ее страдания. Когда все затихало, и я засыпал, то в голове всплывали картинки, как его мать рыдает, получив сообщение о смерти сына. Ведь у всех есть своя жизнь, своя судьба. Вроде мы враги друг для друга, но если завтра вернемся оба домой, то жуткое состояние будет преследовать как тебя, так и меня. Устал я от этой войны. Хочется закрыть глаза и просто исчезнуть, забыться и…
        Вернер не заметил, как Франсуа, закрыв глаза, уснул  - без какой-либо боязни, что в метре от него враг. После произошедшего юноше самому спать точно не хотелось, и ему стало страшно, когда француз заснул, а он остался один, в этой мертвой воронке, среди мертвецов. Маленький немец, в чужой стране, в грязной яме. Ему грезилось, что сейчас один из мертвецов откроет глаза и мерзким голосом позовёт его «Вернер, иди к нам, тебе тут понравится». Страх постепенно начинал овладевать им, словно он с клаустрофобией находился в тесной комнате. Страх проникал под его мундир, заставлял потеть, вызывая озноб от слабого ветра. Он решил отвлечь себя и разыскать припасы с едой. Вернер потянулся к телу лежащего наверху немца  - может, у него есть что-нибудь съедобное,  - но нашел только противогаз, который был и у него самого, да во внутреннем кармане обнаружил дневник, чуть испачканный кровью, но записи в нем вполне были читабельны. Он открыл его и прочитал написанное. Вернер прибыл на Сомму только пятнадцатого июля. Две недели здесь уже шла кровопролитная битва, а он о ней ничего не знал, и о ее начале он в данный
момент читал в дневнике:
20 июня 1916 года.
        Командиры говорят, что ничего страшного не будет. Наши позиции настолько сильны, что англичанам не прорвать нас. Мы подготавливали их два года, на семь километров в глубину, поэтому никто нас не обыграет, ведь не зря мы их тут так долго копали. Битва ожидается недолгая. Мы с Францем смотрим в сторону английских позиций и кричим им всякие гадости, а в ответ получаем то же самое, только ничего не понимаем, да и кто поймет этих англичан! Французы расположились чуть левее от наших позиций, и мы постоянно слышим какие-то французские песни, а когда они заканчивают, мы в шутку кричим им, чтобы они спели что-нибудь на немецком, но безуспешно. Вскоре мы услышали Марсельезу, которая разнеслась по воздуху, словно пыль, будто песню пела сама природа. Черт возьми, пусть это вражеский гимн, но он нам чертовски нравится.
30 июня, пятница.
        Глаза слипаются, тяжело писать в темноте под обстрелом, все гремит и трясется, как во время землетрясения. Нам нечего есть, у нас нет воды. Я уже даже не могу выделять слюну, во рту пересохло. Наши позиции засыпаны, коммуникации перерезаны, снабжения нет. Господи, помоги мне вернуться домой из всего этого! У меня начинает внутри все болеть от мысли, что я могу не вернуться домой и не увижу родных. Я не могу описать, что я чувствую. Меня будто что-то распирает.
        На время обстрел прекратился, и мы выползли на улицу. Ночь такая прекрасная. Здесь впервые царило спокойствие, и тишина такая, что мы на время даже забыли о том, что на войне. Я не злюсь на такую судьбу, это мой долг, но по-человечески страшно. Командиры не советуют нам думать о личном, это не дает сосредоточиться. Англичане могут убить нас, могут ранить меня, но я не позволю собой помыкать, и этот обстрел не сломит нас.
2 июля.
        Вчера англичане начали крупное наступление на протяжении сорока километров по всему фронту. Пока я пишу эти строки, рядом со мной сидит солдат с перевязанными глазами и несет какую-то чушь. Так и хочется треснуть ему, чтобы заткнулся. Только что все закончилось, и у меня есть немного времени, чтобы написать. Сержант Зейдель из пятой роты, которого я хорошо знал, был убит. Франц был ранен миной и умер у меня на руках, прося не забывать его семью. Он хотел, чтобы я женился на его сестре, наверное, бредил. Он смотрел на меня и плакал, из глаз текли слезы. Последнее слово, которое он успел вымолвить, было  - «мама». По-настоящему начинаешь понимать человека, когда видишь его смерть, когда он сам понимает, что все кончено, что не будет следующего утра, следующей ночи. Англичанам удалось прорвать Швабский редут, и они обошли нас справа. К 16.00 1 июля поступило сообщение, что англичане в наших траншеях. Подручными средствами мы забаррикадировались на нашем участке между позициями и продолжали вести бой. Мы были отрезаны от внешнего мира. Из ста двадцати человек девяносто были ранены или убиты.
Контратака из Типваля была нашим спасением. К вечеру мы поняли, что удержали свои позиции. Одно из центральных укреплений на плато  - Швабский редут  - перешло опять в руки немцев. С его укреплением наш фланг теперь защищен.
        Это была просто бойня, но нам удалось удержать наш участок. Я был ранен в руку осколком от мины и только к вечеру смог получить медицинскую помощь. Я никогда до этого не видел такое, столько крови, столько криков. В родильном отделении и то тише, чем здесь. Рука так болит. Завтра англичане разнесут нас. Я всю ночь плакал. Я не плакал уже десять лет, но сегодня ночью я плакал, и меня сильно тошнило, хотя я ничего не ел уже несколько дней. Зачем мы воюем? Что нам это приносит? Боль? Я жалею врагов, хотя не должен. Там на поле лежит столько молодых парней, которые шли убивать нас, а теперь они лежат бездыханно, а я живу. Для меня так больно осознавать, что там лежит кто-то, кого убил я. Нас здесь так много, завтра будет меньше, послезавтра еще меньше. А может, завтра я буду лежать так же в поле. Господи, прости меня за эти убийства. Я убиваю только потому, что это мой долг как солдата.
15 июля.
        Страха нет, есть только ненависть, злоба и опять ненависть. Сегодня нас перебросили на южный участок против французов. Я перестал быть добрым, я стал агрессивным, моя кожа огрубела и стала черствой душа. Мои нервы  - как стальные канаты. Я уже не тот зеленый новобранец, каким был месяц назад. Вроде еще только вчера я был студентом, а уже сегодня я в пекле войны, и мне на все наплевать. Вчера весь день в нашу сторону дул ветер, неся на нас смрад от трупов, разлагавшихся в поле. Англичане решили этим воспользоваться и предприняли газовую атаку, угостив нас фосгеном. В соседней роте служил паренек из моего университета. Он не успел надеть противогаз и умер в госпитале, страшно мучаясь. Те, кто были с ним, рассказывали, как он хватал ртом воздух и кричал, жутко страдал и умер от отека легких. Медики сказали нам, что если мы вдруг отправимся, то желательно избегать лишнего движения для меньшей затраты воздуха. Последствия газовой атаки  - это самое страшное зрелище. Даже врачи не могут помочь этим беднягам.
17 июля.
        Я пишу эти строки, возможно, в последний раз, потому что через несколько часов мы пойдем в атаку. Нет смысла долго описывать свои чувства, да и вряд ли кто-то прочтет эти строки. Нет, я не боюсь за себя. Мне уже нечего терять. Вчера мне поручили сортировать почту, и я позволил себе прочесть мысли людей. Они все прощаются. Кто-то с домом. Кто-то с семьями: вспоминают жен и детей. Один мой знакомый отослал письмо по случайному адресу, не своим родным. Он попрощался с этими людьми, и сегодня утром он погиб. Я не умею писать письма, писатель из меня никудышный, но мне так много надо рассказать. Все друзья погибли: Франц, рыжий Хеннес, красавчик Отто. Мне некому выговориться, и единственными моими собеседниками являются карандаш и этот блокнот. Я хочу жить и не хочу думать об этом, но все эти мысли не выходят из моей головы. Даже эти строки пишу уже через силу  - ослабеваю. Мне очень страшно, доживу ли я до завтра?

        Этими строками дневник прерывался, а сердце автора давно остановилось. Вернер перевел взгляд на солдата, чьей рукой были написаны эти строки. Глаза убитого были стеклянными и смотрели прямо перед собой, он лежал на земле над воронкой, головой на самом ее краю. Правая рука свисала по скату воронки вниз, грязно-кровавый бинт на правом предплечье растрепался, и под ним была видна рваная рана, будто кто-то выкусил кусок руки. Некогда раненая рука застыла навсегда. Он боялся смерти, но он уже никогда не узнает, что такое жизнь, никогда.
        Эти строки перевернули сознание Вернера на сто восемьдесят градусов. Он смотрел в глаза мертвецу с какой-то собственной философией, отчасти не понимая посыл написанного. Сидя на дне воронки, расставив ноги перед собой и чуть согнув их в коленях, он то смотрел на заляпанные кровью строки дневника, то снова переводил взгляд на солдата. Взгляд Вернера вызывал жалость, всегда, у всех, и именно этот взгляд с поднятыми бровями, как у ребенка, который совершил проступок и ждет наказания, снова при нем. С таким взглядом он всегда погружался в свои мысли. В дневнике, на странице с описанием 15 июля Вернер заметил высохшие, прозрачные капли, чуть размочившие текст. Это были слезы, слезы человека, глаза которого уже никогда не смогут проронить ни одной капли. Где-то у него остались родители, где-то осталась частичка его жизни  - где-то в сотнях километров отсюда. Но он лежал, мертвый, на нейтральной территории, во Франции, никому уже не нужный. Смотря на мертвого солдата, Вернер чувствовал его, понимал больше, чем своего отца, чем мать и всех близких, кто жил в Йене, хоть и не знал даже имени этого бедняги.
Ситуации, подобные этой, сближают  - вот что понял Вернер в эту секунду. Он закрыл дневник и убрал его обратно во внутренний карман погибшего:

