Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Плач Агриопы Алексей Алексеевич Филиппов


        Все события далекого прошлого и настоящего являются отражением извечной битвы между силами Света и Тьмы. Средневековая бубонная чума, против которой не помогают ни крестное знамение, ни алхимические таинства, обретает черты охватившей Москву пандемии: так называемого Босфорского гриппа, от которого не спасают все достижения современной медицины. Стабильное общество потребления оказывается радужной пленкой на воде. 8-летняя дочь главного героя становится жертвой неизвестного вируса, и, не верящий ни в какую дьявольщину человек эпохи Интернета, ипотеки и фастфуда, начинает цепляться за все, что лежит за пределами здравого смысла — лишь бы спасти свою единственную девочку от страданий и смерти. Его задача — выявить носителей древнего сакрального знания: Инквизитора, Деву, Стрелка и Алхимика — и сколотить из них команду чумоборцев. Никому не известный электрик, знаменитый врач-вирусолог, разведчик ГРУ в отставке и живущая в сектантском «граде» староверка становятся заложниками вселившихся в них личностей, теряя при этом свое современное «я» и начиная разговаривать на языке Овидия, Данте и протопопа
Аввакума. Где-то в огромном мегаполисе живет, может быть, пьет в «Макдональдсе» кофе, может быть, заседает в Государственной Думе, Иной — мужчина или женщина, в которых воплотилась Чума.

        Алексей Филиппов
        ПЛАЧ АГРИОПЫ


        Мы жертвуем живыми, чтобы накормить мёртвых
    Септимий Бассиан Каракалла

        Павел Глухов,  — забывший с утра побриться человек, заурядного вида, сложения и роста,  — успел спуститься по подвальной лестнице до последней её ступени. А на ней — как замер, так и стоял в растерянности вот уже минуты три, покусывая нижнюю губу и забывая переносить вес со слабой, прихрамывавшей, ноги на здоровую. В это злополучное утро, в этом злополучном подвале, свежеизбранный председатель жилтоварищества Глухов тщетно пытался вспомнить, попадал ли когда-нибудь в ситуации более нелепые и щекотливые. Неужели нет? Ни разу, за все тридцать девять прожитых на свете лет, четырнадцать из которых отработал гидом — водил экскурсии по славному городу Москва, порой справляясь с хмельными и шальными экскурсантами?
        Он ещё раз окинул взглядом открывшуюся ему неприглядную картину: перед ним, скорчившись в позе эмбриона и дрожа мелкой дрожью, лежал молодой мужчина, исцарапанный в кровь словно бы когтями гигантской кошки. О том, что кошка — гигантская — настоящий амурский тигр,  — можно было догадаться по глубине и обширности ссадин. Кровоподтёками и порезами пестрело всё тело мужчины. Разглядывать их, при желании, любой зевака мог сколь угодно долго и без малейшей помехи, поскольку мужчина был совершенно нагим. Именно это обстоятельство нервировало Павла даже больше, чем все порезы и кровоподтёки, вместе взятые. Незнакомец казался оцепеневшим, замороженным,  — и единственным признаком теплившейся в нём жизни оставалось хриплое, едва слышное, дыхание; дрожал он бесшумно, и дрожь сильно походила на предсмертные судороги, как их представлял себе Павел. Да уж, ничего такого в профессиональном прошлом экскурсовода не встречалось.
        Бесспорно, не раз и не два ему приходилось урезонивать вздорных экскурсантов — он помнил, как однажды, в трескучий зимний мороз, одна, с виду добропорядочная, сибирячка, скинула с себя сапоги и отплясывала босиком на снегу на смотровой Воробьёвых гор; в другой раз, в день ВДВ, двое питерцев, раздевшись до трусов, полезли купаться вместе с десантниками в фонтан у «Макдоналдса» на Тверской. Иногда «проблемные» туристы выдыхались самостоятельно и быстро, иногда — после уговоров Павла, а иной раз не обходилось без общения с полицией. В общем, Павел кое-что знал о частично обнажённых натурах, мешавших выполнять долг службы. Но никого из смутьянов Павлу ни разу не доводилось спасать — в прямом смысле этого слова. «Значит, сейчас придётся отдуваться по полной, так всегда бывает»,  — неожиданно мелькнула безрадостная мысль, и сразу же — ещё одна, более конкретная: «Надо же, как некстати: обещал встретить сегодня Еленку с Татьянкой в аэропорту; если хочу успеть — надо выезжать через час максимум, а тут — вот это».
        Мысли мыслями, но действовать, так или иначе, было нужно, и Павел спустился наконец на бетонный пол подвала. Как и в большинстве стандартных столичных многоэтажек, в этой подвалы жильцами почти не использовались; Павел ещё раньше отметил, что дверь наверху выбита, и, похоже, одним сильным ударом, но это его тогда не удивило: сюда и прежде забирались всяческие тёмные личности; повсюду валялись пустые шприцы, бутылки; они, можно сказать, главенствовали в помещении, поблёскивали в тусклом свете пары недобитых ламп, а занесённые, наверное, кем-то из жильцов детские санки и книги в толстой связке, наоборот, казались здесь совершенно не к месту. Установка прочных подвальных дверей — желательно железных, или хотя бы обитых железом,  — числилась у Павла среди первоочередных задач, которые он ставил перед собой, сделавшись неделю назад председателем жилтоварищества. Управдомом — так точнее и проще. Павел подозревал, что сердобольная соседка предложила его кандидатуру на этот смешной пост из жалости — как не пожалеть хромого и «умученного жизнью». Но, обдумав всё на досуге, решил согласиться и даже впрячься
в работу со всей серьёзностью: так легче было вытягивать себя из той «мёртвой петли», в которую он, после получения инвалидности и пенсии, сам себя направил,  — да и собрание жильцов обещало приплачивать Павлу за труды, так сказать, в частном порядке.
        Приблизившись вплотную к обнаженному незнакомцу, Павел вдруг проникся странной уверенностью: тот абсолютно чужд этому месту. Некоторое время управдом пытался понять, с чего он решил, что это именно так,  — и вдруг ответ нашёлся: незнакомец — слишком чист. Даже не так — невинен: вот подходящее книжное словцо,  — и это несмотря на раны, синяки и грязь. Открытие почему-то неприятно поразило Павла, заставило отдёрнуть руку, уже занесённую, чтобы потрясти чужака за плечо. Управдом корил себя за то, что не захватил на утренний обход коммунального хозяйства сильного «милицейского» фонаря: две лампочки-шестидесятиваттки едва освещали подвал,  — да ещё многочисленные трубы водоснабжения и отопления, ветвясь, создавали настоящий театр теней. Тем не менее, даже в полумгле, и даже отчаянно скорчившись, лежащий человек выглядел высоким, отлично сложенным, совершенно не напоминающим худосочных бездомных. Волосы его слегка кудрявились, что казалось тем более эффектным, что обнажённый был идеальным блондином лет тридцати с небольшим. И волосы, и небольшая ухоженная бородка, и даже ногти, запачканные кровью, но
словно бы полированные у лунок (те из них, которые не были вырваны с корнем),  — всё говорило о том, что незнакомца, как выражалась мать Павла, «не на помойке нашли». Управдом мысленно окрестил «найдёныша» истинным арийцем.
        Чуть наклонившись над телом, понюхал воздух — никаких алкогольных «выхлопов» не ощутил. Осмотрел руки и ноги «арийца», насколько это позволяло тусклое освещение,  — не обнаружил ни намёка на исколотые вены.
        Сперва Павлу казалось, «ариец», спасаясь от холода, который этой осенью стоял по ночам уже с конца сентября, закатился на груду тряпок, оставленных кем-то из подвальных завсегдатаев,  — но теперь он видел: незнакомец лежит, вероятней всего, на остатках своей же одежды, разорванной в клочья. Вещи были добротными и дорогими, несколько раз на глаза попались названия известных торговых марок. Приняв во внимание состояние вещей и общую израненность «арийца», Павел пришёл к выводу, что тот отчаянно сопротивлялся, когда его раздевали. Джинсы плотной ткани, куртка, тоже джинсовая,  — всё это, прямо скажем, не так просто превратить в лохмотья. Что-то вампирское, «не от мира сего», почудилось Павлу в незнакомце.
        Даже накатил — откуда-то из глубин памяти — детский страх пред ночными тварями, даже припомнилась молитва, которую всегда перед сном бормотал дед-маловер. Что-то там было… «От вещи, в ночи приходящей». Защиты просил дед у бога, над которым порой, в подпитии, после баньки, и подтрунивал слегка.
        Павел встряхнулся, нахмурился, заставил себя настроиться на деловой лад, отсёк, как скальпелем, всякую мистику в голове от здравого смысла, принял во внимание тысячи причин,  — реальных, материалистических причин,  — которые могли довести приличного человека до того, что тот свалился без чувств, голый, на пол подвала многоэтажки. Правда, ни одну из этих причин Павел не сумел продумать в деталях. Боевого настроя ему хватило лишь на то, чтобы, встряхнув незнакомца за плечо, спросить официальным тоном:
        - Кто вы? Вам нужна помощь?
        Произнеся это, Павел слегка покраснел: наедине с незнакомцем он испытывал лёгкий страх вперемешку с сочувствием,  — и сам недоумевал, откуда все эти чувства берутся.
        Мужчина сперва не повёл ни одним мускулом, и Павел уже решил было, что тот в полной отключке, но через минуту, когда управдом, распрямившись, раздумывал, вызывать ли ему сперва скорую помощь или всё-таки милицейский наряд, незнакомец вдруг зашевелился и поднял голову. Он устремил на Павла взгляд, исполненный такого страдания, что гид в отставке невольно отступил на шаг назад.
        - Что с вами случилось?  — Павел постарался, чтобы в голосе не слышалось дрожи.
        Незнакомец странно поёжился, попытался ответить, но из его рта вместо слов полилась светло-зелёная пенная жижа. Павел отпрянул, опасаясь испачкаться. «Ариец» тем временем закашлялся, мучительно и хрипло, и вдруг выдавил из себя два слова; потом ещё три или четыре. Павлу послышалось что-то вроде «контра», «мортира», «медик». Незнакомец, отчаянным усилием сдерживая кашель, повторил всё по новой. На этот раз сомнений у Павла не осталось: «ариец» разговаривал на иностранном языке — на грубоватом, строгом и не знакомом управдому. Это было тем более странно, что Павел умел распознавать на слух большую часть европейских языков, хотя сам, в качестве гида, водил исключительно русскоговорящие группы. Впрочем, с языком «арийца» была какая-то странная закавыка: Павел был уверен, что язык ему не знаком, но не мог отделаться от странного ощущения, что знать его должен.
        - Иностранец что ли…  — Управдом думал вслух.  — Ду ю спик инглиш?  — Неуверенно обратился он к незнакомцу, чувствуя себя достаточно по-дурацки. Тот снова воспроизвёл непонятную тираду, потом, словно бы желая усилить эффект от слов, громко выкрикнул несколько раз: «мортира»,  — и снова зашёлся кашлем.
        - Я вызову скорую, не двигайтесь,  — Павел сунул руку в карман и понял, что оставил свой мобильный дома.  — Чёрт!.. Пять минут…Как это… Айл би бэк,  — Красный, как варёный рак, Павел выскочил из подвала и поковылял к своему подъезду. Во время такого продвижения он заметил, как дверь первого подъезда открылась, и оттуда показалась всегда бодрая Жбанка — прозванная так товарками «молодая пенсионерка» Тамара Валерьевна Жбанова из сорок шестой.
        - Тамара Валерьевна!  — Павел резко изменил направление движения,  — У вас телефончик с собой — ну тот, переносной, что вам внук подарил на юбилей?
        - Всегда ношу,  — Пенсионерка гордо вытянула откуда-то из складок тёплой кофты мобильник.
        - Я воспользуюсь, позвольте?  — Павел выхватил аппарат, не дожидаясь, пока Жбанка хотя бы согласно кивнёт.  — В подвале человек… раненый.
        Павел набрал скорую, услышал в трубке сонный дежурный голос, объяснил ситуацию и согласился подождать приезда машины во дворе. Закончив разговор, он вдруг заметил, что Жбанка что-то бормочет.
        - Простите, Тамара Валерьевна, не расслышал,  — механически оповестил собеседницу Павел.
        - Я говорю: ох, так он ещё там, зараза?  — Жбанка всплеснула руками.
        - Кто — «он»? Что значит — «ещё»?  — Павел протянул телефон владелице.  — Вы что-то знаете?
        - Этот… раненый…Ну как — знаю?  — Словоохотливая пенсионерка выразительно пожала плечами,  — Я утром с Тошиком гуляла — Тошик совсем старый стал, прямо как я сама, на улицу просится иногда до свету, часов в пять, спозаранку. Вот и в этот раз… Завозился, заскулил, за одеяло меня тянуть стал… Ну… что делать… Встала, значит, пошла я с Тошиком. Выхожу — а тут этот… наркоман поди… На вид — зверь зверем… Идёт по двору, кричит, и себя рвёт…А потом в дверь, в подвал, стал биться.
        - Как это — рвёт?  — Усомнился Павел.
        - Ну — куртку на себе рвёт, рубашку рвёт, наверно, и до трусов добрался, когда я ушла.
        - Какой-то он у вас сумасшедший выходит,  — Павел наигранно усмехнулся.
        - Так я ж говорю: наркоман, или этот…  — Пенсионерка раздумчиво повела носом,  — который клей нюхает.
        Павел задумался. Так значит, если верить словам Жбанки, на «арийца» не нападали. Все синяки он поставил себе сам. Неужели и одежду сам порвал? Управдом вспоминал: под ногтями у «арийца» он видел кровь, некоторые ногти вообще были сорваны, а кожистые «перепонки» между большим и указательным пальцами обеих рук разрезаны в нескольких местах так, как может их разрезать вырываемая «с мясом» пуговица или молния брюк. Павел сам не знал, почему сразу поверил этой нелепой версии Жбанки — о саморастерзании незнакомца. Он словно бы видел, как тот, подвывая и извиваясь ужом, в полном соответствии с голливудскими кинофильмами вампирской тематики, трансформируется в какое-то мерзкое существо. Павел прогнал видение и попытался выяснить у Жбанки подробности встречи с незнакомцем, но старушку, как говорится, «понесло»,  — она принялась рассуждать о плохих временах и наркоманах, о том, что молодёжь «бога не боится», и дошла, наконец, до уверенного утверждения, что весь Пенсионный фонд РФ существует с единственной целью — уворовывать ежемесячно по две сотни рублей из её, Жбанкиной, пенсии. Павел не перебивал
собеседницу, надеясь, что поток её красноречия рано или поздно иссякнет, и старушка сообщит что-то дельное. Но Жбанка разошлась.
        Павел уныло слушал её, пока ни взвыла сирена, и во двор мягко ни вкатилась карета скорой помощи. «Быстро же они»,  — Подумал Павел, ощущая некоторую досаду от того, что не успел доинтуичить что-то важное — то, что прямо просилось на язык.
        Впрочем, навстречу медицинской машине он шёл довольно бодро, с намерением переложить, наконец, хлопоты на чужие плечи и отправиться в аэропорт, на встречу с бывшей женой и дочкой.
        Из машины, тем временем, вышли двое — молодая женщина и высокий мужчина с вытянутым, «лошадиным», лицом. Оба — в видавших виды белых халатах. Мужчина нёс небольшой чемоданчик с красным крестом на крышке.
        - Вы вызывали к раненому?  — Заговорив, мужчина коротко приветственно кивнул Павлу,  — Показывайте!
        - Сюда,  — управдом направился к подвалу, приоткрыл взломанную дверь и малодушно попытался пропустить вперёд медиков, но длиннолицый ещё раз, повелительно, буркнул:
        - Показывайте, показывайте,  — И Павел был вынужден вновь спуститься в подвал.
        Он и сам не знал, что ожидал там увидеть: «арийца», превратившегося в дикого зверя? Мертвеца? Или ещё хуже — грязный бетонный пол и ни живой души: доказательства того, что незнакомец привиделся ему от недосыпа. Однако, всё оказалось не так страшно: незнакомец, похоже, слегка пришёл в себя — быть может, даже начал осознавать свою наготу и стыдиться её, поскольку теперь сидел, забившись в тёмный подвальный угол, прислонившись спиной к толстой ветхой трубе и обхватив колени руками. Глаза его были открыты, и в них уже не плескалось тех тоски и безумия, что поразили Павла прежде.
        Некий мистический ореол, которым, как казалось Павлу, был окружён «ариец» ещё полчаса назад, теперь почти рассеялся. Врачи, похоже, и вовсе ничего этакого не ощутили и направились к пациенту без малейших сомнений. Женщина-медичка сразу принялась прощупывать пульс «арийца», а мужчина умудрялся в то же время приподнимать ему веки и рассматривать зрачки.
        - Что с ним?  — Поинтересовался Павел.
        - Переохлаждение, надо думать,  — буркнул мужчина.
        - И сильнейший стресс,  — добавила медичка.
        - Мы его забираем,  — безапелляционно бросил длиннолицый,  — Кто он и откуда тут взялся вы, конечно, не знаете?
        - Нет,  — признал Павел,  — Впервые вижу. Точно не из нашего дома.  — А может, полицию к нему? Всё-таки, может, ограбили, избили?
        В эту самую минуту обнажённый что-то вскрикнул — громко и словно бы с торжеством. Глаза его сверкнули двумя молниями. Но этот порыв неведомой фанатичности закончился так же быстро, как начался: снова несчастный сгорбился, умолк.
        - Да он у вас, кажись, на латыни изъясняется,  — С усмешкой и некоторым изумлением в голосе произнёс длиннолицый,  — Может, какой-нибудь кардинал, проездом из Ватикана, в вашем подвале заночевал?
        - На Латыни?  — Встрепенулся Павел. Он чуть не огрел себя кулаком по лбу: ну конечно же — это была Латынь. Та самая Латынь, которую ему безуспешно пытались вдолбить на истфаке. Как же быстро растрачивается знание! При слове «Латынь» в голове у Павла возникал абсолютно чистый лист. Оставалось апеллировать к доктору.
        - Вы можете понять, что он говорит?
        - Ну нет, это не ко мне,  — Обиженно фыркнул медик,  — Я восемь лет назад в меде этой латынью на всю жизнь отстрелялся. На рецепты меня хватит, а больше — ни-ни.
        Павел слегка успокоился; значит, он всё-таки не хуже и не глупее других. Но, может, медик скромничает?
        - Хоть приблизительно — Решился настаивать управдом,  — В общих словах, о чём он там бормочет? Может, имя своё говорит или адрес?
        - Про смерть что-то и про лекарство,  — длиннолицый поскрёб затылок,  — Может, студент какой-нибудь: свихнулся на почве подготовки к экзамену. Заучивал, например, пятьдесят крылатых латинских выражений — и заклинило,  — Медик, довольный своим остроумием, коротко хохотнул.  — Но забрать мы его всё равно заберём,  — посерьёзнев, продолжил он,  — Прямо сейчас, без проволочек. У нас тут недавно два бомжа померли, прямо у супермаркета, скорая подбирать побрезговала,  — ну и попала история, так сказать, в свободную прессу. Теперь мы всех, кто с улицы, до больницы довозим, чтоб комар носа не подточил.
        - Ну и хорошо,  — выдохнул с облегчением Павел,  — Но если он не очухается, по-человечески не заговорит,  — вы в полицию — уже сами? Его ж тогда по базе пропавших пробивать надо, все дела…
        - Дело привычное,  — односложно буркнул длиннолицый — Без полиции и вы не останетесь, не переживайте. Приёмный покой по любому «криминал» выставит — как положено. Так что ждите участкового, или опера — с расспросами.
        - Он под кайфом?  — решил уточнить управдом.  — Я посмотрел: вроде, вены чистые?
        - Не знаю,  — медик равнодушно повёл плечами,  — С виду в норме, а что там в крови кипит — так сразу не скажешь, это по анализам только. Зрачки не увеличены, мышечная реакция — дай бог каждому. Вообще, я б сказал, что он испуган до полусмерти, но, может, и наркоту какую хитрую глотал — сейчас чего только не продают.
        - Забирайте,  — Павел вспомнил: времени у него — в обрез.  — Я, может, позвоню завтра, узнаю, как у него дела,  — Неожиданно для себя самого добавил он.  — Вы его в нашу, двадцать шестую, повезёте?
        - Угу,  — кивнул длиннолицый. И, повернувшись к медичке, скомандовал,  — Будем его выводить, взяли…
        Сам он бесстрашно подхватил «арийца» под локоть и дёрнул вверх. Тот как-то по-щенячьи взвизгнул и отодвинулся от руки доктора.
        - Тааак,  — протянул длиннолицый,  — Да у нас тут проблема. Ну-ка, без капризов,  — Он кивнул медичке, и они уже вдвоём попробовали приподнять незнакомца, зайдя с двух сторон.
        «Ариец» начал отбиваться, выгнулся колесом, потом, наверняка, поставив себе ещё несколько крупных синяков, тяжело упал обратно на бетонный пол и заслонился руками.
        - Подождите!  — управдом подскочил к медикам,  — Может, он стыдится на улицу… он же как бы голый… вообще…
        Павел, подчиняясь какому-то порыву, стянул с себя лёгкую потрёпанную ветровку, в которой делал утренние обходы подшефного хозяйства, и накинул её на «арийца». Остался в одной полосатой рубашке, потёртых чёрных джинсах и таких же «немолодых» кроссовках. Сразу озяб. Но его жертва оказалась не напрасной.
        «Ариец» оживился, схватил ветровку и, вполне осмысленными движениями, натянул её на себя. Потом повернулся к Павлу и с грустью, еле слышно, произнёс что-то, что опять услышалось управдому как «мортира» и «контра».
        - Пойдём,  — встрял длиннолицый, адресуясь к «арийцу»,  — Или мне дурку вызывать?
        На этот раз, к лёгкому изумлению Павла, «смутьян» и не подумал возражать или сопротивляться: он поднялся и побрёл к подвальной лестнице, на выход, даже без помощи медбригады. Павлу оставалось только наблюдать, как вся троица грузится в карету скорой, при повышенном внимании Жбанки, ожидавшей развития событий у машины. Задняя дверь скорой захлопнулась, машина зачем-то коротко взвыла сиреной и мягко тронула с места.
        Управдом проводил её взглядом, перевёл взгляд на Жбанку,  — и тут вдруг его осенило: он вспомнил, что именно показалось ему странным в недавних рассуждениях пенсионерки. Тамара Валерьевна никогда не отличалась деликатностью, зато всегда числилась в боевитых старушках. Не раз и не два она чуть не за ухо, как нашкодивших щенков, выпроваживала из подъезда устроившийся там посторонний молодняк. Невменяемость отдельных личностей её, при этом, не пугала. Почему же она спасовала перед незнакомцем, разрывающим на себе одежды, не сделала ему выговора за непотребное поведение или, хотя бы, не вызвала полицию, углядев, как тот высаживает подвальную дверь?
        - Тамара Валерьевна,  — решился Павел,  — Я вот думаю — может, с этого вандала, как в себя придёт, убыток востребовать — за дверь-то. Вы бы свидетельницей не пошли?
        - Я, Паша, хоть и не молодая, в самоубийцы пока записываться не хочу,  — Чуть обиженно заявила Жбанка,  — У этого бесноватого такая здоровенная железная палка на спине висела. Я как увидела его — сразу в подъезд, дверь на замок — и молчок. А ну как он прознает, что я в полиции на него показала — вернётся, огреет меня по хребту — и поминай старушку как звали!
        - Палка?  — удивился управдом,  — Какая такая палка? Я никакой палки не видел.
        - Железная, здоровенная,  — возбуждённо описывала Жбанка,  — Почти с него самого ростом. Такая с одного удара в голове дырку пробьёт или хребет переломает.
        - Да-да,  — растерянно подтвердил Павел,  — Это вы правильно сделали, что спрятались. Ну ладно, пойду, хоть кирпичом дверь в подвал подопру…
        Проклиная проснувшееся любопытство, управдом распрощался со Жбанкой, отправившейся, наконец, по своим пенсионным делам, а сам в третий раз вернулся в подвал. Он спустился по лестнице, огляделся. Ничего необычного, кроме привычного мусора и бурых кровяных следов, оставшихся от незнакомца. Ну — ещё небольшая горка изорванной в клочья одежды. Павел пошевелил горку ногой: тоже ничего,  — да и было бы странно, если бы какой-то увесистый предмет удалось замаскировать так легко. В то же время, Жбанка — настоящий Шерлок Холмс; если про что-то говорит — врать не станет; глаза у неё — получше, чем у многих молодых. Управдом обошёл тёмные углы, морщась от стойких запахов мочи и гнилостности; вернулся к лестнице — и вдруг, в щели между ступенями, заметил какое-то, едва различимое, металлическое мерцание. Павел как-то позабыл, что лестница в подвале была довольно необычной. Не бетонный ступенчатый пролёт, по образцу подъездных лестниц; лестница в подвале напоминала корабельный трап — пустотелый каркас из прочного металла, металлические крутые ступеньки, металлические поручни. Ступени, мало того, что крутые,  —
ещё и отстояли друг от друга довольно далеко, так что спускаться надо было осторожно, чтобы нога не провалилась в пустоту, отделявшую одну ступеньку от следующей. Вот в этой-то опасной пустоте что-то и поблёскивало в тусклом свете лампочек.
        Павлу пришлось изрядно изловчиться только для того, чтобы заглянуть в щель между ступенями. Жбанка не обманула: там виднелось что-то, примерно полутораметровой длины, больше всего напоминавшее увесистую железную палку. Она помещалась словно бы под лестницей, полулёжа, при этом не создавалось впечатления, что предмет «закатился» туда случайно: скорей, его аккуратно опустили, в пространство между самой верхней ступенью и второй сверху, с целью спрятать, сохранить.
        Павел чертыхнулся, потянулся рукой к странному предмету, не достал, обошёл весь подвал ещё раз и обнаружил небольшой моток ржавой проволоки. Связал из него что-то вроде лассо, крюка-захвата, поранив при этом палец,  — и уже с помощью этой конструкции повторил попытку дотянуться до «схрона». На этот раз ему сопутствовал успех: подтянув «палку» крюком, он перехватил её рукой и аккуратно вытащил на свет. Рассмотрел находку — и тут же сердце в груди Павла отчаянно затрепыхалось, а собственное любопытство было проклято самым страшным проклятием. В руках управдома, тяжело и весомо, лежало длинное, едва ли не в человеческий рост, ружьё.
        «Может, он из этой штуки не одного человека положил, маньяк свихнувшийся,  — Мелькнуло в голове,  — А я-то его — без охраны, в больницу!». Павел соображал, что ему делать: вызвать, наконец, полицию, как это напрашивалось с самого начала? Или предупредить больницу, чтобы связались со скорой, в которой увезли незнакомца! Лихорадочно размышляя, Павел машинально придвинулся поближе к тусклой лампочке и сумел разглядеть добычу получше. Решимость звонить куда бы то ни было как-то незаметно сдулась — её место заняло изумление.
        Ничего подобного Павел прежде не видал, даже в оружейных музеях. В полнейшей антикварности оружия не было ни малейших сомнений. Тяжёлое, с прикладом из какого-то, словно бы отсвечивающего красным, дерева, украшенное вензелями и ажурным плетением из тонкого металла, это оружие могло бы принадлежать Д'Артаньяну или даже самому французскому королю, но никак не киллеру двадцать первого века! Даже нет, не так: уж если искать исторические совпадения, лучше всего вооружённый этим… мушкетом?.. да, именно мушкетом,  — смотрелся бы Следопыт Купера! Особенно поражал воображение ствол: он был весь отделан серебром, или чем-то, очень похожим на него,  — причём в этом серебре были отлиты десятки крохотных человеческих фигур, изогнутых в самых немыслимых, но неизменно полных страдания, позах. Павел содрогнулся: страдание казалось слишком натуралистичным, срисованным с реальных жутких образцов. Когда-то в далёком детстве Павел, тайком от бабушки, из любопытства, взялся разглядывать толстенную дореволюционную Библию с иллюстрациями Доре. Там он впервые увидел ад — таким, каким изображал его средневековый
миниатюрист,  — и потом, испуганный, целый месяц боялся спать без ночника. У мастера, украшавшего мушкет, с выразительностью было ничуть не хуже. А зловещее дуло мушкета выступало из серебряной пасти змеи, словно бы венчавшей ствол, что усиливало впечатление: по сравнению с точёными маленькими человеческими фигурками, змея казалась огромной.
        И она росла — эта змея. Павел щурился, тряс головой, пытался стряхнуть морок, но серебряный гад вдруг шевельнулся, распахнул рубиновые глаза-бусины и уставился на человека. В голове словно разорвался фугас: вместе с нестерпимым жаром пришло что-то вроде забытья. Хотя забытье это оставалось не полным: Павел осознавал, кто он и где он, понимал, что голова раскалывается от боли, но глаза отказывались служить; картинку создавало внутреннее зрение.
        Эта картинка удивила и испугала Павла: он видел незнакомый город — невысокие каменные дома с узкими окнами; кое-где — архитектурные изыски: лепка, фигурки ангелов, зверей и птиц. Над городом плывёт дым. На улице грязно — чавкающая жижа, как на грунтовке после дождя,  — и пустынно. Только вороньё кружит в небе чёрным водоворотом, и тянется вдалеке удивительная процессия: около дюжины сгорбленных людей, в странных хламидах — не то плащах с капюшонами, не то пыльных мешках, надетых через голову. На ногах у людей — высокие, до паха, сапоги. На лицах — маски. Вырезаны, похоже, из той же мешковины, что и одежда. Некоторые держат в руках длинные вилы, загнутые крюками на концах. Люди катят, ухватившись за высокие борта с обеих сторон, повозку с огромными колёсами. Это просто телега,  — тяжело гружёная телега. Не помешала бы выносливая лошадь, чтобы её тянуть. Но люди катят телегу сами. Дым повсюду. Дым струится сразу от многих костров. Дым то накрывает процессию, то уносится порывами ветра. В какое-то мгновение ветер усиливается настолько, что дымная пелена исчезает, и тогда Павел понимает, какой
страшный груз перевозит телега; он понимает это, потому что видит, как через высокий её борт перевешивается человеческая рука, тонкая, изящная, должно быть, женская; а чуть дальше, перезрелым арбузом, висит голова, с которой каким-то чудом не падает архаичная треугольная шляпа. Лица на этой голове — не разглядеть; оно похоже на блин, на «убежавшее» у нерадивой хозяйки тесто. Оно раздулось и округлилось, как воздушный шар. Но это, несомненно, лицо.
        Вдруг ветер меняется, ветер срывает шляпу с головы покойника. Ветер стремительно несёт шляпу на Павла. Один из тех, что тянут телегу, замечает это и что-то кричит. Павел не столько слышит, сколько понимает: кричащий призывает убираться прочь, держаться от шляпы подальше. Но ноги будто приросли к земле, утонули в вязкой грязи — не вытянуть. А шляпа кружит, как серая птица, над головой, играет с Павлом в кошки-мышки. Её матерчатое тело всё ближе. Шляпа широким полукругом, по траектории бумеранга, огибает Павла, заходит сзади,  — и бьёт по затылку. Удар — как будто арматурой размозжили череп. Павел кричит. Это даже не крик, а визг. И возвращается в подвал московской девятиэтажки.
        Некоторое время управдом не понимал, что с ним произошло. Потерял сознание? Вряд ли. Он даже не упал на пол: как стоял на ногах, так и стоит. И в руках у него — всё то же ружьё. Нельзя же лишиться чувств, полностью сохранив координацию движений. Или можно? Головная боль всё ещё ощущалась, но сделалась почти незаметной. Павел пригляделся к ружью: что-то в нём было не так, что-то изменилось. Глаза! Серебряная змея по-прежнему, как в бредовом видении, смотрела на него двумя красными рубинами глаз. Неужели морок продолжался?
        Управдом постарался взять себя в руки, унять дрожь в коленках. С опаской осмотрел дуло ружья по новой. На сей раз сомнений не осталось: у серебряной змеи прорезались глазки: два крохотных, кроваво-красных, камешка. Над ними нависало что-то вроде век. Похоже, Павел случайно активировал какой-то скрытый механизм, и лепестки серебра поднялись на пружинке, сделав змею зрячей. Никакой мистики! Разве что, остаётся подивиться дотошности мастера, украшавшего оружие: это ж надо — придумать — глазастый мушкет. Павел старался не вспоминать жутковатое видение, в котором телега с мертвецами ползла по мёртвому городу,  — иначе логики и здравого смысла — объяснить увиденное — могло бы и не хватить. Всё, довольно,  — решил для себя Павел,  — пора заканчивать с этими тайнами мадридского двора. Всего-то и нужно — позвонить в полицию, дождаться, пока кто-нибудь подъедет забрать ружье, возможно, расписаться в протоколе, или что-то в этом роде… Управдом, размышляя, невзначай взглянул на часы — и похолодел.
        Если верить мерцавшим на электронном циферблате цифрам, он провёл в подвале час с четвертью. Сейчас Павел больше, чем на полчаса, опаздывал в аэропорт, даже если бы выехал на своей потрёпанной «девятке» немедленно. А ему ещё предстояло подняться в квартиру за ключами от автомобиля. Как такое могло случиться? Павел был уверен, что умеет контролировать время; чувство времени ему ещё никогда не изменяло. Оставалось признать, что странное видение, порождённое глазастой змеёй, было не секундной дурнотой, а чем-то, продолжительным и серьёзным; поводом для обращения к врачу — как минимум. Управдом вспомнил, что читал однажды в бульварной газетёнке о подобных видениях у людей, поражённых раком мозга, и, будучи мнительным, тут же сплюнул трижды через левое плечо. Не смог удержаться. Но после этого им овладела почти что паника.
        Он прекрасно помнил, с какой неохотой Елена, после развода, разрешила ему общаться с Татьянкой. Павел винил только себя: безобразный срыв, который случился после того, как коновалы отняли у него все деньги и подарили взамен хромоту, затянулся не на один день и месяц. Как раз перед тем, как бывшая супруга с дочкой отправились на турецкое солнечное побережье,  — купаться до посинения, а потом покрываться шоколадным загаром,  — Павлу удалось слегка примириться с Еленой. Он проводил девчонок в Домодедово и пообещал встретить их через пару недель. Если сегодня он не появится вовремя — Елена решит, что Павел снова подружился с бутылкой, или попросту забыл о своём обещании, что, пожалуй, ещё хуже.
        Бегом! Ноги в руки! Если при выезде со МКАДа на Каширку обойдётся без пробок, есть крохотный шанс успеть. Придётся гнать, где получится, ну да тут не до щепетильности! Ради дочки Павел готов был рискнуть даже водительскими правами.
        Он заметался по подвалу, натужно соображая, куда девать ружьё. О звонке в полицию можно было забыть: ожидание смерти подобно. К себе в квартиру? Глупость! Да и увидят любопытные, как он тащит в дом этакое чудо-юдо. Проще всего, конечно, оставить находку в подвале. Но дверь подвала — выбита,  — значит, впору ждать непрошенных гостей. А они могут натворить дел, обнаружив мушкет. Управдом практически не разбирался в оружии и не мог сказать, способен ли мушкет произвести хотя бы один выстрел, но возможность такую не исключал.
        Наконец, он решился: замотал оружие в остатки джинсовой куртки незнакомца и аккуратно опустил его туда, откуда достал — в промежуток между верхней и второй ступенями лестницы-трапа. Павел надеялся, что завсегдатаи подвала вряд ли проявят особый интерес к лестнице, а уж, если их не соблазнит блеск серебра,  — и подавно. Он уверил себя, что, вернувшись из аэропорта, обязательно позвонит в полицию и честно доложит о своей находке. В такой уверенности он и поспешил за ключами от машины, а потом помчал в Домодедово.

* * *

        В погоне за упущенным временем Павел превзошёл сам себя: рулил по дворам, распугивая голубей и собачников, бессовестно гнал по тротуарам, пару раз наследил протекторами на аккуратно подстриженных газонах. И всё-таки он умудрился вляпаться в пробку. Потерял без малого полчаса, отчаянно сигналя и матерясь. В конце концов, управдом смирился с неизбежным: в Домодедово он опоздает. Оставалась робкая надежда, что удастся дозвониться до Еленки — объяснить ей ситуацию и попросить подождать, пока он, Павел, доберётся до аэропорта. Но телефон бывшей супруги молчал, даже когда, по расчётам Павла, её самолёт должен был уже приземлиться.
        Управдом, пошумев в тесноте «девятки» и сбросив пар, неожиданно для себя самого выдохся и присмирел. Ему даже удалось расслабиться и слегка успокоиться. Он справедливо рассудил: с пробками или нет, а дорога ему одна — в Домодедово,  — так что нужно ехать, когда едется, а всё остальное — как бог даст. Павел даже включил радио и начал прислушиваться к тому, что там вещают на эфэм-волнах. Как всегда, в эфире преобладала музыка — для самых разных ушей, на любой вкус. Лениво покручивая настройку, управдом выбирал музыку под настроение; морщился, когда слышал голос диктора — его раздражала пустая болтовня. Задержался, услышав «Paint It Black» в исполнении «Роллинг Стоунз», и дослушал до конца.
        Выдал радиоволне кредит доверия, решил обождать переключаться на что-то другое и тут же был разочарован. Раздались позывные радиостанции,  — короткий бравурный джингл,  — и молодой женский дикторский голос пообещал порадовать меломанов «чем-то особенным» после короткого выпуска новостей. Рука Павла потянулась к ручке настройки, но внезапно замерла на полпути, а потом и вовсе опустилась безвольно. Радио сообщало:
        - Всемирная организация здравоохранения сегодня утром заявила, что скорость и масштабность распространения нового неизвестного заболевания, которое журналисты уже успели окрестить Босфорским гриппом, позволяют характеризовать его как массовую эпидемию. На сегодняшний день с подозрением на Босфорский грипп госпитализировано более полутора тысяч человек. Напоминаем, что первые заболевшие появились около шести дней назад, сразу в нескольких курортных городах средиземноморского побережья Турции и Болгарии. Несмотря на то, что болезнь, как утверждают медицинские работники, протекает тяжело, смертельных случаев, на данный момент, не зафиксировано,  — впрочем, как и случаев исцеления. Многие страны ввели карантин для всех видов транспортных средств, прибывающих из зоны эпидемии. Вчера решение об этом было принято и Минздравом Российской Федерации. Во всех морских портах и аэропортах страны, на всех пограничных пунктах будет осуществляться медицинский контроль и проводиться медобследование лиц, въезжающих на территорию Российской Федерации из проблемных областей. Минздрав Российской Федерации рекомендует
российским гражданам воздержаться от поездок в страны, где риск сделаться жертвой новой эпидемии на данный момент остаётся высоким.
        Управдом чертыхнулся. Впрочем, его настроение, и без того испорченное опозданием в аэропорт, лишь на мгновение упало ещё ниже, укатилось под плинтус; потом оно даже, как будто, слегка поднялось. Павел, бесспорно, боялся за девчонок, но, как любой здравомыслящий человек, понимал, что эпидемии, наподобие птичьего, кошачьего, свиного или крокодильего гриппа,  — это, в первую очередь, сытный кусок хлеба с маслом для медиков и фармацевтов. Он не был горячим сторонником пресловутой теории заговоров, но ничуть не сомневался: соблазну придумать и продать дорогущее лекарство от несуществующей болезни сможет противостоять далеко не каждый здравоохранитель земного шара. Клятва Гиппократа покупается и продаётся точно так же, как любые другие клятвы и посулы. Как правило, в этом нет ничего хорошего, кроме плохого, но не на этот раз: сегодня, благодаря бездельникам и перестраховщикам из Минздрава, у Павла есть-таки шанс встретить Еленку с дочкой. Должно быть, их промурыжат на контроле битый час, если не больше,  — а уж за час он прорвётся в Домодедово через любые пробки.
        Каширское шоссе порадовало — восемь полос вмещали всех, желавших прокатиться в обоих направлениях, хотя разновеликого транспорта сновало туда-сюда и немало. Павел так и не стал менять радиоволну, дождался окончания новостей (рассказали про взрыв бытового газа в пятиэтажке в Удмуртии, про разгромный проигрыш питерского «Зенита» в Кубке Чемпионов), а потом послушал ещё немного музыки. Диктор не обманула — композиции шли незаезженные, всё больше «британцев»-семидесятников,  — и управдом, время от времени, даже подпевал кое-чему знакомому.
        Подъезжая к аэропорту, Павел ещё раз набрал Елену, снова безуспешно. Когда здание аэропорта, слегка похожее на сплюснутую котлету, уже отчётливо различалось за мутноватым ветровым стеклом, управдом решил, что не станет экономить и парковаться на отдалённых парковках, а встанет на самую ближнюю от входа и самую дорогую. Свободных мест на ней в это утро было не так, чтобы много, но для Павла местечко нашлось. Он пробурчал кое-что нелицеприятное в адрес широченных джипов и лимузинов представительского класса, нахально перегородивших дорогу, чуть не сбил здоровенную мусорную урну, уступая одному из наглецов, и, наконец, запарковался поближе к выезду со стоянки. Павел надеялся, что ждать отпускниц ему придётся не долго.
        В Домодедово было суетно и людно, как всегда. Никаких особых мер предосторожности, в связи с карантином, управдом не заметил. Зато, подойдя к электронному табло прилётов, легко обнаружил там рейс, пассажирками которого числились Еленка с Татьянкой. На удивление Павла, статус рейса не был отражён вообще. Ни «прибыл», ни «задерживается», напротив комбинации из букв и цифр и надписи: «Анталья»,  — не значилось. Слегка занервничав, Павел принялся — раз за разом — набирать телефонный номер бывшей жены, но нудный служебный голос продолжал утверждать, что телефон Еленки выключен, или находится вне зоны доступа. Управдома хватило на полчаса волнений и метаний; после чего он отважился на то, что делать ненавидел — вступил в контакт со служительницами информационной стойки аэропорта.
        Нелюбовь к таким контактам была у Павла профессиональной: ему, в годы горения на работе, приходилось встречать туристов практически во всех столичных аэропортах; порой возникали проблемы, вроде потеряшек, или поиска правильного пути в сортир; и ни разу лицензированные информаторши (на стойках почти всегда работали девушки) не сумели ему хоть сколько-нибудь помочь. Однако на этот раз всё оказалось куда диковинней. Не успел Павел сформулировать вопрос — что с рейсом и, если есть задержка, надолго ли,  — как из-за низенького столика поднялся грузный седовласый мужчина в сером штатском костюме (в стайке девушек он выглядел весьма нелепо):
        - Встречаете шестьсот восьмидесятый, чартерный, из Антальи? Кто у вас там?
        - Жена и дочь,  — Павел слегка опешил; мужчина был скорее мрачен, чем просто деловит и серьёзен.
        - Назовите фамилию,  — бросил грузный.
        - Мою?  — уточнил, с захолодевшим сердцем, управдом.
        - Если у вас с женой одна фамилия — можете вашу; если нет — фамилию жены,  — Похоже, мужчина совсем не шутил, хотя сказанное прозвучало слегка комично; Павел назвал фамилию.
        - Пойдёмте со мной,  — Собеседник махнул мясистой рукой и, не оглядываясь, пошагал прочь от информационной стойки. Управдому оставалось только догонять провожатого.
        Сперва грузный шёл быстро,  — внушительный зад так и выпирал из-под пиджака, так и вихлялся из стороны в сторону; Павлу казалось, он следует за огромным откормленным гусем, но ему было не до смеха. Совсем неподалёку от зоны таможенного контроля, мужчина повернул к двери «только для сотрудников аэропорта» и решительно её толкнул. Дальше пришлось двигаться по каким-то пандусам и лестницам, по стерильно белым коридорам без единой двери. Провожатый Павла изрядно запыхался и сбавил ход.
        - Что случилось?  — решился управдом на вопрос.  — Это как-то связано с карантином?
        - С эпидемией,  — поправил мужчина.  — Это связано с эпидемией. Подробности вам сообщат через десять минут, мы почти пришли.
        Провожатый тяжело ухнул, ещё раз взбежал по узкой лестнице, и — театральным жестом, который у него, вероятно, получился случайно,  — распахнул сдвоенные широкие двери. Павел ожидал нового коридора на новом этаже, потому зажмурился, когда ему в глаза хлынул поток чистого дневного света.
        Он оказался словно бы на огромном балконе, с которого открывался вид на взлётное поле. Скорее, на какие-то его задворки, потому как самолёты, отчётливо видимые за огромными панорамными окнами, не готовились к взлёту, а мирно спали в радужных масляных лужах. Балкон был настолько широк, что, скорее, ему пристало называться залом. Да это, вероятно, и был зал — может, часть транзитной зоны: Павлу показалось, он увидел на стене, напротив окон, табличку с надписью «Transit». Но вчитываться в таблички ему было недосуг: он замер, поражённый кипучей деятельностью, которая развёртывалась, на его глазах, на каждом метре свободного пространства.
        Прежде управдом видел такое только в кино. Десятки людей в медицинских халатах и масках сновали во всех направлениях. Причём маски выглядели весьма внушительно: не марлевые тряпицы на резинке, а этакие намордники дезинфекторов с несколькими широкими раструбами в районе рта. В глазах рябило от пластиковых разноцветных ширм и объёмных мультяшных палаток. Зачем нужны были палатки — Павел не мог даже вообразить, но на обычные туристические они походили мало: составленные из толстых, похожих на зефир, надувных блоков, они имели пристройку перед входом — что-то вроде деревенских сеней,  — и в эту пристройку периодически заходили «дезинфекторы», сперва открывая прорезиненный полог на длиннющей застёжке-молнии, а потом засовываясь в какое-то подобие мембраны фотографического затвора. Но самое удивительное и тревожное скрывалось в дальнем конце этого — не то балкона, не то зала. Там, из надувных блоков, скроенных по образцу палаточных, была выстроена целая стена — от потолка до пола. В этой стене не имелось никаких намёков на дверь, зато были прорезаны два широких окна, через которые, еле-еле, из-за
дальности расстояния, просматривалась и вовсе космическая тусовка: какие-то высокие фигуры, в жёлтых костюмах полной химзащиты, механически двигались между здоровенными полиэтиленовыми коконами. По здравому размышлению, Павел пришёл к выводу, что он смотрит не на надувную стену, а на что-то вроде мобильного, герметичного бокса. Управдому совсем подурнело: он представил себя внутри; представил, как к нему приближается дурацкий жёлтый скафандр,  — и содрогнулся.
        - Вы меня слышите? Вам нехорошо?
        Павел встрепенулся. Похоже, за страхами и тягостными мыслями, он настолько отрешился от реальности, что не заметил, как к нему подошёл и обратился с вопросом высокий очкарик в кипельно белом халате.
        - Я вас слышу. Мне вполне терпимо,  — отчего-то управдом моментально проникся к очкарику неприязнью.  — И я жду объяснений,  — добавил он резко, готовый, если понадобится, идти на открытый конфликт.
        - Вы их получите…  — Человек в белоснежном халате странно пожевал нижнюю губу; вероятно, это было что-то вроде застарелой дурной привычки.  — И напрасно вы так раздражены; я вам не враг.
        - А кто?  — Павел грозно уставился на собеседника.
        - Ну…  — замешкался очкарик,  — Я — доктор Струве, профессор, специалист по эпидемиям, если угодно. Обычно надо мною подтрунивают из-за фамилии — слишком уж историческая,  — но вы, как мне кажется, не тот случай. Вас не интересует моя фамилия. Вас интересуют…
        - Мои жена и дочь!  — прервал болтовню Павел.  — Меня интересуют мои жена и дочь. Что с ними? Где они? Они больны?
        - Не всё так просто… Не так однозначно…  — доктор опять пожевал губу, оставив на виду немного белой слюны.  — Знаете, думаю, будет лучше, если мы продолжим наш разговор после небольшого перерыва.
        - Какого, к дьяволу, перерыва,  — зарычал Павел,  — Хватит из меня жилы тянуть! Я, кажется, задал вам простой вопрос…
        - Сюда, пожалуйста,  — доктор мягко повёл рукой, поманил к ближней, самой протяжённой в пространстве, ширме.
        - Эй, вы куда?  — управдом надвигался на доктора, отступавшего к яркой голубой ширме, как к укрытию.
        Павел сделал шаг, другой, ещё десяток шагов,  — и заглянул за укрытие.
        И тут же на него, с пластиковых табуретов и раскладных стульев, уставились страдальцы! Мужские и женские лица. Не так уж много. Но каждое — словно бы почерневшее, как после беды; на каждом написан безответный вопрос. Похоже, этот вопрос был — как вопль: обращён ни к кому конкретно и ко всем сразу — к богу, преисподней, докторам и даже к Павлу.
        Управдом не собирался никому отвечать, да и не было в том нужды: взглядом он выхватил из десятка лиц — одно, родное. Еленка! Она тоже увидела Павла — и бросилась ему навстречу, обхватила крепко-накрепко обеими руками. Впервые после разрыва Павел ощущал тепло и хрупкость Еленкиного тела.
        - Танька,  — прошептал еленкин голос,  — Она у них, как в гробу. Мне страшно!

* * *

        - Босфорский грипп — глупое название, даже вредное. Писаки постарались, щелкопёры! В действительности, болезнь не имеет ничего общего с респираторными вирусными инфекциями. Собственно говоря, пока что у неё есть только один ярко выраженный симптом — высокая температура, которая держится на протяжении нескольких дней, у первых заболевших — уже неделю. Её не удаётся сбивать традиционными жаропонижающими — это факт. Нам, медикам, это, впрочем, на руку. Определить, кто болен, а кто — нет,  — довольно легко.
        Павел и Елена слушали импровизированную лекцию профессора Струве. Управдом даже согласился на чашку крепкого кофе. Доктор чуть поднялся в глазах Павла, когда проявил понимание ситуации: позволил бывшим супругам вдоволь наговориться между собой, потом отвёл их обоих в маленькую комнатку на периферии карантинной зоны. Совершенно заурядный чиновничий стол и офисные стулья — и никаких людей в скафандрах и масках. Это слегка успокоило Павла. Но ещё больше он успокоился, когда Струве клятвенно пообещал: Татьянку никто не поместит в карантинный бокс.
        - У вашей дочери — лёгкая температура,  — мягко, масляно, вещал Струве,  — Думаю, это всего лишь обычная простуда.
        - Я же вам говорила: она вчера мороженого переела — да ещё весь вечер из бассейна не вылезала,  — всхлипнула Еленка,  — Я сперва хотела запретить, вытащить, а потом подумала: напоследок ведь, последний день перед отлётом — пусть порадуется.
        - Нисколько не сомневаюсь, что в этом всё дело,  — доктор прижал обе руки к сердцу, демонстрируя искренность,  — Да и температура у неё — тридцать семь и четыре. У больных Босфорским гриппом она стабильно держится в зоне от 39 до 40 градусов. Но поймите — у нас протокол, правила. Вам нужно подождать всего-то час-другой.
        - Зачем?  — Павел напрягся,  — Вы собираетесь пичкать нашу дочь жаропонижающими? Проверять, упадёт ли температура?
        - Увы,  — Развёл руками Струве,  — Это всё, чем мы можем вам помочь. Или вы готовы согласиться на то, чтобы она оставалась в карантине, пока её простуда не пройдёт сама собой?
        - Мерзость какая,  — передёрнулся Павел,  — Не думаю, что вы вообще вправе так поступать.  — Впрочем, управдом возражал не сильно; он полагал, что Струве, в принципе, прав: выудить Татьянку из карантина было важнее всего!
        - Отдохните,  — не вдаваясь в спор, проговорил Струве,  — Вас тут никто не побеспокоит. Как только появятся новости — я сообщу.
        С этими словами доктор скрылся за дверью. Павел подумал было, что Струве запер дверь, но, ухватившись за ручку, легко её повернул и воровато выглянул в щель. Похоже, ловушки не было. Еленка дёрнулась на стуле, заволновалась:
        - Паша, ты куда?
        Павел вернулся и решил ждать.
        Они с Еленкой начали болтать о всяких пустяках, словно бы прячась за разговором от беды. Еленка сперва рассказывала о турецком ничегонеделании, о шёлковом море — так она выразилась,  — о праздниках живота, которые устраивал гостиничный ресторан. Потом поговорили об успехах Татьянки в школе — четвёртый класс, как-никак,  — стоило ли увозить девчонку на две недели на курорт, когда у неё с математикой нелады? Павел с удивлением обнаружил, что Еленка — оправдывается: мол, отпуск ей летом не давали, вот и пришлось отгуливать осенью. А Таньку давно обещала на море отвезти, не обманывать же родную дочь. Вообще бывшая жена казалась открытой и не ершистой. Управдом гадал, не было ли в этом и его заслуги, хотя бы ничтожной. Ему бы этого хотелось — он ничуть не страшился себе признаться, что без Еленки до сих пор временами тосковал.
        Постепенно темы для болтовни истощились, и Павел решил рассказать об «арийце» в подвале. О том, как тот болтал на Латыни. О мушкете, впрочем, умолчал.
        - Из Латыни я мало что помню,  — Еленка не слишком заинтересовалась рассказом.  — Я же всего-навсего флорист.
        - Откуда флорист вообще знает Латынь?  — Павел испугался, как бы вопрос не прозвучал слегка высокомерно, но Еленка, похоже, ничего такого не услышала.
        - А ты уже забыл, что я до встречи с тобой полтора года на библиотекаря училась,  — она грустно усмехнулась.  — А я вот всю твою биографию помню, всё о тебе знаю, если ты мне, конечно, ни в чём не соврал.
        - Ну извини,  — управдом покраснел.
        - Да ничего,  — отмахнулась Еленка.  — А из Латыни я помню только «Перпетум мобиле» и «Мементо море». Ах да, ещё вот такое было, на стих похоже: «Контра вим мортис нон эст медикамен ин хортис».
        Управдом замер, как громом поражённый. Он заставлял себя думать, что ошибка возможна, но, в глубине души, был глубоко уверен: именно эту фразу произносил — раз за разом — «ариец» в подвале.
        - Что это значит?  — Павел постарался скрыть волнение. Он и сам не ожидал, что утреннее происшествие будет значить для него так много. Вот он сидит в какой-то служебке в Домодедово, по-настоящему, всерьёз, тревожится за дочь — хоть и надеется на лучшее,  — но «ариец» выскакивает из тёмного закоулка памяти, как чёртик из табакерки, и тревожит рассудок Павла едва ли не больше, чем Босфорский грипп.
        - Что значит?  — Еленка наморщила лоб,  — Что-то мрачное и торжественное. «Против смерти не найдёшь лекарства в садах»,  — по-моему так.
        Павел молча уставился на Еленку, та — на него. Видимо, во взгляде бывшего супруга она углядела что-то тревожное, потому что вдруг спросила:
        - Паша, ты чего?
        - Всё в порядке,  — управдом шумно сглотнул,  — День какой-то дурной.
        - Эй, хозяева, тук-тук,  — дверь в комнату приоткрылась. Потом в проёме нарисовалась широченная улыбка доктора Струве. Павел никогда бы не поверил, что очкарик умеет так широко улыбаться, если б не увидел этого собственными глазами.  — Мы к вам!  — И Струве вытолкнул откуда-то из-за спины стремительного воробышка с огромными глазами, растрёпанным хохолком и ослепительно розовым бантом.
        - Танька!  — взвизгнула радостно Еленка и принялась душить дочь в объятиях. Потом, словно бы одумавшись, подтолкнула её к Павлу. Для того это стало неожиданностью: он прижал дочь к себе как-то неловко, неуклюже. Татьянка с любопытством посмотрела на отца снизу вверх.
        - Папа, вы с мамой подружились, что ли, пока я болела?
        В мудрости Таньке трудно было отказать. При этом она сумела смутить не только Павла и Елену, но и доктора Струве — тот, вероятно, ощущал себя героем чужого романа.
        - Как я и обещал, всё выяснилось,  — Струве зачастил с объяснениями,  — Ваша дочь не вполне здорова. У неё начинается ангина. Советую впредь не злоупотреблять мороженым. Сладкоежкам часто приходится пить горькое лекарство. Но это, слава Богу, уже не по нашей части. Я отпускаю вас домой. Вот моя визитка.  — Медик протянул управдому прямоугольник тонкого картона,  — Там телефоны — и служебный, и мобильный — я сверху его карандашом дописал. Удачи!
        - Доктор!  — Павла вдруг обуяло любопытство,  — Я видел там, за ширмой, других людей. Как я понимаю, они тоже ждут вашего вердикта по поводу кого-то из близких. Всем ли повезло так, как нам? В самолёте были люди с настоящим Босфорским гриппом?
        - Не могу вам сказать,  — весёлость Струве улетучилась, он словно бы обмяк.  — Закрытая информация. Следите за новостями. Мы сотрудничаем с прессой, всё важное непременно появится в газетах и на телевидении.
        Доктор вышел. Не успел управдом обдумать, как они втроём, с Еленкой и Татьянкой, доберутся отсюда до автостоянки,  — в дверь вломился без стука толстозадый провожатый — тот самый, который довёл Павла до карантинной зоны,  — и, с крайне недовольным видом, предложил следовать за ним. Через двадцать минут управдом выруливал на Каширское шоссе. Татьянка покашливала и вообще выглядела не ахти, потому Павел спешил. На сей раз он благополучно избежал дорожных пробок и довольно быстро добрался до Марьино, где Еленка жила со своими родителями.
        - Я тебе позвоню,  — бывшая супруга чмокнула Павла в щёку. Чуть задумалась, потом добавила,  — Ты сегодня был очень мне нужен, и ты не опоздал — нисколько не опоздал. Спасибо.
        Девчонки скрылись в подъезде, а управдом, усталый, но окрылённый, отправился домой.

* * *

        Павел даже не подозревал, как утомили его все утренние события, вместе взятые. Вернувшись к себе в квартиру, он всего лишь на пару минут прилёг на кушетку — исключительно чтобы дать короткий отдых травмированной ноге,  — и сам не заметил, как провалился в крепкий и долгий сон без сновидений. Проснулся он в восьмом часу вечера — дешёвые пластмассовые ходики с крупными цифрами и круглым циферблатом гарантировали точность,  — да и то от отчаянного стука в дверь, который перемежался трелями дверного звонка. Павел поднялся, скривил гримасу, когда перенёс вес на прихрамывавшую, после операции, ногу,  — но отдых всё-таки пошёл несчастной конечности на благо, так как, за два-три шага, ступня обрела нормальную чувствительность, а ноющая боль в колене отступила, оставив по себе лишь лёгкое беспокойство.
        - Иду!  — Зычно крикнул Павел, в надежде, что настойчивый посетитель его услышит и не станет доламывать дверь и звонок. Шум и впрямь прекратился.
        Управдом добрёл до прихожей, глянул в глазок, но, поскольку вечерние сумерки уже сгустились, а свет на лестничной клетке до сих пор никто зажечь не сподобился,  — разглядеть можно было только очертания пыхтящей грузной фигуры, которая топчется у порога.
        - Вы к кому?  — осторожно поинтересовался Павел у тени.
        - К вам я,  — ответила тень хрипло и недовольно,  — Второй раз уже захожу, а у меня, между прочим, тоже рабочий день нормированный, как у всех.
        - А вы кто?  — задал управдом нелепый вопрос.
        - В глазок выгляньте и посмотрите.  — Буркнула тень,  — А, чёрт, где тут у вас лампочка включается? Да не волнуйтесь, я не разбойник с большой дороги,  — я, совсем наоборот, ваш участковый — Кирилл Семёнович Бодяго, будем знакомы.
        Павел повозился с замком и распахнул дверь. На него уставилась круглая, как блин или блюдце, физиономия с водянистыми глазами. Она пыталась дружелюбно улыбнуться, но получалось не очень. Впрочем, собеседник Павла имел настолько забавные, большие и лопоухие, уши, а также такой уютный бюргерский животик, затянутый в форменное обмундирование, что не предложить ему чашку чая с вареньем и плюшками было так же невозможно, как не предложить всё это шведскому Карлсону. Впрочем, участковый Бодяго оказался поделикатней сказочного персонажа: снял в прихожей ботинки.
        Обжигающий свежезаваренный чай, похоже, порадовал участкового. Управдома он тоже взбодрил. Отпивая кипяток крохотными глотками из высокой чашки, Павел недоумевал, как это у него получилось — заснуть так крепко. В молодые годы он гордился как раз тем, что спал чрезвычайно чутко, совсем как киношный разведчик или спецагент. Вот он развалился на спине, посапывает, видит десятый сон — а вот, в следующее мгновение, перехватывает коварную вражескую руку с кинжалом, нацеленным ему в грудь. Прежде Павел был уверен, что способен на что-то этакое. Да уж, чем дольше живёшь на свете, тем реже получаешь от жизни подарки, и тем чаще реквизируют твоё добро небесные приставы.
        Участковый оказался не плохим мужиком. Не гнал лошадей, выкушал полчашки чая, прежде чем приступил к делу.
        Управдом так и знал, что дело это коснётся «арийца». Ожидал, что к нему заявится кто-то посолидней, чем обычный участковый, но Бодяго разъяснил и это:
        - Меня опросить свидетелей отправили. Был звонок из райотдела. Опер там один есть, молодой…  — Участковый поморщился,  — Командовать любит. Сам в больницу поехал — к этому вашему найдёнышу,  — а меня — сюда. А свидетелей-то кроме вас — и нет никого. А вы дверь не открываете. Это как? Это нехорошо, да.
        - Извините,  — пробурчал Павел,  — Заспался. Со мной такое нечасто бывает.
        Участковый понимающе ухмыльнулся:
        - Да не переживайте, не страшно,  — Тем более, подвал, где вы этого полоумного нашли, я уже осмотрел…
        - Уже?!  — Управдом почти выкрикнул вопрос, услышав от участкового неожиданное. Чугунным молотом ударила в голову мысль о спрятанном под лестницей мушкете. Почему-то Павел был уверен, что в подвал не станут больше заходить никакие официальные лица, и теперь сам не знал, чего опасался больше: того, что антикварное оружие для него навсегда потеряно, или того, что заподозрят его, Павла, в попытке скрыть мушкет? Неожиданно первую мысль догнала вторая: управдом с немалым для себя удивлением понял, что утренняя решимость расстаться с мушкетом добровольно — ушла; теперь, в лучшем случае, он готов был уподобиться незадачливому воришке, которого уличили в краже кошелька в трамвае. Тогда, пойманный за руку, он, пожалуй, отдал бы находку. Но никак не раньше и никак не иначе!
        Участковый — даром, что нелепый,  — заметил нервную реакцию Павла и внимательно оглядел его с ног до головы:
        - Так у вас там дверь взломана — я и зашёл.  — Медленно проговорил он.
        - Грязно там,  — управдом взял себя в руки и равнодушно пожал плечами,  — И лестница опасная. Надо было вам сразу ко мне — я бы фонарь захватил. У меня есть сильный. Подсветил бы…
        В глазах участкового плескалось недоверие, потом подозрение, но, когда Павел выдал тираду про фонарь, Бодяго вдруг отвёл взгляд и снова ухмыльнулся: словно до того держал управдома на мушке, а тут вдруг разочаровался в нём, как в дичи:
        - Я и забыл, что вы — новый домоправитель,  — Участковый сделал большой глоток поостывшего чая.  — Да уж, подвал ваш — место злачное. Я сам оттуда каких-то двух пацанов-малолеток шуганул — курили, красавцы. Да это ещё что! Этих-то — выпороть бы,  — и довольно. А вот с теми, кто постарше, разговор другой, посерьёзней.
        - Я новый председатель жилтоварищества,  — решил обозначить свой статус Павел,  — Про подвалы знаю,  — а теперь и вы знаете. Я, со своей стороны, попробую навести порядок, но, сами понимаете, без полиции это вряд ли получится.
        - Конечно, конечно,  — Бодяго заёрзал на табурете, услышав в свой адрес справедливый полуупрёк,  — Я запишу вам мой домашний телефон. И мобильный. И прямой телефон нашего отделения. Говорят, раньше участковых на участке все в лицо знали. А теперь, мол, обленились менты, с народом не общаются. Но ведь и людей раньше не столько тут проживало. А домов каких понастроили — всё высотки. Чуть не половина жильцов — без регистрации, без прописки. Разве же успеешь каждому-то представиться?
        Павел выиграл дуэль. Он снял с себя подозрения, направил разговор в правильное русло. Теперь участковый полагал, что неожиданный интерес собеседника к осмотру подвала продиктован проснувшимся хозяйским чувством управдома. Павел всё ещё опасался спросить у Бодяго напрямую, отыскал ли тот в подвале что-нибудь удивительное, потому приготовился отвечать на дежурные вопросы участкового. Вопросы не замедлили появиться. Управдом отвечал подробно и чётко. Участковый кивал головой, с ученическим усердием что-то записывал в растрёпанный блокнот. Когда Павел в своём рассказе дошёл до визита медиков и упомянул, что длиннолицый доктор опознал в языке, на котором разговаривал незнакомец,  — Латынь,  — участковый разволновался:
        - Доктора его не понимают,  — пояснил Бодяго,  — Хотя должны бы — они ж учат Латынь в институтах. Ваш найдёныш задал задачу куче людей. Миграционщик, опер — у него уже побывали; ничего не вытрясли, ни словечка. Да и не похож он на гастрбайтера. Иногда болтает что-то. Вроде Латынь, а вроде и нет.
        - Латынь — мёртвый язык,  — Пояснил управдом. Очень мало людей разговаривает на нём свободно.
        - Но они есть?  — Участковый отложил карандаш.
        - Врачи, преподаватели в вузах,  — Пояснил Павел,  — Даже я студентом сдавал зачёт по Латыни. Проблема в том, что никакой практической необходимости в знании этого языка сейчас нет. Так что на уровне крылатых выражений его знают многие, а вот поболтать на Латыни — этак запросто,  — это и словарный запас нужен, и умение схватывать чужую речь на слух. В общем, наверняка в Москве есть латинисты — в университетах, в библиотеках,  — но их не густо.
        - Вы, конечно, думаете, что полиция не станет искать переводчика?  — Бодяго тяжело вздохнул.  — Я бы сказал, что это не так, но лучше промолчу. Личность этого бродячего — не установлена, раны — не слишком серьёзные. Криминал — под вопросом, свидетелей насилия — нет. Вроде медики обещают взять под крыло. Если так — ему ещё повезёт. А я напишу отказной.
        - Отказной?  — Павел удивлённо приподнял бровь.
        - Отказ в возбуждении уголовного дела,  — уныло протараторил Бодяго.
        - Я ему куртку одолжил,  — ни с того ни с сего брякнул Павел.
        - Забрать хотите?  — участковый взглянул на управдома с лёгким осуждением.  — Тогда поторопитесь: как только раны заживут,  — его к психическим перевозить будут.
        - Да,  — Павел отвёл глаза,  — Да, спасибо.
        Оба — и участковый, и управдом,  — ощущали неловкость.
        - Ладно, я пойду,  — Бодяго поднялся.  — Чай у вас хороший.
        - Один китайский экскурсант заваривать научил,  — Павел проводил гостя в прихожую.
        - Ну что ж, думаю, ещё увидимся,  — участковый чуть помялся, словно размышляя, пожать ли управдому руку или просто кивнуть на прощание; в результате ограничился поднятием руки — этаким жестом римских патрициев.
        Когда участковый уже был за дверью и направлялся к лифту, Павел не выдержал:
        - Так как там наш подвал?  — неожиданно выкрикнул он в спину Бодяго.  — Что вы обнаружили?
        Участковый обернулся; наверное, в нём вновь проснулись подозрения, но он слишком хотел закончить этот рабочий день, вернуться домой, чтобы давать им ход.
        - Там грязно,  — Вы сами сказали — Выдохнул Бодяго,  — Я обнаружил целую кучу всякого дерьма.

* * *

        Едва за участковым захлопнулись створки лифта, Павлом овладело нетерпение. Пожалуй, правильней даже было бы назвать его зудом в мозгах. Управдом отчаянно захотел немедленно отправиться в подвал. Он налил себе ещё чая, почти одной только густой чёрной заварки, и несколько раз до боли сжал кулаки, пытаясь вернуть здравомыслие.
        - Да что со мной такое, в конце концов?  — Вслух проговорил Павел, обращаясь к пустой кухне.
        Он принялся препарировать свои чувства к мушкету, завёрнутому в остатки куртки «арийца» и скрытому под лестницей в подвале. «Чувства к мушкету»  — забавное словесное сочетание; как говорится, обхохочешься. Тем не менее, смешно управдому не было: он поймал себя на мысли, что, с некоторых пор, относится к вычурному стволу, как к одушевлённому существу. На искреннюю любовь, с поцелуями и объятиями, это пока не тянуло, но вот на ту симпатию, которую некоторые люди испытывают к котам или морским свинкам,  — вполне. Постепенно нашлось более правильное слово: «ответственность». Именно её Павел чувствовал, когда вспоминал о мушкете. Он словно бы подрядился присмотреть за стволом, а теперь подозревал сам себя в нерадивости.
        Управдом встряхнул головой, взъерошил волосы. Не о том он беспокоится.
        Беспокоиться надо о душевном здоровье. Если взглянуть на ситуацию бесстрастно, получится, что пять минут назад, не рассказав участковому об огнестрельном оружии в подвале, Павел лишил себя последней возможности сдать ствол властям. И что он заведёт теперь с ним делать? Пойдёт на охоту на уток? Ограбит инкассатора? Или мушкет положит начало коллекции антикварного оружия?
        Управдом обдумал последний вариант. Потом поразмышлял на схожую тему: может, нежелание распространяться о мушкете — это разновидность жадности? Павел пытался рационально объяснить свое поведение, потому ухватился за неожиданную мысль — продать мушкет какому-нибудь ценителю-коллекционеру. Наверняка выручить удалось бы кругленькую сумму. Одна загвоздка: для этого необходимо самому, хотя бы отдалённо, представлять, каким сокровищем ты владеешь. Павел не первый день жил на свете, потому знал, хотя и понаслышке, что мир коллекционеров — очень тесен и закрыт для посторонних. Для того чтобы получить правильную цену за любой осколок старины, нужно знать правильных людей и самому быть в теме. Не дашь ведь объявление в газету: «Продаю старинный мушкет, украшенный серебряным литьём». Если даже позволишь себе подобную глупость — в лучшем случае, обжулят на ровном месте; в худшем, если вещица действительно дорогая, дело может дойти и до откровенного криминала.
        На поверку выходило: Павел не имел ни малейшего понятия, как, с выгодой для себя, распорядиться невероятной находкой, при этом хотел, чтобы мушкет оставался только его тайной. Пожалуй, если задействовать остатки здравого смысла, управдому следовало признаться, что исчезновение мушкета стало бы лучшим выходом из ситуации. Подвальные наркоши, или, что вероятней, любопытные подростки вполне могли обнаружить диковину. Но, в таком случае, рано или поздно жди беды — если, конечно, мушкет стреляет. Смешно: Павел не знал даже этого! Тем не менее, его мысли, сконцентрировавшиеся на подростках, вдруг устремились в направлении участкового Бодяго. Что-то их связывало — Бодяго и пацанов. Точно! Участковый рассказывал, как выгонял из подвала двух малолетних, которые смолили там сигаретки. И это было не далее, как несколько часов назад. А пацаны — не наркоши; у юных курильщиков мозги ещё не выкипели от дури, а значит, и с любопытством всё в порядке. Уж они-то могли пораскопать в подвале куда больше интересного, чем сделал это ленивый лопоухий Бодяго.
        Павел вскочил с табурета, напялил на себя какую-то хламиду — джемпер, протёртый на локтях до дыр. Захватил фонарь и выскочил в коридор. Ещё минуту слушал скрипучие жалобы лифтового механизма,  — и вот он уже на улице.
        Там основательно стемнело. Уныло накрапывал дождь. Окна квартир светились, сквозь дождливую пелену, тёплым апельсиновым светом. Во дворе не было никого, кроме одинокой собачницы из второго подъезда. Управдому показалось, под огромным чёрным мужским зонтом, гуляет со своим ротвейлером именно она, хотя ручаться бы он не стал: собачница маячила у самого грибка детской площадки, что было довольно далеко от подъезда Павла.
        Быстрая перебежка до подвала. Дверь приоткрыта. Камень, который с утра придавливал дверь, конечно, отброшен куда подальше. Наверняка, работа засранцев-курильщиков. Хотя и участковый, после своего визита в подвал, мог бы не полениться и притворить дверь поплотней. А может, за дверью уже новые гости?
        Павел поморщился. Он совсем недавно начал исполнять обязанности управдома, но ничуть не сомневался, что, рано или поздно, столкнётся в одном из подвалов многоэтажки с активным сопротивлением. Любители дури, как ни странно, были куда сговорчивей выпивох: убирались восвояси, как только Павел подкатывал к ним с претензиями; а вот граждане под алкогольными парами иногда вели себя агрессивно. До сих пор срабатывала угроза позвонить в ментовку, но управдом понимал: на будущее, ему необходимо запасаться аргументами повесомей. Он намеревался прикупить мощный электрошокер, а то и травматику, но пока не воплотил намерение в жизнь.
        Павел заглянул в подвал. Там было темно, хоть глаз выколи. Он пошарил наугад на стене в поисках выключателя, нашёл его и повернул рычажок, однако свет не зажегся. Управдом включил захваченный из дома фонарь. Яркий луч прорезал темноту, и Павел мысленно похвалил себя за то, что недавно заменил в фонаре батарейки. Кто-то уничтожил остававшиеся лампочки, два последних жалких источника света в подвале, и Павел хотел было по этому поводу чертыхнуться вслух, как вдруг услышал под ногами шорох. Луч фонаря метнулся на шум, но, кроме металлических ступеней лестницы, не высветил ничего. Управдом, бряцая подошвами ботинок о металл, медленно спустился в подвал и огляделся, поводя перед собой фонарём. Никого и ничего. Мешанина труб и вентилей всех размеров отбрасывала паучьи тени. Как будто поводили во сне лапами не то живые членистоногие, не то схожие с ними механизмы. Казалось, ещё чуть-чуть — и поднимутся из тёмных углов, замаршируют к выходу боевые марсианские треноги из книги Уэллса. Павла передёрнуло. Через приоткрытую дверь доносился шум дождя, в нос шибало терпким ароматом влажной земли. И это в
каменно-бетонной столице! Павлу захотелось немедленно выбраться наружу, наплевать на таинственный антиквариат, но он напомнил себе, что — упёртый, не из пугливых, стреляный воробей.
        Луч фонаря, как золотой нож, разрезал темноту между ступенями лестницы. У Павла захолодело сердце: в первое мгновение он не увидел своего «схрона». Наклонился пониже, почти прижался подбородком ко второй сверху ступени — и выдохнул с облегчением: на глаза попался краешек тряпицы цвета чёрной джинсы, в которую был закутан не то железный лом, не то черенок лопаты — во всяком случае, Павел надеялся, что у любого постороннего ассоциации возникнут именно такие. За спиной вновь раздался шорох, а потом — словно бы тяжёлый вздох. Управдом дёрнулся, очертил фонарём полный круг, и опять не увидел угрозы. «Должно быть, трубы шалят»,  — Решил он и вернулся к лестнице.
        Неожиданно перед ним встала проблема. Павел вспомнил, как утром не мог вытянуть мушкет из-под лестницы, пока не соорудил себе в помощь захват из ржавой проволоки. А вот куда потом отложил проволочную конструкцию он, хоть убей, не помнил. Искать захват при свете фонаря по всему подвалу, или хотя бы новый моток проволоки, казалось делом почти безнадёжным.
        Павел решил попробовать ухватить краешек джинсовой ткани пальцами руки. Он сразу понял: для этого ему придётся распластаться по грязным ступеням лестницы и шарить внизу наугад, да и тогда гарантии — никакой. Но в этот момент брезгливость словно бы испарилась; вместо неё вскипал в крови адреналин.
        Павел постарался лишь разлечься так, чтобы не возить по грязи лицом. При этом пришлось выгнуться, запрокинуть голову и измазать в лестничной скверне затылок. Тоже радость невелика, но затылком управдом дорожил не так сильно, как физиономией.
        Чтобы обеспечить себе свободу манёвра, Павел положил тяжёлый фонарь на нижнюю ступень, изогнулся, наподобие девочки-змеи из циркового телешоу, и наконец — с чувством, близким к восторгу,  — ощутил, как пальцы правой руки погладили шершавую ткань. Впрочем, произвести полноценный захват не получалось: максимум — удерживать тканевую полоску между указательным и средним.
        Управдом припечатал себя к лестнице, не жалея боков и затылка; ощутил, как протиснулся между ступенями ещё на пару сантиметров и, при этом, застрял где-то в районе плечевого сустава. Но главное — у него получилось захватить ткань ещё и большим пальцем вдобавок к прежним двум. Павел начал осторожно вытягивать добычу. Плечо заныло. Он постарался устроиться поудобней, дернул ногой,  — и случайно столкнул фонарь с нижней ступени. Луч метнулся по стенам и потолку и упёрся в стену подвала. Фонарь не разбился и не погас, но, свалившись, оставил управдома практически в полной темноте. И тут же со всех сторон раздался шорох, он приближался. Павел ощутил, как на него накатывает паника. Плечо заклинило прочно и основательно. Однако даже в эту секунду он не помышлял ослабить хватку, бросить массивный свёрток. Он рванулся на волю, как пловец, задыхающийся под водой. Что-то хрустнуло — и Павла обожгло болью. Он закричал.
        Он был уверен, что вывихнул сустав, но боль, смешавшись с паникой, казалось, захватила всё тело; сказать, где именно болело, управдом бы не смог. Рука, к счастью, теперь двигалась свободно, и Павел сперва приподнялся на колене, а потом встал в полный рост, ухватив мушкет обеими руками. Шорох слышался со всех сторон,  — близко, под ногами,  — и Павел готов был бежать из подвала, сломя голову, но благоразумие взяло верх: он решил захватить фонарь, при падении отлетевший к стене. Без фонаря, в кромешной темноте, подниматься по опасной крутой лестнице, по которой жильцы дома с опаской ходили даже днём, было чрезвычайно рискованно.
        Что-то прикоснулось к щиколотке управдома. Осторожно, мягко, потёрлось о штанину. Павел дёрнул ногой и услышал жалобный писк. Он был уже в шаге от фонаря, поспешил сделать этот шаг и поднять спасительное светило на батарейках.
        Управдом и хотел увидеть врага, и боялся этого. Правой рукой он продолжал сжимать тяжеловесный мушкет, поэтому поднял фонарь левой и первым делом посветил на свою добычу, чтобы убедиться, что страдал не напрасно. Тускло блеснуло серебро мушкета — там, где джинсовая тряпка не плотно прикрывала ствол. И вдруг по серебру скатилась какая-то чёрная тягучая капля, потом ещё одна. Павел пошарил лучом по всей длине мушкета, чтобы понять, откуда берётся странная влага, и тут же замер, охваченный ещё большим страхом. Рука, крепко державшая мушкет, сочилась кровью. Неподалёку от костяшек пальцев на ней красовалась рваная рана, сильно похожая на укус, даже со следами чьих-то зубов.
        Пока Павел ошалело её разглядывал, размышляя, как мог перепутать боль от вывиха сустава с болью от укуса, по его ботинку вновь прошлись быстрые лапки. На сей раз управдом был стремителен и точен: луч фонаря ухнул вниз и высветил жирную крысу с непомерно длинным голым хвостом. Крыса забилась в угол; похоже, яркий свет гипнотизировал её.
        - Зараза!  — процедил Павел, как ни странно, при этом чуть успокоившись.
        Во всяком случае, вокруг него не творилось никакой мистики, к нему не подкрадывались адские гончие. Крыса, вероятно, приютилась под лестницей,  — и жила там долго и счастливо, пока её не растревожили тычками. Вот она и вцепилась в руку возмутителя спокойствия. Павел нахмурился: что-то не сходилось. Шороху вокруг было куда больше, чем от одной несчастной крысы. И этот шорох слышался даже сейчас, когда крыса в луче света впала в прострацию и летаргию.
        Павел медленно, медленно, в час по чайной ложке, сместил луч фонаря с крысы и так же медленно, неспешно, перевёл его на лестницу.
        Сперва ему показалось, что пол подвала вдруг сделался зыбким и колышется, как трава на болотистой трясине. Потом удивило, что на этом полу зажглись десятки крошечных огоньков — словно светлячки высыпали на ночную прогулку.
        И только когда напуганный разум перестал обманывать Павла нестрашными аналогиями, тот уяснил, что видит перед собой целую толпу крыс, в свою очередь рассматривающих его бисеринками глаз. В этих глазах многократно отражался свет фонаря.
        Крысы, на первый взгляд, выглядели сонно, вяло, но, когда Павел пригляделся к ближайшим,  — понял: каждая — напряжена до предела. И они не суетились, не перебегали с места на место.
        То, что Павел принимал за шорох, было шипением — злобным шипением, тайным языком, на котором крысы переговаривались между собой, договаривались, кому достанется нос человека, а кому — ляжка. Это было настоящее крысиное воинство. Карликовые ниндзя, выверявшие каждый свой шаг.
        Павел с ужасом понял, что крысы — осторожно, украдкой, но настойчиво,  — приближаются к нему. Когда луч фонаря ослеплял одних — делали несколько шажков другие, оставшиеся в темноте. Посветишь туда, где, ещё мгновение назад, не было ни души — там уже блестят хищные глазки; переведёшь луч правее или левей — обнаружишь явные изменения в боевом порядке. И всё это — незаметно для человеческого глаза, за доли секунды. Слаженность и дисциплина отличали голохвостых пехотинцев. Они приближались, они смыкали полукруг, прижимая Павла к стене.
        Сюжет из фильма ужасов. Глупость бездарного сценариста, не сумевшего придумать ничего оригинальней. Когда Павел видел в кино, как крысы окружают взрослого мужика, накрывают его всей своей массой и подъедают до скелета — он смеялся до колик. Не от врождённого жестокосердия — от нелепости картинки. Разве нельзя раскидать эту визгливую мелкоту ногами, распинать по сторонам, попросту сбежать от неё, в случае крайней необходимости, да и то — передавив по дороге добрую половину.
        Теперь Павел понимал, насколько сильно недооценивал угрозу, исходящую от маленьких тварей. Их сила в том, что они — голодны. Их сила в том, что они — стая. Одинокая крыса и одна крыса из сотни — это как два биологически отличных друг от друга вида. Одинокой недостаёт хитрости, злобности, упрямства, чтобы править миром. У стаи всего этого — с избытком. Избыток берёт верх над хладнокровием в долгосрочной перспективе, потому крысиные стаи также никем не правят. Но у такой стаи есть всё необходимое, и в необходимом количестве, чтобы справиться с одним единственным человеком, как бы тот ни был силён или быстр.
        Павел вдруг с удивительной ясностью представил себе, как он, одним пинком, ломает ближайшей крысе позвоночник — и остальные тут же набрасываются на него в этаком коллективном прыжке; начинают рвать тело острыми зубками; боль настолько сильна, что парализует и мышцы ног — не сбежишь,  — и волю.
        Или другое. Он несётся к выходу, практически по головам; под ногами хрустят крысиные кости; одна нога запинается о мясистую тушку, или о нижнюю ступеньку лестницы; а то и о какой-нибудь подвальный мусор. И тут же на него накатывает волна вонючих, омерзительных тел. Он умрет, если не от боли, так от отвращения.
        Павел впервые в жизни столкнулся с такой обезличенной, но неумолимой силой. Счастливец, он никогда прежде не вставал на пути урагана, или цунами, не выбегал из дома под дребезжание кухонного фарфора, разбуженного землетрясением. К горлу подступил крик — самый настоящий, трусливый и панический. Но, как ни странно, в голове прояснилось. Управдом решил, что будет отбиваться. Его козырь — сильный фонарь; крысы, похоже, боятся света. Нужна крепкая палка, да только где её взять! С другой стороны, разве мушкет не сможет её заменить? Увесистый, подходящей длины. Колотя им по головам крыс, можно повредить серебряное литьё, но опасаться этого сейчас, как минимум, смешно. Осталось решить, как совместить две необходимости — освещать поле боя и орудовать тяжеленой антикварной штуковиной, будто дубиной.
        Павел огляделся. В трёх шагах от него, если двигаться «по стенке», кособоко кривилась старая тумбочка. Водрузить бы на неё фонарь,  — и руки можно будет освободить для боя. Чтобы добраться до тумбочки, требовалось, пусть и на какие-то три шага, отдалиться от входной подвальной двери. Управдом слегка поколебался, потом, не переставая слепить крыс и не поворачиваясь к ним спиной, выполнил задуманный манёвр.
        Крысы зашипели, зашептались громче. Некоторые теперь продолжали осторожно придвигаться к Павлу, даже когда тот светил на них лучом фонаря. Павел тем временем сорвал с мушкета обёртку-ткань, попытался ухватить оружие поудобней, за ствол, чтобы ударной частью стал приклад. Увы, сделать это оказалось не просто: литые фигурки имели так много острых углов и выпуклостей, что на надёжный захват рассчитывать не приходилось. Не оставалось ничего другого, кроме как прикинуться стрелком: приклад частично засунуть подмышку, частично — покрепче обхватить одной рукой; пальцем другой давить на спусковой крючок. Павел расставил пошире ноги, занял небольшой треугольник пространства между стеной и тумбочкой,  — а с тумбочки вовсю светил фонарь — ярко, почти как солнце.
        У самой мелкой крысы, которая, к тому же, подползала к Павлу даже не в первой линии врагов, раньше других сдали нервы. Она вдруг взвизгнула, как будто ей отдавили хвост, и прыгнула на Павла.
        Прыжок оказался на удивление высоким — крыса, в случае удачи, приземлилась бы человеку на грудь. Но именно поэтому, поведя мушкетом, как хоккейный вратарь — клюшкой, Павел отбил вопящий меховой комок за ближайшую ржавую трубу.
        Следом за первой отважной, в драку ринулись ещё две крысы — крупные и матёрые. Прыжок первой Павел прервал всё тем же вратарским заслоном, хотя получилось не столь удачно, как в первый раз: крыса шмякнулась о стену и, оглушённая, но не угомонившаяся, попыталась добраться до ноги человека. Павел наступил крысе на голову и услышал, как мерзко хрустнул её череп. Товарка этой крысы, прыгнувшая вместе с нею, не рассчитала траекторию и пролетела мимо Павла. Похоже, она свалилась в открытый ящик тумбочки и бесновалась внутри. Павел опасался, что у неё хватит ума или настойчивости выбраться из ловушки, и в этом случае враг окажется у него в тылу.
        Подбежала ещё пара крыс. Эти не прыгали, а повисли на штанине. Одну Павел сбил стволом мушкета, вторая упорно держалась, словно отвлекая человека от наблюдения за основной частью армии.
        А та сгруппировалась по центру,  — и вдруг рванула вперёд. Это было так неожиданно, что Павел попытался спастись бегством.
        Он повернулся к нападавшим спиной, и тут же ощутил, как спину расцарапали острые коготки.
        Бежать!
        В глубь подвала, в крысиную страну, вопреки остаткам здравого смысла!
        Павел натолкнулся на тумбочку, споткнулся о неё, своротил.
        Тут же сам, всем весом, обрушился на скрипучий хлам.
        Тумбочка, и без того едва дышавшая от ветхости, захрустела и рассыпалась на ломкие доски. Фонарь откатился в сторону. Павел ощущал поступь крысиной орды по своему несчастному израненному телу. Одна тварь оглушительно пискнула прямо над ухом.
        Управдом попытался подняться, нога заскользила по гладким шёлковым тушкам, и обрекла на повторное падение. Когда бесконечное множество бритвенных зубов вцепились Павлу в бедро, он сделал то, что, в здравом уме и твёрдой памяти, посчитал бы верхом идиотизма: зажмурившись, надавил на спусковой крючок мушкета изо всех сил.
        Павел выстрелил в крыс.
        Из антикварного мушкета — наверное, из таких католики обстреливали гугенотов,  — Павел попытался пристрелить одним выстрелом пару сотен разъярённых, почуявших кровь, крыс.
        И у него это получилось!
        Получилось?
        Сперва управдом ощутил только: крысиная хватка на бедре — ослабла.
        Вскоре исчезла вовсе.
        Дробный топоток множества маленьких ног прекратился.
        Павел не знал, выстрелил мушкет или нет. Самого выстрела он не слышал, но в ушах стоял звон, как после оглушительного хлопка или близкого взрыва новогодней петарды. Во второй раз за вечер Павел поднялся из положения лёжа и — на четвереньках — дополз до фонаря. Слегка восхитился неубиваемостью светильника: сколько уж раз тот падал с немалой высоты и продолжал работать подвальным солнцем. Взялся за ручку фонаря поудобней, обвёл лучом поля боя — и обомлел.
        Весь подвальный пол был усеян трупами крыс. Большая часть тварей, по-видимому, сдохла мгновенно и бесповоротно. Мертвецы казались серыми холмиками на унылой равнине. Кое-кто из крысиного народа оказался покрепче сородичей, но и стойких хватало лишь на небольшую агонию: изредка отдельные экземпляры подёргивали конечностями или выгибались дугой, попыток подняться — не делали. Павел в недоумении осмотрел мушкет. Понюхал воздух — не учует ли запаха пороха, или любой другой взрывчатой смеси. Даже прикоснулся к серебряной зловещей змее, подозревая, что выстрел, если он был, мог разогреть ствол мушкета. Все дилетантские проверки закончились ничем: порохом не пахло, змея была абсолютно холодна, и даже как будто слегка подмораживала изнутри.
        Управдом был озадачен донельзя, но всё ж не до такой степени, чтобы не понять: путь из подвала — свободен.
        Он решил, что над загадкой мушкета поразмышляет позже, а пока завернёт драгоценное оружие в обёртку поневзрачней и перенесёт домой — будь что будет. В углу, где Павел отбивался от крыс, обнаружилось несколько больших матерчатых мешков — в такие на овощных рынках иногда фасуют картошку: по двадцать кэгэ на мешок. Мушкет не помещался ни в один из них целиком, но Павел изловчился — одним мешком обернул приклад, другим — ствол,  — и поспешил из подвала прочь, унося с собою оружие.
        На улице полностью стемнело. Дождь едва накрапывал. Никого не встретив, Павел доковылял до своего подъезда, поднялся на лифте на свой этаж и затащил тяжёлую ношу в квартиру.
        Только дома он подумал, что многие десятки дохлых крыс в подвале нужно будет как-то истолковывать и объяснять — хотя бы слесарю, который придёт вставить новый замок. Как бы не пришлось вновь иметь дело с эпидемиологами — теперь уже спецами-ветеринарами. Наклёвывалась новая неприятная проблема, но управдом постановил поисками её решения озаботиться утром.
        Он осмотрел себя. Раны от крысиных зубов и синяки от нескольких падений оказались на удивление не критичны. Павел этому сильно удивился, с содроганием вспомнив, какой невыносимой казалась в подвале боль. Он обработал раны. Поразмыслил, не нужно ли срочно вызвать скорую — сделать антистолбнячный укол, или вколоть сыворотку от бешенства. Павел не имел понятия, что следует предпринять после крысиных укусов, но ощущал смертельную усталость и решил, что медицинские процедуры тоже подождут до утра.
        Он улёгся на диван, прислонив мушкет к старому пузатому телевизору, что стоял напротив на полированной тумбе. Почему-то — один на один в комнате с серебряной змеёй — он не решился выключить свет. Свет исходил от большой трёхрожковой люстры. На этой покупке давным-давно настояла Еленка, ненавидевшая темноту. Свет был ярок и, словно зануда-учитель, повторял управдому, что времена средневековья давно закончились. Мушкет, в электрическом свете, казался лишённым своей странной магии. Засыпая, Павел кивнул ему, как старому знакомому, и пробормотал дурашливо:
        - Ты чей? Ты за красных или за белых?