        - Это твое, я не хочу забирать, пусть твои мысли останутся только с тобой. Храни тебя Господь, друг мой,  - он согнул ноги в коленях, держа голову на весу и обняв её руками, смотря вниз, в проем между ногами. Мысли медленно уходили в воспоминания, и, словно по мановению волшебной палочки, он очутился в Йене.
        В его голове всплыл вечер четырнадцатого мая, который и подтолкнул его записаться в армию. Вернер тогда прогуливался по городу, как всегда мечтая о собственном превосходстве надо всеми, кто его окружал. В эти минуты он становился кем угодно: Цезарем, Македонским, Моцартом  - смотря какого жанра мысли были у него в голове. Слушая красивую музыку, он представлял, как играет на фортепьяно, а Агнет сидит рядом и с полузакрытыми глазами и нежной улыбкой смотрит на него. Он был влюблен в нее, об этой любви знал только лишь он один. Она казалась ему самой красивой девушкой на свете, и просыпаясь по утрам, лежа в постели, он представлял, как они гуляют по городу, как он защищает ее от хулиганов, как целует ее, а она нежно и беззащитно улыбается ему в ответ.
        Он дошел до угла улицы и увидел ее. Она шла с подругами, держа в правой руке какую-то книгу. Видимо, возвращалась с дополнительных курсов. Он смотрел и понимал, что она для него недосягаема, недоступна. Она симпатизирует только Хайнцу  - по крайней мере, Вернеру так казалось, потому что он не раз видел их вместе за беседой, а когда они прогуливались, то Хайнц всегда старался взять её за руку.
        Агнет была воспитанной и образованной, но что было более важно  - она была самой красивой девушкой университета, а до этого и школы, в которой училась. Ее семья была католического вероисповедания, и каждое воскресенье они всем семейством ходили в кирху. Вернер время от времени следил за Агнет и стоял возле неё на церковных службах, только лишь для того, чтобы посмотреть на нее с другого конца зала. Родители с детства воспитали ее как хранительницу домашнего очага, как хозяйку, как любящую жену в будущем. Ее отец вложил в нее всю свою мудрость и, будучи в меру ревнивым, воспитал в Агнет очень строгую верность к любимому, который должен хранить и беречь ее, ценить и уважать. Она выросла доброй, совсем доброй, в ней не было ни капли злобы. Если в мире и есть добро, то Господь собрал его в этой девушке. Агнет не была завистливой, а всегда пришла бы на помощь в трудную минуту и поддерживала бы как могла, даже если бы пришлось жертвовать своими интересами. Мало того, что она была воспитана, но еще с первого курса Вернер восхищался её красотой и внешностью. Ее темно-каштановые волосы были длинными и
немного вились, так одурманивающе спадая до поясницы.
        Еще на первом курсе университета, в толпе Агнет резко повернулась и волосами задела проходившего мимо Вернера. С этого момента он буквально влюбился в её волосы, и из всей её внешности он так всегда мечтал прикоснуться к ним, сжав Агнет в объятиях, никуда не отпускать и прокричать на весь мир: «Моя!». В университете или на улице, случайно встречаясь с ней, Вернер не мог отвести от нее взгляда, а она, посмотрев на него всего секунду, заставляла его сердце биться словно после десятиминутной пробежки, и при взгляде в его сторону глаза её несли абсолютно равнодушное выражение. Но в этот вечер, проходя мимо Вернера, она ему улыбнулась, чуть подмигнув. Он не знал, как выглядит кокетство, и что ему было думать после этого? Для него этот момент был чем-то решающим в жизни. Он стоял и думал: «А что означает, когда девушка тебе улыбнулась и подмигнула?» он посчитал, что она просто наслышана в университете о его неадекватности, и её улыбка была ничем иным, как банальной реакцией на него  - главного дурачка университета. Но его сердце колотилось, а дыхание участилось. Он почувствовал себя неким Казановой, и
ему захотелось пройти мимо нее еще раз, чтобы она повторила этот прекрасный жест. Сей эпизод увидели молодые люди через дорогу напротив.

        - Эй, микроб, ты чего замечтался?  - крикнул какой-то парень из старших курсов, которого Вернер много раз видел в университете.  - Эй, Хайнц, он на твою девку пялится,  - крикнул второй в раскрытую дверь бара. Через мгновение из бара вышло несколько высокорослых молодых людей, во главе которых был Хайнц. Он посмотрел направо, вслед уходящей Агнет и, повернув голову обратно, взглянул на Вернера:

        - Ты заблудился, микроб?  - легко и громко сказал Хайнц поставленным голосом.

«Господи, он пьян, они все пьяны, они меня искалечат»,  - говорил Вернер сам себе. Все его храбрые мечты, где он был героем на коне, обрушились на него в одну секунду.

        - Иди сюда,  - исподлобья глядя, повторил Хайнц, лениво подозвав его рукой.
        Вернер стоял молча и смотрел на «обиженного самца». У него было два выбора: или бежать со всех ног обратно, или ответить ему, и пусть Агнет это увидит. Его молчание раздражало Хайнца, и он решительно направился к Вернеру через дорогу. Подойдя, он посмотрел на юношу сверху вниз.

        - Тебе что от моей девушки надо?  - с хмельной злостью спросил Хайнц.

        - Прости, я не знал, что она твоя девушка, я просто улыбнулся ей, а она мне.

        - Зачем?  - спросил Хайнц, изображая полное внимание, откровенно удивившись глазами и нахмурив брови.

        - Ну как, я просто увидел ее и улыбнулся. Не стоит так злиться.

        - Ты мне дерзишь, сопляк?

        - Нет, ни в коем случае, простите, я пойду,  - сказал Вернер с желанием пройти сквозь толпу собравшихся. Хайнц остановил его рукой, чуть оттолкнув обратно туда, где Вернер стоял секунду назад:

        - Я преподам тебе урок, дабы ты никогда не заглядывался на мою собственность.

        - Слушай, она не твоя соб…
        Не успев сказать фразу до конца, Вернер получил сильный и прямой удар в нос. Кровь хлынула ручьем, забрызгала рубашку, и во рту почувствовался ее резкий привкус. Он будто кукла рухнул на тротуар, и Хайнц продолжил бить его ногами и руками, приговаривая, прерываясь из-за отдышки: «ни один придурок не имеет права посягать на мою собственность, тем более на мою любимую девушку». Вернер лежал в позе эмбриона, закрыв руками лицо, а Хайнц навалился на него и обхватил сзади голову рукой, сдавив ему дыхательные пути и, как в борьбе, делая захват. Лицо Вернера исказилось в гримасе и покраснело от напряжения. Рука Хайнца так сильно сдавливала горло, что он уже начинал задыхаться и терять сознание.

        - Хайнц, успокойся, стоит тебе на мусор внимание обращать?  - сказал какой-то парень, схвативший Хайнца за руку в тот момент, когда тот сдавливал голову Вернера еще сильнее.
        Вокруг Хайнца и его жертвы быстро собралось много зевак, желавших хлеба и зрелищ. Большинство отдыхающих в баре оказались студентами из университета. В основном это были ребята со старших курсов, а вместе с ними находились и однокурсники Вернера, но из-за боязни пьяных старшекурсников помогать не стали.

        - На пустоту внимания не обращают, друг,  - продолжали оттаскивать Хайнца его друзья и кричали, чтобы он ослабил хватку. Он в итоге отпустил избитого и изможденного Вернера, а поднявшись, Хайнц размахнулся ногой и со всей силы ударил его в живот, отчего вызвал у Вернера жуткую боль, которая в свою очередь даст осложнения на здоровье.

        - Всё-всё, Хайнц, успокойся. Не трогай этого придурка, а то из-за него еще в университете проблемы будут,  - Хайнц был безумно возбужден от драки и чувствовал себя неким героем. Он краем глаза заметил, как девушки смотрят на происходящее, и не стал останавливаться.

        - Парень, ты ведь не прав, так что иди отсюда,  - сказал тот, кто назвал Вернера
«микробом» и спровоцировал всю эту драку.

        - В чём я не прав?  - спросил Вернер, поднимаясь, отряхивая одежду и вбирая в легкие воздух после только что пережатых дыхательных путей. Белки его глаз были наполнены кровью  - лопнули сосуды от давления.
        Хайнц подошел в нему и, взяв рукой за волосы, потянул, угрожая:

        - Если я еще раз тебя здесь увижу, недомерок, убью. Понятно?

        - Понятно,  - почти уже кричал Вернер, изнемогая от боли, зажимая трясущимися руками живот.

        - Чтобы я тебя ни здесь, ни в университете больше не видел. Сиди в своей вонючей конуре, с мышами и нищими родителями. И не дай бог ты еще раз засмотришься на мою Агнет.

        - Хорошо, я понял.
        Хайнц отпустил волосы Вернера и оттолкнул его с такой силой, что тот упал и ударился головой об асфальт, но, слава богу, не сильно. Орава бравых «воинов» во главе с Хайнцем вернулась обратно в бар, смеясь и гордясь своим поступком, словно они убили огромного монстра, спрятавшегося в пещере.
        Вернер медленной и бредущей походкой направился к дому, отряхиваясь от грязи. Острой и режущей болью отзывался живот. Вернер очень переживал, что Хайнц повредил ему какой-то орган, боль была очень сильной и то уходила, то возвращалась обратно, спазмируя.
        В такие моменты к людям приходит осознание. Они начинают меняться, начинают действовать, включается какой-то механизм в голове, шестеренки этого механизма начинают крутиться. Почему-то человек создан так, что он не поймет многих вещей, пока они не произойдут с ним. Один не поймет, что он плохой муж, пока жена его не бросит, другой не осознает никак, что все беды из-за его характера, а не из-за окружающих, пока не останется в полном одиночестве, откровенно не понимая отторжения людей. Третья не поймет, что у нее нет мужа, потому что она всех мужчин отгоняет своим поведением, пока не состарится и не осознает, что некому принести ей стакан воды. Всему этому всегда есть предел, определенная точка кипения, при которой мысли словно плавятся, а на их месте появляются другие, более осознанные и свежие. Может, это ангел-хранитель таким способом подталкивает к решительным действиям, но почему этот способ настолько жесток? Такова сущность человека, ему нужен сильный пинок под зад для осмысления собственных ошибок. Только кто-то меняется, осознает и продолжает идти по жизни осознанно и счастливо, а кто-то
будет продолжать делать все как хочет, искать виноватых в своих несчастьях и каждый раз получать от жизни пинки, откровенно удивляясь этому. Реальность бьет людей, пока они фантазируют себе собственные мечты, но ей абсолютно не важно, готов ты к жизненному удару или нет,  - ты получишь от жизни так, что вспотеешь за миг, но только от тебя будет зависеть итог этого удара: встанешь ли ты, или спрячешься в свою конуру и будешь ждать следующего удара.


        Вернер прибежал домой и быстро лег спать, а боль в животе постепенно стала уходить. Он желал уйти из этой реальности, хотел, чтобы его уважали, как и его обидчика. Ведь к Хайнцу питали слабость абсолютно все девушки, а каждый второй парень университета желал завязать с ним дружбу. Глаза Вернера были влажными от слез, идущих от понимания собственной никчемности и слабости. Тогда этот эпизод являлся для него чуть ли не главной трагедией в жизни.
        Но эти мысли ушли, и дорогая ему Йена осталась где-то далеко-далеко. Он был так далек от дома, что это никак не укладывалось у него в голове. Темная и страшная воронка ужасала своей мрачностью. Он был тут один, вдалеке от всех своих родных. В то время как его сокурсники изучали законы физики или химические процессы, он сражался на фронте. По телу прошла дрожь, сводящая с ума. Он мог сейчас вскочить и закричать или выстрелить из винтовки в сторону врага. Но он просто заплакал, сильно зажмуривая глаза, давая слезам выйти наружу, словно выжимая сок из лимона. Вместе со слезами выходила боль прошлого, страдания, накопившиеся в душе, этот огромный зверь, засевший внутри, стал вырываться, словно медленно подходящая тошнота. В такую минуту так и хочется крикнуть на всю округу во все горло, но тело будто сжимает тисками, и даже имея желание крикнуть, ты тихо переживаешь все в себе. Столько эмоций за один день, столько увиденного. Душа Вернера в течение нескольких лет была переполнена отрицательными и ненавистными мыслями, и в этот момент весь мрак его внутреннего мира испарился. Увиденное за прошедший
день переливалось через край слезами, оставляя все прошлые года где-то позади. Вернер Гольц родился заново.


        Через час француз открыл глаза и стал спрашивать Вернера о произошедшем, пока он спал.

        - Я вытащил у него дневник из внутреннего кармана и прочитал, это просто кошмар, месье. Вроде еще днем он был живой, только вчера написал последние строки  - и все, его уже нет,  - сказал Вернер, показывая на тело мертвого солдата.

        - Да, это самое ужасное  - читать мысли людей после того, как они уже погибли. Ты смотришь человеку в его мертвый и остекленевший взгляд и читаешь строки, написанные им несколько минут назад. Я так недавно похоронил своего друга. Он написал письмо родителям и так же убрал себе в карман, хотел отправить его после очередной атаки, но она стала для него последней, что он видел в своей жизни. Я понимаю, что читать чужие письма неприлично, но не удержался и прочел.
        Он дотронулся до врага  - не в схватке, не с целью убить. Он никогда раньше не видел французов, никогда не видел иностранцев. Перед ним был человек, готовый убить его в любую секунду, но этот бравый солдат сам устал от войны. Но что Вернер стал понимать  - это то, что перед ним такой же человек, имеющий сердце и судьбу.

        - Почему люди всегда делают поступки, не думая о последствиях?

        - В плане?  - переспросил Франсуа.

        - Могут избить, убить, искалечить, но при этом ведь понимают, что может наступить ответственность, и все равно на них это не действует.

        - Эмоции, наверное, или безнаказанность. Помню, у нас на ферме была собака. И сколько её не ругай, она все равно будет гадить и сгрызать вещи, хотя при этом будет знать, что её накажут.

        - Но ведь мы люди, а не собаки.

        - То, что происходит здесь, я не могу назвать человечностью. А к чему ты спросил про это?

        - Да так, просто интересно стало. Почему люди, зная, что придет расплата, все равно делают необдуманные вещи?

        - На то они и необдуманные,  - ответил Франсуа с отсутствием интереса к теме разговора.

        - А я вот думаю, как бы отреагировала Агнет, если бы я отправил ей письмо отсюда,
        - мечтая, сказал Вернер.  - Рассказал бы о том, что воюю здесь.

        - Агнет? Твоя девушка или родственница?

        - Нет, она встречается с другим, с Хайнцем, он  - «гроза» нашего университета, центр всего внимания, даже один раз смел кокетничать с моей мамой ради оценки, она у меня преподаватель. Именно он со своими друзьями стал причиной того, что я здесь. Точнее, последней каплей.

        - В смысле?  - дернув головой, спросил Франсуа, показывая полную заинтересованность.

        - Однажды он, будучи в пьяном состоянии, избил меня вместе со своими друзьями. Всё это происходило на её глазах и для меня явилось таким позором. Он решил перед ней покрасоваться и побил меня только за взгляд в ее сторону. Я устал жить изгоем, объектом для насмешек, врагом для собственного общества, которое я теперь еще и вынужден защищать, у меня даже друзей нет, оттого что я  - белая ворона, ошибка природы, как говорят мне в университете многие. А я люблю Агнет, она такая прелестная, такая милая. Кожа у нее чуть смуглая и придает ей ослепительную и божественную красоту. Но она для меня недосягаема, а вот для Хайнца она, наверное, подходит.

        - А этот Хайнц служил в армии, и ты решил покорить её тем же?  - спросил Франсуа.

        - Нет, он из богатой семьи и не служил никогда, по крайней мере, добровольцем он не записался в тот месяц, когда призывали.

        - И не запишется никогда,  - передернул плечами Франсуа,  - такие обычно трусливы, и смелы они только на словах и перед публикой, которая их знает, дабы покрасоваться. Твой Хайнц только на гражданке способен быть героем, а попади он сюда, его богатая семья и весь его туман высокомерия в глазах испарился бы в одночасье. Я же работал со студентами, и я тоже пошел сюда добровольцем. Вместе со мной записалось около ста моих студентов, с которыми мы были на лекциях, у которых я преподавал немецкий, я всех их знал. Из этих ста в одну часть со мной попали шестеро, они все уже погибли. Была компания из трех друзей, которые вечно унижали, избивали одного своего сокурсника. Он был тихим, спокойным молодым человеком, учился, никого не трогал. Чем-то напоминал тебя: такой же наивный взгляд, ходил, боясь каждого угла, и поэтому они выбрали его жертвой, как и тебя твой Хайнц, а выбрали от трусости, потому что на сильного поднять руку не позволит хилый характер. Тело может быть сильным, но душа сломается при первом надавливании. Это нереализованность, собственная злость таким способом выходит из людей. Думаешь,
если человек улыбается и ходит со всеми девушками университета, он счастлив? нет, внутри каждого из нас сидит мечта, и только от нас зависит, добьемся мы ее или нет. Неважно, сколько раз ты будешь падать по жизни, нужно все равно вставать и идти, и только тогда ты начнешь выигрывать и добиваться своих целей, побеждать самого себя. А когда ты добьешься того, чего хотел, ты будешь знать цену этому достижению, и тыкать другим уже не захочется, поверь. Большинство людей отказываются идти вперед, в гору, преодолевая препятствия, для них лучше лечь на диван, просидеть на нем всю жизнь, а потом, ближе к старости, начать упрекать каждого прохожего в том, что он не добился того, чего хотел,  - это удел трусов. И трус  - это каждая знаменитость университета или школы, очередной Казанова и Дон Жуан перед всеми девушками. Но все кокетство исчезает на глазах, когда жизнь бьет по тебе. Те трое парней, что издевались над этим бедным мальчишкой, попали с ним в одну часть после призыва, и мы служили все вместе. Мне тогда дали под командование именно этот взвод, где были они. Я наблюдал за ними, когда мы ехали на
фронт: пока мы находились в тылу, они все трое храбрились, кричали, что перебьют всех немцев, показывая на этого парня, смеясь над ним, унижая его, пытаясь донести до него, что они храбрецы, а он трус. Когда мы пошли в атаку, тот, кого они избивали, пусть с боязнью, но шел, а эти так и не смогли побороть себя и заставить подняться из окопа. Случайный снаряд так и накрыл их в траншее, словно жизнь наказала их за все. И такая же участь постигла бы твоего друга с его смелой «гвардией мушкетеров», окажись они здесь, а Агнет твоя, она поймет это только, когда вырастет, что этот Ханс, или как его там  - это только красивый костюм, с которым классно пройтись по улице, но будет уже поздно.
        Беседу прервал какой-то звук наподобие шороха в нескольких десятках метрах от них. Глянув друг на друга заинтересованными взглядами, они перевели их в ту сторону, откуда слышалось шуршание.

        - Видимо, кто-то еще остался жив,  - шепотом сказал Франсуа, заползая на верх воронки и чуть высунув голову для ориентира.

        - А кто это может быть?  - словно пряча шею в ворот, прошептал Вернер.

        - Не знаю, или немцы, или французы, или  - на крайний случай  - крысы.

        - Крысы?  - с выпученными глазами спросил Вернер, резко дернувшись от противных судорог.  - Они же такие страшные, противные.

        - Зато вкусные,  - с ухмылкой прошептал Франсуа.