* * *

        Человек сидел на грубом табурете, опирался локтями о чёрный, словно прокопчённый, стол. Широкими ладонями он сжимал голову. Человек то едва слышно плакал, то по-звериному подвывал. Стол перед ним был уставлен глиняными чашами разных форм и размеров — чаще всего встречались кособокие и кривые, вылепленные кое-как. В каждой белело молоко. Не было похоже, чтобы молоком лакомился хоть кто-то в этом доме — в чашах плавали в избытке дохлые пауки. Некоторые из них, вероятно, захлебнулись уже давно — чернели неподвижными кляксами на белом, поджав лапы или, наоборот, раскинув в стороны — в зависимости от того, смирились ли со смертью быстро, или до последнего мгновения цеплялись за жизнь. Хватало и живых, будораживших молочную гладь судорожными ужимками. Некоторые выбирались из западни на дрожащих конечностях и ползали по столу, оставляя за собою едва заметный, быстро высыхающий, след.
        Чаши стояли не только на столе, но и в углах комнаты, на крышках двух больших кованых сундуков, в изголовье и изножии широкой кровати, у камина, в котором чадил, несмотря на жару, уголь. Вперемежку с чашами — в куда как меньшем количестве — комнату заполняли склянки духов. Каждая — словно соперничая с соседкой в забористости — благоухала невыносимо пряно. И всё-таки эти творения парфюмера не могли победить другие ароматы жилища. Воняло гнилой древесиной половиц и потолочных балок. Сладко пахло сеном, рассыпанным по полу. Кислым угаром несло от камина. Смердело смертью.
        Человека, сидевшего за столом, не волновали пауки в молоке. Не волновала его и невообразимая сумятица запахов. Комната не проветривалась без малого неделю — человек, всё ещё остававшийся её хозяином, сам заклеивал оконные и дверные щели навощённой бумагой, по совету клювастого доктора в птичьей маске. Он был не из пугливых — этот человек, в добротной куртке котарди, хорошо скроенных ботинках и чулках-шоссах из прочного сукна. Он был не из бедняков, хотя и богачом вовсе не был. И он не положился всецело на божью волю, как советовал духовник, сам покинувший этот бренный мир ещё три дня назад.
        Человек мало что знал о чёрной смерти. Потому, когда его жена, вернувшись после церковной службы, пожаловалась на жар, он уложил её в постель и отправился на поиски доктора. Хорошие доктора давно покинули город. Городской совет угрожал лишить беглецов права пользовать больных, а значит, и заработка, но это была жалкая угроза; она не удержала никого. Те, кому было, куда бежать, собирались в путь под покровом ночи и уезжали прочь на пустых повозках, налегке. Богатые дома стояли с распахнутыми дверями; драгоценности, прекрасные гобелены, венецианские зеркала,  — все словно бы ждали охотников за чужим добром. И те приходили, а потом умирали, сделавшись богаче знати, но так и не распробовав роскошь на вкус.
        Человеку повезло — он нашёл чумного доктора. Все вокруг знали, что надежды на этих клювастых — мало. Но лучше плохой медик, а то и вчерашний студент, чем никакого. Доктор выглядел комично — вышагивал неподалёку от старой башни Катилины, как диковинная птица: маска, в виде птичьего клюва, была видна издалека. Фалды чёрного плаща хлопали на ветру, усиливая сходство с крылатыми созданиями. Шляпа с огромными полями, высокие сапоги, перчатки по локоть, длинная трость — переворачивать мертвецов,  — вот и весь доктор. Подходишь ближе — добавляется запах розмарина или ладана: ими набит клюв, чтобы аромат пересиливал чумные миазмы. А порой от доктора за версту несёт дешёвым вином: клювастые редко выходят на свою злую работу без того, чтобы не хлебнуть добрую порцию горячительного.
        Человек знал об этой слабости чумных докторов. Встреченного он угостил выпивкой в последней пивной, ещё открытой на рыночной площади. Хозяин торговал пойлом из-под полы, тайком. Городской совет запретил винную торговлю; у найденных бочек предписывалось выбивать дно и сливать вино на землю. Но выпить порой хотелось даже городской страже и трупным командам, так что на непорядок закрывали глаза, а смерти здесь давно не боялись. Поговаривали даже, что она сама заходит сюда порою: смиренная дева, укутанная в чёрный бархат, с чёрной вуалью на глазах,  — и тогда ни один бесшабашный висельник не смеет заговорить с ней или присесть с кружкой напротив.
        Человек не назвал доктору своего имени, не рассказал о заболевшей жене. Он знал, что, по закону, её надлежало забрать в карантин, откуда уже никто не возвращался. Потому он всего лишь спросил, как лечить чуму.
        Клювастый, без маски, выглядел совсем молодым, но смертельно усталым. Как назло, он оказался говорливым малым: его щербатый рот не закрывался, и оттуда, вместе со словами, исходила невероятная вонь. Он начал с того, что рассказал, откуда берётся болезнь. Из земных недр, из болотной гнили и разных нездоровых мест, поднимаются летучие гибельные миазмы и разносятся ветром по миру. Поднимает их из глубин — может, из самого ада,  — притяжение планеты Сатурн. Миазмы, проникая в тело, рождают в области сердца ядовитый бубон. Тот набухает, растёт вширь, пока не взрывается и не отравляет кровь. Тогда больным овладевает лихорадка, и уж не отпускает его до самого конца. В это время приходят видения. Праведные и богобоязненные видят картины жизни в райских кущах — их последние земные дни блаженны. Но грешники, коих куда больше, наблюдают за адом, низвержение в который им предстоит. Потому они катаются по ложу, бьются о стены головами, а иногда бешено орут из окон разные непотребства на весь город. Впрочем, сил у грешников хватает лишь на первые пару дней лихорадки. Потом ими овладевают страх и тоска, их
дыхание делается громким и прерывистым, накатывает кашель. Ещё через день становится чёрной моча, чернеет язык; кровь, если её пустить больному, тоже окажется черна, как дёготь. На руках и ногах вызревают твёрдые бубоны, на груди — карбункулы. Когда у больного кровь начинает идти носом — это знак, что он вот-вот предстанет перед Господом. До этой встречи остаётся сущая малость — день, а иногда и часы.
        Доктор осушил три кружки, пока живописал всё это.
        Человек напомнил, что ожидает от него иного рассказа — о том, как излечиться от чёрной смерти. Доктор назидательно поднял указательный палец и проговорил, что противиться божьему гневу — значит, гневить Всевышнего ещё сильней. Но, после пятой кружки, поведал, как какой-то французский лекарь исцелил своего сеньора, всыпав тому в рот порошок из истолчённого на жерновах крупного изумруда. А ещё алхимики-магнетисты пытаются вытягивать ядовитые миазмы с помощью сильнейших магнитов. Всё это было, по убеждению доктора, напрасной суетой.
        Человек заказал ещё выпивки, и, наконец, выведал у доктора, как лечить чуму без диковинных вещиц и драгоценных камней. Требовалось закрыть все окна и двери в доме, где жил больной. Законопатить щели, чтобы прервать ток ядовитых миазмов извне. Тяжёлый запах болезни, исходивший от тела и также усиливавший её, надлежало перебивать ароматами трав и духов; насчёт последних доктор высказался в том смысле, что утончённые и дорогие ароматы не годились — больше подходили те, что дешевле, но и ядрёней. Наконец, нужно было поселить в доме побольше пауков, которые обладали способностью поглощать яд, а ещё — каждый день оставлять на всех видных местах свежее коровье молоко, славное тем же.
        Человек, на всякий случай, поднёс доктору последнюю кружку, и тот, совсем уж нехотя, шёпотом, поведал, что безбожники арабы, по слухам, прижигают бубоны раскалённой на углях кочергой. Но он, будучи дипломированным доктором медицины, убеждён, что на такое злодейство врача может сподвигнуть только вечный враг рода человеческого, Сатана.
        Человек вернулся домой. Его жене стало много хуже, лихорадка жгла её до костей. Впрочем, она ещё оставалась в ясном уме и просила не покидать её. Человек обнял жену, погладил по голове, по редким, седеющим, волосам, и, пообещав вскоре вернуться, отправился на поиски лекарств. Легче всего было достать пауков — любой мальчишка, из тех, что крутились возле ближайшей церкви, мог поработать ловцом. Труднее всего оказалось обзавестись склянками с духами. Даже дешёвые, они сильно опустошили поясную сумку, отобрали почти всю звонкую монету. Человек порадовался, что никогда не был транжирой и теперь может навестить последнего из городских парфюмеров, которого ещё не увезли ни в мертвецкую яму, ни в карантин. Тем же вечером человек, безропотно расставшийся с деньгами и совершивший ценные покупки, вступил в схватку с чумой.
        Он был уверен, что его жена — святая. Она многократно доказывала это, и когда рожала ему детей, и когда хоронила их в великий голод, и даже когда сносила проклятия в свой адрес за то и другое. Её поведение во время болезни, пожалуй, свидетельствовало о том же. Она очень редко впадала в исступление, стонала еле слышно, да и то — старалась сдерживать стоны, пока её рассудок окончательно не сожгла лихорадка. Человек не сомневался: его жена ежечасно беседует с Богородицей,  — и радовался за неё. А болезнь разгоралась, как пожар в засушливое лето, и совершенно не собиралась покидать несчастное тело. Человек кормил жену — он старался не привлекать к себе внимания, выходя из дома за едой очень рано, с первыми водовозами и торговками. Человек подавал жене ночной горшок, следя, по совету доктора, за цветом мочи. В остальное время — ждал.
        Сперва чума покрыла кожу женщины тёмными пятнами — петехами; они очень походили на синяки. Человек, увидев их на утро третьего дня болезни, даже подумал, что жена билась в припадке ночью, пока он спал, и корил себя за то, что не сумел проснуться и успокоить страдалицу. Потом тело болезной начало смердеть, в паху и под мышками высыпали бубоны. Они были тверды, как камни-голыши, и наполнены тёмной гноистой сукровицей. Человек, без брезгливости и страха, ощупал один из них, потому мог судить об их твёрдости не с чужих слов. Он почему-то совсем не страшился чумы, в его голову ни разу не закрадывалась мысль бежать из дома, как это сделали, к примеру, соседи, заперев двух заболевших детей в подвале без пищи и воды. Трупная бригада обнаружила их случайно, осматривая пустые дома в поисках больных, скрывавшихся в таких местах от любопытных глаз.
        Человек опасался только одного — причинить жене лишнюю боль. Он вспоминал те дни, когда не мог найти работу и перебивался случайным приработком. Тогда жена безропотно сносила его сквернословие и злобу. Но ему всё равно казалось, что огромные, обведённые синими кругами, глаза жены затаили укор — и он поколачивал её, особенно когда удавалось побывать в пивной и залить нерешительность пойлом. Теперь человек понимал: жена, подставляя бока под его кулаки, спасала его от безысходности. Он пытался вернуть ей хоть часть долга, рассыпая по дому пауков, разливая молоко в выбракованные гончаром и уступленные по дешёвке чаши. Но если чума посещала дом — она почти никогда не уходила без добычи.
        Человек, по крайней мере, утешался тем, что жена не испытывает боли — на четвёртое утро болезни она была не в себе, лепетала какой-то улыбчивый бред, часто на долгие часы впадала в полное забытье.
        И вот, на шестое утро, человек, осмотрев жену, заметил кровь, тонкой струйкой сочившуюся из её носа. Он засуетился. Выбежал из дома в поисках священника. Человек слыхал, некоторые из них отказываются исповедовать и причащать чумных, другие кладут тело христово в рот умирающим не рукой, а особыми щипцами, тем самым понижая действенность ритуала. Но священник, живший по соседству, был достоин доверия.
        Человек доверился ему, когда священник, увидав, как мальчишки собирают пауков, спросил с лёгкой улыбкой, зачем понадобились эти нечистые существа прихожанину его церкви. Узнав истину, обещал, что, если чума окажется сильней пауков, он сделает для «богоугодной женщины»,  — таковы были его собственные слова,  — всё, что положено делать для страдальцев на смертном одре.
        Человек не сомневался: так оно и случится,  — но, добравшись до дома чернорясника, застал лишь мрачного служку, который сообщил, что священник отошёл к Господу пару дней назад. Человек знал ещё нескольких господних служителей в городе, но побоялся отправляться на их поиски, полагая, что дело может затянуться. К тому же, в округе уже поползли слухи, что жена человека — больна. Потому и его самого, как якшавшегося с больной, могли препроводить в карантин прямо с улицы — достаточно было одного доноса доброхотов.
        Человек вернулся домой ни с чем. Сел за стол и принялся размышлять, обхватив голову руками. Если он позволит жене умереть без исповеди и причастия,  — вся её добродетельная жизнь, вся святость будут пущены по ветру. Предотвратить угасание её тела и души не смогли лекарства, присоветованные доктором в пивной. Осталось только одно, последнее средство. Но, если применить его, обрадуется Сатана.
        Человек то плакал, то выл в голос. Он и не знал, что в груди может поместиться такая тоска.
        Наконец, он решился.
        Он подписал себе приговор, быть может, лишил себя царствия небесного,  — но решился.
        Он поднялся в полный рост, подошёл к камину и подбросил угля. Добавил несколько горстей соломы — для света. Помешал в камине кочергой и оставил её на углях. Сидел на корточках, уставившись на огонь, пока изогнутый конец кочерги не раскалился докрасна.
        Человек достал кочергу из огня и подбросил ещё соломы. Огонь разгулялся так, что в полутёмной комнате, казалось, взошло солнце.
        Человек достал из-за пояса нож. Он гордился этим ножом; нож был напоминанием о хороших временах, когда ещё не пришла чума, но уже имелась работа. Таким же напоминанием была и добротная одежда, но за неделю бдений у супружьего сметного ложа, она сделалась велика, висела на ладной фигуре человека мешком.
        Человек приблизился к кровати и перевернул жену на спину. Его обдало отвратительным запахом, но он словно бы не заметил этого. Он попросил у жены прощения, сперва мысленно, потом вслух; удивился тому, насколько хриплым, вороньим, сделался его голос. Прицелился к самому крупному бубону, выпиравшему на покатости левой груди. Когда он резал бубон, его рука не дрожала. Из пореза хлынула отвратительная жидкость. Зловоние сделалось нестерпимым, ядовитым. Но человека испугало не это. Жена, вот уже больше суток проведшая в забытье и бреду, вдруг распахнула глаза. Она попыталась что-то сказать, но решимость человека пострадала бы — услышь он от неё хоть слово. Потому он закрыл ей рот рукой и опустил горячее жало кочерги на вскрытый бубон. Глаза страдалицы превратились в блюдца, едва не вывалились из глазниц; она попыталась укусить державшую её руку, но, как жалкая беззубая собака, сумела оставить на ладони мужа лишь царапину. Тело рванулось в последней попытке освободиться от боли — и обмякло.
        В дверь дома застучали, заколотили чугунные кулаки. Человек подумал, что это пришли черти — тащить его живьём в ад. Он был готов их встретить.

* * *

        Павел задыхался, его бил кашель. Уже проснувшись, он не мог отделаться от ощущения, что горло судорожно сжимается и не пропускает воздух в лёгкие. Случалось, управдом видел в жизни и более жуткие сны, но никогда — настолько омерзительные. Смрад средневекового города, зачумлённого дома, сгнившего заживо женского тела, казалось, подменил собою кислород. Этот смрад был как кисель,  — тягучий, маркий, вездесущий. Во сне Павел не воспринимал себя как несчастного горожанина,  — он всего лишь наблюдал, как кто-то ещё, кто-то посторонний, пытался спасти жену от неминуемой смерти. Кто-то доверчивый. Кто-то, кто был простаком,  — добрым, в сущности, человеком, но сыном своего века. В том далёком веке уродство, страдание, грязь не вгоняли в панику, не вызывали ужас. Но тоска казалась управдому совсем такой же, как в его собственном просвещённом столетии. Почему-то во сне он сопереживал этой тоске, разделял чужую надежду, безо всяких на то оснований, но словно бы щёлкнул рубильником — отключил щепетильность, эмоции, взирал на чумные бубоны и корчившихся в молоке пауков, как на простейшую вещь. А сейчас —
окатило омерзением, современная эстетика современного человека включила тревожную сигнализацию, и та начала оглушительно трезвонить.
        Звон! Он не был игрой воображения.
        Телефонный звонок!
        Павел мешком скатился с дивана. Взглянул на часы. Стрелки стояли на без пяти минут шесть. За окном ещё не рассвело; до рассвета длинной стрелке предстояло совершить ещё, как минимум, три полных оборота. Управдом унял дурноту и доковылял до мобильника, радуясь, что вечером не выключил свет. Крысиные укусы неприятно ныли, кое-где припухли, но, в целом, было терпимо.
        - Алло!  — Он даже не посмотрел, какое имя высвечивалось на телефонном дисплее, а потому был удивлён, услышав в трубке голос Еленки.
        - Извини, что разбудила,  — Голос звучал сухо, по-деловому. Слишком по-деловому для ночного звонка.  — Ты должен срочно приехать сюда. К нам домой.
        - Что случилось?  — Павел похолодел.
        - Не по телефону,  — Еленка шумно и резко выдохнула, прочистила горло — Приезжай. Пожалуйста, это очень важно. Я бы не стала звонить сейчас, если бы могла подождать до утра.
        - Хорошо, собираюсь,  — Павлу не понадобилось и пяти секунд, чтобы принять решение, но всё-таки на самую малость он замешкался.
        - Я встречу тебя у подъезда,  — Еленка прервала разговор, не попрощавшись.
        Павел быстро собрался. Натянул старые джинсы, которые, как на грех, оказались тесноваты; стянули ногу на укушенном бедре и вызвали довольно сильную боль. Переодеваться не стал — спешил. Свою бывшую супругу он знал слишком хорошо, чтобы подозревать в капризах и хитростях. Еленка ни за что не устроила бы театрализованного представления с ночными звонками, если бы в том не было отчаянной нужды. Она вообще не любила театральщину в человеческих отношениях, потому неожиданным звонком по-настоящему испугала Павла. Он поспешно схватил ключи от машины, двинулся в прихожую. По дороге его взгляд упал на мушкет. Тот оставался ровно на том месте, куда с вечера поместил его управдом. Но вот стоило ли, покидая квартиру, оставлять его там, не спрятав получше? Павел обшарил обжитые квадратные метры глазами, но ни одного надёжного тайника придумать не смог. Подгоняемый тревожными размышлениями о Еленкином звонке, он плюнул на осторожность — просто не было времени осторожничать,  — и, оставив антикварное оружие на виду, выбежал из дома.
        Столица в столь ранний час ещё не успела толком проснуться — Москва продирала глаза и зевала. По улицам кое-где уже ездили уборочные машины, к готовому открыться метро подтягивались чьи-то сменщики и просто увлечённые трудоголики. Павел жил неподалёку от Филёвского Парка, в квартире, доставшейся ему от родителей. Вопреки протестам Павла, те выселились из старой двушки, решив преподнести свадебный подарок молодым. Сами перебрались в Саратов, где отец получил по завещанию небольшой домик, доставшийся ему от брата. Отца Павел похоронил три года назад, а вот матери, после того, как состоялся развод с Еленкой, не раз предлагал вернуться в родные пенаты. Та отнекивалась — похоже, надеялась, что без неё пресловутая «личная жизнь» у сына будет получаться лучше.
        За рулём управдому предстояло добраться до Марьино. Путь не самый близкий, но, по утреннему дорожному безлюдью, и не бесконечный. Едва сдерживаясь, Павел всё же старался не лезть на рожон, не гнать от светофора до светофора, потому как остановка по мановению жезла любого гаишника совершенно не входила в его планы. Ему сопутствовала удача: добраться до района высоток на берегу Москва-реки, где Еленка жила с дочкой и родителями, удалось без проблем. Ещё издали, заезжая в Еленкин двор, Павел увидел стройную фигурку у знакомого подъезда, и его сердце забилось сильно и тревожно.
        Едва машина остановилась, Еленка подскочила к «девятке», сильным рывком распахнула дверь и опустилась на переднее сиденье. На ней не было лица: испуганный взгляд; дрожащие веки; руки сжаты в кулачки с такой силой, что костяшки пальцев вот-вот прорвут тонкую кожу. Павел не сомневался, что и губы бывшей жены предательски дрожали, но их невозможно было разглядеть, поскольку от подбородка до носа лицо Еленки скрывалось под зелёной марлевой повязкой. Первым делом, оказавшись в машине, она протянула такую же Павлу и скомандовала:
        - Надень, потом поговорим.
        - Что случилось?  — Павел чувствовал себя неловко, но повязку на лицо натянул: понадеялся, что Еленка быстрее справится с волнением, если он не станет спорить.
        - Случилось…  — откликнулась Еленка эхом.  — Случилось вот что: Танька наша заболела.
        - Ты вызвала скорую?  — Павел взволновался, но без особого душевного трепета: разумеется, если ещё вчера у дочери диагностировали простуду, а то и ангину, рассчитывать на то, что всё пройдёт само собой, было бы наивно. А вот усилиться симптомы вполне могли.
        - Паша, ты понимаешь, о чём я?  — Еленка, наконец, взяла себя в руки. Деловой тон, который слышался Павлу во время телефонного разговора, чудесным образом пришёл на смену растерянности. Этой черте супруги — обретать железную хватку в минуты опасности или беды,  — Павел поражался с первого дня их знакомства.
        - Ты говоришь, Танька разболелась.  — Послушно ответил он на вопрос.  — Подозреваю, у неё ангина во всей красе.
        - У неё держится температура тридцать девять и пять. Я делала компрессы, давала ей всё, что есть у нас в аптечке против жара. Мать ставила уколы — ты же помнишь, она в прошлом медсестра, так что знает, что делает. Температура не понизилась ни на полградуса за весь вчерашний вечер и держится без изменений всю ночь. В общем, я подозреваю, у нашей дочери — Босфорский грипп.
        - Постой,  — Отчаянно запротестовал управдом,  — Этого не может быть. Её проверяли только вчера. У неё сбили температуру до нормы. Ты же слышала, что сказал этот спец по эпидемиям. Думаешь, они отпустили бы её, если хотя б пять шансов из ста было за то, что Татьянка больна?
        - Ты не слушаешь новости,  — Еленка разговаривала с Павлом, как с блаженным дурачком — чётко и медленно произнося каждое слово,  — Сегодня утром объявили, что обнаружена новая разновидность Босфорского гриппа — с долгим инкубационным периодом. Многие больные, как только у них устанавливается высокая температура, впадают в кому. Практически каждый третий. Общее число людей, заражённых обоими штаммами гриппа, только в Турции подскочило с полутора до восьми тысяч человек. Наверно, про этот второй штамм стало известно ещё вчера. Потому что вчера мне позвонили… Почти в полночь, представляешь? Интересовались, как самочувствие дочки. Я сказала, что всё в порядке, но, мне кажется, они не успокоятся и придут сегодня к нам домой.
        - Ты с ума сошла,  — управдом не верил тому, что слышал,  — Если всё это правда — Как ты можешь врать? Татьянку надо срочно везти в больницу. Каждый час просрочки может аукнуться чёрт знает чем!
        - Зачем?  — бывшая жена подняла глаза и спокойно встретила взгляд Павла.
        - Лена, это ты говоришь?  — чуть не простонал тот.  — Я тебя не узнаю! Тебе объяснить, зачем везти в больницу человека, который болен новейшей, никому не известной, болезнью?
        - Да, объясни,  — Еленка отвела глаза.  — И постарайся поубедительней.
        - Лена,  — Павел положил руку на плечо колючей спорщице,  — Ей там помогут. Что ещё тебе объяснить?
        - А как насчёт того, что Босфорский грипп не лечится?  — Еленка раздражённо стряхнула руку,  — Всё, что делают сейчас с больными,  — это кладут их в карантин. Закрывают в клетку и наблюдают. Ты хочешь, чтобы наша дочь стала подопытной мышью? Лягушкой, на которой будут тренироваться медики?
        - Успокойся,  — Павел видел, Еленка вот-вот сорвётся на крик,  — Подумай о том, что над вакциной работают — может быть, прямо сейчас. Как только она появится — её введут всем больным.
        - Вот тогда я и привезу свою дочь на прививку,  — в словах Еленки снова слышалась одна только решимость. Павел понял: спорить с ней — бесполезно; наверняка у неё есть какой-то план действий, и лучше быть в курсе, что и как она учудит, чем потерять сейчас доверие. Отпускать ситуацию на самотёк не годилось.
        - Что ты предлагаешь?  — управдом сделал вид, что полностью удовлетворён Еленкиной логикой.
        - Прямо сейчас, пока народ не повалил на работу, нужно перевезти Таньку к тебе,  — Выпалила бывшая супруга, поразив Павла неожиданной наивностью.
        - Ты всерьёз думаешь, что сумеешь у меня спрятаться?  — Он чуть было не усмехнулся,  — Думаешь, мой адрес так уж трудно раздобыть? Думаешь, не обнаружив ни тебя, ни Таньки по месту прописки, никто не проверит мой дом? К тому же, я был с вами обеими в прямом контакте,  — так что вполне мог заразиться. Если твои рассуждения верны, нам всем место в карантине.
        - Я всё это знаю,  — Еленка нахмурилась,  — Но мне нужно выиграть немного времени. Сутки, не больше. Ты извини…  — Она замялась,  — Я тебе полностью доверяю, но, как говорится, о чём не знаешь — о том не разболтаешь…
        - О чём не разболтаешь?  — удивился Павел.
        - У меня есть убежище. Тайное место. Укрытие. Называй как хочешь. Но я, наверное, смогу там появиться только завтра. Я прошу, чтобы ты оставил нас с Танькой у себя на сегодняшний день.
        - Послушай себя,  — в Павле постепенно вскипала злоба,  — Ты собираешься скрываться по каким-то углам и таскать с собою больную Таньку? Как долго? Пока она не умрёт у тебя на руках?
        - По крайней мере, это будут мои руки,  — в глазах Еленки стояли слёзы.
        Управдом понял: если продолжать настаивать на своём, Еленка, чего доброго, решит, что доверять нельзя и ему. И тогда она смоется в неизвестном направлении вместе с дочкой. Приходилось подыгрывать до поры до времени.
        - Лады, если ты так решила — хватит рассиживаться,  — заявил Павел,  — Давай я помогу тебе с Танькой. Как она сейчас? Стоять на ногах может, или надо донести до машины?
        - Полчаса назад бредила.  — Еленка помотала головой, словно отгоняя видение,  — Сейчас не знаю. Но ты со мной не ходи, тут жди. Открой заднюю дверь — и жди. Мне папа поможет: донесёт на руках, если придётся.
        - Хорошо,  — управдом поморщился,  — Постарайтесь побыстрей.
        Бывшая жена выпорхнула из машины — казалось, после того, как Павел согласился участвовать в нелепом заговоре, у неё на душе полегчало, и даже слегка улучшилось настроение. Управдом потёр укушенное бедро — оно что-то разболелось. Еленка долго не возвращалась. Тем временем из подъездов стали выбираться ранние пташки: те белые и синие воротнички, начальство которых настаивало на раннем начале рабочего дня. Люди кутались в куртки и, иногда, шарфы. В руках у многих имелись зонтики — Гидрометцентр обещал дожди. Наконец, появилась Еленка. В руках она держала корзину для пикников — похоже, весьма тяжёлую. Она воровато огляделась и дала отмашку кому-то, кто оставался в здании. На крыльцо осторожно, боком, выскользнул из полуприкрытой двери подъезда лысый грузноватый мужчина в трениках и синем свитере. Павел узнал в нём отца Еленки, Тихона Станиславовича. В руках лысый с трудом удерживал какой-то свёрток. Павел сразу предположил, что это Татьянка, закутанная в старое байковое одеяло. Он даже вспомнил, как они, на пару с Еленкой, покупали это самое одеяльце в маленьком магазинчике у метро года за два до
развода. Память управдома часто чудила подобным образом: сохраняла пустяки и отказывалась относиться бережно к важным датам, вроде дней рождения близких или дня свадьбы.
        Павел выбрался из «девятки» и распахнул заднюю дверь. Тихон Станиславович сперва положил свою ношу на сиденье, а потом уж буркнул что-то вроде короткого приветствия: они с Павлом как-то сразу не сошлись характерами, хотя и откровенной вражды между ними не имелось.
        - Папа, я на тебя надеюсь,  — многозначительно и, вместе с тем, жалобно пробормотала Еленка. Лысая голова молча кивнула в ответ.
        - Поехали,  — Еленка аккуратно разместила в машине корзину, из которой отчётливо повеяло аптекой. Потом и сама забралась на заднее сиденье к дочке, положила её голову себе на колени. Она хохлилась и куталась в тёплый китайский пуховик, для которого, несмотря на это промозглое утро, было ещё слишком рано. Павел невольно подумал: бывшая жена собралась партизанить до зимы,  — и ещё раз поразился её решимости на этот счёт.
        Понять, в каком состоянии находится Татьянка, у Павла пока не получалось: он слышал только её прерывистое сиплое дыхание. Решил, что рассмотреть дочь успеет, когда доберётся к себе в Фили — сейчас медлить не годилось.
        Тем не менее, Павел в любом случае рассчитывал убедить Еленку прибегнуть к помощи медицины. Неожиданно вспомнилась визитка, которую всучил на прощание доктор Струве. Если позвонить непосредственно ему — возможно, удастся избежать долгих объяснений и, как следствие, нервотрёпки.
        Павел мягко тронул машину с места.
        Всю дорогу Еленка говорила мало, в основном о всяких мелочах. Попросила включить обогрев салона, хотя, на взгляд Павла, в машине и без того было не холодно. На Третьем Транспортном, неподалёку от Даниловского кладбища, по встречной полосе промчалась странная автоколонна: не то пять, не то шесть огромных восьмиколесных фургонов с изображением красного креста на борту. Колонну сопровождали полицейские машины с включёнными проблесковыми маячками, но без сирен. На кареты скорой помощи фургоны не тянули. Еленка, увидев их, задрожала:
        - Это они за нами,  — прошептала она едва слышно.  — По наши души…
        Управдом промолчал. Он начинал сомневаться в душевном здоровье бывшей супруги. Но больше всего терзался вопросом, имеет ли моральное право идти у неё на поводу и мучить переездами больную дочь.
        Когда Павел остановился у своего подъезда, на часах было восемь. Время самое что ни на есть горячее, людное, начало часа пик. Еленка вызвалась донести Татьянку до дверей квартиры. Вызывая лифт, управдом услышал топот: кто-то, должно быть, с нижних этажей, спускался по лестнице, слышались голоса: мужской лениво и сонно переругивался с женским. Лифт подошёл раньше, чем спорщики добрались до парадной. Это была удача. Затем случилась и ещё одна: лифт докатил до седьмого этажа, на котором обитал Павел, без промежуточных остановок; никто не нажал кнопку вызова во время короткого подъёма. Дом шумел: где-то хлопали двери, поворачивались ключи в замочных скважинах, раздавался собачий лай, но Павлу удалось довести своих «партизан» до укрытия, не попавшись никому на глаза. Пропустив в квартиру Еленку и закрывшись на оба замка, он вздохнул с облегчением.
        - Давай положим её в спальне,  — Еленка, не раздеваясь, понесла дочь в маленькую комнату.
        - Я помогу,  — Павел открыл перед нею дверь, откинул покрывало с позаброшенного супружеского ложа. Поморщился, вдохнув запах несвежего белья: сам он, после развода, ночевал, в основном, в гостиной, на диване, а простыню и наволочки в спальне не менял, пожалуй, больше года.
        Еленка аккуратно опустила детское тельце на кровать. Руки её дрожали. Павел, впервые после ночного звонка Еленки, увидел лицо дочери. Он ожидал, что зрелище окажется безрадостным, но не предполагал, что болезнь исказит знакомые милые черты Татьянкиной мордашки так сильно.
        Лицо дочери было словно бы покрыто крупными красными пятнами. Особенно сильно алели щёки. Волосы спутались, скатались в бараньи кудряшки, и насквозь пропитались потом. Крупные его капли медленно стекали по лбу и вискам. Губы Татьянки казались испачканными в черничном соке. Глазные яблоки дёргались, крутились, за прикрытыми веками, и всё лицо как будто гримасничало — кривилось, ходило ходуном, словно жидкий холодец.
        - Ты точно рехнулась,  — управдом уставился на бывшую супругу, ошалев от увиденного,  — Она умирает — ты понимаешь это? Ты всё ещё хочешь обойтись без врачей, своими силами? А как насчёт того, что у неё почернели губы?
        - Я хочу подождать,  — Еленка сцепила пальцы рук,  — За ночь ей не стало хуже. Если это и вправду Босфорский грипп, она может оставаться в таком состоянии, как минимум, неделю.
        - Послушай меня!  — Павел схватил Еленку за руки,  — Ты не подумала о том, что сама можешь заболеть. И я тоже. Но речь именно о тебе. Как ты будешь заботиться о Татьянке, если это случится? А если она так и будет оставаться без сознания — что тогда? Ты дашь ей умереть от голода?
        - Есть питательные уколы. Я знаю, что колоть и как.  — В голосе Еленки не слышалось упрямства — только усталость. Павлу стало её жаль. Он решил, что несколько часов отдыха пойдут всем на пользу, разговор можно продолжить позже.
        - Хочешь остаться здесь, с Танькой, и подремать?  — сбавил он тон,  — Я прикорну на диване.
        - Да,  — Еленка кивнула,  — Спасибо.
        Павел помог бывшей жене снять тёплый пуховик. Захватив его с собой, на цыпочках покинул спальню и деликатно притворил дверь. Услышал, как скрипнули пружины кровати — должно быть, Еленка присела на край.
        Сам управдом добрёл до гостиной, морщась от боли, стянул джинсы, осмотрел укусы. Тугая ткань сделала только хуже: некоторые ранки слегка нагноились. Выругавшись едва слышно, чтобы не встревожить гостей, Павел отправился в ванную; прихватил из аптечки спирт. Скривился, когда прошёлся проспиртованной ватой по ранам. Кое-как перевязал себя чистым бинтом. Наверняка Еленка сделала бы перевязку поприличней, но тревожить бывшую супругу у Павла не было желания. Он криво усмехнулся: если Татьянка действительно подхватила Босфорский грипп, крысиные укусы — сущая мелочь в сравнении с угрозой заражения. Марлевую повязку, выданную Еленкой, управдом не снимал, но не слишком верил в её эффективность.
        «Будь что будет»,  — Наконец, решил он и улёгся на диван. Слишком много событий случилось за одни лишь сутки, и слишком мало сна за то же время выпало на долю Павла.
        «Мушкет,  — засыпая, вспомнил он.  — Надо бы убрать с глаз долой».
        Поднялся, чертыхаясь, ощутил тяжесть оружия в руке,  — и засунул диковину за платяной шкаф. Укрытие нелепое, но всё лучше, чем ничего. Павел был уверен: Еленке сейчас — уж точно не до любования антикварной ценностью; да и ничего вынюхивать по углам она не станет. Сам он пообещал себе разобраться с мушкетом, как только Танька пойдёт на поправку. С этой мыслью управдом разместился на диване вновь и, на сей раз, дал себе зарок выспаться, как следует.
        Глаза сомкнулись почти мгновенно.