        - А мы на них сначала капканы ставили, но они из них вырываются. А потом просто дубинками их убивали и всё, но есть их… это кошмар!
        Ночная тишина прервалась пулеметным огнем, и поле боя частично осветилось. Мало что было видно, ничего было не разобрать, но в пятнадцати метрах от Вернера и Франсуа упала чья-то фигура, с резким стоном и захлебыванием. В воздух взмыла осветительная ракета, и поле предстало в самом своем жутком виде. Земля была пропитана кровью дневной атаки, тела лежали подле друг друга. Франсуа смотрел вдаль, наблюдая за ситуацией вокруг, и когда ракета погасла, повернулся:

        - Вот что происходит, когда солдат теряет терпение,  - с яростью сказал он.

        - Что, что там?  - вертя головой, спросил Вернер.

        - Такой же, как мы. Именно такая участь ждет нас, если мы отсюда выйдем, черт,  - Франсуа со злостью бросил пистолет в другой конец воронки.

        - Но кто в него стрелял, вдруг свои же?  - спросил Вернер.

        - А это уже никого не волнует. Возможно, это раненый ползет обратно, возможно, такой же, как мы, засевший в воронке при атаке, но нервы его не выдержали. А, не дай бог, это вражеская атака в ночи, и единственный выход  - это стрелять на поражение, для собственной же безопасности. День и ночь действуют пулеметные расчеты, солдаты отдыхают, а пулеметчики сменяют друг друга. Судя по звуку, стрелял ваш, немецкий пулемет.


        Люди в очередной раз принесли жертву богу войны. Они всегда гибли на войне за королей или правителей, которых они и в глаза не видели. Для Вернера армия представлялась довольно странным институтом. Он не мог связать все ниточки непонятных мыслей в своей голове. Человек, бегущий на пулемет, знает ради чего он бежит? ради родины? ради близких? А может, ради Хайнца? но если бы не амбиции нескольких государственных лидеров, то и не пришлось бы умирать вообще. За что нам воевать? За тех, кто когда-то унижал и избивал тебя в университете, но испугался теперь отдать свой долг? романтическая душа этот Вернер: все должно быть хорошо, все должны быть добрыми, отзывчивыми, вечно помогать друг другу. Но только здесь, на войне он стал понимать всю правду этого мира. Там, в Йене люди живут, не зная о событиях, происходящих здесь. Конечно, кроме тех, кто интересуется газетами или ходит смотреть последние события в кино, под громкую речь человека сзади зрительного зала, который озвучивает последние мировые события, сопровождая это все картинкой на экране: «Сегодня немецкая армия заняла Шарлеруа», «Британская
армия потеряла около девятнадцати тысяч человек за первый день боев на Сомме, это небольшая победа для Германии в этой войне». Разве мог Хайнц, охмуряя девушек с мужеством в душе, знать, что настоящие мужчины Германии сейчас здесь, на фронте, а он просто трус, раз не вызвался добровольцем. Или дураки те, кто идут на фронт? Их могут убить сегодня, завтра, и лежи ты в земле, никого не будет волновать твоя смелость, и всем будет наплевать, почему ты пошел сюда. Что лучше? отсидеться на гражданке, жить обычной жизнью, попивая пиво в пабе, или делить один окоп со своими братьями по оружию и вшами, ожидая каждую секунду снаряд в свою сторону? каждый из вариантов имеет плюсы и минусы, и грань этого выбора очень острая: выбрав не то, можно очень пожалеть, а ценой выбора будет жизнь. Сколько солдат возвращается домой без ног, без рук, с изуродованными лицами, с искалеченными судьбами  - а ведь каждый из них хотел вернуться домой живым. Каждый солдат, идущий на войну, надеется, что он выживет. Каждый. Война не терпит героев, выскочек. Все эти выскочки первыми отправляются домой в сопровождении почетного
караула, и путь их завершается маленьким клочком земли в каком-то неизвестном городе, с крошечным букетом и эпитафией. Здесь важно только одно: быть сдержанным, осознавать всю ситуацию и действовать с ясной головой. Возвращаясь домой с фронта, только ты будешь знать войну, только ты будешь слышать до конца своих дней эти стоны, эти крики раненых, эти имена убитых, которые будут уходить все дальше и дальше в историю. Только ты будешь слышать разрывы снарядов и сигналы людей, предупреждающих о них. Все это будет постепенно утихать в твоем сознании из года в год, но никогда не забудется. Твоя память и твой слух  - словно ракушка, навсегда запомнившая море, которое заменят боль и стоны. Оставаясь в одиночестве, ты всегда мысленно будешь возвращаться в то время. И умирая стариком в теплой постели, ты будешь уносить с собой часть истории, имена, судьбы. Война  - это не только разрывы и смерть, это и должное понимание между людьми, поддержка до конца своих дней, и не важно, откуда ты вытаскиваешь друга,  - из траншеи перед атакой или из финансовых долгов. Хайнц всего этого не знал: для него показателем было
выпить в пабе, надеть красивую рубашку и пройтись красивой походкой перед окружающими, показав им свое «Я», и они бы гордились им, гордились бы своим присутствием рядом с таким человеком, для них он был героем. А тот, кто видел лицо самой смерти, уйдет в конце тихо, чуть закрыв за собой дверь, и никто и никогда не узнает, что этот мир покинул какой-то солдат, который спас когда-то много жизней, который видел самое дно жизни, был на самом ее краю. Был там, где бродит сама госпожа смерть, забирая с собой судьбы в черную бездну, где все пропадают навсегда. Она забирает их молодыми, красивыми, полными надежд. Так что же легче выбрать? Мокрые и грязные окопы  - или продолжать жить, не зная проблем, но зная одно: что жизнь будет долгая и по большей части счастливая? Здесь, наверное, каждый для себя сделает выбор сам.
        Вернер держал в руке крестик, висевший у него на шее на веревочке, сильно сжимая его, и молился, выговаривая еле слышные молитвы и просьбы о помощи к Господа. Его семья была верующая, а особенно мать, которая навязывала свою веру как ему, так и отцу. Она, так же, как и семья Агнет, каждое воскресенье ходила со своими подругами в церковь  - заодно и обсудить последние сплетни в городе и, конечно же, поворчать о неподобающем поведении своих мужей. Вернер не часто ходил в церковь, но Бог также был для него опорой и надеждой в жизни. Он верил, что где-то там есть Господь, который следит за всеми людьми и помогает в темные минуты, когда душа плачет и ей нужна помощь. Даже отправившись на войну, он взял с собой Библию, и она всегда была в его рюкзаке, она давала ему надежду и поддерживала.
        - Кому ты молишься?  - с ехидством спросил француз.

        - Я молюсь Господу, месье. Ведь без него я не остался бы живым в такое время. Он ведет меня и помогает мне по жизни,  - ответил Вернер.

        - Кто это тебе так голову забил этой верой?

        - Ну, ведь нельзя жить без веры. Ведь Бог есть, и без веры в него нам всем было бы труднее.

        - Ты веришь в Бога только потому, что тебе нужно во что-то верить?

        - Нет, месье, я просто верю, что Господь существует и ведет нас в нашем пути,  - Вернер достал из своего рюкзака Библию и стал объяснять Франсуа все о божьей силе и о необходимости перечитывать эту книгу время от времени.

        - Оглянись вокруг, солдат, где ты тут видишь Бога? он покинул эти края, и смерть окутала эту землю. Где твой Бог? разве ему помог твой Бог?  - говорил Франсуа, показывая на мертвого Руди Баера, который лежал в воронке на спине,  - глаза его были открыты, руки лежали на животе, рот был открыт, ноги были согнуты в коленях и повалены на бок.

        - Значит, так нужно, месье. Его жизни было отведено столько времени, и Господь распорядился так, как посчитал нужным. Ведь всем нам даны испытания, с которыми мы должны справиться, и Господь ведет нас в нашей судьбе, помогая нам пройти их.

        - Он помог твоему другу? Я не понимаю вас и никогда не пойму ваших демагогий о Боге. Что такое Бог? кто он? Старик, который сидит на облачке и указывает, кому как жить, тыкая пальцем, сверяя твою жизнь со списком из десяти нежелательных для тебя вещей? Ты сам хоть веришь в это? нужно жить реальностью, а не мифическими фантазиями. Ты рассуждаешь о Боге, сидя в воронке, возле людей, которые так же в него верили, и как он с ними поступил? Если твой Бог и есть где-то, то он очень кровожадный и злой, так как отбирает жизни лучших, а оставляет жить дураков и лентяев. Куда ни посмотри, самоубийством кончают только успешные, убивают успешных, добрых и хороших людей. А дураки живут и процветают, вставая во главе государств и устраивая вот такую игру в солдатики. Вспомни, из-за чего началась эта проклятая война. Почему твой Бог допускает все это, если он хочет для нас добра и ведет нас по жизни? Почему он отбирает у родителей детей, а у жен  - мужей? Вы все говорите о добре, а где оно? То, что многие страны голодают, и люди не в состоянии обеспечить свою жизнь даже куском хлеба,  - это добро? А может, то,
что убили мою жену,  - это работа твоего Бога, и он мстит мне за что-то? Я так любил свою жену. До нее я много ссорился с девушками, мы расставались, но ее я действительно ценил и благодарил Бога за то, что он подарил мне ее. И все это закончилось тем, что я сижу в этой долбаной воронке, а моей семьи больше нет, вот и весь твой Господь. Оглянись вокруг, это любовь твоего Бога? кого из вас ни спроси, вы все неудачи списываете на Бога.
        Франсуа переходил на повышенный тон, заводясь и возбуждаясь от разговора. Вернер слушал его, не перебивая, боясь, что француз убьет его в гневе. Но когда Франсуа договорил, Вернер ему сказал:

        - Я даже не знаю, что вам на это ответить. Я просто верю в него, и мне с ним легче. Ведь в мире много необъяснимых вещей, которые не одна наука объяснить не способна.

        - Как мне сказал один мой знакомый, «не можешь объяснить, не лезь, а иначе впадешь в мистику», чем ты сейчас и занимаешься. Если ты не можешь объяснить различные обстоятельства, то так и надо говорить об их необъяснимости, но не о мистике,  - отозвался Франсуа.

        - Месье, но ведь где-то в мире есть мироточащие иконы, сущности, которые даже наука не способна объяснить. Господь возвращает подлость тем, кто совершил ее.

        - И в чем же виноваты моя жена и моя маленькая дочка?

        - Возможно, они просто стали жертвой для тех людей, кто должен научиться на этих ошибках. Ведь эта война не пройдет просто так, ее запомнят на века, и люди всегда будут помнить эти потери, разрушения и слезы, и войны прекратятся, а мы заживем счастливо. Вот почему Господь забирает тех, кто ничего не сделал. Это урок для будущего поколения. Пожертвуй меньшим для спасения большего. А когда мертвые снятся и просят что-то во сне, ты выполняешь эту просьбу, и сны прекращаются. Я вам расскажу одну историю, которая со мной приключилась ночью. Я спал, и никакого сна не было, просто тьма, и в этой глубине сна мне слышался голос: «Я вижу тебя, посмотри, как ты живешь». Знаете, я проснулся, вжался в угол кровати и сидел, смотря в центр комнаты. Вроде бы я был один, а в соседней комнате родители, и бояться нечего, но я вспотел за секунду и настолько сильно чувствовал присутствие кого-то в комнате, что не мог даже отвернуться, потому что было ощущение, что этот человек здесь, в комнате, и наблюдает за мной. Я не знаю почему, но мне стало тяжело дышать, а слезы полились прямо ручьем, и все это просто от того,
что я услышал эту фразу во сне. Он был в комнате и смотрел, наверное, на меня в ту минуту.
        Возможно, это и был знак, что жизнь надо изменить, и я пришел сюда, а это очередное жизненное испытание, которое надо пройти. В течение всей жизни нас будут ждать трудности и опасности, через которые нам необходимо будет проходить. Жизнь  - это череда потерь и находок, побед и поражений, но ради огромной победы нужно принести в жертву сотню поражений.

        - Вы меня убедили, доктор,  - пустил остроту Франсуа.

        - И Ваше присутствие на этой войне не случайно. Вы потеряли семью, но это испытание для новой находки и победы. Мы сами иногда этого не замечаем, но ведь все плохое возвращается тому, кто причинил нам боль и страдания. Ведь действительно есть такое, или и это будете отрицать?

        - Да, я сам много думал об этом. Я помню, встречался с девушкой еще в юношестве. Наша любовь была чистой, невинной. Но в один день она изменила мне, предала и принесла мне много страданий. Она мне изменила, а виноват в этом был я, представляешь,  - так она мне сказала. Она ушла к другому мужчине, намного старше, чем я, и вроде была счастлива. Но через год я встретил ее, она была вся грустная, заплаканная и рассказала, что рассталась со своим Казановой. Он использовал ее и выкинул, как она меня. Я тогда и задумался, что ей вернулись мои страдания, и то, как она поступила со мной, возвратилось двойным платежом к ней. Я не осуждаю ее, но до сих пор, по истечении многих лет, она несчастна. Она классная девушка, и мы могли с ней построить семью, родить детей, но она гуляла с другими, а потом оставалась одна. Я женился, а она так и продолжала гулять по пабам и пивным с различными мужиками. Это и есть бумеранг. У нее было все. Я, конечно, не считаю себя идеальным примером для мужа и отца семейства, но я не худший вариант. Она сменила одного меня на сотню тех, кто хуже. И в этом виновата только она.
        Я долго задумывался об этом законе бумеранга и о возвращении деяний. Люди сами порождают это, понимаешь? Здесь вопрос не в Божьей силе, что он наказал ее за измену мне и наказал на всю оставшуюся жизнь. Ведь если посмотреть на ее семью, то у нее и мама такая же, и уверен, бабушка не ушла далеко. Она варилась в этом котле измен с детства, наблюдала за изменами матери и привыкла к этому. Она с младенчества видела, как родная мать водит домой разных мужчин, и считала это нормой поведения. Так у нее это и сложилось. Сколько я ей ни объяснял, сколько ни говорил, она вроде соглашалась со мной, но в момент ссоры она забывала всё и шла, как паровоз, не осознавая. Я уверен, жизнь ее будет долбить и дальше, если она еще жива. Но это не Бог, а собственная неосознанность. Мы этим и отличаемся от животных, так как мы способны учиться на своих ошибках и меняться, а те, кто не умеют меняться, так и живут. И если у этой девушки будет дочь, то и дочь будет такая же, и внучка, если одна из них не включит какой-то механизм в голове и не поймет, что источником всех бед является она, а не подлость окружающих мужиков.
А у этой девушки все были вокруг идиотами. Даже родная семья, друзья, близкие не вызывали у нее уважения, и она никого не слушала, а тупо шла вперед, страдая, но откровенно не понимая этого. Вот и весь закон бумеранга, сынок. Потом в университете я встретил Вивьен, и жизнь стала счастливой, до того самого момента, пока твой Бог не отобрал у меня всё.

        - Это психология, я в ней не очень-то понимаю, простите,  - ответил с досадой Вернер.

        - Ничего, ты еще вырастешь, если живым останешься, и осознаешь много вещей. У тебя еще вся жизнь впереди, чтобы закопать сделанные тобой воронки,  - посмеялся Франсуа.
        Словно гром среди ясного неба, со стороны французских позиций в ночное небесное полотно взмыла осветительная ракета, озаряя всё вокруг. Линия света прошла через Вернера и Франсуа, и в этот секундный момент они посмотрели друг другу в глаза. Взгляд одного был напуганный и чуть наивный, а молочные белки глаз второго, ярко выделяющиеся на черном от копоти лице, несли в себе отчаянную пустоту. Из всей драмы этой ночи на всю жизнь Вернер запомнит только этот взгляд, освещенный сигнальной ракетой и устремленный прямо на него. После сигнальной ракеты, в нескольких километрах отсюда французы предприняли попытку атаки. Схватка продолжалась всю ночь, подсвеченная ракетами. Вернер заполз наверх по склону воронки и мог наблюдать разворачивающиеся вдалеке события. Отсюда ночной бой казался миниатюрой: вдалеке виднелись маленькие человечки, бегающие в разные стороны, вспышки света, мерцающие на небосводе, грохот от разрыва снарядов.

        - Мы не на земле, мы в аду,  - произнес он.
        Франсуа не волновало происходящее, он сидел на дне воронки, абсолютно спокойный, не реагировавший на далекую схватку:

        - Такое здесь происходит уже две недели, если не больше, а под Верденом и глаз сомкнуть нельзя было, ты только не высовывайся слишком сильно, а то первая пуля  - твоя,  - ответил француз.
        Глава 4
        Исход

        Солнце еще не собиралось показываться на горизонте, и у солдат майора Райнера еще оставалось время для передышки, написания писем домой родным и несколько часов для отдыха. Майор вышел из своего блиндажа и медленной, уставшей походкой брел вдоль окопа, оглядывая солдат. Каждый из них был грязнее чёрта, и от всех исходил запах застоявшегося и прогорклого пота и грязи, издававшей зловоние. Майор посмотрел на луну, что висела над полем брани, словно приколотая булавкой или чем-то острым. Как и у многих, его голову заполняли мысли о возможной гибели в предстоящей атаке: как бы ты ни старался, но ты не сможешь выгнать эти мысли, и последние часы перед атакой являются самыми томящими и долгими. Он чувствовал ответственность за каждого своего солдата, и его боязнью была ноша, которую он нес на себе. От его действий зависела жизнь нескольких сот человек и с этим нелегко было смириться. Когда они все погибают, а ты остаешься в живых, то ты всегда будешь видеть эти лица, помнить эти имена. Где-то в конце толпы тебе всегда будут мерещиться эти люди, которым ты пообещал жизнь, но отправил их на смерть.
        Майор понимал, что это будет его последняя атака. Идя по траншее, он увидел одиноко сидящего солдата, пишущего письмо, и решил сесть к нему.

        - Как дела, солдат?  - спросил Райнер с улыбкой, словно был навеселе.
        Солдат оглянулся, но не стал вставать, сил уже не было.

        - Спасибо, майор. Вот, стараюсь написать письмо жене. Не знаю, что ей рассказать.

        - Напиши просто, что любишь ее, и когда все это закончится, ты вернешься к ней.

        - Да, майор, это обязательно надо написать. Если бы вы знали, как я скучаю по дому, по нашей гостиной, по камину и креслу, стоящему перед ним. Когда я каждый вечер садился в него, а жена подходила сзади, обвивая меня руками, говорила мне самые теплые и нежные слова  - это было обычной жизнью, но я бы все отдал, чтобы оказаться сейчас дома.

        - Да, солдат, я тоже скучаю по домашним.

        - Как вы думаете, майор, мы вернемся завтра живыми?

        - Конечно, рядовой, и речи быть не может. Это наш долг, и мы обязаны его выполнить, но главное  - береги себя, что бы ни случилось, заранее выбирай цель и укрывайся за каждым укрытием, которое увидишь.

        - Я слышал, что 102 дивизия вчера шла в атаку на северном берегу, и в живых осталось всего лишь 50 человек. Представьте себе, 50  - из нескольких тысяч. Каковы шансы наших трех сотен?