* * *

        Пробуждение, в который уже раз, оказалось странным. Павел словно бы встрепенулся — от подозрения, что его пристально, в упор, кто-то разглядывает и изучает. Распахнул глаза — и встретил рубиновый взгляд змеи. Два гранёных камешка блестели на расстоянии вытянутой руки. Покачивались, словно змея танцевала на хвосте, под музыку дудки факира. Управдом шарахнулся прочь, вдавился спиной в спинку дивана. Потом, осознав, где сон, а где явь, ужаснулся ещё больше.
        Змея, венчавшая ствол мушкета, не ожила; не вытягивала тонкое жало, чтобы испугать Павла. Мушкет оставался красивой старинной вещицей, не более. Но держала его в руках Танька в розовой ночной пижаме, и это зрелище — дочки, с трудом удерживавшей обеими руками тяжёлый для неё мушкет — имело мало общего с реальностью, с материальным миром. Дело было не в мушкете, а в Таньке.
        Павел сразу смекнул: дочь едва ли ведает, что творит. Алые пятна на её щеках разрослись, дотянулись до глазниц; их цвет загустел, сделался багровым, как зарево пожара. Глазные яблоки больше не дрожали под веками — глаза были широко распахнуты, и зрачки постоянно бегали, смещались. Танька наверняка не осознавала, где находится, не видела ни Павла, ни мушкета. Её поход был результатом какого-то диковинного лунатизма, порождённого болезнью. Не ясно было, почему, в своём сумрачном мире, Танька заинтересовалась оружием. Теперь она словно бы протягивала его отцу. Сжимала сильно — вдавив ладони в серебряное литьё до кровавых рубцов. К счастью, руки Таньки обнимали ствол довольно далеко от спускового крючка.
        - Дочка, ты меня слышишь?  — проскрипел Павел; голос после сна был хриплым.
        Татьянка никак не откликнулась; только на лице отразилась мука.
        - Лена, скорей сюда!  — выкрикнул управдом, собравшись с духом.
        В спальне раздался шум, потом быстрый топот ног. Еленка вбежала в гостиную растрёпанная — длинные светлые волосы, обычно забранные в конский хвост или замысловатую причёску, казались языками вулканической лавы, сразу после извержения. Сиреневая кофта с крупными пуговицами в виде розовых поросят была едва наброшена на плечи, под ней белела сорочка. Безразмерная серая юбка в пол спадала с тонкой талии. Еленка одной рукой поддерживала юбку в поясе, а другой — тёрла наморщенный высокий лоб. Должно быть, она так умаялась за истекшую ночь, что проспала Татьянкин поход.
        Увидев дочку на ногах, она сперва радостно всплеснула руками, но, приблизившись, жалобно вскрикнула и отшатнулась. Потом, словно вспомнив о долге, схватила Татьянку за плечи и постаралась повернуть к себе. Но девочка, с несвойственной ей силой, вырвалась и вдруг заговорила:
        - Папа, на,  — она протягивала мушкет Павлу. Её зрачки слегка угомонились, но, судя по болезненной гримасе на лице, концентрация внимания давалась Татьянке невыносимо тяжело.
        - Ты меня слышишь?  — повторил Павел, аккуратно перехватывая мушкет.  — Ты меня понимаешь?  — добавил он.
        Татьянка не противилась тому, чтобы отец удерживал оружие с ней на пару, но не отпускала хватки со своей стороны.
        - Папа, ты можешь убить уголька?  — из глаз девочки полились ручьём слёзы.  — Он меня жжёт. Жжёт!  — Танька зашлась криком, перегнулась — переломилась — пополам, но всё-таки не выпустила мушкет.
        - Поговори с ней!  — встряла Еленка.  — Она хочет тебя услышать!
        - Я… попробую его потушить… убить…  — Павел растерялся.  — Только расскажи мне про него… Про уголька… Он здесь? Рядом?
        - Ты не можешь… Не можешь!  — Танька топнула ногой. В другое время детское упрямство выглядело бы забавно, но сейчас казалось страшным.  — Белый может!  — Неожиданно добавила она. Найди снеговика — он убьёт…
        - Она бредит,  — Павел перевёл взгляд на Еленку, но бывшая жена вслушивалась в слова дочери так, будто та излагала рецепт чудесного лекарства.
        - Снеговик… С бородкой… Не умеет правильно говорить, но знает, как потушить уголёк… Папа, на, верни ему…  — Татьянка медленно разжала руки. Тут же по её голым ногам побежали струйки мочи. Она жалобно всхлипнула — и, словно подкошенная былинка, рухнула на пол без чувств. Павел растерялся, не ожидая такого; к тому же, он обеими руками крепко сжимал мушкет. Еленка же, как юркий зверёк, распласталась на полу, перехватив тело дочери в падении. Татьянка довольно сильно ударилась рукой, но это был повод для синяка, не более.
        Ни говоря ни слова, Еленка взяла дочь на руки и скрылась в спальне. Вернулась минут через пять; за это время управдом пристроил мушкет рядом с собой на одеяле.
        - Хочешь мне что-нибудь рассказать?  — бывшая жена опустилась на краешек дивана.  — Об этом?  — она кивнула на мушкет,  — Или этом?  — показала на перевязанное бедро Павла.
        - Ерунда,  — отмахнулся тот сразу от обоих вопросов.  — Расскажу позже. Это всё не важно по сравнению…
        - По сравнению с угольком?  — предложила Еленка своё окончание фразы.  — Слова Таньки — они что-то значили для тебя? У неё сейчас еле прощупывается пульс, и дыхание — как у котёнка, которого не доутопили. Не представляю, откуда она взяла силы — сказать тебе то, что сказала. Ты знаешь хоть кого-то…  — Еленка замешкалась.  — С такими фамилиями, прозвищами, никами, или что-то в этом роде?
        - Там ещё был снеговик,  — Павел попытался сымитировать иронию, но получилось не очень: он сам был под впечатлением от Танькиной мольбы.
        - Давай начистоту,  — бывшая жена горько улыбнулась самыми уголками губ,  — Я так же далека от любой мистики, как кошка от высшей математики. Но, когда случается всё то, что случилось с нами; когда мы видим то, что видели,  — любой бред становится здравым смыслом, а здравый смысл — бредом. Если для тебя слова Таньки — не полная бессмыслица,  — ты просто обязан что-то предпринять.
        - Лена, ты опять за своё,  — попробовал возразить Павел.
        - Я не спрашиваю, откуда взялась эта штука,  — спорщица показала на мушкет одним коротким движением подбородка, словно бы нехотя,  — Но, на мой взгляд, она явно не из того уютного мира, в котором фастфуд и праздничные распродажи всякого барахла. У меня от неё мурашки по коже. Она опасна — даже когда не стреляет; нутром чую! Почти уверена: она — не твоя, ведь так? Если ты можешь вернуть её владельцу, а он может спасти нашу дочь…
        - Идёт!  — управдом неожиданно перестал спорить. Он осознал, что самое время использовать странную одержимость Еленки завиральными идеями в интересах дочери.  — Идёт!  — повторил он.  — Я съезжу кое-куда… Это почти наверняка глупость, но я съезжу… С одним условием…
        - Думаешь, сейчас подходящее время торговаться?  — вспылила Еленка.
        - С одним условием,  — внятно и весомо продолжил Павел.  — Мы немедленно звоним этому борцу с эпидемиями из Домодедово — профессору Струве.
        - Ты ублюдок!  — выкрикнула бывшая жена. Она вскочила с дивана и скрылась в спальне. В порыве чувств, не удержавшись, сильно и зло хлопнула дверью. Управдом тяжело вздохнул и включил телевизор. Потом протопал на кухню, чтобы заварить чай покрепче.
        Пока закипал чайник, пока Павел колдовал над хитрым ароматным варевом, миновало четверть часа. Приближался полдень. День выдался на удивление солнечным — клёны во дворе радовали глаз увядающей красотой: багрянцем и желтым золотом. Воробьи, присмиревшие после заморозков, расхрабрились и щебетали так, что заглушали бубнёж телевизора в гостиной. Павел, правда, приоткрыл форточку, и потому птичий гомон слышался отчётливей. Еленка на кухне не появлялась. Павел решил, что тоже не станет делать шагов к примирению: пускай строптивая переварит его ультиматум, возможно, поймёт, что не вправе единолично решать судьбу дочери.
        С дымящейся чайной чашкой управдом вернулся в гостиную и уселся перед телевизором ровно за минуту до начала выпуска новостей. Он рискнул снять маску — вымочить её в чае совсем не входило в его планы.
        - Мы начинаем с чрезвычайно тревожного сообщения, связанного с так называемой эпидемией Босфорского гриппа,  — затараторила молоденькая девушка-диктор.  — Сегодня появились первые жертвы этой болезни, эффективного лекарства против которой пока не найдено. В госпиталях нескольких стран скончались в совокупности более ста человек. Информация тем более шокирующая, что прежде смертельных случаев Босфорского гриппа не фиксировалось. Специалисты утверждают, что почти все скончавшиеся были заражены в самом начале эпидемии. Это даёт повод опасаться, что, приблизительно через неделю после появления первых симптомов болезни, её течение значительно ускоряется; иммунитет больных, подорванный высокой температурой, переживает настоящее испытание; исход для многих — летален. Специалисты-эпидемиологи отказываются уточнять, каково, в процентном соотношении, количество заболевших, сумевших пережить кризис. Однако, по неофициальным данным, смертность чрезвычайно высока и достигает семидесяти процентов. Остаётся надеяться, что вакцина будет найдена в ближайшее время. Сразу несколько медицинских научных центров — в
Стамбуле, Женеве, Берлине и Бостоне — заявили сегодня, что находятся на пороге открытия такой вакцины. Между тем, в большинстве стран, обладающих для этого достаточными техническими возможностями, в связи с эпидемией, установлен беспрецедентный карантинный контроль. По сообщению Минздрава Российской Федерации, въезд на территорию страны любых транспортных средств, прибывающих из эпидемиологически опасных регионов, с сегодняшнего утра запрещён. В том числе, отложены чартерные и регулярные авиарейсы. В данный момент на территории России находятся около двухсот человек, госпитализированных с подозрением на Босфорский грипп. Выявление заболевших осложняется тем, что вторая разновидность болезни, о существовании которой Всемирная Организация Здравоохранения сообщила только вчера вечером, предполагает более долгий инкубационный период. В неофициальной беседе наш доверенный источник в Минздраве сообщил: время для принятия эффективных мер могло быть упущено; санитарный контроль на границах до недавних пор осуществлялся формально и недостаточно полно. Тем не менее, пресс-служба Министерства Здравоохранения
России общую эффективность карантинных мер оценивает как высокую. Мы продолжим следить за развитием ситуации. Смотрите наши выпуски новостей.
        - Я согласна!  — Павел, от неожиданности, дёрнул рукой, в которой держал чашку, и пролил немного чая на голую ногу. Он обернулся на голос. В дверях стояла Еленка. Она скрестила руки на груди, облокотилась о дверной косяк и застыла так, уставившись в телевизор. Бывшая супруга казалась слегка сонной; Павел удивился, как такая вялая дама может сообщить что-то на весь дом — громко и отчётливо.
        - Согласна с чём?  — уточнил управдом.
        - Согласна на то, чтобы сдаться кровососам,  — Еленку аж передёрнуло.  — Я позвоню твоему Струве, или, если не доверяешь, можешь сам это сделать.
        - Замечательно!  — Павел вновь дёрнул рукой, на сей раз от избытка чувств, и вновь окропил себе ногу горячими каплями чая. Поёжился, но радоваться здравомыслию Еленки не перестал.  — Значит, отсидимся в карантине, пока всё это сумасшествие не закончится,  — он попробовал улыбнуться.
        - Да,  — Еленка кивнула.  — Мы с Танькой так и сделаем. Я надеюсь… я стану просить, чтобы мне разрешили быть рядом с ней… А ты должен сделать, что обещал.
        - А что я обещал?
        - Отыскать хозяина пушки,  — Еленка проговорила это так просто, словно просила сбегать в магазин за спичками и хлебом. Павел ещё раз поразился тому, как его трезвомыслящая жена, что вечно оставалась далёкой даже от официальной религии, не говоря о всякой чертовщине и цыганщине, теперь, перед лицом неведомого, сплавляет мистику с реальностью. Наверное, материнский инстинкт повелевает, при взгляде на антикварный мушкет, не докапываться до подноготной,  — откуда взялся и почему,  — а думать лишь об одном: нельзя ли использовать это диво дивное для продления жизни единственного ребёнка. Павел представил себя на месте Еленки. Предположим, заявившись к ней в гости, он бы увидел на обеденном столе Шапку Мономаха, или арабский кинжал в золотых ножнах, или деталь двигателя НЛО. Неужели он сумел бы сохранить ту невозмутимость, какой блистала сейчас Еленка? Да никогда в жизни! Ни за какие пироги! Еленка вела себя странно, но она ждала ответа, и управдом решился:
        - Я попробую.  — Он, наконец, поставил чашку на низкий журнальный столик перед диваном.  — Не даю никаких гарантий. Скорее наоборот — почти обещаю, что вернусь ни с чем.
        - Паша, они умирают…  — Еленка выпрямилась в дверном проёме; в её глазах плескалась тоска.  — Ты слышал это? Неделя — и всё! Это такая хитрость — болезнь шуткует с людьми. Даёт фору — далеко ли убежите? А люди не бегут. Они — как цыплята-бройлеры — ждут, пока их разделают на котлеты. Ты понимаешь, что тебя будут искать, чтобы упрятать в карантин? Наверно, объявят в федеральный розыск, привлекут полицию и ещё чёрт знает кого. Но ты должен бежать — и от них, и наперегонки с гриппом. Потому что через неделю Танька умрёт, если ей никто не поможет. В тебя у меня больше веры, чем в них…  — Еленка махнула рукой куда-то в сторону балконного окна, словно бесчисленные «они», которым было отказано в вере, сгрудились с уличной стороны и рвались внутрь.
        - Что ж…  — Павел слегка стушевался под влиянием Еленкиной речи. И откуда она набиралась всей этой проникновенной белиберды? Наверное, библиотекари, как и разведчики, бывшими не бывают.  — Что ж,  — повторил Павел,  — считай, что мы договорились. Я сам позвоню Струве. Ты просто дождись его — и открой дверь.
        - Не мешкай!  — Еленка подняла с табурета джинсы Павла, от которых тот с такой радостью избавился совсем недавно, и, подойдя к дивану, протянула их ему. Павел собирался возразить: право выбора штанов он думал оставить за собой. Но, взглянув в глаза Еленки, натянул тесные джинсы поверх бинтов.
        На дальнейшие сборы ушло не более четверти часа. Управдом ожидал, бывшая жена на прощание скажет хоть что-нибудь задушевное — этого ему очень не хватало,  — но она только кивнула, когда он, уже одетый, принялся зашнуровывать кроссовки. Павел дёрнулся пройти в спальню — посмотреть на Таньку,  — но Еленка, вновь без слов, отрицательно покачала головой. Лишь когда Павел повернул ключ в замке и взялся за дверную ручку, бывшая жена догнала его и протянула на вытянутый руках мушкет:
        - Ты забыл это,  — она повернулась и, почти бегом, скрылась в спальне. Управдому показалось, оттуда раздался сдавленный приглушённый плач,  — но он мог и ошибаться. Он пожал плечами и, с ружьём наперевес, шагнул в коридор.

* * *

        Павел столько раз позволял себе перемещать антикварное оружие с места на место, что не попадаться при этом на глаза соседям казалось уже вполне естественным. Так — да не так! Везение, натурально, не могло продолжаться вечно. На сей раз, на выходе из подъезда, он столкнулся с жильцом из тридцать шестой. У того была забавная фамилия — Подкаблучников,  — при том, что потрёпанный мужичок лет пятидесяти развёлся, когда ему только-только стукнуло сорок, и, с тех пор, новой семьёй не обзавёлся. Подкаблучников работал столяром, жил с разовых заказов, и любил прикладываться к бутылке каждый раз, как заканчивал очередную работу. К счастью, в момент столкновения в дверях, сосед был как раз пьяненьким, потому мушкет в руках Павла его, отчего-то, сильно позабавил. Он нависал над Павлом всё то время, пока тот открывал двери машины и усаживался за руль. Захлёбываясь смехом, пытался дотянуться до мушкета вытянутым пальцем, повторяя: «Ну ты даёшь, Паха! Ну ты отоварился! Силён!».
        Павел надеялся, что Подкаблучников отправится спать, как только вернётся домой, и распускать сплетни о странном имуществе Павла — не станет. Отъехать от подъезда, чтобы скрыться от весёлого столяра, всё-таки пришлось.
        Павел откатился метров на двести и остановился у табачного киоска. Достал телефон и визитку Струве. Замешкался с набором номера, хотя почти не сомневался, что поступает правильно. Перед глазами стояла Татьянка, на лице которой была написана смертная мука, а по ногам стекала горячая моча. Палец забарабанил по клавиатуре телефона, набирая комбинацию цифр. В трубке послышались долгие гудки. Только после десятого или одиннадцатого из них раздался короткий сухой щелчок, и молодой голос произнёс:
        - Я вас слушаю, говорите.
        - Мне нужен профессор Струве. Я не ошибся номером?  — управдом, с первых слов абонента на другом конце провода, понял, что его приветствовал совсем не профессор.
        - Он не может сейчас ответить,  — после долгой паузы огорошил молодой голос.  — Его нет.
        - Что значит — нет?  — Павел, сам не ведая, почему, вспылил,  — Это ведь его телефон? У меня вопрос крайне важный. Он касается эпидемии…
        - Профессор Струве пропал,  — собеседник проговаривал фразы медленно, словно сомневался, стоит ли выбалтывать важную тайну первому встречному.  — Точнее говоря, сегодня утром он не вышел на работу. Этот телефон он забыл вчера в своём кабинете, так что вы разговариваете с его ассистентом. Если я могу вам чем-нибудь помочь…
        - Нет, не стоит…  — управдом нажал отбой.
        Он прекрасно понял, что собеседник — проговорился: Струве именно пропал, а не просто проспал на работу. Вероятно, это уже установлено.
        Павел задумался: дочке, несомненно, нужна врачебная помощь. Вполне возможно, вскоре она понадобится и Еленке, и ему, Павлу, и даже Еленкиным родителям. Но Татьянка — единственная, кто не может ждать, ни одного лишнего часа. Если сообщить о её болезни, позвонив на горячую линию Минздрава, или просто в скорую, результат будет предсказуемым — мать и дочь немедленно заберут в карантин. Казалось бы, ничего другого, кроме медбригады в герметичных комбинезонах, не приходилось ждать и от Струве. Но Павел почему-то полагал: доктор будет действовать человечней. Не ясно, с чего бы это: в Домодедово Струве внушал скорее антипатию. Управдом подумал, что надеется на Струве, словно утопающий — на подъёмную силу соломинки. И всё-таки он не решался звонить куда-то ещё.
        Размышления настолько удручили Павла, что он и не заметил, как машинально тронул «девятку» с места и медленно покатил по дороге. Встряхнувшись и опомнившись, он вдруг понял, что, почти неосознанно, выбрал путь, который должен был привести к больнице, приютившей белобрысого «арийца».
        - Ладно,  — успокаивая себя, вслух произнёс управдом,  — Я могу попробовать встретиться с ним. Забрать куртку, если получится.
        Павел не очень хорошо помнил, где располагалась больница, потому несколько раз сворачивал не туда. Пока он исправлялся и петлял по дворам и переулкам, прошёл без малого час. Когда, стоя на светофоре, управдом увидел, как по перпендикуляру к нему пронеслась машина скорой помощи, его наполнила уверенность: уж теперь он точно не заблудится. Всего-то и надо — ехать за скорой. Вряд ли в окрестностях много больниц. Вслед за первой неотложкой метнулась вторая, потом третья. Все явно спешили. Павел удивился, но намерений не поменял: как только зажегся зелёный, вывернул руль и двинулся вслед за красно-белыми медицинскими фургонами. Его расчёт оправдался: сперва на глаза попался указатель, сообщивший о близости лечебного учреждения, а вскоре и сами приземистые корпуса больницы показались за нескладными осенними тополями. Павел въехал на больничную автостоянку, и тут же понял, что пришла пора удивиться.
        На стоянке почти не было машин, зато и у главного больничного входа, и на длинном асфальтированном пандусе перед приёмным покоем выстроились в ряд бесчисленные кареты скорой. Между зданием и машинами сновали люди в белых халатах. Из широко распахнутых дверей санитары то и дело выводили ходячих больных в пижамах и трико, вывозили лежачих на креслах-каталках, выносили совсем немощных на носилках. Пациенты грузились по машинам, и те немедленно трогались, уступая своё место в живой автоочереди фургонам-близнецам. Всю эту эвакуацию — другого слова управдом просто не мог подобрать — упорядочивали инспекторы ГАИ. Возле больницы, помимо неотложек, дежурили несколько патрульных полицейских машин и, к немалому изумлению Павла, огромный восьмиколёсный фургон с красным крестом — наподобие тех, что так напугали Еленку накануне.
        Управдом оглянулся на заднее сиденье, где, едва помещаясь, лежал мушкет. Груз, который вряд ли по достоинству оценят служители правопорядка, если ненароком разглядят. Прикрыть оружие можно было, разве что, старой рекламной газетой, которая валялась за водительским креслом. Газета оказалась многостраничной, и у Павла получилось соорудить что-то вроде шалашика по всей длине мушкета. Он недовольно крякнул: маскировка не выдерживала критики,  — и вылез из машины.
        Направляясь к главному больничному входу, управдом опасался, что его остановят правоохранители. Так и случилось. Молоденький лейтенант подскочил, едва Павел ступил на крыльцо медучреждения.
        - Больница переезжает,  — ляпнул он сходу,  — Посетителям — нельзя!
        - Что значит «переезжает»?  — изумился Павел.
        - Переоборудуется для особых нужд,  — покраснев и, видимо, вспомнив заученное, поправился лейтенантик.  — Все пациенты переводятся в другие места.
        - Но мне нужно в регистратуру — навести справки об одном человеке,  — нахмурился управдом.  — Если я этого не сделаю сейчас, он может потеряться. Я подозреваю, у него — провалы в памяти. Понимаете, как это важно?
        - Да, конечно,  — лейтенантик занервничал.  — Ладно,  — вдруг решился он.  — Регистратура как раз пакуется, попробуйте к ним заглянуть. Только быстро. Здесь нет бомбы или чего-нибудь в этом роде, но времени всё равно в обрез, так что давайте — одна нога здесь, другая там.
        Павел кивнул и быстро взбежал по ступенькам больничного крыльца, пока лейтенант не передумал.
        В регистратуре царил хаос: листы белой, жёлтой, синей и зелёной бумаги, связанные в неаккуратные стопки и выпиравшие из картонных коробок, мельтешили в глазах; несколько усталых женщин крикливо переговаривались между собой, пытаясь упорядочить отчётность по годам; пыль стояла столбом, и каждый медик или санитар, забегавший в регистратуру хоть на полминуты, закрывал нос платком или воротом халата. Не успел Павел переступить порог регистратуры — обращаться через окошко не имело смысла из-за грохота и гама,  — как на него коршуном налетела самая здоровенная из дам-регистраторш:
        - Что вам тут нужно?  — без нежностей вопросила она,  — Вы мешаете работать.
        - Мне бы навести справки,  — повторил Павел версию, озвученную перед полисменом. Но регистраторша не позволила продолжить.
        - А ну — брысь отсюда,  — выкрикнула она.  — Эти козлы приказали нам выметаться в двадцать четыре часа, и часики тикают. Скоро тут будут чумные, или холерные, или спидоносы,  — чёрт их знает, кого они сюда поселят. Одно слово — изолятор! Карантин! И если мы не успеем тут всё утрамбовать и переписать — считай, документация как будто сгорела ярким пламенем! Здесь уже будет зараза — не сунешься!
        С этими словами бой-баба вытолкала управдома за дверь, а саму дверь захлопнула с оглушительным треском.
        - Мне нужен больной, который говорит на непонятном иностранном языке,  — прокричал Павел в окно регистратуры,  — и тут же понял, что сморозил нелепость. Хорошо ещё, тётки-регистраторши не услышали его слов и не разразились смехом. Что ж, по крайней мере, он попытался отыскать «арийца». Управдом повернулся, сделал пару шагов к выходу, краем глаза увидел санитаров, сопровождавших очередного больного до кареты скорой, и посторонился, чтобы дать им пройти. Какая-то странность привлекла его внимание. Если других пациентов санитары вели бережно, словно бы опекая, этого буквально-таки толкали перед собой, да ещё висли на нём, как драчуны-лилипуты на Гулливере. Да и пациент щеголял отнюдь не в полосатой пижаме. Он был надёжно укутан, как в кокон, в смирительную рубашку. Пленник — а не пациент. Тот поднял голову,  — и Павел узнал «арийца».
        Белокурый «аристократ» и сам окинул Павла цепким взглядом. Узнал ли он управдома, или нет, оставалось загадкой. Его глаза на мгновение вспыхнули ледяными огоньками, но этот свет тут же погас. «Ариец», не смутив никого своей Латынью, послушно сгорбившись, вышел во входную дверь, подталкиваемый санитарами.
        В душе у Павла творилось странное. Нарастала сумятица. Он ощущал: от него уходит — вот так запросто, на своих двоих,  — какой-то небывалый шанс. Он вот-вот потеряет раз и навсегда удивительную возможность. Павел не смог бы себе ответить, с шансом на что именно расставался, что за возможность упускал. Он подумал, что ненароком проникся завиральными идеями Еленки, ударился в мистику и готов был ожидать от «арийца» чудес исцеления. Но тут же понял: это не так. Скорее, Павел догадывался: перед ним только что провели существо из легенды, кого-то вроде единорога или горгульи, а он оказался слишком самодоволен или погружён в рутину забот, чтобы задержать пришельца и поверить в реальность его существования.
        Павел шумно выдохнул, слегка покачался на носках кроссовок, как бегун на старте, и — неожиданно для себя самого — бросился в погоню за «арийцем» и санитарами. Бежать пришлось недолго: пленника как раз грузили в ближайшую ко входу машину скорой. Управдом, словно чёрт из табакерки, вырос перед дородным санитаром:
        - Мне надо поговорить с этим человеком,  — он кивнул на «арийца».  — Всего несколько минут. Вопрос жизни и смерти!
        Разыгрывать мелодраму получалось не ахти; санитар брезгливо поморщился, его менее мускулистый напарник — усмехнулся.
        - Не мешайте работать,  — процедил дородный сквозь зубы,  — Этого супчика переводят в дурку, там его и найдёте. Наше дело — проводить его отсюда: скандальный он тип.
        «Ариец» молчал, уставившись в асфальт. Дородный, заметив замешательство Павла, подвинул того с дороги мускулистой, похожей на удава, рукой. Павел едва не упал, хотя санитар его даже не толкнул, а именно подвинул. Задние двери скорой были распахнуты. Дородный сперва залез внутрь, на узкое чёрное сиденье, сам, затем разместил рядом с собою пациента. Второй санитар, похоже, ощущал себя лишним: ему оставалось только запрыгнуть в нутро машины и занять место по другую сторону от живого груза. Павел не заметил в скорой сопровождающих докторов. Должно быть, спешка, в которой производилась эвакуация больницы, оправдывала некоторые вольности при транспортировке.
        - Дверь закрой,  — обращаясь к напарнику, бросил дородный. Тот перегнулся в поясе, стараясь дотянуться до ручки, встретился глазами с Павлом и проговорил, словно бы извиняясь:
        - Нам ехать пора. Не болейте!
        Дверь захлопнулась. Машина, распространяя густую бензиновую вонь, начала аккуратно выруливать на проезжую часть. И в эту самую секунду в Павла вселился бес. Может, и не адский служитель, но уж точно кто-то юркий, и решительный, и безрассудный, и слегка полоумный. Все дальнейшие действия Павел совершал, как по наитию, и словно в полудрёме.
        Он, прихрамывая,  — нога начала болеть от нервотрёпки и напряжения,  — бросился к своей «девятке». Завёл её «на раз», что тоже было знаком судьбы: старушка частенько заставляла с собою повозиться. Газанул так, что привлёк внимание ближайшего гаишника, но тот отвлёкся на водителей двух неотложек, у которых никак не получалось безболезненно разминуться, и дал, тем самым, «девятке» полный карт-бланш.
        Павел рванул наперерез карете скорой помощи, увозившей «арийца». Резко и безжалостно «подрезал» её, буквально за полтора метра до выезда с больничной дорожки на улицу, и подставился под удар.
        Тормоза скорой заскрипели. Зад медицинского фургона вздыбился. Послышался металлический хруст, с которым его хромированный нос уткнулся в ржавую переднюю дверь «девятки».
        Дробно рассыпались по мостовой осколки разбившегося стекла «девятки» и левой передней фары неотложки. Удар Павел выдержал без труда. Дверь машины, в которую тот пришёлся, была не с водительской стороны, а значит, и получать вмятины, и заклиниваться могла сколько угодно. Со своего места Павел выпорхнул, как боксёр-бабочка.
        Схватил мушкет с заднего сиденья — благо, тот, при ударе, не свалился на пол авто. Вспомнил битву с крысами и пристроил оружие подмышкой и на руках — так, чтобы его вес распределился равномерно и не мешал движению. Павел очень сильно надеялся, что выглядит угрожающе — примерно как герой первой мировой, поднявшийся в штыковую атаку.
        Водитель скорой, отчаянно матерясь, вылезал из кабины. Павел выбрал на удивление верный момент, чтобы его встретить: грубиян увидел мушкет уже после того, как покинул рабочее место, но до того, как приготовился завязать драку с Павлом на кулачках.
        - Руки вверх!  — выкрикнул управдом первое — и самое нелепое,  — что пришло в голову. Хорошо хоть не «хенде хох»  — по-партизански. В крови кипел адреналин, но, даже будучи на взводе, Павел осознавал, что смотрится со своим мушкетом скорее комично, чем агрессивно. Он изумился до глубины души, когда водитель, полуприсев, поднял над головой тощие руки.
        Усилием воли заставив себя сохранять серьёзность, управдом продолжил:
        - А ну, высаживай пассажиров! Живо!
        Водитель кивнул и направился к задним дверям фургона. Всё бы было хорошо, но авария, похоже, привлекла внимание гаишников. Один из них быстро приближался. А от больницы продолжали отъезжать неотложки. Не стоило и надеяться, что они проедут мимо человека с ружьём, не проявив ни капли интереса к происходившему.
        - Бегом!  — Павел серебряной змейкой на стволе уколол своего подконвойного. Тот нелепо охнул и распахнул двери. Санитары, наверняка не порадовавшиеся, минуту назад, резкому торможению, при виде Павла с мушкетом приоткрыли рты. Дородный, как ни странно, по настоящему испугался нелепой угрозы. Он не только поднял руки без команды, но и сомкнул их на затылке, а потом сложился пополам, уткнув голову в колени.
        Его напарник оказался куда смелее. Он приподнялся с сиденья и надвинулся на Павла. Стоя в дверях неотложки, выкрикнул:
        - Вы что себе позволяете? Что за шутки?
        Павел понял: его затея провалилась. Сзади что-то кричал гаишник — он был совсем близко,  — сбоку, пританцовывая, готовился к побегу водитель скорой, а санитар и вовсе превращался в серьёзного противника.
        Вдруг ноги строптивца, прикрикнувшего на Павла, подломились; он завалился на копчик, а потом и на спину. И тут же ему на голову опустились казённые больничные шлёпанцы, из которых торчали пальцы ног «арийца». Похоже, Павел сильно недооценивал того, кого намеревался спасать. «Ариец», со связанными руками, закутанный в смирительную рубашку, сумел вырубить санитара за пару секунд и столько же метких ударов. Павел понял, что и в здравомыслии незнакомцу отказывал напрасно: тот выбрался из «крестового» фургона стремительно и аккуратно; не упал, не покатился мешком по асфальту, а приземлился на обе ноги.
        Опережая Павла, засеменил к его «девятке». Шажки, в тряпичном коконе, давались ему тяжело и были короткими, но бежал «ариец» грамотно.
        - Стоять! Оружие на землю!  — раздался за спиной окрик. Павел повёл мушкетом на голос и увидел, как гаишник целится в него из табельного пистолета. Водитель скорой немедленно воспользовался невниманием Павла, и бросился бежать, выкрикнув:
        - Помогите!
        Если бы не это бегство, сидеть бы Павлу в клетке.
        Но водитель скорой побежал прямиком на гаишника, видимо, рассчитывая спрятаться за спиной закона.
        Правоохранитель, заметив, что бегун перекрывает линию огня, немного сместился. Водитель скорой сделал то же самое.
        Драгоценные мгновения, которые Павлу подарила судьба, тот использовал на полную катушку.
        Бросился к «девятке». На её заднем сидении уже разместился «ариец»  — отчего-то лёжа. Наверное, в смирительной рубашке запрыгнуть в машину «рыбкой» было для него сподручнее всего. Управдом бросил рядом с «арийцем» мушкет, случайно огрев тяжёлой диковиной того по боку, и без сил упал в водительское кресло.
        В утробе «девятки» что-то заскрежетало, но раненая машина всё же тронулась с места.
        И тут подоспел гаишник.
        Он уцепился за переднюю дверь, попытался открыть её на бегу, ворваться в салон.
        Когда это не вышло,  — с силой ударил рукоятью пистолета по стеклу двери. То пошло трещинами, но выдержало.
        - Стой, тварь!  — гаишник отвалился от «девятки», инерция и сильный толчок крылом машины отбросили его к тротуару.
        Он сгруппировался, пережил падение без последствий. Встал на колено. Как заправский стрелок, прицелился, удерживая оружие обеими руками.
        «Бзззыыбь»,  — прошелестело в салоне авто.
        В Павла прежде никогда не стреляли. Он и не понимал, что произошло, пока не увидел перед собой развороченную магнитолу.
        Отражавшийся в зеркале заднего вида, гаишник прицелился вновь. Павел попробовал вывернуть руль, уклониться, но на шоссе было не протолкнуться. Шины, бензобак,  — управдом ожидал удара куда угодно. А главное — ему казалось: пуля вот-вот раскроит череп — или ему, или его новообретённому пассажиру.
        Вдруг над улицей промелькнула тень.
        Огромное тёмное крыло. Не то альбатрос, не то лебедь. Да что за бред! Какой, к дьяволу, лебедь в Москве! Тем более такой ошалелый…
        Птица шарахнулась прочь от высокого рекламного щита, камнем упала вниз — и врезалась, со скоростью гоночного болида, в гаишника с пистолетом. Налетела,  — потеряла множество перьев и подпушка,  — принялась рвать волосы человека когтями и клювом.
        Теперь она уже казалась гигантской вороной, защищавшей от злодеев гнездо или птенцов. Великаном среди ворон. Павел не верил глазам: птица увеличивалась в размерах буквально на глазах. И чернела. Из иссиня-чёрной превращалась в смолисто чёрную,  — из птицы — в тень; из тени — в беззвёздную абсолютную ночь с очертаниями огромной птицы.
        Справа оглушительно загудел «Мерседес» представительского класса. Павел, засмотревшись в зеркало заднего вида, едва не подрезал этого солидного гуся с наглухо затонированными стёклами; едва не выкатился со своей — на его полосу.
        Он убеждал себя: «Бред, бред!.. Это всё от испуга… Обыкновенная галлюцинация…»
        Но факт оставался фактом: управдом избежал расстрела.
        Впрочем, по здравому размышлению, он решил, что радоваться — нечему. Скорее всего офицер разглядел номер «девятки» и — в эту самую минуту — объявляет её в розыск. Не так-то просто спрятаться в Москве, посреди бела дня. Зачем играть в ковбоев и индейцев — потрясать стволом,  — если город наполнен полицейскими постами, как туесок заправского грибника — маслятами.
        Павел внезапно понял, что, вот только что, впервые в жизни, оказался вне закона. Он не верил в это, хотя, ускоряясь и ожидая погони, проскочил людный перекрёсток на красный свет. Всё произошедшее казалось Павлу игрой — страшной игрой, когда говоришь, например: «А можно, я вернусь на 10 минут назад и не потеряю ногу под этим трамваем?», «А можем мы считать, что я не ставил на кон и не проигрывал родовое имение в карты?» Когда помнишь, как ходил на ноге и жил в гнезде, потеря — невыносима. Когда воспоминания притупляются — и потеря превращается всего лишь в болезненную гематому.
        Но пока — Павел оплакивал потерянный мир в душе и гнал, гнал по московским улицам, рискуя скоростью привлечь к себе ненужное внимание. Через четверть часа такой гонки, он опомнился. И, впервые после нападения на скорую помощь, взглянул на «арийца». Взглянул оценивающе: стоит ли тот усилий, разбоя в его интересах, да хотя бы серебряного мушкета?
        Павел понял: новая жизнь начинается здесь и сейчас, и «ариец»  — неотъемлемая её часть.
        - Расслабься и чувствуй себя, как дома,  — предложил управдом пассажиру.  — Сейчас попробую придумать, где и как тебя развязать.

* * *

        Здравый смысл — великая вещь. Обладание им — всегда благо, за исключением тех случаев, когда его обретению предшествует безрассудство. После приступа безрассудства подключать логику — удовольствие небольшое. Наверняка ощутишь себя придурком в семейных труселях, который пошёл ночью на кухню, чтобы опустошить холодильник и подкрепиться, а ввалился, по недомыслию, в банкетный зал, где в самом разгаре торжество.
        Когда Павел сумел взять себя в руки, сбавил скорость до приемлемой и попытался порассуждать, как ему расхлёбывать заваренную кашу, он обнаружил, что движется на своей «девятке» самым нелепым — для беглеца — маршрутом. По Кутузовскому проспекту — в центр. Погони не было, хотя это совсем не означало, что его не поджидают на ближайших перекрёстках. Ориентировка, которая, должно быть, уже разошлась по всем постам, обещала быть подробной: даже если гаишник не запомнил номера «девятки»,  — наверняка запомнил цвет. Вмятина на правой передней двери, в качестве особой приметы, довершала картину.
        Павел освежил в памяти просмотренные криминальные боевики, прочитанные детективы. Это были единственные источники информации, которыми он обладал по вопросу организации бегства от закона.
        В голову пришла забавная мысль: может, не так уж и плохо, что он выбрал Кутузовский? Проспект никогда не пустует, считается одной из правительственных трасс, полос движения — много, затеряться — легко. Ну а то, что проспект, так сказать, на виду, означает, что здесь его будут искать в последнюю очередь. Павел вспомнил фразу, вычитанную в одной забавной книжке про шпионов: «Прятаться нужно всегда на самом видном месте».
        Но, даже если всё так,  — куда дальше? Собственно, вопрос можно было упростить до безобразия: куда управдом намеревался добраться, пустившись в бега вместе с «арийцем»? Ответ напрашивался сам собой: несомненно, туда, где со спасённым пассажиром удалось бы пообщаться по душам,  — на кой ещё тот сдался? Но ведь «ариец» ни бум-бум в русском народном. Значит, общаться придётся через переводчика. И вот теперь — вопрос на миллион: где преступник-новичок, вроде Павла, должен искать переводчика с Латыни на современный русский для человека, закутанного в смирительную рубашку?
        Рубашка! Павел как-то подзабыл, что «ариец» всё ещё лежит, в крайне неудобной позе, на заднем сиденье «девятки». Учитывая, что перетянутый тугими узлами пассажир до сих пор не произнёс ни слова, выносливости ему было не занимать. Но всё же управдом решил разбираться с проблемами в порядке их значимости. Размотать «арийца» требовалось как можно скорее,  — иначе всё это спасение очень сильно походило бы на похищение, даже в глазах спасённого. Да и стёкла «девятки» отнюдь не были тонированными; не стоило любопытным давать повод для фантазий на тему, заложник ли скорчился на заднем сидении покалеченной легковушки, или бездыханное тело, подготовленное к сбросу в воды Москва-реки. Ни то, ни другое предположение зевак жизнь Павлу уж точно бы не облегчили и незаметности не добавили.
        По поводу вод подумалось не случайно: «девятка» въехала на Новооарбатский мост. Павел вот-вот должен был оказаться на Новом Абрате, и ощущал себя абсолютно беспомощным: ему не оставалось ничего иного, кроме как увязать всё глубже в болоте исторического центра Москвы. И вдруг в голове звякнул едва слышный звоночек: кто тут говорил про историю? Да он, Павел, и говорил — травил исторические байки москвичам и гостям столицы, будь они все вместе неладны. Делал это на протяжении десятка с хвостиком лет. Павел никогда не считал, что его профессия — профессия экскурсовода-самоучки — способна дать ему нечто большее, чем кусок хлеба с маслом. То ли весёлые солнечные брызги, принесённые ветром с Москва-реки, так основательно сполоснули Павлу мозги, то ли опасность подстегнула воображение, но он вдруг осознал, что недурственное знание города — в его ситуации — настоящий подарок судьбы. В голове словно бы нарисовалась карта местности — куда точней тех, что рассматривают географические кретины на дисплеях дорогих навигаторов в дорогих авто. Управдом начал действовать.
        Едва вторгнувшись на Новый Арбат, он тут же перекочевал на Площадь Свободной России, а потом, после небольших проволочек, вырвался на Конюшковскую улицу. Он держал путь к стадиону Красная Пресня. Стадион был этаким уголком запустения в центре столицы. Во времена оны, его использовала, в качестве домашнего поля, одна из команд второй футбольной лиги,  — но затем её владелец разорился, нового не нашлось,  — и команда, вместе со стадионом, стали никому не нужны. Павел помнил, что, на подъездных дорожках стадиона, всегда малолюдно. Если он остановится там,  — вокруг, пожалуй, не соберётся любопытной толпы, которая примется наблюдать, как один человек освобождает другого от оков смирительной рубашки.
        План действий — это уже кое-что! Люди, бредущие по жизни без плана и цели, хорошо это знают. По левую руку показался длинный металлический забор, за ним — запущенные трибуны по периметру зелёного, в крупных проплешинах, поля. Словно бы оставаясь на заднем плане этой мирной картины, осеннее синее небо пронзал шпиль одной из знаменитых сталинских высоток. Павел аккуратно съехал с большой дороги и припарковался в крохотной аллейке, в двух шагах от широких металлических ворот, над закрытыми створками которых висела рекламная растяжка с изображением футбольных мячей. «Девятку» удалось загнать между двумя новенькими блестящими машинами. Павел практически спрятался за их высокими силуэтами от посторонних глаз. Он был этому рад, но и всё-таки, выбираясь из-за руля, воровато огляделся, опасаясь ненужных свидетелей. Мимо протрусила бесхозная собака; другие живые души наблюдались в отдалении и прямой опасности не представляли. Ну а завершила список удач великолепная находка в бардачке: фальшивый швейцарский нож с множеством разномастных лезвий, подаренный давным-давно одним экскурсантом-латышом. Так
называемая «первосортная сталь» большинства лезвий покрылась лёгким слоем ржавчины, но резать ткань, даже прочную, всё ещё могла.
        Управдом распахнул заднюю дверь «девятки» и склонился над «арийцем».
        - Я не причиню тебе зла,  — высказался он, чувствуя себя нелепо: он знал, что человек в смирительной рубашке не поймёт ни слова, но, зависнув над ним с ножом, просто обязан был произнести хоть что-то.
        Павел до последнего надеялся, что лезвием орудовать не придётся: должны же в смирительных рубашках предусматриваться ремни на застёжках. Конечно, больному до них не дотянуться, но управдом бы справился с ними легко. Однако, вместо аккуратного кинематографического варианта, перед Павлом предстало ветхое и старорежимное изделие. Длинные тесёмки рубашки, которыми фиксировались руки «арийца», были не застёгнуты, а завязаны у него на спине узлом, причём таким прочным и неразрушимым, что он сделал бы честь старому моряку. Павел уяснил: без ножа не обойтись; разрезать выйдет куда быстрее, чем развязать. Но и быстрый путь получился тернистым.
        Нож-фальшивка оказался тупым. Вместо того, чтобы попросту разрезать путы «арийца», управдому приходилось протыкать в тесёмках кокона дыры, а затем превращать их в широкие прорехи, с силой разрывая ткань руками.
        «Ариец», во время этой малоприятной операции, по-прежнему сохранял молчание, и Павел начинал думать, что того как-то «усмирили» медики: например, накормили успокоительным сверх меры. Однако глаза пленника не были затуманены или закрыты: в них читались ум, жестокость, страдание, решимость,  — всё что угодно, только не пустота. Управдом не предполагал, что со смирительной рубашкой будет столько возни. Он вспотел и содрал до крови заусенцу на пальце. Приутихшие раны на бедре заныли. В довершение всего, к аллейке приближалась молодая пара; юноша оживлённо размахивал руками перед лицом подружки, но Павел ничуть не сомневался, что своей деятельностью привлечёт внимание даже по уши влюблённых.
        - Попробуй мне помочь,  — в отчаянии обратился он к «арийцу». Для наглядности подёргал недоразрезанные путы.
        Реакция пассажира превзошла все ожидания. Тот напряг мускулы тела настолько решительно, что превратился на секунду в каменный монумент. Треск ткани был оглушительным. Управдому казалось, его слышно за километр. Тесёмки лопнули, распространив по салону машины запах ветхости. Две крупные прорехи появились даже на плечах «арийца», и Павел с досадой подумал, что его подопечный мог бы, при желании, освободиться и вовсе без чьей-либо помощи.
        Молодая парочка приостановилась, не дойдя до «девятки» сотни шагов. Повернула к высоким запертым воротам стадиона. Юнец вскочил на них и принялся раскачиваться, не слишком шумно имитируя крик Тарзана в джунглях. Подружка — гораздо громче — смеялась. Управдом вздохнул с облегчением.
        Он принялся освобождать пассажира от смирительного одеяния, но очень скоро притормозил. Павел и забыл, в каком виде предстал перед ним «ариец» впервые. Корчась на грязном полу подвала, бормоча что-то на непонятном языке, «ариец» был голым. Разумеется, таким он оставался и поныне; нелепо было бы надеяться, что в больнице бездомного и безымянного пациента с иголочки приоденут. Возможно, «арийцу» и полагалась казённая полосатая пижама, но, за какую-то провинность, его переодели в смирительную рубашку, а пижаму — отобрали.
        Павел задумался. Для прогулки по магазинам время подходящим не казалось; возить с собой обнажённого мужика было бы ещё почище, чем возить мужика связанного; оставалось одно — оставить «арийца» в чём есть. Управдом понял: пора прибегнуть к языку жестов. Он взял пассажира за руку и попробовал закатать порванный рукав смирительной рубашки так, чтобы тот, хотя бы отдалённо, напоминал сильно гофрированный рукав дамской кофты. При этом он показывал на себе потребную длину рукава, приговаривая:
        - Так — хорошо, понимаешь?
        Рукав в закатанном виде не держался. Павел отлучился с заднего сиденья, чтобы поискать в бардачке булавку или скрепку, но, пока рылся в хламе, вторично услышал треск разрываемой ткани. Обернувшись, увидел, что «ариец» оторвал оба рукава почти напрочь. От рывка разошёлся и один из подмышечных швов. Теперь правый рукав смирительной рубашки казался длиннее, но держался на честном слове, а левый — был едва по локоть. Павел слегка успокоился: в таком виде незнакомец издалека напоминал, вероятно, какого-нибудь монаха — вот только в одеянии грязно-серого, а не чёрного, цвета, к тому же летнего образца.
        Облегчение, посетившее управдома, оказалось недолгим: пассажир, вернув себе способность двигаться, тут же завладел мушкетом. Он поставил его перед собой,  — при этом приклад попирал пол, а серебряная змейка едва не вонзалась Павлу в висок.
        - Ты не можешь держать эту штуку вот так,  — вежливо пояснил Павел.  — Опусти её.
        Впервые с момента побега, «ариец» заговорил. Он не разразился одной из «подвальных» тирад, не позволил себе ни малейшего пустословия. Он произнёс всего лишь два слова — на том самом, мёртвом, языке, который мог быть, а мог и не быть, Латынью,  — при этом мотнул головой так резко, что Павел понял: пассажир против!
        - Это твоё,  — управдом показал на оружие, потом на грудь «арийца».  — Я верну его тебе, если ты поможешь моей дочери. Звучит глупо — я понимаю,  — но она видела тебя, когда была в бреду. Она просила, чтобы ты… убил болезнь…огненную болезнь, которая печёт нутро, как уголь.  — Павел смахнул предательскую слезу. Так как? Ты что-нибудь знаешь обо всём этом — об эпидемиях, болезнях, Босфорском гриппе?
        «Ариец» молчал. В его глазах промелькнуло что-то вроде сочувствия, но непонимания там плескалось куда больше. Павла вдруг осенило: он вытащил бумажник из кармана, отыскал там фотографию Еленки с Татьянкой — он малодушно хранил её даже после развода — и протянул пассажиру.
        - Здесь моя дочь!  — проговорил дрогнувшим голосом.
        «Ариец» медленно и осторожно опустил ружьё и произнёс что-то длинное, печальное, с непременной своей «мортирой». Но Павел, благодаря Еленке, уже знал, что, говоря так, «ариец» поминает смерть.
        - Ты мне всё расскажешь!  — злобно выкрикнул он.  — Ты не отмолчишься!
        Ещё недавно Павел полагал, что знает об этом мире всё. Он оставался материалистом и скептиком, если дело касалось потустороннего. А сейчас, пригрозив закону и порядку серебряным мушкетом, захватив машину скорой помощи, освободив явного психа, не только не ужасался содеянному, но и отчаянно искал возможности пойти дальше, дальше, до конца, прямо в рай или ад, если придётся. Павел и не думал прежде, что за Татьянку, да и за Еленку тоже, готов убить или спасти каждого встречного. Впрочем, убивать и спасать — плёвое дело. А вот выучить Латынь — управдому не по зубам. Но ведь кто-то же сподобился на это! Кто-то же говорит на этом языке каждый день! Павел вспомнил, как длиннолицый доктор, увозивший «арийца» из подвала, пошутил насчёт кардинала из Ватикана. Память управдома вновь встала в боевую стойку, дорвалась до скрытых резервов. Да и так ли уж глубоко они сокрыты? Экскурсовод знает многое,  — напомнил себе Павел.  — В том числе и о том, где в Москве водятся кардиналы.
        Он уже заводил двигатель, а в голове вертелось азбучное: «Собор Непорочного зачатия Пресвятой Девы Марии — здание в неоготическом стиле по Малой Грузинской улице, главный католический храм Москвы и России. Построен по проекту Томаша Богдановича-Дворжецкого. Освящён в 1911 году, в 1938 — закрыт советскими властями, после чего в здании располагались светские организации. В девяностые годы возвращён католической церкви. Храм после реставрации освящал легат Папы Иоанна Павла Второго. В настоящее время проводятся службы более чем на десяти языках, в том числе на Латыни». Ну конечно! В отличии от Латыни докторов, Латынь католических священников — вполне живая. А Большая Грузинская — в двух шагах от стадиона Красная Пресня.
        Павел взбодрился, ощутил почти охотничий азарт. Даже когда увидел два огромных медицинских фургона-восьмиколёсника перед приземистым стеклянным павильоном метро «Краснопресненская»  — не спасовал, бесстрашно промчался мимо полицейского кордона, прикрывавшего медиков со всех сторон. Управдом быстро сообразил: полиция подкатила не из-за него.
        На Малой Грузинской наблюдался избыток транспорта, для двух часов дня. Павел украдкой посматривал на «арийца»: не отчебучил бы чего-нибудь, на виду у соседей по дорожному затору. Но тот сидел молчаливо и неподвижно.
        Когда вдали показался собор, управдом улыбнулся. Разум подсказывал: большие надежды, которые он возлагал на московских католиков, могли и не оправдаться,  — но Павел не мог приказать себе рассчитывать на худшее. Собор, похожий, одновременно, и на музыкальный орган со множеством труб, и на замок заколдованной принцессы, приближался. Управдом почёл за благо припарковаться в одном из переулков и, обратившись к «арийцу», произнёс, сопроводив слова красноречивым жестом:
        - Сиди здесь. Двери будут закрыты, в окна не высовывайся. Постараюсь вернуться поскорей.

* * *

        Войти в чугунные ворота с латинским крестом не составило труда. Павла никто не остановил, не потребовал объяснений: зачем он, в крещении православный, желает проникнуть в католическую твердыню.
        В памяти Павла собору было уделено не так уж много места: только информация, интересная экскурсантам. Несмотря на то, что мимо ажурного сооружения Павлу прежде случалось проезжать не раз, никогда он не испытывал потребности остановиться и заглянуть внутрь собора. Теперь он боялся выдать себя неправильным поведением. Привлекать внимание — ой как не хотелось!
        За оградой было малолюдно: в два часа пополудни, да ещё в рабочий день, удивляться этому не приходилось. Несколько детей резвились возле аляповатой сусальной статуи, изображавшей пастыря в окружении овец. Двое шалопаев оседлали бедных каменных животных, а один, самый неугомонный, пытался по посоху пастыря взобраться тому на руки. По ступеням, символизировавшим божественные заповеди, Павел поднялся на высокое соборное крыльцо; рванул на себя тяжёлую дверь и оказался в притворе.
        Здесь уже наблюдалась некоторая человеческая активность: вокруг многочисленных досок объявлений и столиков с газетами и журналами толкались читатели разных возрастов и национальностей. Павел вспомнил: Собор Непорочного Зачатия проводит службы для московских католиков из армянской, греческой и даже корейской общин. Возможно, притвор храма был бы не самым плохим местом для общения — в том числе с потенциальным переводчиком,  — но, внимательно оглядевшись по сторонам, управдом пришёл к выводу, что видит перед собой обычных прихожан. Священника надлежало искать в зале для богослужений. Прежде, чем войти туда, люди приостанавливались у высоких чаш с водой, вероятно, освящённой, и окунали в воду пальцы правой руки. Затем быстро и разнообразно крестились: кто-то, совершив крестное знамение, целовал себе пальцы; кто-то прикладывал руку к сердцу; кто-то и вовсе делал такие стремительные и непонятные телодвижения, что Павел бы не смог их воспроизвести без тренировки.
        Выждав момент, когда у входа в зал для богослужений образовалась пустота, управдом поспешил к ближайшей чаше, окунул в неё правую руку по самое запястье и размашисто, с брызгами, перекрестился. От волнения он не заметил, что крестное знамение вышло троеперстным, православным, а не католической «лодочкой». Впрочем, и на сей раз никаких окриков не последовало.
        Павел вошёл в центральный неф собора. На миг поразился обилию света, заливавшего всё видимое пространство через живописные цветные витражи. Длинный ряд простых деревянных скамей заканчивался алтарём и высоким распятием. Некоторые скамьи были заняты молящимися, но Павла не интересовали их согбенные фигуры. Ему понадобилось меньше десятка секунд, чтобы отыскать взглядом то, что он хотел найти. Деревянные трёхчастные кабинки, ютившиеся у стен, неподалёку от входа. Исповедальни. Павел решительным — и, наверное, слишком быстрым — шагом направился к ближайшей из них. Тут его решимость угасла. Он потоптался снаружи, попробовал забраться внутрь и обнаружил, что дверь заперта. Наконец, набрался наглости и постучал по дереву костяшками пальцев, произнеся:
        - Святой отец, батюшка, к вам можно?
        Сзади раздалось деликатное покашливание, и управдом нервно обернулся. Перед ним стояла старушка в платочке и тёплом шерстяном джемпере — совсем невзрачная и безобидная.
        - Молодой человек,  — в её голосе слышалось сожаление,  — Вы рановато. Если желаете исповедоваться, дождитесь мессы. Сейчас в исповедальне никого нет.
        - Понимаете, мне бы не исповедоваться, мне бы поговорить со священником,  — Павел отчего-то засуетился и даже покраснел.  — У меня к нему есть дело.
        Старушка развела руками, словно бы говоря: места тут много, почём я знаю, где он прячется.
        Со скамьи, метрах в трёх от исповедальни, поднялся человек и направился к Павлу.
        - Вам отца Аркадиуша?  — управдом с удивлением разглядел, что доброхотом оказался подросток лет шестнадцати. Тот был одет в забавную длинную белую рубаху, с широкими рукавами и кружевами, без пуговиц. Рубаха казалась слегка великоватой. Павел понимал: молодой человек — не просто так оказался в храме. И неожиданно брякнул почти правду:
        - Мне нужен тот, кто свободно говорит на Латыни. У меня имеется… ценный документ, который я должен прочитать немедленно.
        - Ого!  — Павлу показалось, юный собеседник собирался присвистнуть, но сдержался.  — Кажется, вам к нашему Людвигу. Они с Латынью — друзья навек. А я-то ему всё время говорил, что Латынь — дохлый номер, простите за выражение. На следующий год Людвиг поступит в Университет Святого Сердца, в Милане, ему обещали стипендию, как одарённому. Так что — не упустите возможность получить консультацию! Если документ при вас — я могу проводить.
        Парень выжидательно замолчал. Павел кивнул — осторожно, но согласно.
        - Сюда,  — молодой человек широким жестом указал на входную дверь. Управдом слегка замешкался, и собеседник истолковал промедление по-своему:
        - Может, вам всё-таки отца Аркадиуша? Может, вам нужен настоящий священник, а не министрант?
        - Министрант?  — недоуменно переспросил Павел.
        - Вы не католик,  — определил парень в забавной рубахе,  — А кто вы? Православный?
        - Да, наверное,  — протянул управдом.
        - Министрант — это кто-то вроде алтарника в православной церкви,  — пояснил парень.  — Вот я сейчас в облачении министранта, ещё не переоделся после утренней мессы. Мы зажигаем свечи, звоним в колокольчик, приносим в алтарь вино и хлеб для евхаристии. В общем, неквалифицированная рабочая сила,  — Шутник весело хмыкнул, видимо, порадовавшись собственной шутке.  — Людвиг тоже министрант, и он хочет стать священником. А я — нет.
        За разговором парень провёл Павла в притвор и, не выходя на улицу, повернул направо, к узкой двери. За дверью обнаружилась лестница вниз — должно быть, на цокольный этаж.
        - Не пугайтесь,  — проводник легко, почти пританцовывая, принялся перескакивать с одной ступени на другую,  — У нас тут не подземная тюрьма. Всего-навсего наше молодёжное объединение. Полчаса назад Людвиг был здесь… А вот и он!
        Навстречу медленно шёл худенький высокий юноша в самой обычной коричневой куртке и не менее обычных синих джинсах. Единственное, что привлекало в нём — слегка грустный и мечтательный взгляд светло-голубых, будто бы выцветших на ярком солнце, глаз. В нём было что-то общее с «арийцем»  — отстранённость от мира, усталость не по годам. Юноша был старше говорливого министранта, вызвавшегося проводить Павла. Впрочем, больше восемнадцати ему бы никто не дал. Павел усомнился, что сумеет договориться с таким малолетним умником. Хотя деваться-то было и некуда.
        - Мне нужна ваша помощь,  — с места в карьер начал управдом.  — Если вы действительно так хорошо знаете Латынь, как утверждает ваш друг.
        - Здравствуйте,  — рассудочно и, как будто, ничуть не удивившись такому обращению, проговорил юноша.  — Моё имя — Людвиг. А вы?
        - Павел Глухов.  — Под взглядом блёкло-синих глаз Павел смешался, ощутил себя неуклюжим медведем, почти хамом.
        - Я знаю Латынь,  — в словах Людвига послышалось что-то вроде сильной привязанности.  — Это замечательный язык: очень стройный и простой. Латынь — моё хобби; в будущем, надеюсь, станет и частью работы. Но зачем вам моё знание? Латынь — мертва.
        - У него есть документ, который нужно прочитать,  — встрял говорливый министрант.
        - Документ на Латыни?  — брови Людвига удивлённо приподнялись,  — Вы хотите сказать, исторический документ? Оригинал?
        Павел кивнул, постаравшись сделать заговорщическое лицо.
        - Я могу попробовать,  — улыбнулся Людвиг.  — Мне и самому было бы интересно. До сих пор я имел дело только с хрестоматиями. Так где он?
        - Кто?  — слегка нервно уточнил управдом.
        - Ваш документ,  — Людвиг пригладил светлую короткую чёлку.  — Или вы не принесли его сейчас? Мы можем договориться о встрече, скажем, завтра…
        - Он в моей машине,  — решился Павел.  — Если вы пройдёте со мной…
        - Люд, ты уверен, что хочешь пойти?  — говорливый ощутимо напрягся,  — Вы извините, конечно,  — обернулся он к Павлу.  — Но звучит подозрительно. Садиться в машины к незнакомцам подросткам не рекомендуется.
        - Я пойду!  — Людвиг сказал это так просто и твёрдо, что для возражений не осталось места.  — Я совершеннолетний, и похищать меня — незачем; выкупа за меня точно не дадут, а любители мальчиков выберут кого-нибудь помоложе.
        - Скажите ещё раз, как вас зовут?  — говорливый министрант пристально уставился на Павла.
        - Павел Глухов,  — назвавшись, управдом, как по наитию, достал книжечку паспорта из кармана и раскрыл перед собеседником на странице личных данных. Он решил, что хуже уже не будет. Так и вышло: министрант немедленно надулся, засерьёзничал и важно кивнул. Впрочем, это не помешало ему, отставая от Павла и Людвига на десяток шагов, сопровождать их до самых ворот храма. За ворота он, к счастью, не пошёл, и Павел довёл юного латиниста до «девятки» без помех. Распахнул переднюю дверь, приглашая того садиться. Людвиг — не будь дураком — сперва наклонился и заглянул в машину. Этого управдом и боялся. Он догадывался, как отреагирует любой посторонний, увидев на заднем сидении мужика в смирительной рубашке, с антикварным мушкетом в руках. Павел так долго обдумывал, где ему взять переводчика, что как-то не подготовился к тому, чтобы объяснить эту картину.
        - Что вам от меня нужно?  — Людвиг испуганно смотрел на управдома.  — Вам обоим?  — От всей его неотмирности не осталось и следа; вместо слегка надменного мечтателя перед Павлом стоял подросток, который испытывал сильный страх.
        - Ты это…  — Павел отступил на шаг назад, пытаясь показать, что бояться нечего,  — Не думай ничего плохого.
        - Никакого документа нет?  — Людвиг тоже отступил на шаг от машины. Не ясно было, почему он до сих пор не пустился наутёк; что ещё хотел выяснить у Павла.
        - Есть,  — управдом мрачно понурился,  — На заднем сидении как раз и сидит этот документ. Говорящий, как попугай… Ладно,  — Павел обречённо махнул рукой,  — Извини, что побеспокоил. Я не подумал… не подумал, что ты о нас подумаешь…  — В общем, извини. Иди куда шёл. Пока.
        Но Людвиг не уходил. Он как будто размышлял над услышанным. Потом решился: опять наклонился в салон «девятки» и что-то произнёс. «Ариец» в ответ тоже бросил пару слов. Юнец, с изумлением в голосе, выдал длинную тираду. «Ариец» ответил чем-то похожим. Людвиг распрямился и уставился на Павла.
        - Это шутка? Какой-то розыгрыш?  — вопросил он с глуповатой улыбкой.
        - В каком смысле?  — не понял Павел.
        - Признайтесь, вас эти чудики наняли,  — юный латинист кивнул в сторону соборных ворот, так что было понятно, каких своих приятелей он имеет в виду.  — Они все смеются над тем, что я учу Латынь. Но этот… человек в машине…  — Людвиг осёкся, потом взял себя в руки.  — Он говорит на Латыни просто блестяще. И у него есть акцент. Это удивительно. Мои учителя — они все говорят на Латыни правильно, без акцента. По-другому и нельзя — язык-то мёртвый, книжный. На нём не общаются люди. Никто не будет болтать на Латыни о погоде и девушках.  — Людвиг замолчал.
        - Я не разыгрываю тебя, меня никто не нанимал,  — Павел развёл руками.
        - Тогда… откуда он?  — Людвиг взглянул на собеседника исподлобья, с подозрением и, в то же время, с какой-то странной надеждой.
        - Это я и хотел узнать,  — Терпеливо пояснил управдом.
        - Но как же…  — начал Людвиг. В это время Павел заметил сразу две патрульные машины, которые медленно ползли по переулку. Медлить не годилось. Решение пришло мгновенно. Управдом запрыгнул в «девятку», завёл двигатель.
        - Мне надо уезжать. Срочно!  — крикнул он.  — Ты со мной?
        - У вас проблемы с законом?  — догадался юный латинист. Павел едва заметно кивнул.
        - Еду!  — Людвиг быстро уселся на переднее пассажирское место,  — А вы как думали! Я с вами, пока во всём не разберусь!
        Управдом посмотрел на юнца почти с восхищением. Он не был уверен, как поступил бы на его месте, даже в своём, вполне зрелом, возрасте. Впрочем, молодость, как известно, куда решительней и бесстрашней зрелости, а уж старости — и подавно.
        - Вы рулите, а я поговорю с вашим… другом,  — Людвиг обернулся к «арийцу».  — Что бы вы хотели у него узнать?
        - Кто он, откуда, зачем у него это оружие,  — быстро перечислял Павел; вдруг спохватился, вытащил на свет божий дорогую ему фотографию.  — Но сперва спроси у него, что он знает о болезни под названием Босфорский грипп. Покажи ему это.  — Павел передал фотографию латинисту,  — Там моя дочь. Она больна. Он знает, как её вылечить?
        - Спокойней,  — Людвиг недовольно сжал губы.  — Слишком много вопросов. Остановимся пока на этом. Поезжайте, а я выясню всё, что сумею.
        Павел молча прибавил газу. Впервые с того момента, как в его жизни появились мушкет и «ариец», он ощущал, что не ошибся с выбором, когда решил искать помощи в Соборе Непорочного Зачатия.

* * *

        - Его зовут Валтасар Армани. Он был резчиком по камню в городе Пистойя, это в Италии. Потом у него заболела жена. Насколько я понял, она стала жертвой эпидемии Чёрной Смерти. Жену забрали в карантин, его тоже. Там жена умерла, а он выжил. После того, как болезнь в городе сошла на нет, он стал Стрелком.  — Людвиг беспомощно развёл руками.  — Я понимаю, что всё это звучит, мягко говоря, несерьёзно. Я бы даже не обиделся, если бы вы решили, что я всё это выдумал.
        «Девятка» стояла на крохотном пустыре под железнодорожной насыпью, чуть в стороне от Дмитровского шоссе. Вездесущий дух коммерции, превращавший любой свободный пятачок земли в платную автостоянку или убогий рынок, до этого пустырька пока не добрался. Здесь расположились на дармовой постой несколько легковушек и примерно столько же единиц тяжёлой уборочной техники. Метрах в ста, правда, притулился у обочины шоссе сколоченный наспех пластиковый короб шиномонтажников, но сегодня он пустовал — работников ни внутри, ни по соседству, не наблюдалось.
        Управдом отчётливо осознавал: «девятку» надо бросать и искать другой способ перемещаться по городу. Но, пока длилась эмоциональная беседа юного латиниста с «арийцем» в смирительной рубашке, мешать диалогу считал себя не вправе. А Людвиг не спешил. Он, похоже, вошёл во вкус. Его речь лилась плавно. Постепенно он перестал переспрашивать «арийца» о чём-то каждую минуту. Тот тоже заговорил бегло, а не надрывно и с попугайскими повторами, как это было в подвале, во время первой встречи с Павлом. Слушая незнакомый язык, управдом долго рулил, куда глаза глядят: давал время латинисту договориться с «арийцем». Потом понял: направление движения избрать всё-таки надо,  — и решил удаляться от центра города по Дмитровскому шоссе. Он держал в голове, что, на севере Москвы, есть сравнительно малолюдные парки и лесные зоны, рядом с которыми имеется шанс затаиться ненадолго.
        Пустырёк под насыпью железной дороги сразу привлёк внимание Павла. Не парк Лихоборка и не Ботанический сад РАН, но, пожалуй, чем-то даже лучше — отсутствием рядом с ним тротуара, по меньшей мере, а значит, и пешеходов, которые, в среднем, куда любопытней водителей. Увидев неокультуренную стоянку, Павел не мешкал. Однако, когда он заглушил двигатель и обернулся к пассажирам, беседа тех между собою вовсю продолжалась. Он вылез из авто размять ноги. Поразмыслил — и, без свидетелей, набрал номер Еленки. Та долго не отвечала, потом трубку всё-таки сняла. Рассказала, что Танька спит — наверное, всё-таки спит, а не мечется в бреду. Окончательной уверенности на этот счёт у бывшей супруги не было. В голосе Еленки слышалась покорность судьбе, что сильно встревожило Павла. Но куда больше он забеспокоился, когда Еленка сообщила, что у неё самой распухло и болит горло, а перед глазами всё время мельтешат какие-то тени. «От того что спала мало»,  — неубедительно подытожила Еленка. Павел поспешил с ней согласиться, чтобы понапрасну не волновать, но допустил — уже не с тем всеобъемлющим ужасом, как прежде,  — что
бывшая жена вполне могла и сама подхватить Босфорский грипп от Татьянки. В сущности, о механизмах распространения болезни до сих пор ничего не было известно, а может, о них попросту не рассказывали. Почему он, Павел, до сих пор здоров,  — загадка. Отрадно было бы знать, что у него — иммунитет, но уверенности в этом — ни на грош.
        Управдом попрощался с бывшей супругой. Соврал, что скоро будет дома. Честно рассказал, что не нашёл Струве, и поспешил в салон своей машины. И вот, угнездившись на водительском кресле, он, наконец, услышал ту околесицу, что выдал за чистую монету Людвиг.
        - Что за глупость?  — управдом настолько устал за день, что возмутился едва ли не шёпотом.  — Чёрная смерть — это чума? Откуда в Италии — чума? Я что — катаю на заднем сидении придурка? Он вправду псих?
        - Возможно,  — Людвиг пожал плечами.  — Хотя, если это так, налицо уникальное стечение обстоятельств: сошёл с ума выдающийся знаток Латыни, и не менее выдающийся знаток европейского Средневековья. Он полностью позабыл себя настоящего, зато заменил подлинные свои воспоминания — выдуманными, очень детальными.
        - Помедленней, пожалуйста,  — попросил Павел,  — Ты о чём?
        - Вы спрашивали про Италию…  — Людвиг на мгновение умолк, будто обдумывая что-то,  — Так вот: речь не о современной Италии. Ваш гость рассказывает о событиях шестисотлетней давности. Тогда в Италии и вправду была в самом разгаре чума. Она опустошила всю Европу. Некоторые небольшие города вымирали полностью.
        - Постой,  — взмолился управдом.  — Этот… мой гость, как ты его назвал… Он что — считает, что переместился сюда из прошлого? На машине времени или с помощью какого-нибудь волшебного пенделя сквозь века?
        - Не совсем так…  — латинист наморщил лоб.  — Я так мыслю — здесь что-то вроде переноса личности, если хотите. Но это — домыслы. Мои домыслы. Я не понял доброй половины. Видите ли… Считается, что у Латыни, как у самостоятельного языка, очень небольшой словарный запас. Но этот человек — он использует гораздо больше слов, чем я знаю — а знаю я немало. Возможно, мой перевод — очень неточен.
        - Ладно,  — Павел устало вздохнул,  — другого у нас всё равно нет. Давай попробуем по-твоему. То есть он — кто-то вроде космического паразита из фантастической белиберды?  — Управдом невесело усмехнулся.  — Меняет тела, как перчатки?
        - Нет-нет,  — отмахнулся Людвиг.  — Вряд ли он вообще понимает, что находится в чужом теле и — уж тем более — ведать не ведает, как туда попал. Но точно понимает: он — не дома. Он — кто-то вроде солдата. Десантника. Его забросили на чужую территорию, сказали: «делай своё дело»,  — и он живёт, где сказано, делает, что сказано,  — а о том, где он и кто он,  — не задумывается.
        - Да кто его забрасывает? Кто отдаёт приказы?  — недоверчиво уточнил Павел.
        - Не знаю,  — развёл руками Людвиг.  — Он и сам не знает.
        - Ну хорошо, хорошо,  — Павел начинал злиться,  — А почему именно он? Почему средневекового резчика по камню перебрасывают из века в век какие-то неведомые силы?
        - Потому что у него здесь есть работа,  — я же сказал вам.
        - Какая работа?  — Павел успел позабыть, с чего Людвиг начал свой рассказ.
        - Убить чуму.  — Латинист, увидев вытаращенные глаза Павла, возмущённо фыркнул.  — Что вы от меня хотите? Я всего лишь повторяю чужие слова.
        - То есть — застрелить её?  — Павел кивнул в сторону мушкета.  — Застрелить вирус, или микроб?
        - По словам Валтасара, чума — человек.  — Буркнул Людвиг.  — Верней, выглядит, как человек. Ходит по городу, ест и пьёт, разговаривает на человеческом языке. Точней, она всё это умеет: болтать языком, имитировать голод и жажду. Она — играет.
        - Значит, этот тип хочет из этой штуки убить человека.  — Павел хлопнул ладонью по стволу мушкета, чем встревожил «арийца». Тот, во всё время разговора Павла с Людвигом, молчал, а тут вдруг высказал что-то резкое.
        - Он хочет убить чуму,  — упрямо повторил Людвиг. Павлу показалось, юный латинист занял сторону «арийца» и теперь воистину домысливает за того правильные ответы.  — Из этого оружия не получится застрелить человека. Только чуму и чумных приспешников. Ещё, может, крыс или голубей, которые переносят болезнь.
        - Крыс!  — вырвалось у Павла.  — Чёртовых крыс!
        - Вы что-то знаете об этом?  — Людвиг с подозрением уставился на собеседника.
        - Нет,  — Павел покачал головой.  — Продолжай.
        - Продолжать что?  — Уточнил латинист.
        - Как убить чуму? Он это знает?
        - Вот это самое невероятное. Похоже на ролевую игру.  — В глазах Людвига блеснули искорки веселья.  — Чуму надо выследить — это раз. Для чумы нужна приманка — это два. Для чумы нужна серебряная пуля — это три.
        - Серебряная пуля?  — переспросил Павел недоверчиво.
        - Ну — почти,  — кивнул латинист.  — Нужно приготовить особый сплав, из которого будет отлита пуля. Особый порох. Тогда, быть может, всё получится.
        - Валтасар сумеет всё это сделать?  — усомнился Павел, впервые назвав странного пассажира по имени.
        - Ни в коем случае,  — Людвига разговор, похоже, начал слегка забавлять.  — Для всего этого есть другие люди. Алхимик создаст порох и пулю. Инквизитор допросит приспешников чумы и выяснит, где искать болезнь. Дева станет приманкой.
        - Все они тоже — телепортировались из прошлого?  — ошарашенный Павел попытался пошутить, но вышло не очень.
        - Понятия не имею,  — Людвиг пожал плечами.  — Но они, в отличие от Валтасара, не обучены вести войну. Они оказались в незнакомом времени и незнакомом месте. Думаю, они сейчас очень напуганы или растеряны.
        - Это его слова?  — Павел указал на «арийца».
        - Мои,  — с лёгким вызовом ответил Людвиг.  — А вы так не думаете?
        - Не думаю?  — вспылил Павел.  — Ты предлагаешь мне весь этот бред принимать всерьёз? Я подставился по полной программе, чтобы выкрасть этого чудика; мне сейчас прямая дорога — за решётку. У меня дочь больна Босфорским гриппом. И ты хочешь, чтобы я размышлял над россказнями психа? Думаешь, это единственное, что мне остаётся?
        - Извините,  — Людвиг смутился.  — Я чуть не забыл про вашу дочь… Вы спрашивали, может ли Валтасар её вылечить… Я передал ему ваш вопрос…
        - Да?  — от раздражения Павла не осталось следа. Он словно бы весь обратился в слух. Успел удивиться сам себе: неужели всё-таки его интересует мнение сумасшедшего сказочника.
        - Вам не понравится,  — Людвиг понурился.  — Он сказал: «пусть держится ближе к лошадям». Дыхание лошадей останавливает болезнь. Останавливает ненадолго — не лечит.
        Павел молчал. Он очень хотел бросить что-нибудь обидное, злое — и латинисту, должно быть, полагавшему, что принимает участие в забавной игре,  — и «арийцу». Обоим. Но странное чувство — страх оборвать единственную нить надежды — вытесняло ненависть. В мозгу Павла отчаянно щёлкали клювами и хищно верещали сумбурные мысли. Что делать? Что же делать? Вот в это мгновение решается судьба Павла, Еленки, Татьянки, кого ещё? Всего великого города, по которому гуляет на своих двоих чума? Бред! Ну не бред ли?
        - Вам звонят,  — Павел очнулся от толчка Людвига.  — Телефон!
        Управдом встрепенулся, схватил мобильник, едва не ударил себя трубкой с размаху по уху.
        - Паша, у меня температура. Надолго меня не хватит.  — Бывшая супруга дышала с присвистом.  — Приезжай. Я тебе написала записку. Там… Убежище… Можно спрятаться… Ты обидишься, но, пожалуйста, попробуй воспользоваться… Пока…
        Не дожидаясь ответа, Еленка отключилась.