        - Не бери в голову, солдат, это мешает.
        Сказав это, майор Райнер положил солдату руку на плечо, встал и ушел дальше по окопу, садясь и разговаривая с каждым, кто не находил себе места в компании других однополчан и проводил эти последние часы, смотря в глаза одиночеству.
        А в воронке Вернера по-прежнему царила нерешительность касаемо выхода из ситуации. Они оба ждали смерти или жизни  - смотря что судьба преподнесет им раньше.
        Утро, к несчастью, оказалось коварным и хранило в себе немало сюрпризов. В 8:00 начался обстрел опорного пункта Биаш, который находился недалеко от воронки Вернера и был полностью виден из нее. Немец и француз наблюдали страшную картину небытия, словно земля провалилась в ад, и все перемешалось, неся только страх и хаос. Разрывы снарядов были настолько частыми, что их уже нельзя было различать. Биаш словно сотрясался от восьмибалльного землетрясения. В нескольких километрах вокруг чувствовалось, как дрожит земля. Вся пыль, осевшая на поля, на цветы, деревья, тела убитых в радиусе километра, резко поднялась, словно выбивали ковер размером с целый город. Земля тряслась, края воронки осыпались, Вернер вжался в скат на ее дне и, прикусив кулак зубами, кричал от страха что было силы. Француз также вжался вниз, но не подавая виду, что боится, и готовился к любой ситуации. Пусть даже сейчас здесь появится что-то неземное  - он не растеряется и будет выполнять свою задачу, как его учили.
        В траншее майор Райнер готовился вести своих людей в последнюю свою атаку, навстречу ветру и всей своей судьбе. Солдаты стояли в линию по всему окопу, примкнув штыки к винтовкам. Обстановка была накаленная, словно вот-вот что-то произойдет безвозвратное, и батальон стоял, словно на иголках, ожидая начала атаки. Кто-то из солдат курил в мыслях, что его убьют и это будет последняя его сигарета, другие молвили про себя: «Ну быстрее же, давайте уже, идем», и это можно было прочесть по их губам, которые без звука шевелились, выговаривая слова. Издерганные и измотанные воины смотрели на солнце в последний раз, перед тем как они покинут окоп и уйдут в неизвестность. Где-то в далеких городках Германии женщины пели одинокие песни, ожидая своих детей дома, у домашнего очага, а сыновья в последний миг вспоминали о своем родном месте, запоминая каждый уголок своего дома. В эти моменты они были особенно близки с домом. В памяти всегда напоследок сохраняется лицо матери. Никто из них не гневается на свою судьбу. Они покорно принимают её, как данное богом.


        Каждую минуту младшие офицеры дергали Райнера, подстрекая его на атаку, чтобы он не томил людей, а майор лишь спокойно отвечал:

        - Спокойно, господа, еще целая минута.
        Эта минута казалась часом и нервировала всех, но в военной науке это очень важно, ведь немцы всегда отличались своей педантичностью. Наконец минута прошла, майор взобрался по лестнице и, свистя на всю траншею в свисток, взмахом руки ознаменовал начало атаки. Словно втекающая под дверь вода, солдаты взобрались на бруствер, и одной шеренгой, одновременно первая линия побежала в сторону укрепленного пункта Биаш. Весь батальон выбрался из своей норы, в которую он был заключен. Из последних сил измотанные бойцы, держа винтовки наперевес, бежали в сторону своей цели, как вдруг из ближайшего же дома отозвался очередью пулемет, и в случайном порядке немецкая пехота начала падать замертво. Эта лавина бежала прямо на Вернера и Франсуа, словно стадо буйволов, разрушающих все на своем пути.

        - Господи, наша атака,  - с растерянностью проговорил Вернер. Издалека слышались крики и стоны, захлебывания и проклятия в адрес врага.

        - Твою… Вот и посидели, только чая не хватало,  - с незнанием и бурчанием ответил Франсуа.
        Французы понимали, что Биаш является главной целью немцев, и передислоцировали туда целый батальон, который в эту секунду поднялся в контратаку на солдат Райнера.
        Вернер и Франсуа находились между двух огней, и столкновение через минуту было неизбежным.

        - Примкни штык, парень,  - напомнил Франсуа.
        Вернер начал искать вокруг себя штык и полностью растерялся от приближающейся схватки. Спроси в этот момент его имя, оно было бы последним, что он вспомнил бы. У него была всего минута, чтобы запомнить ночную беседу, все советы Франсуа, вспомнить его рассказ о мальчишке из Вердена, который погиб из-за своей неопытности и боязни. В эту секунду надо было проявлять характер, который до этого сидел где-то глубоко в душе. Это надо было сделать сейчас, в данный момент, а не когда захочется или когда будет настроение. Хочешь ты или нет, но ты примешь правила игры, которые установила мать-природа, или ты умрешь. Вернеру надо было встать и проявить те качества, которые он никогда не проявлял ранее. В обычной и мирной обстановке люди меняются годами, проходя консультации с психологами, да и то не у всех получается, а здесь всего минута  - и нужно принять то решение, к которому ты никогда не готовился. Словно выйти на сцену перед многотысячным стадионом, зная, что ты не умеешь петь, и опозориться  - ведь не каждый решится на это. Пришёл час действовать, а не предаваться сладким мечтам. Если в этот момент он
не встанет и не соберется, то никогда не узнает тех вещей, о которых до сего момента и не догадывался. Если он не соберется, то так и не узнает, что Агнет никогда не была девушкой Хайнца и всегда противилась его ухаживаниям. Если он не встанет и не будет сражаться, то так и не узнает, что автором любимой книги его будущего внука был человек, сражавшийся против него в этой битве. Если он сейчас не встанет, то он не вспомнит в будущем президенте Франции пленного, с которым ему пришлось общаться. Если он не встанет, то не увидит это место через много лет. Он так и не поймет многих вещей, о которых ему говорил Франсуа, он не поймет эту жизненную философию, он не познает цену потерям. Если он сейчас не встанет, то никогда больше не увидит Агнет, хотя в эту секунду он о ней и не думал. Если он не встанет, то тьма навсегда поднимется перед его глазами, и никогда больше он не увидит света, никогда больше он не сможет радоваться утреннему солнцу. Если он не решится сейчас собраться, то все потемнеет, потемнеет навсегда.
        Немецкие и французские солдаты, словно волна об волнорез, столкнулись в нескольких десятках метров от воронки Вернера, и завязалась страшная рукопашная, не на жизнь, а на смерть. Людская масса стала перемещаться ближе к траншее, и через несколько секунд Вернеру предстояло убить или быть убитым.

        - Удачи, Вернер,  - улыбнулся Франсуа и выскочил из воронки для участия в сражении.
        Вернер высунулся из воронки и смотрел, как Франсуа убивает его товарищей, озаряясь в солнечном свете, который прорезался сквозь людей. Сам Вернер не решался сражаться, пока на него не побежал француз со штыком, как когда-то Франсуа бежал на того мальчишку под Верденом. Вернер стоял и смотрел на него, с винтовкой в руках, где-то подсознательно прокручивая ту ситуацию, рассказанную французом. Он навел винтовку на бежавшего и выстрелил. Француз, опустив штык, но оставаясь на бегу, врезался в немца, и они, столкнувшись, вместе упали на двухметровую глубину, на самое дно воронки. Франсуа в этот момент колол уже третьего немца, показывая мастерское владение оружием. Вернер, лежа под тяжелым телом, выбрался из-под убитого, выпученными и испуганными глазами посмотрел на свою ладонь и увидел кровь. Начав стонать от испуга и отвращения, он поднялся по скату воронки, посмотрел на тело лежащего немца, у которого он брал дневник, взял свою винтовку и, закрыв глаза, побежал в гущу событий. Крики сменялись похабными фразами с обеих сторон в адрес друг друга. Все что-то кричали, но разобрать это было невозможно.
Вернер пробежал так метра два, но врезался в чью-то спину и потерял равновесие. Он увидел, как какой-то француз налег на лежащего немца и пытался заколоть того ножом, но немец сопротивлялся одной рукой, держа руку врага с ножом перед собой, однако нож медленно приближался к его грудной клетке. Увидев это, Вернер схватил свою винтовку, побежал на помощь к немцу и всунул штык в спину французского солдата, который, издав дикий крик, перевалился в обратную сторону от Вернера. Обстановка царила ужасная: людей резали, кромсали, штыки кололи куда угодно, в пах, глаза, протыкали шею. Большинство солдат бросали винтовки и хватались за лопатки, ими было легче орудовать. Так, один француз, воткнул лопату в лицо немецкого солдата, прямо по вертикали, лопата так и застряла в черепе. Тысяча мужчин резала друг друга, словно скот на бойне, не испытывая при этом никакой жалости и милосердия. Это были банкиры, цирковые акробаты, юристы, учителя, врачи, повара, инженеры, писатели, маляры, строители, детские воспитатели. Кто-то кому-то в суматохе и психозе откусывал нос. В жизни у них у всех есть семьи, дети, они любят
их, но здесь они  - безжалостные животные, убивающие просто так и чтобы выжить, нужно становиться таким же. Вдруг Вернер получил удар кулаком в щеку и упал  - это был Франсуа. Ударив Вернера, он разрубил лопатой шею следующему солдату. Вернер встал и побежал в сторону своей воронки, но на полпути его левое плечо прорезал случайный осколок от снаряда. Французы тренировались убивать немцев под Верденом, имели огромный опыт войны, но всего лишь поранили ему плечо. Упав на землю, он стал чувствовать жжение. Лежа на земле и держась рукой за плечо, Вернер смотрел на всю эту суматоху. Повернувшись, он увидел картину, которая навсегда осядет в его памяти: где-то в людской «мясорубке», среди сотни беспорядочно бегающих туда-сюда людей, он увидел Франсуа, который стоял в боевой готовности перед немецким солдатом последнего призыва. Тот в свою очередь с испуганным взглядом смотрел на своего врага, держа перед собой винтовку, которая чуть тряслась в руках новобранца. Его детское лицо было невинным, под носом были детские усики, напоминающие пушок, а в глазах поселился необратимый страх. Неожиданно Франсуа
вытянулся перед ним, опустив лопату, и из боевого положения встал так, словно перед ним его друг. Еще с секунду они с мальчишкой смотрели друг другу прямо в глаза. Франсуа вспомнил жену, дочку, посмотрел в небо и снова на мальчишку, который сделал движение руками, и острый штык винтовки, словно меч в ножны, вошел в тело Франсуа. Немец посмотрел на него, выдернул штык, и как ни в чем не бывало убежал, растворившись в толпе.
        Франсуа еще чуть постоял, оскалив зубы от боли, после чего упал сначала на колени, потом на спину, поджав ноги и головой ударившись о землю. Каким бы грубым и циничным он ни был, но сущность человека всегда проявляется, когда он умирает. Его губы дрожали, а зубы стучали друг об друга. В этот момент с ним были Вивьен и Жаклин, он отправлялся к ним. Но с ним был еще и Вернер, который все-таки, находясь в страхе, лег на землю и медленно подполз к раненому другу.