* * *

        Павлу казалось, он потерял способность удивляться. Столько всего обрушилось, навалилось: крысы, атакующие, как солдаты на передовой; Босфорский грипп; человек из далёкого далека, один шаг которого равен столетию. Управдом будто бы и сам перерождался — то ли обретал тайное знание, то ли сходил с ума. И всё-таки, даже в этой полумгле, голодный и злой, он не прекращал задавать себе вполне рациональный вопрос: почему до сих пор никто не остановил его на улицах; почему на поиски человека с ружьём, «ограбившего» фургон неотложки, не бросили лучших столичных нюхачей; не проверяют автомобили по наводке, не машут полосатыми жезлами дорожные инспекторы.
        Павел вёл машину по московским улицам, и ломал голову, что заведёт делать, если всё-таки случится то, что должно давно было случиться. Когда его попросят на выход — он сдастся, растратив всю энергию и страсть, вернётся к привычной реальности раскаявшимся грешником,  — или устроит бунт, побег, гонки на выживание? Нельзя! Для этого надо, как минимум, высадить из машины Людвига, а тот упорно не хотел вылезать. Странным оказался парнем этот флегматик с немецким именем. В другое время долг любопытства потребовал бы разузнать о нём побольше. Но сейчас Павлу было не то того. Он кружил по улицам, стараясь выбирать наиболее людные из них; держаться подальше от тротуаров.
        А улицы менялись. Бросалось в глаза обилие неотложек и армейских грузовиков. То и дело мелькали устрашающего вида восьмиколёскники — пару раз они промчались, не соблюдая ни правил, ни осторожности, мимо «девятки», пока та стояла на светофорах. Фургоны с красными крестами двигались в сопровождении новеньких полицейских «Фордов», с сиренами и проблесковыми маячками. Наверное, всей этой суетой Павлу следовало бы заинтересоваться, но он держал в голове только Еленкин звонок. Его и, немного, Людвига. От юного латиниста следовало отделаться как можно скорей — неизвестно, какую заразу носили в себе Еленка с Татьянкой, и сталкивать с ними случайного попутчика, даже такого полезного, как Людвиг, никуда не годилось.
        - Так где тебя высадить?  — Павел уже дважды интересовался этим у пассажира, но оба раза не добился толку.  — У Рижского вокзала — подойдёт?
        - Нигде.  — Латинист отвечал спокойно, без нервов, но видно было, что переспорить его — задача не из лёгких.
        - Это дело тебя не касается,  — управдом не мог похвастаться подобным спокойствием и горячился,  — ты мне ни на что не сдался. Я тебе уже объяснял: я еду к жене и дочери, они обе — тяжело больны. Очень возможно, у них Босфорский грипп. Ты хочешь заразиться и загреметь в карантин? Думаю, нет. Так что спасибо тебе за помощь — и будь здоров.
        - Вы без меня пропадёте,  — Людвиг поднял голову. В его взгляде читалась такая уверенность, что Павел поёжился.  — Вам нужен переводчик. Без меня все ваши планы — просто пшик.
        - Переводить не придётся,  — управдом приоткрыл окно и жадно вдохнул прогорклый городской воздух; усталость и напряжение давали о себе знать, хотелось спать.  — Всё это — глупость и безумие. Отвезу своих в больницу и буду молиться.
        - А вы умеете?  — на губах Людвига проявилась лёгкая усмешка.
        - Да тебе-то что?  — взорвался Павел.  — Что ты лезешь, куда не просят? Ты молодой, здоровый,  — вот и оставайся таким. Я тебе не отец, не брат,  — а вот они как раз тебе спасибо не скажут за то, что ты тут рискуешь головой!
        - У меня нет ни отца, ни брата.  — Лицо Людвига внезапно словно бы подёрнулось пеплом, посерело,  — Так что я — сам себе хозяин.
        - А мать?
        - Никого.  — Латинист отвернулся.  — Располагайте мною по своему усмотрению. Я, между прочим, совершеннолетний.
        - Извини,  — Павел неловко прокашлялся, замолчал на полминуты, подыскивая слова.  — Но всё равно: к чему рисковать? Ты мне уже ничем не поможешь.
        - Да вы подумайте,  — Людвиг вдруг заговорил страстно и звонко,  — А что, если ваш пассажир — прав? Что, если он не сумасшедший? Много вы знавали психов, болтающих на Латыни?
        - Я с психами вообще не очень-то знаком,  — вставил раздосадованный управдом, но латинист, казалось, не слышал. Он продолжал.
        - А если единственный способ помочь вашим близким — слушаться этого Стрелка, Валтасара? Помогать ему во всём?
        - Мне говорили, ты хочешь стать священником,  — Павел неожиданно вспомнил беседу с говорливым министрантом в Соборе.  — Католическим священником, как я полагаю? Как же ты можешь верить в переселение душ? В то, что душа человека способна запросто вселиться в чужое тело?
        Людвиг долго не отвечал, уставившись в окно. Наконец, проговорил еле слышно:
        - Люди верят в то, во что хотят верить. Я потерял родителей, когда мне было четырнадцать. Как вы думаете, во что хочу верить я?
        Павел изумлённо воззрился на латиниста. Он как раз остановился на перекрёстке и на мгновение отвлёкся от дороги. Тут же сзади музыкально заверещал чей-то клаксон, побуждая к движению.
        - Ты думаешь, этот тип на заднем сидении расскажет тебе, как возвращать души умерших в тела живых? Ты об этом?
        - Я не знаю,  — Людвиг упрямо мотнул головой.  — Я ничего не знаю. Но поймите: Валтасар — не медиум. Он — не обманщик. Он — настоящий. Может, всего лишь настоящий сумасшедший,  — а может, и нет. Я не могу уйти отсюда, пока не буду этого знать наверняка. А грипп, или что другое — не суть важно. Я видел во сне бога — он мне рассказал, в какой день я умру. И это будет не завтра.
        Управдом покачал головой и — неожиданно для себя самого — прекратил уговоры. Может, поддался слабости: с Людвигом и его Латынью ему дышалось куда легче, чем в одиночку,  — да и мысли, которые озвучивал юноша вслух, не пугали. Скорее, наоборот: Павел ощущал потребность сопротивляться сверхъестественному на рассудочном уровне, но на уровне интуитивном почти верил — и Людвигу, и «арийцу» со странным именем Валтасар.
        Суета на дорогах не прекращалась во всё то время, пока управдом медленно приближался к дому. Трижды пришлось выворачивать руль и объезжать перекрытые улицы. В двух случаях дорогу блокировали патрульные полицейские машины, в одном — армейские новомодные джипы, похожие на американские «Хаммеры». Кто бы ни поставил их сюда — он был не прав: необычность препятствия побуждала многих зевак вылезать из своих авто и забрасывать вопросами людей в военной форме. Павел не имел намерения задерживаться где бы то ни было, потому объезжал заторы и торопился дальше.
        Наконец, он въехал на территорию родного двора и поразился тому, что во дворе — многолюдно для этого часа. Народ кучковался, в основном, возле лавочек и грибка детской площадки. Как только управдом остановил машину, к нему тут же направилась небольшая делегация из трёх человек. Пришлось действовать быстро. Павел распахнул дверь перед Людвигом, бросив:
        - Приехали! Если не передумал — выходи.
        Пока латинист выбирался из салона «девятки», управдом повторил свой манёвр, выпуская на волю «арийца». Тот понял, что от него требуется, двинул на выход, но мушкет при этом держал в руках и оставлять его в салоне машины явно не собирался.
        - Положи это, никто не украдёт,  — попытался Павел урезонить пассажира, но тот сверкнул глазами и высказался, хоть и коротко, но настолько красноречиво, что Павлу не понадобился переводчик.
        - Быстрей, за мной!  — управдом рванул к подъезду. Члены делегации жильцов, завидев это, начали размахивать руками. Павел услышал, как его зовут по имени-отчеству, и узнал голос Жбанки. Поскорей открыл дверь и впустил в подъезд попутчиков, одного из которых от глаз зоркой пенсионерки просто-таки обязан был надёжно укрыть.
        Лифт, к счастью, стоял на первом этаже. Через несколько минут троица всклокоченных мужчин вломилась в двери Павловой квартиры.
        - Лена! Ты здесь, Ленка?  — выкрикнул Павел в сгущавшиеся вечерние сумерки.
        Ответа не последовало.
        Управдом, не разуваясь, ворвался в гостиную, оттуда — в спальню. На полу, перед кроватью, свернувшись калачиком и хрипло дыша, лежала бесчувственная Еленка. Павел приложил тыльную сторону руки к её лбу; тот был раскалённым, как сковородка на газу. Но бывшая жена, по крайней мере, дышала. Про дочь — она вытянулась в струнку на кровати — не получалось сказать и этого. Танька словно превратилась в тряпичную куклу: не двигалась, не издавала ни звука.
        Рядом с кроватью, на крохотной тумбочке, были разложены какие-то ампулы и несколько использованных одноразовых шприцев. Судя по следам на сгибе худенькой руки, всё их содержимое досталось Таньке.
        - Она жива,  — Людвиг, догнав Павла, перегнулся через край кровати и, повторив его жест, прикоснулся к Танькиному лбу.
        - Она не дышит,  — хрипло проскрипел Павел. Он уселся на пол, обхватил руками колени, в миг сделался беспомощным.
        - У мёртвых не бывает температуры,  — мягко ответил Людвиг,  — Тем более такой умопомрачительной — в прямом смысле слова.
        Порог спальни переступил и «ариец». Он перебрасывал огромный мушкет с руки на руку, делая это с такой лёгкостью, будто тот был пластмассовым. Некоторое время он переводил взгляд с пола на кровать и обратно, потом что-то пропел на своей чудной Латыни.
        - Нужно держаться поближе к лошадям,  — перевёл Людвиг.  — Валтасар сказал, что дыхание лошадей — поможет.
        - Где я ему возьму лошадей?  — Павел плакал и кричал одновременно.  — Даже если он долдонит эту чушь — на кой чёрт её повторять? Может, мне поехать в цирк на Цветном бульваре, или в зоопарк? «Простите, вы не позволите нам с женой и дочкой немного пожить в вольере с вашими лошадками»?
        Дверной звонок задребезжал неожиданно и протяжно. Людвиг немедленно приложил палец к губам и прошептал:
        - Тихо. Дома никого нет.
        - Они видели нас,  — так же, шёпотом, отозвался Павел.  — Я здесь — что-то вроде управдома. Меня каждая собака знает. А у подъезда — моя машина.
        - Неважно,  — Людвиг наморщил нос, как будто поразился Павловой глупости.  — Пускай убираются. Вы же не о приличиях думаете?
        - Нет,  — Павел пожал плечам.
        - Потом извинитесь,  — когда все будут здоровы… и живы. Дверь они ломать не станут.
        Звонок прозвенел повторно. Потом в третий раз. Потом раздался громкий стук в дверь. Кулаки колотили так энергично, будто их обладатели решили опровергнуть успокоительные слова латиниста.
        - Среди ваших подшефных боксёров, случаем, нет?  — прошептал раздосадованный Людвиг.
        - Это Жбанка,  — Павел прочистил горло.  — Наша молодая пенсионерка, активистка, так сказать.
        - Настырная! Интересно, что ей от вас надо?
        Управдом промолчал. Председатель жилтоварищества мог много для чего понадобиться жильцам, но дохлые крысы в подвале, пожалуй, объясняли их настойчивость лучше всего. А может, кто-то, каким-то чудом, узнал о больной Татьянке? Или Подкаблучников проболтался-таки о мушкете, с которым Павел садился в машину? Тогда почему здесь Жбанка, а не полиция?
        Минут пять какофония у двери заставляла дребезжать пустые чайные чашки в гостиной. Наконец, кулаки незваных гостей устали, и наступила тишина, нарушаемая только сиплым и тяжёлым дыханием Еленки.
        - Ушли,  — констатировал Людвиг.
        - Похоже на то,  — подтвердил Павел.
        - Что будем делать?  — латинист вёл себя на удивление спокойно, как будто каждый день оказывался в подобной ситуации — в незнакомом доме, в окружении отчаявшегося мужчины, человека с серебряным мушкетом, бесчувственных женщины и ребёнка.
        - Не знаю,  — Павел нахохлился, на его лице ещё не высохли недавние злые слёзы.
        - Тогда предлагаю поесть,  — Людвиг сглотнул слюну, словно сама мысль о еде усилила голод.  — У меня с утра маковой росинки во рту не было. Думаю, у вас тоже. Хотя бы по паре бутербродов найдётся?
        - Да, конечно,  — управдом хотел что-то возразить, но передумал. Он не спешил кормить юнца — сперва поднял лёгкую Еленку и перенёс в гостиную на диван. Потом всё-таки отправился на кухню, но по дороге заглянул в ванную и обработал раны от крысиных зубов. Поразился, что те основательно затянулись; наверно, не зря говорят: на войне не страдают от царапин и простуд; по любому поводу бегут к врачу только благополучные бездельники.
        Павел и сам оголодал, однако не замечал этого. Разрывался между простым и ясным желанием немедленно ударить в колокола, вызвать скорую, доверить бывшую жену и дочь спасительной официальной медицине — и желанием другим, тёмным: поверить на слово «арийцу», пуститься во все тяжкие, отказаться от здравого смысла. Что из этого во благо для жены и дочери? Что — во спасение? Остальные соображения в расчёт не брались! Решение необходимо было принимать быстро, но Павла останавливал страх перед необратимостью: какой бы путь он ни избрал, идти по нему предстояло до конца, без права на возвращение.
        Управдом зашёл на кухню, включил свет — и замер. Прямо на кухонном столе, прислонённый к заварочному чайнику под гжель, лепестком белел почтовый конверт. На нём, аккуратным каллиграфическим почерком Еленки, было написано: «Паша, прочти! Если сможешь — прости!»
        В другое время Павел наверняка криво усмехнулся бы: надо же, какая мелодрама. Но сейчас ему было не до смеха. Он схватил конверт; тот оказался не запечатан. Вывалил на стол содержимое: письмо и глянцевый свиток — что-то вроде географической карты. Приблизил к глазам неровно, наспех вырванный из ученической тетрадки клетчатый листок, и поспешно начал читать.
        «Паша, мне совсем поплохело,  — писала Еленка.  — Растёт температура, и в горле — как будто мышь скребётся. Всё время кажется, кто-то ходит рядом. Оглянусь — а там никого. А потом опять — тени, тихие шаги. Ну да ладно, речь не об этом. Жаль, что приходится рассказывать тебе что-то важное вот так, в письме, трусливо. Но другого выхода у меня нет. В общем, после того, как мы расстались, в моей жизни появился другой человек… Это странно: я совсем не желала с ним быть, не хотела его, не сохла по нему,  — но более доброго мужика отродясь не встречала. Он — как грустный клоун. Не Юрий Никулин, а тот, другой, который на гармошке играет, помнишь? Он — уже не молод. И сперва, по его собственным словам, влюбился в Таньку, а уж потом — в меня. В наши дни это звучит паскудно, но ты не подумай — тут нет никакой грязи, когда лысеющий сладострастник усаживает малолетку на колени и гладит по попе. У этого человека умерла дочь — в больнице, от менингита,  — и он, увидев Таньку, решил, что та очень на неё похожа. В общем, с женой он расстался ещё раньше, и дочь после этого только навещал — пару раз в неделю — до
самой её смерти. Так что в случившемся нет его вины. Но виновность же не главное, главное — пустота. Я долго думала — и решилась её заполнить. Ты не поверишь, но до постельных сцен у нас так и не дошло. Наверное, я всё ещё не могу расквитаться с воспоминаниями о нас двоих. Любой другой мужик выставил бы меня за дверь после моих капризов на этот счёт, но этот — сказал, что будет ждать, пока я сама не надумаю. Когда я гостила в его доме — мы даже ночевали на разных кроватях. Нелепо, да? Но ты-то всё равно не поверишь. Зато я радовалась за Таньку. В этом доме — а он большой, загородный, с огромным садом — целая фазенда из кино о рабыне Изауре,  — Танька — то вся в цветах ходила, то вся в малине. Этот человек — он довольно богат — подарил Таньке смешного вислоухого кошака и даже собственного забавного пони. Так что мы теперь учимся выездке, как жокеи.
        Паша, я извиняюсь перед тобой, но не чувствую себя такой уж виноватой. Всё, что я сделала, я сделала ради Таньки,  — и ради того человека, которого пожалела, а может, наоборот, которому испортила своей жалостью жизнь. Впрочем, и времени на раскаяния и расшаркивания — нет. Сейчас уже без сомнений: мы с Танькой больны. Если я заразилась от Таньки, и форма болезни у меня — та же, значит, вполне возможно, я буду в беспамятстве, когда ты вернёшься. Что с нами делать — решай сам. Если отправишь нас в карантин — наверное, это будет правильно. В конце концов, есть на свете и другие люди, и мы для них можем оказаться опасны. Нельзя же эгоизировать вечно. Но если ты решишь отыскать способ помочь нам как-то иначе,  — тебе для этого понадобится время, а значит, надёжное укрытие. Езжай в подмосковный городок Икша, дальше ориентируйся по карте, которую я положила в конверт. Карта не очень детальная, поэтому я от руки там нарисовала дорогу, которая приведёт тебя к дому моего… любовника, если тебе так проще его называть. Его имя — Виктор. Я пыталась связаться с ним — сегодня с утра и вчера. Сообщить ему, что мы с
Танькой можем приехать и будем, при этом, больны.
        Мне не удалось. Не удалось дозвониться… а ещё я телеграмму отправляла — так нелепо. Я хотела подготовить его… Но — не вышло. И всё-таки, я уверена: он достаточно хорош, чтобы принять нас, даже если мы — такие, какими стали,  — явимся «сюрпризом». На него можно положиться. У него можно найти убежище. Хотя бы и рассуждая по-медицински… У него — много места. Свободные комнаты, пристройки… Есть, куда упрятать нас, больных, от посторонних глаз. И чтоб других не заразили… Виктор не удивится, если нас привезёшь ты. Он знает о тебе. Это всё, что я хотела сказать. Добавила бы, что до сих пор тебя люблю, но это не то письмо, где уместны слёзы и сопли. Удачи. Надеюсь, ещё увидимся. Твоя я».
        - Что-то случилось? Я имею в виду — случилось что-то ещё?  — в дверях кухни стоял Людвиг.
        - Где Валтасар?  — вопросом на вопрос ответил Павел.
        - В вашей гостиной.  — Латинист с подозрением покосился на письмо.  — Спокойный, как будто антидепрессантов наелся.
        - Спроси его — дыхание пони поможет, или нужны только большие лошади?
        - Я не знаю, как на Латыни будет «пони»,  — потупился Людвиг.
        - Ну — скажи: «маленькая лошадь».
        Юноша скрылся из виду, а Павел распахнул холодильник и проинспектировал его содержимое. Не густо: плесневелый кусок сыра, немного вялых помидор, есть ещё две банки рижских шпрот. По паре бутербродов на брата — и то соорудятся с трудом. Через минуту вернулся Людвиг.
        - Валтасар говорит, маленькая лошадь или большая — не важно.
        - Ну тогда я знаю, куда ехать теперь,  — Павел поискал открывалку, не нашёл и вонзил в жестяную банку шпрот широкий нож для мяса.  — Знаю, куда, но не знаю, как.
        - Нам нужно найти способ передвигаться, не привлекая внимания полиции, так?  — Вторично, как и тогда, у Собора, Людвиг проявил проницательность.
        - Нам?  — почему-то Павла покоробило именно это слово, хотя в остальном латинист не ошибся.  — Тебе что, вообще некуда податься?
        - Да, в общем, некуда,  — Людвиг слегка смутился, но закончил.  — Я в интернате живу,  — уже больше не воспитанник, комната своя есть. Но на неё всегда охотники найдутся. Ещё и спасибо мне скажут за то, что на ночь не явился. У нас с этим просто: ключи от свободных комнат среди старших на вес золота, я свой давно с собой не ношу, желающим оставляю.
        - Тебя не хватятся?
        - Может, и хватятся, но в розыск не объявят. Я же вам уже говорил: я — совершеннолетний.  — Людвиг поморщился, как от зубной боли.  — Давайте закончим со мной. Вернёмся к нашему делу. Нужна незасвеченная машина, причём лучше всего — фургон: пассажиров набирается немало.
        - Прекрасный план,  — управдом усмехнулся.  — Главное, вполне реалистичный. Ты не подгонишь такую тачку?
        - Запросто,  — Людвиг порылся в карманах джинсов, вытащил несколько помятых визитных карточек.  — У вас деньги есть?
        Павел слегка опешил. В последние несколько дней он сделался настолько чужд всякому благоразумию, что самый обычный вопрос едва не поставил его в тупик. Пенсия по инвалидности. Сейчас казалось, он получал её тысячу лет назад, не меньше. Но, если судить по календарю, это было на прошлой неделе.
        - Шесть тысяч с мелочью,  — ревизия наличности не потребовала многих усилий.
        - А куда ехать?
        - За город.  — Управдом понял, к чему клонит Людвиг.  — Но дело не в деньгах. Разве не понимаешь, что нам свидетели не нужны? Будет водитель,  — будут проблемы.
        - Ладно,  — латинист отмахнулся от предостережения, как от назойливого комара,  — убедили. Тогда придётся снова нарушать закон — вам не впервой. Вы скольких человек сумеете вырубить?
        Нож, которым Павел нарезал хлеб для бутербродов, чуть не отхватил половину указательного пальца.
        - Каких человек?  — управдом едва не начал заикаться.  — Я, знаешь ли, не Рембо.
        - Нашёл!  — Людвиг, в противоположность собеседнику, похоже, получал странное удовольствие от всего происходящего. Теперь он, широко улыбаясь, пристально рассматривал какую-то чёрную с золотом визитку.  — Человека будет всего два. Не десантники и не каратисты. Уж с ними-то справитесь?
        Вопрос был гипотетическим, поскольку, усевшись на табурет и выудив откуда-то из-за пазухи простенький телефон, Людвиг начал набирать номер, не дождавшись ответа Павла. Неожиданно остановился, посмотрел на Павла задумчиво.
        - У вас балкон есть?
        - Имеется.  — Хозяину квартиры всё меньше нравились вопросы гостя. Слишком уж уверенно чувствовал себя Людвиг на чужой территории. Но Павел, утомлённый, расстроенный, погружённый в раздумья, до поры до времени нахальности Людвига не замечал. А теперь вот заметил, но парень уже вошёл во вкус и, как знать, может, готовился сделать что-то толковое. Молодая голова лучше старой.
        - Я выйду, позвоню, не подслушивайте,  — по-ребячески непосредственно предупредил латинист, и быстрым шагом удалился из кухни, прихватив два из трёх, сотворённых Павлом на скорую руку, бутербродов.
        - Странный,  — пробурчал Павел себе под нос, но готовить холостяцкий ужин не прекратил и следить за Людвигом не стал.
        Домучал тупым ножом хлеб, заморил червячка сам и, водрузив на поднос пузатый чайник, остатки бутербродов и три глубоких кружки, отправился в гостиную с благородной целью покормить «арийца». Тот развалился в кресле и безмолвствовал.
        - Еда,  — поставив поднос на хлипкий журнальный столик, объявил управдом.  — Налетай.
        «Ариец» сопроводил поднос заинтересованным взглядом, но к бутербродам не притронулся. А Павел невольно перевёл взгляд на горячечную Еленку. «Её ведь тоже надо покормить,  — мелькнуло в голове.  — А как? Она говорила о каких-то питательных уколах, но где их взять. А Танька — так та и вообще голодает уже сутки. Или нет?..» Павел поискал глазами корзинку для пикников, которую Еленка захватила с собой из Марьино; не нашёл — наверное, она валялась где-нибудь в спальне. Может, уколы, доставшиеся Таньке, и есть те самые, питательные? Тогда ставить их теперь предстоит ему, Павлу.
        - Чай! Отлично!  — Людвиг ввалился в комнату с балкона. Оглядел поднос с нехитрой едой и прикрикнул на «арийца» на Латыни. Тот немедленно, чуть не целиком, запихнул бутерброд в рот. Павел поразился, какой властью над людьми обладает этот рахитный юнец, почти подросток. Ещё недавно кроме жалости он не вызывал никаких чувств, а теперь впору было начинать его опасаться.
        - Значит, так,  — Людвиг налил себе полную чашку ароматного напитка и чуть пригубил с краю.  — Минут через двадцать сюда подъедут двое. Ваша задача — забрать у них ключи от машины и уговорить посидеть здесь, в этом доме, часа три. Справитесь?
        - Хватит темнить,  — управдом нашёл в себе силы возмутиться.  — Что за люди? Что за машина? Каким образом мы ею воспользуемся — угоним?
        - Вам не понравится,  — Людвиг спокойно встретил разгневанный взгляд Павла.  — Если бы можно было придумать что-то ещё — я бы придумал. Ну а так — нашёл лучший вариант из худших. Но вам точно не понравится.
        - Ещё раз говорю тебе — я не нападаю на людей, ты меня с кем-то путаешь,  — Павел не скрывал злобы.
        - Как хотите,  — Людвиг с видимым равнодушием пожал плечами,  — Не возражаете, если я включу телевизор? Сейчас как раз должны начаться вечерние новости.
        Управдом с обречённым видом дал разрешительную отмашку.
        Экран телеящика наполнил комнату тёплым голубоватым светом. Заканчивалось популярное ток-шоу, посвящённое тяжёлой судьбе вышедших в тираж народных артистов. Вот побежали титры. А вот уже на все мажорные лады загремела реклама. Трое мужчин перед экраном сидели молча. Павел почти не смотрел телевизор, Людвиг, напротив, даже к рекламе приглядывался с интересом, а Валтасара мельтешение лиц и красок на экране, похоже, пугало.
        Музыкальная заставка новостийной программы огласила гостиную. Диктор начал зачитывать анонс всего того, что зрителям предлагалось узнать в подробном изложении в ближайшие тридцать минут. Принятие Госдумой пакета законов, регулирующих рыболовецкий промысел в стране. Обострение ситуации в секторе Газа. Разоблачение пятерых оборотней в погонах — все в чинах, не ниже подполковника полиции. Благотворительный концерт российских рокеров. Победа российского боксёра-тяжеловеса на турнире в Лас-Вегасе.
        - Странно,  — Людвиг теребил подбородок.  — Более чем странно.
        - Ты о чём?  — нахмурился Павел.
        - Ни слова о Босфорском гриппе. Как будто его и вовсе нет.
        - Может, его уже вылечили? Нашли вакцину?  — встрепенулся управдом.
        - Не думаю,  — Людвиг покачал головой.  — Тогда были бы восторги, и поздравления, и прочая торжественная ерунда. Думаю, всё совсем наоборот: дело плохо.
        Звонок в дверь застал Павла врасплох. Он хотел было что-то возразить молодому нахалу,  — и тут как раз позвонили. Не так, как троица под предводительством Жбанки — осторожно, деликатно, просительно.
        - Вы готовы?  — Людвиг вскочил.
        - К чему?  — слегка осоловело уточнил управдом. Его разморило перед телеэкраном.
        - Действовать! Вы должны действовать!  — Людвиг почти кричал.  — Немедленно проснитесь!
        Он сам, по-хозяйски, метнулся в прихожую и, через мгновение, уже сухо приветствовал кого-то в дверях. Справился и с замком, и со скрипучими дверными петлями. Да кто он такой, в конце концов, чтобы так себя вести? Управдом поднялся навстречу незваным гостям, надеясь положить конец беспределу,  — и едва не столкнулся лоб в лоб с вошедшими в гостиную двумя мужчинами средних лет, сильно напоминавшими агента Смита из кинотрилогии про «Матрицу». Вошедшие были похожи друг на друга, как две капли воды: стрижены — коротко, а одеты — подчёркнуто пристойно: в чёрные отутюженные костюмы, белые крахмальные сорочки, узкие галстучки, плотно примыкавшие к воротникам, и чёрные лакированные ботинки с вытянутыми носами.
        - Здравствуйте,  — очень приятным баритоном произнёс тот, что вошёл в комнату первым.  — Это вы заказывали ритуальные услуги?
        - Что?  — У Павла от удивления отвисла челюсть.  — Какие услуги?
        Баритон занервничал, пошарил глазами по комнате. Должно быть, увидел опалённое нутряным жаром тело Еленки, а может, и арийца в странном облачении. Павел, проследив за его взглядом, поморщился: надо было переодеть Валтасара во что-нибудь человеческое. Субъект в смирительной рубашке, рядом с которым возвышается полутораметровый мушкет, не располагает к расслабленности.
        - Ну как же — ритуальные услуги… Груз двести… Срочный перевоз тела… Мусульманин…  — Забормотал баритон что-то невнятное. В отчаянии оглянулся на Людвига — тот перегораживал дорогу в прихожую.  — Я вас помню, вы из храма, на Грузинской, да?  — Латинист, ухмыляясь уголками рта, молчал. И тогда баритон вдруг пронзительно взвизгнул.  — Валера, ходу отсюда!  — И рванул к двери.
        Людвиг бросился наперерез, толкнул беглеца с силой, которую в мечтательном мальчике никто бы не угадал. Не был готов к этому нападению и баритон. Он повалился прямо на зеркало, едва не разбил его и, лёжа, принялся отчаянно отбиваться от Людвига ногой, зачем-то прикрывая голову руками.
        Второй гость сперва опешил. Он — как вошёл в гостиную — так и замер там, примёрз к паркету. Несколько долгих мгновений продолжалась немая сцена: второй во все глаза выпучился на Павла, словно именно тот угрожал ему сильней всего. А Павел тоже едва держался на ватных ногах. В голове запрыгало звонким мячом: «Бойня! Убийство!»
        Агент Смит номер два опомнился первым. Он бросился на Павла, метя стриженой макушкой ему в живот. Управдом, защищаясь, отвесил агрессору оплеуху. Тот отлетел в коридор, ведший к прихожей, и удержался на ногах, а вот Павел спасовал: грузно упал на ту же руку, которой недавно досталось от крысиных зубов. В глазах засверкали искры.
        Баритон возился с Людвигом. Второй гость мог запросто перепрыгнуть через барахтавшиеся тела и скрыться за дверью, но почему-то притормозил: может, решил прийти на помощь коллеге. И тут на сцену выступил «ариец».
        Павел никогда бы не подумал, что человеческое существо может двигаться столь стремительно. Валтасар, как сумасшедший волчок, или взбесившееся пугало, потрясая обрывками смирительной рубашки, ворвался в прихожую. С разбега присел на полушпагат — одна нога согнута в колене, другая — вытянута вперёд и поставлена на носок. Павел только сейчас заметил, что на ногах у него — больничные тапки,  — но нелепая обувь не превращала в нелепость ту угрозу, которая от него исходила. Валтасар одной лишь рукой, сходу, поднырнул под Людвига, нависавшего над баритоном, и сделал резкий жалящий выпад. Тут же соперник латиниста успокоился и обмяк. Как был, полусидя, Валтасар подкатился под Смита номер два и, будто дорожный каток, сбил того с ног. Потом легко, распрямившейся пружиной, взлетел над поверженным человеком и открытой ладонью саданул того в затылок. От удара голова стриженого дёрнулась и ударилась об пол. Все звуки и движения — разом прекратились.
        - Тащите их в комнату,  — прохрипел потрёпанный Людвиг.  — Ищите ключи от машины.
        Управдом боязливо размял повреждённую руку. Работает; выдохнул облегчённо. Вместе с латинистом затащил в гостиную бесчувственных гостей. Во внутреннем кармане пиджака баритона обнаружилась связка ключей.
        - Их надо связать,  — пропыхтел Людвиг,  — чтобы, как очухаются, не расшумелись раньше времени. Ну ладно, это я сам. А вы готовьте жену, дочь,  — и инструмент,  — латинист кивнут на серебряный мушкет.
        Павел молчал. Он понимал, что Людвиг прав, но почти боялся этой его правоты. И всё-таки — надо уезжать. Теперь уже жребий окончательно брошен, и Рубикон перейдён. Чёртова история! Лезет своими цитатами, как грязными пальцами, в современность! Павел лихорадочно размышлял, с чего начать: укутать Таньку, не забыть корзину Еленки со всей медицинской химией, не забыть одежду для «арийца», не забыть остатки еды из холодильника, а ещё там была початая литровка неплохого коньяка — её тоже не стоит забывать.