        - В-вернер,  - чуть слышно простонал Франсуа, взяв немца за руку.

        - Месье, Вы держитесь, молчите, и набирайтесь сил. Скоро они отступят, а мы останемся тут, притворившись мертвыми, и доползем до воронки.

        - Лё… кие,  - захлебываясь в крови, проговорил Франсуа.

        - Что, месье, что у Вас?

        - Л-л-лёгкие, Вернер, это к-конец. Ты, главное, береги себя, ты еще молод, и у тебя вся жизнь впереди. Не забывай наших бесед.

        - Конечно, месье, я никогда не забуду,  - отвечал Вернер.

        - Вернер, запомни, нет ближе союзника, чем враг.

        - Боже, месье, у Вас кровь изо рта, молчите, ничего не говорите.

        - Мама, мама, мама…  - уже легким шепотом проговаривал Франсуа, уходя куда-то в далекий край, откуда за миллионы лет еще никто не вернулся. Никто и никогда.
        Последними его словами были имена его жены и дочери. После того как Франсуа умер, французская пехота стала отступать под гнетом немцев, и Вернер, собрав все силы, схватил винтовку и с криком побежал вперед, в атаку, держа в мыслях человека, который мог убить его в этой толпе, но стал для него самым близким.
        Французы отступали к Биашу, и немецкая пехота, догоняя их, вклинилась во французские позиции. Французы уже были морально сломлены, и упорство немцев надломило их окончательно и бесповоротно. Французский батальон стал отступать, в панике бросая все свое оружие, они спасали только свои жизни  - единственное, что у них осталось на этом свете. Отступавшие убегали по траншеям в крайний окоп, а из него  - в дальнюю линию обороны, которая находилась в низине перед опорным пунктом. Вернер вбежал в Биаш одним из последних, и его переполнял адреналин, словно хотелось еще и еще. Городок предстал перед наступавшими разоренными руинами. Стены домов были единственным, что уцелело. Как таковой, обороны города не было. Позиции в городе защищал только один арьергард, прикрывавший отступление своих солдат. Но и прикрывающие тоже вскоре пустились в бегство.
        Немецкая пехота заняла круговую оборону в ожидании контратаки. Выстрелы уже слышались не так часто, и можно было различить стрельбу отдельных солдат. Были слышны лишь стоны, всхлипывания и захлебывания в крови. Солдаты стали оглядываться, ожидая дальнейших приказаний, но майора Райнера нигде не было. Командование на себя взял его заместитель  - капитан. Он приказал перенести французские пулеметы на обратную сторону городка, опасаясь, что французы предпримут попытки вернуть Биаш и занять окопы, окружающие городок. Неожиданно майора под руки привели на центральную улочку города, куда сносили большинство раненых. В одном из подвалов оборудовали госпиталь, и там было вполне безопасно для майора. Он получил легкое ранение в ногу и во время атаки остался лежать на нейтральной территории перед городком, но после того как его принесли, он организовал оборону, обеспечил связь с дивизией. Опорный пункт Биаш был взят. Но потери Райнера составляли больше половины, а оставшаяся часть была измотана окончательно. Произойди французская контратака, то она смела бы несколько десятков солдат майора обратно на их
позиции. Райнер еще будет проигрывать, но это будет в будущем, а сейчас он победил, это была его маленькая, хотя и Пиррова, победа. Оставшаяся горстка героев  - кто они? Те, кто останутся в живых, разбредутся через несколько лет по своим домам, а их имена никто и не вспомнит.
        Трупы убитых французов растаскивались в наиболее глубокие воронки и закапывались слоем земли, перемешанной с камнями, кровью и тем, что лежало на поверхности. Тела немцев были отосланы в тыл для захоронения. Город был настолько маленьким, что с одного конца на другой можно было дойти за каких-то пять-десять минут, и Вернера удивило, что за две параллельные улицы сегодня полегло столько народу. В город вбежал уже батальон прикрытия, и безопасность опорному пункту была обеспечена. Рядовой Гольц шел улочками разбитого города, которые вывели его на когда-то красивую площадь. От неё осталось лишь только «мертвое поле», через которое змейкой вились траншеи, местами покрытые досками. Площадь украшала некогда красивая церковь, разрушенные купол и стены которой выдавали лишь частички её былой красоты. Вернер увидел деревянный ящик из-под снарядов и, словно мешок с картошкой, рухнул на него без сил.
        Все его мечты испарились, и он все-таки стал тем, кем когда-то себя представлял,  - он стал героем, но этим героизмом он не гордился и его не приветствовал. Реальный же героизм вызывал у него слезы и боязнь, тошноту и слабость. Он наконец-то увидел реальность, и она была суровой, кровавой. Он увидел изнанку жизни, через которую прошел, и когда-то он сможет сказать с гордостью: «Я был на Сомме». Глаза этого стеснительного мальчишки по-прежнему выдавали детский максимализм и наивность. Его брови, как всегда, были чуть приподняты вверх, словно он нашкодил и признает это. Он был одним из немногих, кто не потерял человеческого облика, в ком еще жили душа и сострадание. Он не стал тем отважным героем, изменившим ход войны, не убил много врагов и не спас страну. Он увидел настоящую войну, которая окутала его своими лапами, только высвободится из этих лап будет почти невозможно уже никогда. Он  - маленький Вернер, от которого ничего в этом мире не зависит. Кем бы он ни был в своих мечтах, но здесь он обычный человек. Какие бы образы он себе ни придумывал и кем бы себя ни представлял, он всегда будет
знать, что есть госпожа реальность, и в любой момент она может прийти и показать ему, кто он на самом деле такой. Можно рассуждать о своем величии где-то далеко от войны, в тихой и темной комнатке, но реальность всегда следит за тобой. Мир  - это не речка, мостик и луга. Мир  - словно злая собака, бегущая за тобой всю жизнь, и она укусит тебя именно в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь. Что бы ты ни сделал в своей жизни, какие бы миллионы ты ни заработал, какую должность ни получил, умирать ты всегда будешь так же, как и любой бедняга, не имеющий даже корки хлеба. Заставь идти в атаку на пулемет президентов и королей всех стран, и все они будут умирать так же, как и Руди Байер, как Франсуа Дюфур, и все их требования и права исчезнут в одно мгновенье. Для кого-то война является концом пути, а для других  - это уроки, которые, хочешь или нет, но ты выучишь. Вот что понял Вернер здесь, на войне. Он вечно чувствовал себя изгоем общества, думал, что он отсталый и не вписывается в этот мир. Он всегда считал себя хуже Хайнца, думая, что труслив на его фоне. Но мог бы Хайнц просидеть ночь в воронке
с врагом и не сломаться? Мог ли Хайнц пойти в атаку, учитывая, что всю жизнь он только и делал, что флиртовал с девушками? каждый знает, что нет, не смог бы. И война была бы для Хайнца концом его пути, как и для многих молодых мальчишек, кто сложил свои головы на этих полях. Их сотни тысяч, и их имена неизвестны, их лица никто не помнит и не знает, но они творили историю. Поле битвы было усеяно сотнями тел, а ведь каждый из них надеялся, что выживет, но их лица навечно застыли в ужасающей гримасе. Вернер увидел дерево, растерзанное снарядами, черное от копоти, но живое. Он, как и всегда, грустно улыбнулся ему. Наклонив тело вперед, он уперся локтями в ноги и смотрел стеклянным взглядом в землю, положа руки на лоб. В любую минуту его могли убить, и он понимал, что в эти редкие мгновения можно поблагодарить кого-то, что он остался жив и пережил самую страшную ночь в своей жизни. Вся площадь словно заснула, отдавая дань уважения павшим на ней. Вокруг было тихо-тихо, лишь только солдаты, проходившие рядом, своими разговорами нарушали минуты тишины посреди войны. В город вбежал третий батальон для
поддержки и укрепления позиций. Все что-то кричали, перетаскивали пулеметы, растаскивали различный инвентарь. Здесь, на войне они  - сила, хотя и имен друг друга не знают. Здесь он ощутил то, что никогда не мог понять там, в другой жизни. За кафедрой университета ему не давали списать те, с кем он много лет знаком. А здесь незнакомые тебе люди, не знающие твоего имени, готовы были отдать за тебя собственную жизнь, прикрыть и просто помочь, только потому, что это их долг, и война стала для Вернера домом больше, чем родная Йена. Здесь его понимали и любили. Но война уйдет, окопы заплывут землей, он вернется в родной город и будет слушать от студентов, которые и хлопушек не слышали, как надо поступать в критической ситуации. Ему будут тыкать в библиотеках, в магазинах. С ним будут общаться как с ничтожеством. Но все это впереди, а сейчас Вернер Гольц просто сидит, потупив взгляд в землю. Он всегда будет их помнить, хоть и не знает никого, но никогда не забудет, никогда. Он медленно закрыл глаза, и из них потекли слезы, сильно отличающиеся от тех, что были ночью. В этих слезах были свобода и
умиротворение. Мимо площади проходил строй солдат, они тянулись медленной колонной куда-то в другой конец городка. В начале площади, на ступеньках жилого дома сидел фельдшер с листом бумаги, быстрыми штрихами он зарисовал Вернера, сидящего в одиночестве на небольшом клочке земли, около каменных стен. Он не стал подходить к нему и просить попозировать для рисунка, а просто нарисовал откровенную сцену, где человек остается один на один с самим собой, и о чем он там себе думает, знает только он сам. Врач рисовал его со всей откровенностью  - маленького человека большой войны.
        - Ааа, Гольц, ты живой, оказывается.
        Вернер резко открыл глаза и увидел, как к нему подошел солдат из соседнего взвода, с которым он общался, когда прибыл сюда.

        - Клаус, и ты живой,  - с легкой улыбкой проговорил Вернер.

        - Как видишь, солдат. Как ты себя чувствуешь после такого, Верн? Тебя зацепило в плечо, тебе нужен врач,  - с весельем в душе спросил закаленный в боях солдат.

        - Это неважно, заживет, я даже не чувствую. Только вот друг погиб,  - с досадой ответил Вернер про Франсуа.

        - Да, понимаю тебя, я сам потерял сегодня хорошего товарища, ему прострелили горло. Слава богу, все закончилось. Это же твой первый бой, страшно было?

        - Да как-то не успел понять, Клаус, все произошло настолько быстро.

        - Да, французы побежали как крысы с корабля. Ты где вообще был? Я тебя вчера весь день и всю ночь в окопе искал, сам же просил научить тебя в карты играть  - и удрал куда-то.

        - Да я видимо заснул, а ты меня не заметил, народу-то много в траншее,  - с улыбкой сказал Вернер.
        Клаус встал, похлопав Вернера по плечу, пошел к своему взводу и, уходя, крикнул:

        - Кстати, Верн, через два дня нас отправляют в тыл, так что тебе повезло, научу тебя играть в скат.
        В воздухе витал легкий, почти незаметный дым от прошедшего пожарища.


        Все эти грязь и боль переменились светлым, ярким днем 1980 года. Окружающий мир сменился зеленью и тишиной. Городок Биаш жил мирной жизнью, радуя туристов своими отстроенными улицами, будто стараясь загладить вину перед теми, кто много лет назад сложил тут свои головы. Местность выглядела улыбчивой, раны прошлых лет зажили и взрослый мужчина  - Вернер Гольц, стерев с лица последнюю слезу, вернулся мысленно обратно в своё настоящее. Он уже не тот мальчик, что был тогда. Перед нами мудрый мужчина, память и глаза которого сохранили самые кровавые и жестокие страницы истории.
        Эпилог

        С Соммы прошло много лет, Вернер повзрослел, женился, обрёл покой и мечту, но ненадолго. Он думал, что та воронка  - это последний миг его страхов, но он ошибался. В своей жизни он успел все обрести и потерять. Все, что он заработал своим трудом, утратилось за мгновения. Жизнь избила его дважды. Первым ударом была Сомма, когда он еще ничего не понимал и был глупым ребенком, которого просто взяли и бросили в самый ад на земле, не научив и не показав ничего. Спустя двадцать лет после спокойной жизни началась Вторая мировая война, одна из самых кровопролитных за всю историю человечества. В этих двух войнах были уничтожены целые поколения людей, с лица земли стерты целые судьбы. Десятки миллионов людей нашли свое пристанище в маленьком клочке земли, которое стало их домом, но каждый из них так и не понял, почему.
        Через несколько лет после возвращения с Соммы Вернер женился, завел семью и стал отцом прекрасного мальчика. Сын Вернера был не похож на отца и являлся полной его противоположностью. Возможно, давали себя знать разные эпохи: вместо мечтаний он занимался спортом и был вполне мужественным молодым человеком, имея цель в жизни, к которой стремился. Вернер старался его воспитывать не так, как вырастили родители его самого. В своего сына он вкладывал то, чего когда-то не получил сам. В одном они с сыном были похожи. Как и Вернер, его сын не смог сидеть дома, пока его страна сражалась и истекала кровью. В январе 1943 года Франц Гольц пропал в Сталинграде. Его тело так и не было найдено. Для Вернера это была катастрофа сродни концу света. Только спустя двадцать девять лет после Соммы Вернер вспомнил слова Франсуа в воронке, и лишь сейчас он смог понять его, ощутить то состояние, когда ты теряешь все, что нажил, когда отбирают родное, отбирают те, кто его не создавал.
        Хайнц женился на одной из студенток Йенского университета, за которой долго ухаживал после долгих отказов Агнет. В 1930-х он переехал к ее семье в Дрезден, где стал вполне успешным модельером и открыл несколько магазинов одежды. Он стал хорошим бизнесменом и сколотил неплохое состояние на одежде и магазинах. Создал собственную линию моды, был креативным и продвигал идеи, которые мечтал внести в мировую моду. В 1945 году, в ночной бомбардировке Дрездена Хайнц погиб вместе со своей семьей. Никто не видел его смерть.
        Ирма и Гельмут Гольцы легли спать и не проснулись после бомбардировки Йены в 1945 году. Вернер ошибался  - они все-таки не развелись, хотя по всем законам жанра это было неизбежно. Пока он был на Сомме, его родители действительно сблизились, опасаясь за жизнь сына. Они так и покинули этот бренный мир, взявшись за руки, как муж и жена. Семья Агнет также погибла при налете на Йену, а сама Агнет выжила и связала свою жизнь с тем, кто действительно ее любил и хранил эту любовь в своем сердце. Альберт Райнер командовал дивизией во время Второй мировой войны, и в 1941 году оказался на восточном фронте под Ржевом, где и исчез бесследно.


        Жизнь словно замерла, и спустя столько лет здесь слышны были лишь кроны деревьев, сотрясающиеся от ветра, обдувающего их. Ветер обласкал лицо Вернера, и его взору предстал солнечный горизонт, из которого медленной вереницей тянулась колонна людей. Горизонт стал приобретать очертания. Появившиеся шли маршем. Спустя шесть десятков лет на этом поле снова они  - потерянное и забытое поколение той эпохи, триумф которой уже угас, но не умер. Это очертание было всего лишь отголоском юношеских фантазий Вернера, но оно было таким прекрасным, и ведь этот «мальчуган» заслужил их. Строй проходил мимо него и удалялся за холм, куда-то вдаль, где сей мираж терял свое существование. Они проходили рядом с ним и улыбались  - призраки прошлого, вечно молодые парни, с душой, полной амбиций и энтузиазма. Немцы, французы, англичане  - все, кто когда-то пережил здесь страх и отдал частичку себя этому месту. Он ощущал их здесь, их присутствие, все они были тут, они вернулись. Они все обнимали друг друга: немцы  - французов, французы  - немцев, англичане  - немцев, все были единой болью этого поля. Где-то в строю прошел
Руди Байер, улыбнувшись Вернеру, будто говоря: «Ты молодец, спасибо, что не бросил». Одинокой и оторванной от строя походкой прошел Франсуа, подарив свою памятную улыбку Вернеру, сказал: «Помни наши беседы», и, подмигнув ему, отвернулся. Лицо исказилось в плаксивой гримасе, и слезы просто текли ручьем от израненных воспоминаний. Пусть это мираж, но он помнит их лица. Помнит повадки и всё, что с ними связано. Души искалечены, судьбы стерты, а имена забыты. Внешне пожилой, а в душе все тот же молодой, чуть трусливый Вернер стоял возле этого миража, роняя слезу по своим товарищам, осознавая, что он остается, а они снова уходят, оставляя его одного. Даже спустя столько времени он не потерял любовь к ним, и он по-прежнему чувствовал их своим сердцем. Они соединены чем-то своим, у него с ними общая душа, которая плачет и болит. И вот они ушли, ушли туда, где заканчивается реальность, ушли в память каждого из тех, кто будет помнить лица и улыбки, кто навсегда запомнит их молодыми и красивыми, полными планов и надежд. Колонна призраков исчезла, и Вернер Гольц снова остался, остался живым. Он поднял голову в
небо и тихо сказал: «Спасибо». Его молодость закончилась здесь, его характер был построен в этом месте. Тогда, в 1916, он провел здесь неделю, но этот отрезок времени заложил фундамент его будущей жизни на шесть десятков лет. Сие место трудно узнать сегодня, но раны прошлого не затянутся еще много лет. Уйдут люди, уйдут года, но память всегда будет жить. Они все живы, пока мы их помним. Пока горит огонь в сердцах будущего поколения, эти ребята всегда будут героями.
        И спустя столько лет, окровавленное поле на Сомме покоится в тишине, которую оно заслужило. Сколько будет еще войн, сколько людей отдадут свои жизни в жертву непонятных идей? И сколько в мире вырастет надгробных плит и досок памяти, но никто не задумается  - почему? никто так и не вынесет из этого никакого урока. Все эти люди, отдавшие свои жизни здесь, на этом поле,  - ради чего? Их никто не спрашивал. Их просто швырнули сюда, в эти окопы, уводя из этого мира куда-то туда, в чужие для нас с вами времена.


        Неожиданно сознание Вернера пошатнул голос сзади:

        - Дорогой, автобус уже уезжает, нам пора, слышишь?
        Слегка улыбнувшись, Вернер ответил, уходя с этого места навсегда:

        - Иду, Агнет, уже иду.


        notes

        Примечания


1


«Огонь!» (нем.)

2

        Подполковник.

3

        В германо-скандинавской мифологии  - огромный пёс, охранявший мир мёртвых.


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к