* * *

        - Не могу поверить! Я просто не могу поверить, что ты додумался вызвонить ко мне домой эту фигню на колёсах! Скажешь, разыграл меня? Скажешь, это хорошая шутка?  — управдом бросал убийственные взгляды на Людвига, но тот оставался безмятежен.
        - Я говорю вам: это хороший автомобиль. Настоящий «Линкольн». Просторный и неприметный.
        - Неприметный?  — Павел чуть не взорвался от возмущения.  — Да это же катафалк, приятель! Понимаешь ты? Катафалк, труповозка! И мы сейчас везём на ней мою жену и дочь!
        - Перестаньте сходить с ума,  — Людвиг слегка отодвинулся от брызгавшего слюной крикуна.  — Это закрытый катафалк — с крышей и задней дверью. Нам нужна была машина — я её организовал. Мы могли угнать фургон скорой помощи, или газовой службы. Я думал об этом. Они бы точно приехали по вызову. Но там людей в разъездной бригаде — больше, и хватятся их — куда раньше. А тут — круглосуточное похоронное агентство. Визитки этих ребят есть у нас в Соборе. Спамят безбожно. Настоятель просит собирать и выкидывать. Ну — я себе часть этого мусора оставляю — мало ли что. Вот и пригодилось!
        - Что ты им сказал?  — Павел вцепился в руль так, как будто это было горло врага.  — Почему они согласились приехать так поздно?
        - Вам не понравится,  — по своему обыкновению, объявил латинист.  — Думайте о другом. Нам есть, на чём ехать. И места — всем хватает. Валтасар присмотрит за вашими родными. Там, позади, должен большой дорогущий гроб помещаться, так что уж два человека и ребёнок…
        - Замолчи!  — управдом ударил по баранке, случайно надавив на клаксон; машина коротко, басовито протрубила.
        - Вот я и говорю: лучше не обсуждать неприятные темы.  — Как ни в чём не бывало, подытожил Людвиг.  — Хотя я надеялся, что приедет микроавтобус.
        «Линкольн», словно сошедший со страниц гангстерской саги — самых печальных её страниц,  — медленно полз по вечерней Москве. Большой и потрёпанный, покрытый матовым, местами облезшим, чёрным лаком, его корпус наверняка привлекал к себе нездоровое внимание: всем известно, что смерть страшит людей, но и притягивает — одновременно. Павел проклинал Людвига за странный выбор транспортного средства. Даже после всех объяснений, не верилось, что латинист, разрабатывая свой хитроумный план, руководствовался исключительно здравым смыслом. К счастью, тучи, бродившие над столицей ещё с полудня, к вечеру загустели, набухли и разродились-таки противным серым дождём. Он прогнал с улиц лишних зевак, но и заставил Павла потрудиться за рулём: неповоротливый тяжёлый катафалк, с очень плавным ходом, на мокрой дороге был куда сложней в управлении, чем юркие авто, с которыми Павел имел дело прежде. Однако, как ни странно, совсем уж затравленно за рулём этого сухопутного линкора управдом себя не чувствовал. К катафалку завсегдатаи московских трасс проявляли некое уважение: никто не торопил трогаться с места, никто не
подрезал, и даже дистанцию соседи по проезжей части соблюдали исправно. Траурный «Линкольн» словно бы дисциплинировал водителей, напоминал им о неотвратимости расплаты за всё, совершённое на земле, и за рулём — в числе прочего.
        В общем, на водительском кресле Павел осваивался быстро. А позади — там, где должен был располагаться гроб, на целом ворохе мягких одеял путешествовали к цели Еленка с Татьянкой. Там же, на крохотном откидном стуле, поместился «ариец». С тех пор, как Людвиг нашёл с ним общий язык, этот странный человек превратился из обузы не то в помощника, не то в угрозу — управдом ещё не решил, как относиться к «арийцу» после недавних событий. Тот, кстати, приоделся: старый Павлов свитер с оленями и спортивные трико отчего-то смотрелись на нём ещё нелепей, чем порванная смирительная рубашка. Правда, в заднем «гробовом» отделении «Линкольна» он был скрыт от чужих любопытных глаз.
        Яркая многоцветная иллюминация вечерней столицы наполняла душу Павла покоем. Он вообще любил эти часы: днём Москва похожа на огромное колесо для глупой белки, глухой ночью — на пустую театральную сцену, а вот вечером, когда свет дня сменяется электрическим освещением,  — кажется, что каждый фонарь и каждая неоновая вывеска делают окружающий мир маленьким и уютным. Павлу хватало ума, чтобы понять: успокоенность — фикция; в действительности вокруг творилось мало хорошего. Огромное количество синих проблесковых маячков, принадлежавших различным тревожным службам, разгоняли темноту и подтверждали неутешительный вывод. Но напряжение дня настолько изглодало Павла, что он ненадолго смирился с самообманом; даже отыскал какую-то джазовую радиоволну и еле слышно дудел носом в такт округлым руладам саксофона.
        - По-моему, мы здесь уже были,  — утверждая, а не спрашивая, кивнул на окно Людвиг.
        - Дмитровское шоссе,  — подтвердил Павел, неохотно отвлекаясь от джаза.  — Я подумал, что двигаться так — самое лучшее. Икша — по Дмитровскому. Главное — перескочить МКАД.
        - А в чём проблема?  — Латинист нахмурился.
        - Если ты прав, и всё настолько невесело, что от нас замалчивают информацию, могут быть проблемы с выездом из города,  — неохотно пояснил Павел.  — Днём я видел, как выселяли районную больницу. Всех подняли с коек и рассовали по неотложкам. Что-то говорили о заразе. Не помню, чтобы такое случалось прежде. Как думаешь, это из-за эпидемии?
        - Наверняка,  — молодой человек, казалось, ничуть не сторонился неприятной темы, как будто и вправду имел гарантии от Господа Бога, что будет сохранён от зла.  — Если б удалось выйти в Интернет, мы узнали бы об этом больше. Хотя и там, думаю, много пустых слухов. Я бы сказал, что всей правды о болезни сейчас не знает никто.
        Приближалась Московская кольцевая. Павел уже начал верить, что вырвется за город, обойдётся без неприятностей,  — и тут неожиданно широкое шоссе сузилось равно наполовину: часть полос перегораживали странные железные конструкции, вроде противотанковых ежей; две патрульные машины, посверкивая синим пламенем мигалок, следили, чтобы транспортный поток добросовестно вписывался в новые дозволенные рамки. Останавливать — никого не останавливали, с проверкой не лезли. И всё-таки, преодолев препятствие, автомобили начинали катиться намного медленней, чем прежде. Пробки, в полном смысле этого слова, не наблюдалось, что внушало лёгкий оптимизм: если машины двигались, хотя и едва-едва, значит, на МКАД и за кольцевую им перебираться, вероятно, удавалось.
        Причина медлительности впередиидущих авто выяснилась через десять минут.
        - Ни хрена себе.  — Выпалил Павел.
        - Что будете делать?  — В голосе Людвига наконец-то послышался лёгкий испуг.
        На всех съездах с Дмитровского на МКАД и на мосту, позволявшем перемахнуть через кольцевую, выстроились в ряд десятки единиц служебного транспорта. Здесь были полицейские машины, машины МЧС, «газики» военных. Разноцветные мигалки создавали видимость чего-то праздничного — новогоднего гуляния или клубной вечеринки. А прямо посередине моста, словно одинокий айсберг посреди океана, возвышался достопамятный восьмиколесный медицинский фургон. Он как будто намекал: один поворот руля, один полный оборот огромных колёс — и тонкий ручеёк легковушек и «газелей» будет перекрыт. Казалось, только лень водителя фургона причиной тому, что восьмиколёсник всё ещё обтекают автомобили. Делали они это медленно, крадучись, трусливо. И почти каждый — после проверки инспекторами ГАИ. Действовали сразу несколько бригад; довольно слаженно и чётко, на «раз-два-три»: взмах полосатого жезла, беседа с растерянным водителем, приказ двигаться дальше или отъехать к обочине.
        - Я буду прорываться,  — управдом взъерошил волосы,  — Только это и остаётся.
        - Не смешите,  — Людвиг презрительно фыркнул,  — сколько вы сможете выжать на этой штуке?
        - Она тяжёлая, можно попробовать таран.  — Павел поражался сам себе: как же быстро добропорядочный обыватель превращается в злобного бунтаря, если его припереть к стенке.
        - Смотрите!  — Людвиг говорил едва слышно, почти шептал, но шепот его был выразительней крика.  — Проверяют не всех! Езжайте медленно, как будто вы ждёте, что вас остановят.
        Павел промолчал. Он вцепился в руль «Линкольна» с такой силой, что в ладони впечатались глубокие бордовые рубцы, как будто по шершавой коже ударили кнутом. Но Павел этого не замечал.
        Перед ним, словно бы прикрывая катафалк корпусами, двигались джипы и маршрутка. Первый, встретившийся по ходу движения, дорожный инспектор затянул общение с водителем белой «Приоры» и пока не интересовался другими авто. Зато «загонщики» второй и третьей бригад взяли в оборот маршрутку и один из джипов. Второй продолжал медленно двигаться вперёд. Павел вплотную пристроился ему в хвост. Такой сладкой парочкой джип и катафалк миновали ещё два полосатых жезла, обогнули по параболе восьмиколесный фургон с красным крестом. Джип газанул — и стал стремительно удаляться. Павел попробовал было последовать его примеру, но тут же у него перед глазами, как молния или электрический разряд, блеснул проклятый жезл.
        - Откуда?  — Павел, от неожиданности, ударил по тормозам. Сзади взвизгнул чей-то клаксон.
        - Мы их не видели из-за этого мастодонта,  — Людвиг показал на восьмиколёсник.  — Тут ещё целый выводок серых.
        Действительно, за огромным фургоном дежурили ещё три бригады инспекторов ГАИ. Как ни странно, ускорившийся джип так никто и не остановил. Павел видел, как его задние габаритные огни удаляются с приличной скоростью. Что же касается катафалка, в окно Павла уже стучала пухлая рука инспектора.
        - Едете порожняком?  — Как только Павел опустил стекло, на него дыхнула физиономия гаишника. Лица было не разглядеть: офицер наклонился к окну машины не настолько низко,  — но аромат казался странным: не алкоголь, не табак и даже не жевательная резинка. Что-то, похожее на церковный ладан.
        - Нет,  — Павел неуверенно покачал головой.
        - Везёте тело?  — Казалось, промокший и усталый гаишник удивился.  — На ночь глядя?
        - Там мой брат,  — Встрял Людвиг.  — Я хочу его похоронить дома, завтра, до заката. Это наша религия. Мы должны торопиться.
        - Извините,  — инспектор смахнул с носа большущую дождевую каплю,  — я задам неприятный вопрос: от чего скончался ваш брат?
        - Сердечный приступ,  — не моргнув глазом, сообщил латинист.
        - Ещё раз извините,  — гаишнику, похоже, нелегко давалась вежливость,  — мне понадобятся документы. У вас есть свидетельство о смерти?
        - Офицер!  — Людвиг не скрывал возмущения,  — Вы понимаете, о чём говорите? Мы — мусульмане, у нас нет нескольких дней на проводы покойного, как у вас, православных. Я сделал, что мог: выпрямил брату руки и ноги, подвязал подбородок, закрыл глаза и накрыл лицо. Положил ему на живот камень. Но мой брат ещё даже не обмыт, хотя умер уже пять часов назад.
        - Я понял,  — гаишник, нетерпеливым жестом, прервал латиниста,  — Откройте заднюю дверь, мне нужно осмотреть машину.
        Павел сидел молча и неподвижно. В голове у него промелькнуло: «Ну, вот и всё».
        - Я жду,  — человек с жезлом уже не скрывал раздражения.
        - Дверь открыта,  — выдохнул Павел.  — Действуйте, как вам подсказывает совесть.
        Павел прекрасно понимал бессмысленность побега, но твёрдо решил: без боя не сдастся. Он лихорадочно составлял план действий на следующие двадцать секунд: вот сейчас гаишник отойдёт от окна, направится к задней двери. Самое время рвануть с места, на манер скорохода. Применительно к «Линкольну»-катафалку, слово «рвануть» звучит нелепо, но — хотя б попытаться.
        - Нота бене,  — гаишник вдруг обратился к себе подобному. Худощавый инспектор, только что отпустивший «Ладу-Калину» весёлого жёлтого цвета, обернулся на зов.
        - Что это?  — бедственное положение, в котором оказался Павел, всё-таки не воспрепятствовало удивлению.  — Что он говорит?
        - Хм. Это работа для меня. Это Латынь,  — также изумлённо отозвался Людвиг.  — Означает: «Внимание!» Или, может: «Будь бдителен!»
        Худощавый приблизился. Оба инспектора быстро о чём-то переговорили в свете фар «Линкольна», потом худощавый остался на месте,  — перегораживая «Линкольну» дорогу,  — а второй отправился к задней двери катафалка, вновь процедив что-то непонятное.
        - Кессанте кауса, кессат эффектус,  — расслышал Павел.
        - С прекращение причины прекращается действие,  — прошептал латинист.  — Что за чертовщина! Эта болезнь… грипп… она что — превращает всех в умников? Откуда мент знает классическую Латынь? Это точно — полиция? ГАИ? ГИБДД? Как там они называются сейчас?
        Гаишник не торопился, но и не мешкал.
        Павел, наконец, разглядел его — увидел всего, целиком, в круге света.
        Тот был высок, хорошо сложён. От слякоти с небес его защищал плащ с капюшоном. В этом капюшоне голова просто-таки тонула. Но — странное дело — на месте физиономии, вместо полукруга темноты, был свет.
        Не свет фонаря. Не эффект, какой создаёт светоотражающая ткань.
        Это походило на туман, посеребрённый лунным лучом. Но луна не была в этот час настолько сильна, чтобы истребить темноту под капюшоном полицейского плаща.
        Это было странно. Но что-то ещё смущало Павла. Что-то удивляло его в офицере.
        Какая-то несуразность. Какая-то нескладность в одежде, неувязка в обмундировании.
        Форменные ботинки, тяжёлый «служебный» плащ, полосатый жезл, с которого стекают струйки дождевой влаги. А ещё… длинная палка за поясом. Как черенок лопаты. Там, где у других правоохранителей подвешена кобура, у этого… меч?..
        Павел ошалело наблюдал, как гаишник, вооружённый мечом, с длинной чёрной рукоятью и круглой гардой, прошествовал мимо водительской кабины к задней двери «Линкольна».
        Он едва сдерживался, чтобы немедленно не надавить на газ.
        Словно угадав это его желание, худощавый гаишник-заградитель повелительным жестом потребовал не покидать машины,  — и тут случилось нечто неожиданное и странное.
        Сперва за спиной хлопнула задняя дверь кадиллака.
        Потом — с серебристым, режущим звуком — меч выпростался из ножен. Павел не видел этого — но слышал: и звон лезвия, вырвавшегося на волю из узилища, и крик ужаса, исторгнутый «арийцем».
        Это было, как неотмолимое проклятие. Когда сильный человек кричит вот так — жалобно и страшно — диссонанс в музыке сфер становится невыносим. Даже пытка не может перейти грань. Когда переходит — часть мира рушится в Тартар — и так до тех пор, пока разложение не поглотит жизнь целиком.
        «Ариец» вскрикнул лишь раз — а Павел, позабыв, что ещё недавно костил того психом, бросился вон из кабины — на выручку.
        Но худосочный правоохранитель — с силой, недюжинной для такого заморыша,  — подскочил к кабине,  — прихлопнул — как сваркой приварил — дверь. Остановил Павла. Напрасно тот бился мухой о стекло: ему не удавалось даже щёлкнуть замком — тот, отчего-то, заклинился намертво.
        И тут опять сменились декорации.
        Как будто ураганный ветер подул — и пригнал новый ужас — или новое чудо!
        За спиной, перекрывая рокоток двигателя «Линкольна» и уличный шум, послышалось тяжёлое уханье, похожее на шум крыльев огромной птицы. Потом Павел увидел, как странно исказилось лицо гаишника, замершего перед катафалком. Тот словно бы стал свидетелем чего-то невероятного, но не верил своим глазам. Скорее всего, ближний свет фар «Линкольна» слепил его, потому инспектор прислонил к бровям руку «козырьком» и отступил с дороги, чтобы обеспечить себе лучший обзор. Тем временем позади «Линкольна» раздались крики людей, какие-то отрывистые команды, кто-то завопил: «Огонь!» Несколько сухих щелчков — должно быть, выстрелов,  — не заставили себя ждать. Худощавый гаишник тоже вытащил табельное оружие. Он бросился на шум. Дорога перед «Линкольном» оказалась свободна.
        А позади метались тени. Неотчётливая картинка. Отчётливые звуки выстрелов и ритмичного движения чьих-то гигантских крыльев. Тень, зависшая над головами людей; тень, во много раз превосходившая человеческие жалкие тени, отчаянно пугала Павла, хотя и оставалась для него всего лишь бесплотной темнотой. Вдруг темнота уплотнилась, в ней сверкнуло что-то острое и стальное, и человек, в форме инспектора ГАИ, пластмассовым манекеном отлетел к низким перилам моста. Кто бы ни отправил его в полёт, он был чертовски силён: тело преодолело по воздуху не менее десяти метров. Павлу почудилось что-то знакомое в очертаниях тени. Он уже видел эти стремительные крылья, прикрывшие его от погони, после того, как он похитил «арийца» из неотложки. Тогда чудесную птицу с чёрным блестящим оперением он принял за наваждение.
        - Ну же, вперёд! Поехали! Скорей!  — Людвиг во всё горло кричал на Павла, который как будто окаменел.  — Мне что, влепить вам пощёчину, как дуре-истеричке?
        - Да-да,  — Павел приходил в себя медленно, слишком медленно. Взмахи крыльев уже слышались совсем близко; их шум походил на шум высокого водопада. Что-то тяжёлое ударилось о заднюю дверь «Линкольна», человеческий вопль на миг заглушил все остальные звуки.
        - Убираемся отсюда,  — требовал Людвиг, совсем по-детски дёргая Павла за штанину.
        Павлу казалось, кто-то разобрал его на части, а потом собрал вновь, неудачно. Он ощущал своё тело — руки и ноги,  — он видел и слышал,  — но мозг никак не мог отдать приказа пальцам рук повернуть руль, а правой ступне — надавить на педаль газа. Павел закрыл глаза. Сделался от этого собранней. Сколько лет он водит машину? Не меньше десяти, как пить дать. Есть же, говорят, память тела. Павел позволил конечностям двигаться в такт рефлексам. Услышал, как изменился ритм работы движка.
        - Откройте глаза! Ну же! Откройте глаза!  — Это опять Людвиг; реален не более, чем сон. Проснуться, или послать его куда подальше? Глаза — словно запечатаны столярным клеем. Как же трудно разлепить веки. Ладно, на счёт «три»: «раз», «два»…
        По щеке полоснуло болью. Павел очнулся, прозрел — и, едва став зрячим, тут же выкрутил руль до отказа: крыло «Линкольна» проскрежетало по хлипким перилам моста, машину занесло, но не выбросило за ограждение.
        - Я же вас предупреждал: дам пощёчину,  — бубнил Людвиг.  — Так что без обид.
        Управдом резко встряхнулся, как пёс после дождя. Зеркало заднего вида было разбито. Уцелел лишь крохотный его треугольник, в котором отражались мост и служебные авто с проблесковыми маячками. Сцена фантастического спектакля с каждой секундой отдалялась.
        - Что это было?  — Выдохнул Людвиг.  — Кто это был?
        - Я не знаю,  — Павел ощущал слабость во всём теле; впрочем, она постепенно исчезала.  — С чего ты решил, что знаю?
        - Это какое-то существо? Чудовище?  — Не унимался латинист,  — Или нам всё привиделось?
        - Отстань!  — Взорвался управдом.  — Я уже не знаю, кто такой я сам и что здесь делаю.
        - Вы странно себя вели,  — проницательный латинист, чуть прищурившись, разглядывал Павла.  — Как будто оказались под гипнозом. Мне даже показалось, вы решили, что это… существо… пришло по вашу душу.
        - А ты не подумал, умник, что я просто перепугался до поноса?  — Зло отрезал Павел.  — Я тебя предупреждал: моя фамилия — не Рембо. К героям не имею ни малейшего отношения.
        - Не скромничайте. Трусом вас тоже не назовёшь,  — задумчиво, словно размышляя о своём, протянул Людвиг,  — и умолк. Павел был благодарен попутчику и за эти недолгие минуты тишины. Болтать ему не хотелось. Только не сейчас. Он подумывал остановиться и посмотреть, как там «ариец», а главное, Еленка с Татьянкой, но был уверен: для такой остановки ещё слишком рано. Вот удастся отъехать от Москвы хотя бы километров на тридцать — тогда можно. А пока надо гнать, что есть сил, не нарываясь, при этом, на неприятности. Посты ГАИ встретятся на пути ещё не раз. Одна надежда: может, тотальных проверок больше не случится. Удивительно, что радио в салоне «Линкольна» всё ещё работало. Тихо звучавший джаз казался приветом в мир мёртвых из мира живых.
        Траффик на шоссе не пугал — приличную скорость удавалось поддерживать свободно. Хотя, по части выезда за город, опыт у Павла был небольшим, и он не мог сказать, как тут обстоят дела в другие дни. Проверяльщики в форме не тревожили и даже не попадались на глаза. Высокая стеклянная будка гаишного поста, возле которой Павел слегка притормозил, чтобы не дразнить гусей, оказалась безлюдной; внутри не горел свет и никакого человеческого мельтешения — не наблюдалось.
        Проехали указатели на забавно звучавшие Горки и Грибки, потом — над тёмной и большой водой: канал имени Москвы, утопив в себе Клязьму, продолжался здесь Клязьминским водохранилищем. После того, как водные просторы остались позади, Павел решил, что пора присматривать место для остановки. Он сбавил скорость, прижался к обочине и, переждав небольшой автопоезд из большегрузных фур, плавно затормозил. Катафалк качнулся, как круизный лайнер на волнах, и замер.
        - Эй! Я иду!  — Павел крикнул это куда-то вглубь «Линкольна», за переборку, отделявшую «гробовой отсек» от водительского и пассажирского сидений; крикнул, повернув голову назад; решил предупредить о своём приближении «арийца», а может, и девчонок, если вдруг, чудом, кто-нибудь из них пришёл в себя.
        Он вылез из машины. Ощутил холод и сырость. Дождь почти прекратился, но в воздухе дрожала взвесь из мельчайших частичек дождевой воды. Нахохлившись и приподняв воротник, Павел добежал до задней двери катафалка. Взялся за хромированную ручку, потянул дверь на себя.
        Зажегся «дежурный» огонёк. В его свете лица Еленки и Татьянки казались синеватыми, окоченелыми. Страх охватил Павла, но на сей раз — страх за жизнь жены и дочери уступил место более сильному. За дверью Павла ожидало ужасное открытие, и, сколько он ни обшаривал глазами нутро катафалка, суть вещей не менялась: Валтасара — он же «ариец», он же Стрелок,  — в «Линкольне» не было.

* * *

        - Думаете, он сбежал? Испугался?  — Людвиг, по примеру Павла, вышел из машины и теперь всматривался в серебряную вязь мушкета, поднеся оружие к глазам.  — Оставил нам вот это — и сбежал?
        - Может быть,  — Павел пожал плечами.  — Хотя, если судить по тому, как он кричал,  — я бы скорее поставил на то, что он отдал концы.
        - Думаете, его тело забрали? Полиция? Или тот… зверь? Там такой шум стоял…  — Латинист усмехнулся.  — А ведь Валтасар дерётся — лучше нас обоих, вместе взятых.
        - Это ты к чему?  — не понял Павел.
        - Он мог попытаться нас прикрыть; мог выйти, чтобы сразиться.
        - Ты слишком хорошо о нём думаешь.
        - А вы — слишком плохо. И крови в салоне труповозки — всё равно нет. Если б его зарезал тот, странный… ну, вы понимаете…
        Оба спорщика немного помолчали.
        - Закройте дверь,  — вы простудите своих женщин.  — Мягко посоветовал, наконец, Людвиг.
        - Я не знаю, что делать дальше,  — Павел послушно щёлкнул дверным замком.
        - Как это?  — недоверчиво полюбопытствовал латинист.  — У вас же есть карта. И вы знаете, где нам взять лошадь.
        - Ты смеёшься надо мной?  — Павел с подозрением скосил глаза на остряка.
        - Ни в коем случае,  — Людвиг и вправду казался абсолютно серьёзным.  — Куда вам ещё ехать? Назад в Москву? Исключено. Валтасара мы уже не найдём, даже если он остался нас прикрывать.
        - Почему?  — нервно выдохнул Павел.
        - Вам не понравится…  — Людвиг потупился.  — Он или жив, или нет. Если нет — вы ему ничем не поможете, а себя поставите под угрозу. Если да — вокруг него сейчас десятки людей. Как вы думаете, сможет он ускользнуть от них со своим незнанием города и своей Латынью?
        - Поехали,  — Павел, приняв решение, зашагал к водительскому месту.  — Чего тут, на холоде, стоять!
        Катафалк снова двинулся в путь. На электронных часах над приборной панелью светились цифры: 22-22. Ничья! Павел за день измучился до последней степени. Крутил баранку на одних лишь морально-волевых. Людвиг, видимо, отчасти это понимал и не донимал разговором. Радио тоже отошло от дел; треск помех в единственном динамике был настолько сильным, что редкие, прорывавшиеся из тьмы, вздохи саксофона казались криками полузадушенной жертвы какого-нибудь душегуба. Управдом опасался, удастся ли без проблем миновать Икшу — всё-таки посёлок на карте был не мал,  — но сонные пятиэтажки, пузатая водонапорная башня и универсам даже не светились тусклыми ночниками в темноте. В отдалении промелькнула железнодорожная платформа, по сравнению с остальным посёлком — живая. По направлению к ней двигалась троица пешеходов — каждый под зонтом.
        Павел не отдалялся от Дмитровского шоссе и проскочил Икшу минут за десять — может, чуть больше. Теперь предстояло самое сложное — раскрыть в себе талант следопыта.
        Еленкина карта была извлечена из кармана и вручена Людвигу.
        - Нам вот-вот встретятся несколько поворотов налево, отмеченных типографским способом,  — с лёгкой иронией давал штурманские указания латинист.  — Не соблазняйтесь. А сразу за речкой ищите ещё один, нарисованный авторучкой. В общем, ориентируйтесь на реку. Но она такая тонкая — скорее ручей.
        Мелкую рахитную речушку и вправду едва не пропустили. Павел даже притормозил и вернулся задним ходом на пару десятков метров, чтобы убедиться: катафалк только что преодолел микроскопическую водную преграду, заключённую в тесные оковы бережков и насыпи шоссе. Дальше машина еле ползла, пока не натолкнулась на укатанную грунтовку. Та стремилась через голое осеннее поле в небольшой лесок. Где-то за деревьями светили редкие фонари, что внушало сдержанный оптимизм.
        - Сюда?  — Людвиг уставился на Павла.
        Тот пожал плечами и повернул руль.
        Грунтовка оказалась укатанной, плотной, несмотря на прошедший дождь. Или, может, подвеска «Линкольна» настолько хорошо справлялась с неровностями пути. Как бы то ни было, в лесок въехали уже через пять минут после того, как покинули шоссе.
        - Да тут деревня,  — управдом, не скрывая растерянности, оглядывался по сторонам.  — Целая деревня. А точного адреса у нас нет.
        - А что есть? Только эта карта с пририсованной дорогой?
        - Письмо,  — Павел ощутил комок в горле, сглотнул. Только сейчас он понял, как ранило его признание Еленки в измене. В странной недоизмене, если верить её словам, но кто ж в такую глупость поверит? Какой рогатый муж, даже если он — бывший?
        - Почитать дадите?  — если б Людвиг в эту секунду ухмыльнулся одним лишь уголком рта,  — Павел и тогда бы не сдержался и раскровавил ему ухо ударом кулака. Но латинист был абсолютно серьёзен.
        - Там… личное…  — Пробурчало разбитое сердце.
        - Тогда без лирики — перескажите мне своими словами всё, что там говорится о месте, куда мы направляемся.  — Терпеливо предложил Людвиг.
        - Ну…  — управдом задумался.  — Большой дом, живёт состоятельный человек. У него должно быть что-то вроде конюшни.
        - Это я уже понял,  — кивнул Людвиг.  — Думаю, нам туда,  — Он вытянул палец и указал на серую крышу высокого, ярко освещённого, дома, опоясанного по периметру высоким забором и стоявшего словно бы на отшибе, особняком.
        - Почему?  — рядом с быстро соображавшим Людвигом Павел иногда чувствовал себя тупицей, и это его раздражало.
        - Это бедная деревня,  — латинист широким жестом обвёл окрестности,  — может, и вовсе дачный посёлок, где пенсионеры собирают редис. Посмотрите сами. Деревянные домики, огороды. А вот там,  — палец Людвига вновь указал на цель,  — там единственный дом, хозяин которого может себе позволить завести лошадь. Я хочу сказать: единственный в этой деревне. Или мы найдём за этим забором то, что искали, или мы сбились с пути, и нам придётся возвращаться на шоссе. К счастью, нам, в кои-то веки, везёт.
        - Это в чём же?  — усомнился управдом.
        - В окнах горит свет. Значит, хозяев мы не разбудим.
        Павел поймал себя на мысли, что хозяев — точнее, хозяина — видеть совершенно не желает. Обида продолжала глодать душу, и сопротивляться ей было нелегко. Тем не менее, добравшись до конца единственной широкой улицы, он направил катафалк к двухэтажным хоромам. Неожиданно под колёса легла мокрая чёрная полоса свежего асфальта. Не съезжая с неё, Павел подрулил вплотную к высокому забору. Кто бы сомневался: асфальт был личной собственностью владельца поместья. Именно этим словом — поместье — Павлу хотелось называть дом. Теперь, вблизи, ограда вокруг сооружения выглядела куда внушительней, чем издали. Дом был надёжно за нею скрыт. Управдом подумал: пожелай хозяин этой крепости оставаться в одиночестве и не пускать к себе гостей,  — и его не потревожил бы даже взвод спецназа, разве что воздушный десант сумел бы сказать своё веское слово. Павел рассчитывал, что асфальт приведёт его прямо к воротам, а там — придётся объясняться с охраной. Никакого штурма — только унизительная просьба: позволить войти. В том, что дом — под охраной,  — сомневаться не приходилось.
        Ворота обнаружились именно там, где, по логике вещей, им и следовало быть: ровно посередине длинного забора. Управдом, не желая тихушничать и врываться в чужую жизнь «сюрпризом», остановился от них чуть поодаль и посигналил от души — многократно и басовито. Затем выбрался из катафалка и подошёл к высоким металлическим створкам. Над ними горел яркий фонарь, так что разглядеть мельчайшие детали художественной ковки, украшавшей створки ворот, не составляло труда. А вот отыскать способ коммуникации с обитателями зазаборья у Павла не получалось. На глаза не попадалось ни будки охраны, до которой можно бы было докричаться; ни домофона, в который можно было бы заявить о себе. Сразу под фонарём торчала камера внешнего наблюдения. Она не двигалась и никак не реагировала на присутствие Павла. Тот, уставившись в её объектив, демонстративно помахал руками и даже пару раз подпрыгнул на месте, хотя понимал, что выглядит нелепо.
        - Эй, откройте! Надо поговорить!  — Выкрикнул Павел во всё горло, и тут же закашлялся: захлебнулся влажным ночным воздухом.
        В растерянности, он прислонился к ближайшей створке ворот,  — и та немедленно подалась назад. Управдом толкнул створку сильней. Тяжело, с фальшивым скрипом, та откатилась метра на полтора вглубь территории странного поместья. Похоже, ворота были открыты. Павел юркнул в образовавшийся проём и оказался на дорожке сада. Вокруг него шумели листвой яблони и низкорослые, художественно остриженные, кусты. Едва слышно стрекотал ветряк, поставленный здесь, должно быть, с чисто декоративной целью. Все подъезды к дому освещались изящными фонарями «под старину». А сам дом просматривался отсюда великолепно.
        Настоящая каменная крепость. Узкие окна и массивные стены, один этаж поставлен на другой без желания сэкономить пространство: между этими двумя легко поместился бы третий, если бы заказчик строительства того захотел. Никакого украшательства, но добротность во всём.
        - Хозяева, вы дома?  — вновь выкрикнул Павел, на сей раз много тише. И вновь никто, кроме ветра, не удосужился ему ответить.
        Управдом вполне мог бы закатить катафалк в высокие ворота поместья. Судя по всему, никаких препятствий к этому никто бы чинить не стал. Но он колебался. Это попахивало откровенной наглостью, и кто знает, как отреагирует хозяин дома на нежданное появление прямо под окнами похоронного лимузина. Ещё раз мысленно обругав Людвига за странный выбор машины, Павел отправился к дому пешком. Нога болела, хотя боль причиняли не крысиные укусы, а суставы, взявшие моду реагировать на сырость после той достопамятной аварии двухлетней давности. Как назло, подъездная дорожка оказалась длинней, чем поначалу представлялось. Пока шёл, Павел успел налюбоваться аляповатыми садовыми гномиками, Микки Маусом и оленёнком Бемби в половину человеческого роста. Все они, в виде разноцветных статуэток, украшали сад. Павлу подумалось, что, может, кукольные монстры поставлены здесь, чтобы порадовать Татьянку? Эта мысль почему-то была неприятна, управдом постарался её прогнать. Получилось без труда: он как раз поднялся по высокому, почти театральному, крыльцу к парадному входу особняка, и голова его оказалась занята предстоящим
объяснением с хозяином дома.
        На входной двери, в отличие от кованых ворот, кнопка электрического звонка имелась. Павел утопил её до конца и расслышал, как где-то в доме музыкально запели скрипки и валторны. Ещё до того, как воспользоваться звонком, он ловил себя на мысли, что боится разбудить дом громким звуком, растревожить осиное гнездо. Теперь он понял, откуда взялся этот страх. В доме царила полнейшая тишина, и звонок не просто разрушил — разорвал её в клочья. Пожалуй, примерно так бывает, если чихнуть посреди безлюдного ночного музея. Звук — словно что-то безобразное, в сравнении с идеальной тишиной. Павла с макушки до пят накрыло чувство, похожее на стыд. В ответ на свою выходку он ждал чего угодно: топота и голосов, собачьего лая и скрежетания ключа в замочной скважине, но не дождался ровным счётом ничего. Тишина, как бродячая собака, у которой попытались отобрать кость, чуть окрысилась в ответ и снова разлеглась на прежнем месте, зажав сокровище между лап.
        Павел ещё дважды вёл себя, как вандал: мучил звонок, колотил кулаком в высокую дубовую дверь. В конце концов, сдался: после каждого музыкального трезвона, тишина словно бы озлоблялась, делалась всё плотней, тяжелей,  — она не просто оборонялась — она переходила в наступление. Уйти ни с чем управдом не мог, но действовать решил по-иному. Как завзятый школьный хулиган, он воровато огляделся по сторонам, громко прокашлялся для храбрости — и, наследив с краю мокрой клумбы, в три перепрыга, подобрался к ближайшему освещённому окну на первом этаже.
        Окно было занавешено. Соседнее — тоже. Роскошные занавеси защищали все нижние окна от любопытных глаз.
        Павел чертыхнулся — и отправился в обход дома. Завернув за первый же угол, пожалел, что затеял эту экспедицию. Если фасад смотрелся молодцом, то боковые стены были изрядно запущены: грязноваты, а кое-где и покрыты лёгким налётом мшистой плесени. Должно быть, справа и слева от дома располагались хозяйственные постройки. Разглядеть их удавалось с трудом — фонарей на них не хватило, а может, ненужное освещение попросту отключили. Павлу в нос последовательно бросились несколько запахов: бензина и отработавших механизмов, испорченной пищи и, наконец, лошадиного пота. Учитывая, что, при появлении последнего, раздалось и тихое ржание из невысокой деревянной постройки неподалёку, Павел решил, что отыскал конюшню. И всё-таки его не покидало желание пробраться в дом. Свет, как вскоре выяснилось, горел только в окнах фасада. Боковые окна дома оставались тёмными, за исключением одного, закрашенного изнутри белой краской. Оттуда струился совсем тусклый свет, словно там теплилась лампа дежурной сигнализации, или что-нибудь в этом роде. Управдом остановился перед окном. Именно из него пахло какой-то
продовольственной гнилью — скорее всего, испортившимися овощами. Павел костяшками пальцев деликатно пробарабанил по стеклу. На нервах подождал ответа — не дождался, чему даже был рад: вряд ли у него получилось бы внятно объяснить человеку за окном, если б таковой там оказался, что он, пришлец, делает в кустах, зайдя особняку в тыл. Павел слегка надавил на раму. Бесполезно! Шпингалет удерживал окно. Шпингалет? Только один, а не два — сверху и снизу? Павел перепроверил своё открытие. Действительно, нижняя часть окна легко поддавалась нажиму. Окно открывалось вовнутрь, потому, поднажав, Павел даже разглядел белый пластик подоконника в образовавшуюся щель. Он шумно выдохнул, чувствуя, как накатывает отчаянная бесшабашность — в который раз за пару истекших дней — и резко ударил открытой ладонью по верхней части окна.
        Расчёт Павла был прост: он надеялся, что шпингалет вылетит от удара. Но всё оказалось ещё проще. Вероятно, даже на верхнюю задвижку окно было закрыто кое-как. От удара оно распахнулось, при этом не послышалось ни намёка на хруст вырванных «с мясом» крепёжных винтов.
        Тошнотворная вонь ударила в нос, как вполне материальный кулак. Павел скорчился под окном, закрываясь рукавом. Когда он, слегка пообвыкнув, поднял глаза вверх,  — встретился взглядом с огромным рыжим котом, покидавшим дом. У Павла хватило ума понять: кот — всего лишь кот, а не демон и не призрак, сотканный из протоплазмы. Кот же рассмотрел взломщика внимательно, но долее задерживаться не стал и исчез в саду.
        Управдом распрямился в полный рост и, наконец, разглядел то место, куда прорубил себе окно. Перед ним была самая обыкновенная кухня. Ну, конечно, не вполне обыкновенная: изобилие хромированной кухонной техники наверняка поразило бы воображение среднестатистической московской хозяйки. Павел же и вовсе не понимал, для чего поварам всё это великолепие. Кстати, ни одного человека в белом колпаке и переднике, да и вообще ни одного человека, на кухне не наблюдалось. Кухня казалась бы вымершей, если б не пилькание лампочки холодильника. Здоровенный морозильный агрегат стоял в дальнем углу, и его дверь,  — настолько высокая, что взрослый человек среднего роста мог бы войти в неё, не наклонив головы,  — была распахнута настежь.
        Управдом подтянулся на руках, перекинул ногу через подоконник, слегка поморщившись от боли,  — и спрыгнул на пол кухни. Тут же его кроссовок прошелся юзом по чему-то склизкому; он с трудом сохранил равновесие и удержался на ногах, ухватившись за монолитный, каменный на ощупь, стол. От толчка со стола на пол свалился огромный нож для мяса. Металл зазвенел, словно колокольный набат. Однако Павел, начав действовать, обрел куда большую уверенность, чем имел ещё совсем недавно, стоя перед парадным входом и разминаясь с кнопкой электрозвонка. Он даже сумел отыскать выключатель и немедленно щёлкнул им, после чего кухню залил ослепительный свет.
        Стало воистину светло, как днём. Лампы, освещавшие помещение, были установлены так хитро, что, казалось, ни один предмет здесь не отбрасывает тени. В этом, почти хирургическом, свете картина, открывшаяся перед Павлом, не только удручала, но и пугала.
        Всюду на кухне гнила и источала вонь еда. Часть её наверняка прошла, как сказали бы кулинары, термическую обработку — относилась к категории готовых блюд. Другая часть представляла собою полуфабрикаты. Но всё, без исключения, съестное основательно сгнило и протухло. Толстые сырые стейки с сахарной косточкой посередине, разложенные по гранитной столешнице; гороховый, с копчёностями, суп на плите; что-то вроде грибной запеканки в высоком глиняном горшочке — в открытом духовом шкафу. Почему-то открыта была и дверца мусоропровода, и оттуда воняло гнилыми арбузными корками и заплесневевшим лимоном. В общем, источников запаха хватало; учитывая, сколько их вылезло на глаза, общая тошнотворность кухонной атмосферы могла считаться умеренной. Над мусоропроводом роились мухи, а в стейки вгрызались отвратительные белые черви.
        Дивясь собственной выдержке, Павел нашёл в себе силы удивиться последнему обстоятельству: даже в порченом мясе черви не завелись бы через несколько минут или, даже, часов после появления «запашка». Следовательно — стейки гнили на столешнице, как минимум, несколько дней.
        Управдом похолодел: он отчётливо уяснил для себя, что ничего хорошего в этом богатом доме его не ждёт. И всё-таки он повернул ручку кухонной двери и ступил в тёмный коридор. Что гнало его вперёд — он бы и сам себе не сумел ответить. В одно ухо словно бы нашёптывало трусливое Павлово «я»: «Беги, оставь это место! Отправляйся в гараж, в конюшню, в сад — куда хочешь, только выберись из этих стен!» А голос, шептавший в другое ухо, принадлежал дерзости,  — и её, как оказалось, у Павла ещё хватало: «Ты уже здесь! Ты уже взломщик! Так неужели ты уйдёшь, ничего толком не разузнав?»
        Коридор тянулся и тянулся. Практически он был чем-то вроде тёмного тоннеля между двумя освещёнными полюсами — кухней и комнатами фасада. Во всяком случае, впереди маячило пятно света, и, по мнению управдома, оно создавалось лампами одной из этих комнат.
        Павел распахнул кухонную дверь, подпёр её табуретом, чтобы не захлопнулась, и поток света из дверного проёма не иссяк бы. Потом сделал шаг, второй — с оглядкой начал приближаться к цели. Дважды на пути встретились двери: первая была заперта, и Павел спокойно прошёл мимо; вторая, наоборот, оказалась открыта: управдом бросил взгляд в чёрный дверной проём. Ему послышалось, что в глубине комнаты тикали часы; ещё там что-то поблёскивало — возможно, маятник. Павел решительно шагнул прочь от тёмной комнаты.
        Пятно света приближалось. Ещё несколько жалобных скрипов половиц — и он выбрался в широкий коридор, шедший перпендикулярно тому, узкому и длинному, по которому он только что прошагал. Уже по одному только оформлению было заметно, что по этому коридору время от времени прохаживаются весьма дорогие гости. На его стенах висели картины — судя по всему, творения каких-то современных мазил, поскольку, для репродукций, их сюжеты были слишком неузнаваемы. Освещался коридор несколькими бра, с хрустальными вычурными абажурами.
        Из коридора вели несколько дверей. Управдом толкнулся в ближнюю. Она легко открылась. За ней обнаружилась столовая. Павел подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую штору и с лёгким удовлетворением отметил, что его догадка подтвердилась: комната с широким круглым столом посередине выходила окнами на подъездную дорожку, а значит, была одной из ярко освещённых комнат фасада. Здесь тоже ощущался запашок гнили, наподобие кухонного, но совсем слабый. Вероятно, пахло из высокой расписной утятницы в центре стола. Стол был сервирован на одного человека, но тарелка и приборы казались чистыми, как будто ни один едок к ним не прикасался.
        Павел покинул столовую и прошёл немного вперёд по широкому коридору, игнорируя закрытые двери. Коридор слегка искривился, повернул за угол — и неожиданно перетёк в обширный холл, в глубине которого имелась высокая двустворчатая дверь, а напротив неё — лестница на второй этаж. Управдом, озираясь и опасаясь разоблачения, подобрался к высокой двери, которую посчитал входной. Она была заперта на несколько замков, но, к счастью, ни один из них не отпирался изнутри ключом; зато все были снабжены округлыми ручками, расположенными на разной высоте. Трижды крутанув ручки и отодвинув здоровенный засов, который, несмотря на свою средневековую массивность, отъехал в сторону гладко и пружинисто, как дверь купейного вагона, Павел потянул дверь на себя — и почувствовал, как в прогнивший дом ворвался ветер. Дверь открылась. По ту сторону его ждали дождь и шепот сада. Это настолько приободрило его, что он, без прежней робости, оставив входную дверь открытой, вернулся в особняк и повернул от входа налево, где ещё не бывал. Управдом решительно толкнул створку ещё одной двери.
        И в то же мгновение мир покачнулся, закружился чёртовым колесом и разбился, как драгоценное зеркало, на тысячи вопивших от страха осколков. Павла вновь обдало вонью, но, на сей раз, вонью подлинной, в сравнении с которой запах гнилых стейков воспринимался, как аромат розовой воды. Павла душил тяжёлый и страшный смрад трупного разложения, смешанный с чем-то ещё — с какими-то сладкими тошнотворными миазмами. А в глаза Павла, чёрными жуткими глазницами, глядел упырь, развалившийся в кресле с высокой спинкой. Распухший, разорвавший почерневшей плотью рукава и штанины хорошего костюма, сверкавший некогда благородной сединой, Павла встречал Ад собственной персоной. Жалкий взломщик вскинул руки, словно защищаясь от видения, начал бормотать, отчаянно заикаясь, «Господи, помилуй!» Ноги словно пустили корни в начищенный до блеска паркет. Павел не мог сдвинуться с места. А упырь пошевелился в кресле, протянул для приветствия руку. Управдом зажмурился. «Не вижу, не верю, не боюсь»,  — Вдруг звонко прокричал он детский заговор вместо христианской молитвы.  — «Не вижу, не верю, не боюсь!»
        Как ни странно, звук собственного голоса на пару мгновений вернул ощущение реальности. Павел чуть приоткрыл глаза, будучи почти уверен, что упырь от него в одном шаге. Но, на сей раз, увидел картину не настолько чудовищную, как полминуты назад. Конечно, в комнате, в которую он так решительно и безрассудно вломился, не изменилось ничего. Просто разум Павла, отправленный в нокдаун видением-вспышкой, самую малость оклемался и обрёл способность организовать Павлов побег.
        Ни о чём другом горе-взломщик не помышлял. Хотя, вернув себе подвижность, на секунду распахнул глаза и вобрал в себя всё, что увидел — запомнил увиденное с поразительными подробностями. А потом дал стрекача. Он бежал вдохновенно, как в последний раз. Едва ли такие скорости были ему подвластны, даже когда в его распоряжении имелись целых две здоровых ноги.

* * *

        Павел бежал по саду мимо садовых гномов, Микки Мауса, оленёнка и ветряка, в каждом опасаясь увидеть что-то живое. Именно жизнь пугала его сейчас куда больше смерти. Тайная, тёмная жизнь, о которой так редко говорят за обеденным столом, а уж если говорят — то только как о мистической чертовщине. Реальность, окружавшая Павла с молодых ногтей, никуда не исчезла — она повернулась другим боком, и это-то пугало больше всего. Сослаться бы на помутнение рассудка, на белую горячку, да хоть на сотрясение мозга — всё было бы полегче. Но приходилось признавать, что с ужасом легко встретиться не только на киноэкране. Он может, как старый знакомый, запросто, заглянуть к тебе на огонёк, выпить чайку или пожать тебе руку. Жизнь — значит, движение. Павел бежал по саду, до одури боясь увидеть движение. Попадись ему на глаза тот рыжий кот, который выскользнул из кухонного окна — управдом бы, пожалуй, обделался на месте. Однако и провидению, даже если оно — злобная клыкастая тварь — иногда нужно спать. Павел добежал до кованых ворот в полнейшем одиночестве. Зато, едва вырвавшись за пределы поместья, он столкнулся с
Людвигом.
        Латинист был бледен, в глазах его плескался испуг, но управдом не замечал ничего.
        - Быстро в машину! Уезжаем отсюда сейчас же!  — Прикрикнул он на юнца и сам захромал к катафалку.
        - Постойте! Вас не было так долго! Вы должны кое-что увидеть,  — выкрикнул Людвиг так громко и истерично, что Павел остановился.
        - Позже!  — Он нашёл в себе силы обернуться.  — Здесь трупы. Дохляки. Я видел троих. Одному смотрел прямо в лицо, вот как тебе сейчас. Двое лежали на полу, а этот, первый — сидел в кресле, как князь недоделанный. И знаешь, он был весь чёрный. И распухший, как утопленник.
        - Чёрный?  — Людвиг неожиданно встрепенулся.  — Вы сказали: чёрный?
        - Да,  — неуверенно повторил Павел. Он всё ещё страстно желал надавить на газ и умчаться как можно дальше от гнилого особняка, но удивился реакции Людвига. Тот словно бы услышал что-то, чрезвычайное важное, и требовал от Павла быть предельно точным в словах.  — Все открытые части тела у него как будто в синяках. И нарывы — вздутия с гноем и кровью — на лбу, на шее, везде.
        Латинист переменился в лице, двинулся на Павла, прошёл мимо и устремился к задней двери «Линкольна».
        - Идите за мной,  — обронил он на ходу. Павел, ничего не понимая, послушался и захромал следом.
        - Вы сказали: у покойников в доме потемневшая кожа и нарывы.  — Людвиг распахнул дверь и осветил «гробовой отсек» «Линкольна» сильным фонарём; откуда взялся фонарь, Павлу не пришло в голову спросить.  — Посмотрите. Не на дочь — на жену. Похоже?
        Едва Павел бросил взгляд на Еленку — тут же отшатнулся, как громом поражённый. Её лицо потемнело, руки распухли и покрылись кровоподтёками. А на шее и щеке вздулись два странных нагноения. Каждое было словно обведено по окружности ярко красным ободком воспалённой и влажной кожи. Еленка что-то бормотала, иногда вскрикивала, билась головой. Что касается Таньки — её состояние оставалось прежним. Если бы не это — Павел, наверно, свалился бы рядом с девчонками на одеяло и стал бы терпеливо ожидать вместе с ними конца. Может, он наконец-то сумел бы подхватить ту же заразу, что и они? Может, наконец-то всё бы закончилось — пусть так, если иначе не выходило? Управдом ощущал, что смертельно устал.
        - Господи!  — Выдохнул он. Ни на что другое его не хватило.
        - Послушайте!  — Людвиг, совсем как первоклассник, выпрашивающий мороженое, потянул Павла за рукав.  — Да послушайте же! Что вы застыли, как столб? Нужно что-то делать!
        - Что?  — Павел — тихо и медленно — прикрыл заднюю дверь катафалка.  — У тебя есть предложения?
        - К дому, где вы сейчас были, можно подъехать на машине?  — Слова в устах латиниста звучали тягуче, словно он обдумывал что-то и говорил — одновременно.
        - Да,  — кивнул управдом.  — Но я туда больше — ни ногой.
        - А конюшня. Вы её нашли?
        - Думаю, да,  — Павел понимал, куда клонит Людвиг, и это его чертовски пугало.
        - А вы уверены, что это место — то самое?  — Людвиг окинул взглядом въездные ворота и забор.
        - Да,  — еле слышно проговорил управдом. Он мог с уверенностью это утверждать. Запечатлев в памяти страшное чёрное лицо упыря, он запомнил и другое: на столе, перед мертвецом, лежала большая фотография в красивой серебряной рамке. На ней был изображен импозантный мужчина в строгом костюме позади Еленки с Татьянкой. Мужчина широко улыбался, но стоял чуть в стороне; вытянулся в полный рост, держался прямо. Бывшая жена с дочерью сфотографировались, полуобнявшись. На лице у Еленки было написано спокойное добродушие, зато Танька лыбилась, как майская роза.
        - Тогда решайте…  — Людвиг скрестил руки на груди. В это мгновение он походил на Лермонтова перед дуэлью.
        - Да пойми ты…  — Павел чуть не разрыдался в голос,  — там жутко. К страху я уже привык, притерпелся. Это другое…
        - Может, это единственная возможность,  — Латинист не отводил взгляда, и Павел потупился.  — Как думаете, даже если вашу жену примет здешняя больница, вы успеете её туда довезти?
        - Я не смогу… Не войду туда снова,  — всхлипнул управдом.
        - Нам не нужно заходить в дом,  — терпеливо пояснил Людвиг.  — Достаточно добраться до конюшни.
        - А если там тоже…  — Павел замешкался, подбирая слова.  — Если тоже — покойники? Кто-нибудь из обслуживающего персонала? Конюх, или чесальщица гривы?
        - Я зайду первым,  — Павлу послышалось, в голосе Людвига прозвучало скрытое презрение.  — Если там болезнь — уезжаем немедленно.
        - Хорошо,  — прошептал управдом, внезапно решившись.
        - Что вы сказали? Я не расслышал,  — уточнил Людвиг с показной невинностью.
        - Я сказал: хорошо. Сделаем по-твоему,  — выкрикнул Павел. Не глядя на собеседника, он прошагал к водительскому месту и приготовился к возвращению в ад. И — да: он ворвётся туда на боевом механическом коне.
        Людвиг не переставал удивлять зрелостью не по годам. Ни разу ещё он не выказал слабости или испуга. И суждения Людвига, и его рассудочность, и готовность к поступкам могли принадлежать пожившему на этом свете и немало повидавшему человеку. Когда же всем этим богатством распоряжался хрупкий юнец, вчерашний подросток, это не могло не настораживать. Наблюдая, как латинист откатывает створки ворот, словно не слыша зловещего скрипа петель, Павел поймал себя на мысли, что именно так и относится к попутчику: настороженно. Как будто тот — отличный чистопородный пёс, подобранный на улице. Собака — всем на загляденье, но кто знает, что она учинит в следующий миг — вытащит тонущего ребёнка из полыньи, или перегрызёт глотку случайному прохожему.
        Через пару минут катафалк, под лёгкий шорох шин, катился по саду. Павел ехал медленно,  — пешком и то ходят быстрей. Он не смог бы объяснить, почему еле тащился по территории поместья. Людвиг, впрочем, и не спрашивал. Зато, с всегдашним своим любопытством, задавал вопросы о другом.
        - Где вы видели мертвецов?  — латинист, взмахом руки, указал на верхний этаж особняка.  — Там, наверху, в спальне?
        - Откуда ты знаешь, что спальня — там?  — С подозрением поинтересовался управдом.
        - Бывал в похожих местах,  — отмахнулся Людвиг.  — Не важно. Так где вы обнаружили тела?
        - А я вот не бывал,  — слегка обиделся Павел. Его раздражала манера Людвига: отмалчиваться самому, при этом выпытывать информацию у собеседника.  — Наверное, это была библиотека. Там стеллажи — книжные полки от пола до потолка.
        - Один из покойников — хозяин дома?
        - Наверное,  — неуверенно подтвердил управдом.
        - А остальные два — обслуга?
        - Почём мне знать?  — Павла покоробил пренебрежительный тон латиниста,  — оба, по-моему, мужчины — один в рабочей робе, тёмно-синей, вроде халата, другой — в рубашке и шортах. Его я разглядел хуже — он лежал на полу, лицом вниз, но что мужик — почти наверняка.
        - Хм. Странное дело,  — задумчиво промычал Людвиг.
        - Что тут странного?  — Разозлился Павел.  — Если начал — договаривай!
        - Не горячитесь,  — латинист словно бы встряхнулся, обратил на собеседника внимание.  — Мне кажется странным, что сразу несколько человек перед смертью собрались в библиотеке, а не лежали в кроватях, дожидаясь врача. Вы, кстати, уверены, что все они — мертвы?
        - Сомневаешься — проверь сам!  — Отрезал Павел.
        - Да успокойтесь вы!  — Раздражённо буркнул латинист.  — Мы не станем соваться в дом без крайней нужды. По-хорошему, нам надо отсюда выбираться. Хотя, думаю, если мы с вами до сих пор ничем не заразились от ваших жены и дочери,  — значит, Босфорский грипп нам не страшен. Но вас должен сейчас заботить другой вопрос: где здесь конюшня?
        - Да,  — управдом энергично кивнул.  — Да, ты, как всегда, прав. Конюшня — она там, по дорожке направо. Я не уверен, но думаю, что там. Попробую подъехать прямо к ней.
        Широкий, массивный катафалк свернул с асфальтовой полосы, предназначенной для машинных колёс, и перекатился на узкую пешеходную тропу. Та вела к деревянной постройке, откуда Павел, не так давно, слышал лошадиное ржание. Тропа, хотя тоже асфальтированная, была слишком узка, чтобы вместить «Линкольн» целиком. Оба правых колеса начали подскакивать на травяных кочках. Впрочем, путь оказался недолог. Полминуты — и водитель катафалка вместе с единственным ходячим пассажиром уже стояли перед двустворчатыми дверями конюшни.
        В том, что перед ними — конюшня,  — Павел больше не сомневался. Из-за дверей шёл отчётливый характерный запах, доносился перестук копыт, как будто лошадь нетерпеливо переминалась на месте.
        Сама постройка казалась на удивление простоватой, в сравнении с добротным особняком. Обычный сарай, наспех сколоченный из плохо обработанных досок. Судя по тому, что к лошадиным ароматам примешивался стойкий запах свежих опилок, конюшню соорудили не так давно. Закрыты ворота также были без изысков — на тяжёлый засов. Силы рук двух мужчин, несомненно, хватило бы, чтобы устранить эту несерьёзную преграду.
        - Чего вы ждёте? Вам помочь?  — Словно разгадав мысли Павла, нарушил молчание латинист.
        - Справлюсь,  — прокряхтел Павел, занявшись засовом.
        Створки дверей распахнулись. Ответом на появление гостей на пороге конюшни было радостное ржание.
        - Э, да тут парочка,  — Людвиг полыхнул фонарём.  — Мамка и сынок?
        Свет обрисовал контуры двух лошадей — маленькой, застенчивой, с забавной девчоночьей чёлкой на глазах,  — и высокой, крупной, атлетично сложённой.
        - Одна — пони, другая — просто лошадь. Вряд ли они родственники,  — усмехнулся управдом.
        - Да уж знаю,  — фыркнул Людвиг.  — Это я так пошутил. Не вовремя и не удачно, пардон.
        - Какой ты… шутник…  — Павел неожиданно ощутил, как на него, в который раз за день, накатила слабость. Он постарался сопротивляться, но безуспешно. Вся бессонница, всё напряжение и весь ужас дня вдруг ушли, как молния, в песок, здесь, в этой конюшне. Как же умопомрачительно здесь пахло: теплым лошадиным потом, сеном, навозом, смолой досок, опилками, покоем.
        - Что-то я… устал…  — Павел присел на кривой, заляпанный зелёной краской, табурет, обнаружившийся неподалёку.  — Я отдохну… Пять минут…
        Перед глазами всё поплыло. Управдом видел, как суетится вокруг него Людвиг, пытался ободряюще улыбнуться и даже помахать рукой — приветственно, как космонавт,  — но сон, или обморок, словно великий и прославленный борец на ринге, повалил его на землю и запечатал глаза. Павел не видел, не слышал, не чувствовал и — впервые за сто часов,  — не дрожал за чужие жизни. И его уставшее перепуганное тело почитало это за благо.

* * *

        Человек нёс безмолвное и бездвижное женское тело на руках по умирающему городу. Он один верил, что женщина — жива. Мортусы, вломившись в дом, даже не взяли на себя труд увериться — как в этом, так и в обратном. Для них в доме, пропитанном чёрной смертью, всё было кончено. Старший — хриплым, простуженным голосом — зачитал распоряжение городского совета: «Мёртвое тело следует без промедления предать земле. Делать это надлежит не иначе, как в закрытом деревянном гробу, выкопав прежде яму от двух локтей в глубину. Крышка гроба должна быть заколочена гвоздями, дабы тлетворный дух не вырвался вон. Дозволяется покрыть гроб погребальным покровом, либо плащом, либо куском сукна. Иных почестей, как то: колокольного звона, плача и возлияний,  — покойным не оказывать. Если не будет сделано по сему, с горожанина, унаследовавшего имущество покойного, взыщется в казну пятьдесят пенсов штрафа. А если наследника не окажется,  — таковое взыскание будет произведено с ближайшего родственника по отцу».
        Человек взмолился горячей молитвой. Что стоит немного обождать — не до утра, так хоть до заката. Если смерть придёт в дом,  — разве он посмеет противиться ей? Он сам обмоет, обрядит и предаст тело жены земле. Всего-то и надо — дождаться, пока еле слышные толчки сердца утихнут навек. Позволительно ли христианину хоронить живую душу заживо, даже если разум, сопровождавший её прежде, уже мёртв? Но мортусы не внимали мольбам. Да им и не пристало этого: работы для них с каждым днём только прибывало, а промедление ускоряло и без того быструю поступь чёрной смерти. Старший, впрочем, сжалился над человеком и предложил тому отнести изъязвлённое тело в лазарет — дабы многоопытный доктор подтвердил смерть женщины.
        Человек не был ни глупцом, ни невеждой. Он слышал немало о лазаретах. Да и кто о них не слышал в этот проклятый год. Многие так боялись очутиться в их стенах, из которых не было выхода, что убивали себя, едва чумные доктора произносили свой приговор. Потакая страху и телесной немощи, обрекали на непрощение бессмертную душу. Но человек, не колеблясь, отяготил себя ношей и порешил отправиться в лазарет вместе со своей несчастной женой. Один из мортусов сообщил, что вошедший в двери лазарета уж не покинет его в продолжение сорока дней, будь он здоров или болен. Человека не взволновало это. Покорно, как ярмарочный вол, поднял он невесомое тело жены и вышел из дому, в чём был, не захватив впрок ни одежды, ни пищи.
        Он вдыхал тяжёлый аромат костров и падали, шагал по грязи и нечистотам городских улиц, словно не знал ни сомнений, ни усталости. Один из мортусов сопровождал его половину пути, но потом махнул рукой и убрался с глаз долой. Что проку в шпионстве? Куда ещё, кроме как в лазарет, отправится этот страдалец со своей женой, с которой и в смерти расстаться не может?
        Он был прав — этот рассудительный мортус. Человек не помышлял о бегстве. Он брёл в лазарет, упрямо передвигая негнувшиеся ноги. Ему оставалось пройти не так много: три сотни шагов от соборной площади, две с четвертью — от высокой кампаниллы. Туда, где добродетельным супругам Антимо и Бендинелле явилась Богородица. Туда, где однажды, чудесным знамением, посреди зимы зацвёл трухлявый пень. Разве святость такого места не поможет праведнице? Разве без причины скромная больница, отстроенная там, собирает пожертвования горожан и богатеет год от года; обзаводится то уютным двориком, то капеллой?
        Чем ближе человек подходил к больничному зданию, тем реже встречались ему горожане. Они давно уж старались обходить Ospedale del Ceppo стороной. И это при том, что больница, на первый взгляд, совсем не казалась юдолью скорби. Разве скорбь, а не радость и покой рождаются при виде белёных стен, тонких резных колонн, похожих на трогательные детские руки, фриза, все панели которого покрыты забавными выпуклыми изображениями медиков, праведников и святых. Человек вспомнил, как, едва поселившись в Пистойе, с умилением разглядывал картинки на фасаде больницы. Обожжённая цветная глина, облитая глазурью, тогда сделалась для него чем-то вроде воплощения красоты. Конечно, была ещё красота соборов и богатых палаццо, но она слегка пугала простаков, к коим человек относил и себя. А яркие картинки Ospedale del Ceppo наполняли душу умилением и чистыми слезами. Даже сейчас, отягощённый телом жены, человек поднял воспалённые глаза и окинул восхищённым взглядом запечатлённые на фасаде пять добродетелей и семь милосердных деяний — одеть нагого, впустить в дом странника, посетить больного, посетить заключённого,
накормить голодного, напоить жаждущего, похоронить усопшего.
        Последнее деяние вдруг напугало человека. Напугало своей неотвратимостью; тем, что — хочешь не хочешь,  — а придётся его совершить. Он ощутил слабость в руках и ногах и, едва не перейдя на бег, преодолел последние три десятка шагов до дверей больницы. Осторожно опустил тело жены на порог, постаравшись, чтобы платье женщины не задралось на коленях, а сама она казалась бы отдыхающей в тени в жаркий полдень. Некому было оценить его заботу, некому — целомудрие и смиренный вид жены. Человек подумал, что, может, усаживает перед дверью больницы мертвеца, а значит, его забота близка к кощунству, но уверить себя, что жена — мертва, по-прежнему не посмел.
        На третий стук дверь Ospedale del Ceppo распахнулась. В дверном проёме, укутанный в хламиду, которой, пожалуй, побрезговал бы и нищий, возвышался обрюзгший и поседевший, как сахарная голова, Леонардо Вазари — управитель больницы. Сам Вазари, знатность которого не оспаривалась никем в городском совете. Вазари, который заточил себя в больнице с первых дней пришествия в Пистойю Чёрной Смерти.
        Увидев женщину, покрытую бубонами и петехами, он мрачно кивнул, как будто разглядел в толпе старого, но не доброго знакомца, и знаком приказал занести тело в больницу. Человек повиновался. Встречу с Вазари он почитал за удачу. Вазари — не чета чумным докторам-шарлатанам. Он — человек уважаемый, хоть и странный. Лгать он точно не станет: если объявит кого-то мёртвым — значит, так оно и есть.
        Человек прежде никогда не переступал больничного порога. Суета, царившая под здешними сводами, изогнутыми и расписными, как в храме, поначалу смутила его. Впрочем, тотчас выяснилось, что ни до него, ни до его больной жены, здесь никому не было дела. По длинному коридору семенили монахини со скорбными лицами; чумные доктора, в масках и без оных, вышагивали, будто огромные чёрные птицы; и, как тяжёлый купеческий корабль, не касаясь никого руками, не окликая никого по имени и не требуя убраться с дороги, прокладывал путь сквозь всю эту человечью суету мрачный согбенный Вазари. Неужто он работал привратником в больнице? Человек, бережно нёсший на руках жену, размышлял об этом некоторое время, но спросить своего провожатого так и не решился.
        Двигаясь по коридору, человек заглядывал в раскрытые двери и наблюдал там немало чудного, а иногда и ужасного. В одном месте за дверью обнаружилась комната, уставленная пыльными склянками самых разных форм и размеров. В некоторых, в густой жидкости, похожей на мёд, плавали куски белого и красного мяса. В другом месте — горел огромный очаг, хотя согревать больницу посреди лета не было никакой нужды. Рядом с очагом, на низких деревянных столах, курились дымы в медных и стеклянных сосудах, резко и странно пахли какие-то листья, коренья и даже хвосты, похожие на поросячьи и сваленные прямо на пол. Наконец, за третьей дверью была, похоже, устроена бойня. Здоровенная деревянная бадья стояла под деревянной, на железном основании, конструкцией, состоявшей из широкой доски и двух опор. Доска крепилась к крюкам опор и, судя по всему, могла быть приподнята или опущена на большую или меньшую высоту. На доске, скрученный толстыми верёвками, возлежал некий горожанин. Пожалуй, связанный Исаак, в день всесожжения, выглядел похоже. Наверное, бадья предназначалась для того, чтобы принимать кровь, но была
установлена небрежно, потому в красный цвет окрашивалась и немалая часть пола. Распятый горожанин, потерявший столько крови,  — совершенно точно — должен был испытывать нестерпимую боль, но не стенал и не вопил благим матом — только еле слышно кряхтел по-стариковски. Человек решил, что боль убирают магическим зельем, и не обязательно с церковного благословления. Впрочем, душа его отчего-то не возмутилась мерзкой картиной.
        Тем временем Вазари добрёл до конца коридора и распахнул ещё одну дверь, потом поманил за собой гостя. Человек вошёл — и оказался в длинном зале, устланном соломенными подстилками. На каждой корчилась человеческая фигура. Изредка к больным подходили монахини — вытирали пот кусками холста, подносили и уносили прочь что-то дымящееся в медных тазах, а иногда — в глиняных мисках. Ближе к середине помещения были расставлены несколько стульев с высокими резными спинками. Человек, восседавший на одном из них, протягивал перед собой обнаженную, сухую, как ветка, ногу, и её растирали широкими полотенцами сразу две монахини.
        Неподалёку от входа, возле высокого узкого окна, стоял длинный деревянный стол, похожий на столы в крестьянских домах. Вазари приказал положить женщину на него. Человек выполнил это и, потупив взгляд, ожидал, пока Вазари колдовал над телом несчастной. Тот воистину походил на колдуна — касался толстыми грязными пальцами то век женщины, то её шеи, прикладывал обломок бесценного венецианского зеркала к её губам. Наконец, выдохнул всей грудью и нехотя сообщил:
        - Она жива!
        Радостное известие не столько взволновало человека, сколько повергло в растерянность. Он не знал, как повести себя с Вазари: благодарить его, или не стоит. И он не знал, как повести себя с женой: вернуть домой невозможно, так значит, оставить её здесь, уложить на одну из подстилок?
        - Она больна Чёрной Смертью. Знаешь ли ты это?  — Вазари, со злым прищуром, уставился на собеседника, и тот, будто побитая собака, немедленно отвёл взгляд и согласно кивнул, как кивают священнику на покаянии, когда стыдно произнести: «грешен».
        - Хорошо! Значит, ты готов, что она отойдёт к Господу?  — Вазари дёрнул себя за длинную бороду так, как будто вытер об неё руки. Человек вновь кивнул.
        - Как её зовут?  — Человеку отчего-то не хотелось отвечать. Ему казалось, что, назвав имя страдалицы, он словно бы сдёрнет с неё платье, выставит нагою на позор. Но всё же, собравшись с духом, он выдавил:
        - Мария.
        - А тебя?  — продолжил допрос Вазари.
        - Валтасар,  — своё имя человек произнёс куда громче. Заслонил им то, первое.
        - Я поведаю тебе кое-что невероятное, Валтасар,  — Вазари нахмурился.  — Твоя жена больна Чёрной Смертью,  — это я уже сказал, а ты ответил мне, что это тебе известно. Всех, кто носит в себе нечистый дух, надлежит доставлять ко мне. Я — как паук — плету для них паутину и высасываю из тел чёрную кровь,  — Вазари осклабился; его оскал напоминал гримасу оборотня, но никак не улыбку человека.  — Может, ты слышал, что в городе обо мне говорят такое? И это почти правда: я забираю жизни, и уже не отдаю их Пистойе назад. Верней, так поступает Чёрная Смерть, но многие почитают меня за её служителя. Посмотри на меня: я раздался в боках, как выхолощенный вепрь. Мои пальцы покрыты жиром от сытной пищи. Я поедаю горожан Пистойи десятками, по утрам, вечерам, в полдень, а чаще всего — под покровом ночи. Обычно те, кого избрала Чёрная Смерть, покорны. И домочадцы их покорны. И соседи — тоже. И тогда Чёрная Смерть собирает свою дань без хлопот и докук. Но ты, Валтасар,  — ты мешаешь ей. Ты не желаешь платить долг. Потому твоя жена всё ещё жива, если это называть жизнью.
        Человек — не побоявшийся сообщить святому и безумному Вазари своё имя — теперь стоял перед громогласным великаном ни жив, ни мёртв. Его словно вывели на суд толпы на большую городскую площадь, и толпа — голосами базарных торговок, и ремесленных мастеров, и расфуфыренных обитателей палаццо, и безродных бездомных детей — прокричала, беснуясь: «Виновен!»
        - Я, сеньор, не делал ничего дурного,  — неумело солгал человек.
        - Ты лечил её!  — Выкрикнул Вазари.  — Уж я-то знаю! Чёрная Смерть даёт чёрный жар. На теле твоей жены бубоны и петехи, как в смертный час, но чёрного жара — нет. До сих пор я лишь дважды видел людей, переживших чёрный жар.  — Вазари наклонился, сразу как будто укоротившись ростом; требовательно и тоскливо, снизу вверх, заглянул в глаза человека,  — и вдруг, тяжёлой гнилой копной, повалился перед человеком ниц, бухнулся на колени, обхватил его руку своей — грязной и толстой, как рука утопленника.
        - Расскажи мне, как ты лечил её,  — прошептал Вазари, но и шёпот его громыхал, будто громовой раскат.  — Заклинаю тебя, Валтасар, житель проклятой Пистойи, расскажи всё — и я поделюсь с тобой деньгами и властью, если хоть что-то из этого у меня останется, когда Чёрная Смерть уйдёт.
        От неожиданности человек отпрянул назад, натолкнулся на монахиню, что шествовала по проходу с медным тазом в руках. Та вскрикнула и выпустила из рук ношу. К счастью, таз был пуст, но звона и грохота от падения хватило, чтобы привлечь внимание и больных, и здоровых, к коленопреклоненному Вазари.
        - Что, вороны, слетелись?  — Ловя на себе изумлённые взгляды, вопросил Вазари. Казалось, он ничуть не смутился, но озлился,  — и злобу эту вызвал ни кто иной, как испуганный Валтасар.
        - Она ещё не выжила,  — Вазари, с трудом поднявшись, кивнул на женщину на столе.  — И ты.  — Неожиданно он ткнул пальцем прямо в лоб собеседника, слегка расцарапав грязным кривым ногтем ему лоб.  — И ты тоже — ещё не выжил. Вы оба отправитесь в карантин. Вас будут кормить и поить, но выйти вон — не дадут. Через сорок дней я с вами поговорю, если хоть кто-то из вас — уцелеет.
        - Я согласен,  — поспешно кивнул человек.  — Но вы будете лечить мою жену?
        - Лечить?  — Вазари усмехнулся.  — Никому не дано лечить Чёрную Смерть. Разве что, у тебя это получится. Хотя, может, на тебе — милость Господа нашего, или матери его, Богородицы. Тогда ты ничего мне не расскажешь. Но слово своё я и тогда сдержу: если ты будешь жив по истечению сорока дней — я отпущу тебя домой. Если выживет твоя жена — вы отправитесь домой вдвоём. Помни, что она очень слаба, и может скончаться от слабости так же, как от болезни. Не забывай кормить её — никто иной делать этого не станет.
        - Но здесь так много сестёр из монастыря, так много людей великодушных,  — проговорил человек, чтобы поддержать беседу.
        - Здесь?  — Вазари оскалился страшной своей улыбкой.  — Вы будете не здесь ожидать своего часа. Я отправлю вас в палату святого Леопольда. Там мы держим тех, кого коснулась Чёрная Смерть. Со стороны больничного двора под окнами палаты протоптана тропа. Её протоптали водоносы и разносчики похлёбки. Не забывай подходить к окну дважды в день — в часы, когда приносят пищу. Опоздаешь — останешься голодным. И голодной останется твоя больная жена.
        - Но как же!  — Человек в отчаянии бросил взгляд на жену, потом отважно встретился глазами с внимательным взглядом Вазари.  — Разве здесь — не больница? Разве лекарям Господь не дал оружия против Чёрной Смерти?
        - Возможно, Чёрная Смерть — та коса, которой Господь выкашивает грешную землю,  — отозвался Вазари.  — Если ты ждал помощи — тут ты её не найдёшь.
        Человек плохо помнил, что было потом. Они шли куда-то, предводительствуемые чумным доктором в маске и полном облачении. Человек по-прежнему нёс свою жену на вытянутых руках, и помышлял только о том, чтобы не обронить тело, которое вдруг сделалось тяжёлым и начало источать отвратительный аромат. Миновали больничный дворик, добрались до нового крыла больницы, имевшего отдельный вход. Двери, которые вели внутрь, были заперты на три огромных засова. Рядом с ними, притулившись на колченогом табурете, дежурил городской страж, в маске чумного доктора. А может, это и был доктор, только одетый в кожаную куртку стражника и вооруженный тонким клинком.
        - Отойти от дверей!  — Зычно прокричал страж, кем бы он ни был, уткнувшись в двери лбом.
        Он взял клинок наизготовку, словно готов был разрубить на части каждого, кто встретится за запертой дверью. Потом страж и проводник с натугой избавились от трёх запоров. Человек думал, что после этого он сможет, наконец, войти в палату и слегка отдохнуть. Но ничуть не бывало. За первой дверью оказалась вторая, отстоявшая от первой на несколько шагов. Страж знаком приказал человеку приблизиться ко второй двери, после чего доктор-проводник запер первую дверь. Сделалось темно, как в могиле, и только свет, проникавший через щели в обеих дверях, позволял не ощущать себя слепцом. Распахнулась вторая дверь. Похоже, страж наловчился иметь с нею дело даже в темноте, да и засов тут был всего один.
        Смрад ударил в нос человеку. Если бы он не привык вдыхать аромат смерти дома, он бы не выдержал ни минуты в чумной больничной палате. Запах нечистот, человеческих отправлений, гнилой еды и, конечно, чумы сразу захватывал в плен, диктовал правила короткой жизни здесь, в палате святого Леопольда. Человек сделал несколько шагов. Его никто не останавливал, не встречал и не ждал. Зато страж словно бы ждал только этого — остаться позади нового обитателя палаты. Он юркнул за дверь и загремел засовом. Человек и его жена явились в гости к деве-чуме, в её личное владение, и надеялись, что хозяйка никогда не проявит любопытства и не снизойдёт до них.

* * *

        - Советую довести дело до конца: открыли один глаз — открывайте и второй. Вам понравится то, что увидите. Вот, смотрите: кофе! Настоящий кофе из пакетика, три в одном. А ещё — шпроты и бесподобная корейская лапша. Вчера вы вырубились так стремительно, что не успели поужинать. Если хотите ещё на что-то сгодиться — не теряйте времени, насыщайтесь!
        Павел поморщился: голос Людвига звучал, как колокол. Казалось, станет он громче на полтона — и контузия обеспечена. Глаза с трудом приспосабливались к тусклому освещению. Свет был разбит на узкие полосы — иногда они перекрещивались, иногда пересекали какие-то незнакомые предметы, искажая восприятие реальности. Через некоторое время управдом сообразил: свет сочится сквозь щели в стенах. Свет яркий, дневной.
        - Сколько я спал?  — Павел едва распознал собственный голос: тот хрипел и, пожалуй, обиженно.
        - В общем сложности часов четырнадцать,  — Людвиг, одним резким движением, разорвал пакет с диетическими хлебцами и вывалил содержимое на потёртый раскладной столик.
        - Что со мной?  — Павел хотел бы сам ответить на этот вопрос, но единственное, что он ощущал во всём теле — разбитость.
        - Вы не заразились,  — немедленно ответил проницательный латинист.  — Скорее всего, просто перенапряжение. Ешьте. Я нашёл все это здесь, на конюшне. Будем считать, что позаимствовал хлеб насущный из личных запасов конюха.
        Павел поднялся на ложе, свесил ноги, огляделся по сторонам. Теперь он не сомневался, что находится в конюшне: ароматы, царившие здесь, ничуть не изменились с прошлой ночи. Однако крохотное помещение, в котором он проснулся, было, похоже, своего рода пристройкой к основному зданию. Что-то вроде каптёрки для сторожа, а может, и конюха, как выразился Людвиг. Каптёрка была едва ли больше кухоньки в стандартной городской хрущёбе, но обставлена, при этом, капитально. В ней имелись: раскладушка, на которой, до пробуждения, возлежал управдом; столик-«складень», наподобие тех, за какими дачники распивают чаи посреди розовых кустов; несколько полок, уставленных книгами и керамическими безделушками; две тумбочки; посудный шкафчик; и даже совсем уж карликовый холодильник. На последнем громоздились электрочайник и утюг. Но наибольшее удивление вызывали разложенные на тумбочках — по одному на каждой — хитроумные и элегантные устройства фирмы «Эппл». Тонкий «яблочный» ноутбук и тончайший айфон казались инопланетянами в этой лесной сторожке. Людвиг, отвечая на невысказанное удивление Павла, криво усмехнулся и
сообщил:
        - Я предпринял небольшую вылазку в дом. Уж извините, не сдержался. Ничего особенно полезного не нашёл, но вот эти чудеса техники — захватил. Может, получится настроить интернет, если повезёт. Не волнуйтесь, к жмурикам вашим не заходил, руки после экспедиции помыл с мылом.
        В голове у Павла что-то ухнуло и разбилось вдребезги. Перед глазами поплыли круги, дыхание сбилось, накатила вчерашняя паника. В памяти отчётливо, в полный рост, проступили из тумана забытья мертвецы. Материализовались, выстроились в шеренгу. События вчерашнего дня замелькали перед Павлом, как будто кто-то от души раскрутил калейдоскоп. Странная крылатая тварь на МКАДе, исчезновение «арийца», черви в гнилых стейках, смерть, застывшая в глазах раздувшегося упыря. Павел начал хватать ртом воздух. Воздуха не хватало, а в том, что ещё оставался вокруг, жила чума. Павел дёрнулся, сорвался с места: бежать! В побеге — спасение! Но больная нога слегка подвернулась, и он тяжело рухнул обратно на раскладушку. И тут же, от этой встряски, в голове прояснилось. Как он мог до сих пор не задать Людвигу самого главного и страшного вопроса:
        - Моя дочь… жива?  — Павел выдохнул это едва слышно. Латинист наклонился к собеседнику.
        - Прошу прощения…  — Начал он.
        - Моя дочь, Танька, и Елена — что с ними? Где они?  — Прокаркал Павел хрипло, но, на сей раз, внятно.
        - Пока не скажу — есть не станете?  — Полуутвердительно поинтересовался Людвиг.
        - Чёрт бы тебя побрал,  — выругался управдом и снова попытался встать.
        - Ладно, ладно,  — латинист подставил плечо.  — Пойдёмте со мной. А то с вами, с таким, никакой каши не сваришь.
        Помощь Людвига оказалась как нельзя кстати. Латинист распахнул фанерную дверь, из-за которой доносилось фырканье лошадей, и — широким жестом — предложил Павлу войти. За дверью обнаружилась та самая, вчерашняя, конюшня. Помещение освещалось несколькими длинными и узкими окнами, проделанными под потолком; может, это были вентиляционные отдушины; в любом случае, прошлой ночью Павел их попросту не заметил. Зато сейчас дневной свет освещал пони и поджарую лошадь вполне прилично. Животины радостно замотали головами при виде вошедших людей. Но управдом даже не поглядел на них. Он смотрел в пространство между лошадиными стойлами. Там, в отдельном пустом деннике, отчётливо просматривалась раскладушка, наподобие той, с которой только что поднялся Павел, а рядом — толстый грязноватый матрас. Превозмогая боль в ноге, управдом рванулся туда; невольно оттолкнул Людвига, словно тот был досадной помехой; добежал и рухнул на колени перед раскладушкой.
        И ему навстречу поднялась изувеченная болезнью, сожжённая нутряным жаром, но зрячая и обладавшая даром человеческой речи голова.
        - Стой! Не подходи ближе.  — Прошептала Еленка.
        Павел, не послушавшись, ткнулся лбом в колени бывшей жены, прикрытые тонким одеялом. Слёз не было. В глаза словно бы высыпали содержимое солонки с горкой, но слёз не было.
        - Танька жива?  — Павел понимал, что Еленка — не лучший адресат для вопроса, но и не спросить — не мог. Ему казалось, бывшая жена воскресла из мёртвых, восстала против вечного косца, а значит, в вопросах жизни и смерти — отныне первый эксперт.
        - Спит,  — с трудом выговорила Еленка. И, словно поняв и простив нерешительность Павла, добавила.  — Не бойся, подойди к ней.
        Павел, нелепо, по-обезьяньи опершись руками об пол, перекатился к матрасу. На поверку оказалось, что матрасов — два. Один был положен поверх другого, вероятно, для большей мягкости. А дочь, свернувшаяся калачиком на этой нищенской постели, казалась крохотной, почти младенцем. Павел погладил Таньку по голове, прислушался к её дыханию. Они было тяжёлым, прерывистым, но сопровождало Танькин сон, а не бредовое беспамятство.
        - Она пришла в себя, сегодня утром,  — прошептала Еленка,  — Твой друг покормил её. А потом она заснула.
        - Так значит…  — Павел замешкался, не желая сморозить глупость.  — Значит, всё хорошо? Вы поправляетесь?
        И тут Танька шевельнулась, тряпки и мешковина, укутывавшие её, сползли с голых рук и шеи. Управдом едва сдержал себя, чтобы не отшатнуться: на шее дочери отчётливо темнело чумное пятно. Глаза Павла, ещё минуту назад затуманенные радостью, снова обрели способность видеть всё без прикрас. Он заметил кровоподтёк на подбородке Таньки, а подмышкой у неё угадал очертания крупного бубона.
        - Состояние стабильно тяжёлое,  — попыталась усмехнуться Еленка.  — Трудно… соображать…
        - Почему они здесь?  — Выкрикнул Павел, ненавидящим взглядом сверля Людвига, как будто тот был виновен во всех несчастьях.  — Почему ты не положил здесь меня, а их — там?  — Он, резким движением руки, указал на каптёрку.
        - Потому что лошади — здесь,  — спокойно проговорил латинист.  — Как видите, Валтасар был прав: дыхание лошадей — помогает.
        - Но не излечивает,  — еле слышно закончил Павел.
        Людвиг, похоже, расслышал его, но не стал отвечать. Вместо этого он изрёк неожиданное:
        - Если хотите посекретничать — самое время; я иду прогуляться. Меня не будет примерно час.
        Управдом вытаращился на латиниста с таким недоумением во взгляде, что тот звонко рассмеялся, взбудоражив лошадей: пони заливисто заржала, как будто разделяла весёлость Людвига.
        - Я не дезертирую, если вы вдруг так решили. У нас нет продовольствия. Я прогуляюсь до посёлка. Заодно посмотрю, как там дела. Попробую узнать, что нового в мире. А главное — постараюсь купить сим-карту для мобильного интернета.
        - Это безопасно?  — Усомнился Павел.
        - Думаю, да,  — Людвиг пожал плечами.  — Я почти уверен, здесь что-то наподобие дачного посёлка. Половина населения — местные, половина — москвичи. Друг друга толком не знают, да и не хотят знать. Для каждой стороны я буду представителем противоположной. Кроме того,  — Людвиг на мгновение умолк,  — выбора у нас всё равно нет. Без еды и информации мы долго не протянем. Проще говоря, попрошу вас вывернуть карманы.
        - Что?  — Не понял Павел.
        - Деньги,  — пояснил латинист,  — Поделитесь со мной наличными, а то я, знаете ли, на мели.
        Управдом, недовольно кряхтя, расстался со значительной частью пенсии, и юноша, с виду безмятежный, и даже насвистывая что-то бравурное, скрылся за дверью конюшни. Несмотря на все объяснения, его намерения внушали Павлу опасение. Хотя эта тревога легко перекрывалась тревогой за бывшую жену и дочь. Павел закрыл двери конюшни изнутри на большой металлический крючок и вернулся к Еленке. Та, по примеру Татьянки, похоже, успела задремать. Управдом уселся прямо на сухое сено, между раскладушкой бывшей жены и матрасом дочери, и тоже впал в какое-то оцепенение. Глаза по-прежнему щипало чем-то солёным, и он прикрыл их. Лошади переступали копытами, иногда взфыркивали, как будто грустили. Откуда-то с улицы, должно быть, из посёлка, донёсся петушиный крик. Наверное, так чувствовали себя солдаты давнишних войн, когда фронт замирал где-то между заливными лугами и брусничником, и можно было представить себе, что впереди — вся жизнь, щедрая на сочные ягоды, поцелуи девчонок и дикий мёд. Откуда-то из закромов памяти высверкнуло тоненькой змейкой, выплыло сливочным облаком:


        Предчувствиям не верю и примет
        Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда
        Я не бегу. На свете смерти нет.
        Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо
        Бояться смерти ни в семнадцать лет,
        Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,
        Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
        Мы все уже на берегу морском,
        И я из тех, кто выбирает сети,
        Когда идет бессмертье косяком.



        - Не верь ему!  — Слова резанули по живому, вырвали из малинового морока. Павел в испуге уставился на говорящую голову.
        - Лена, ты что? Ты про что? Про кого?
        Казалось, Еленка снова уплывала в какой-то бредовый туман и, из этой западни, лихорадочно блестя глазами, пыталась докричаться до Павла.
        - Твой… друг…  — Еленка осклабилась в страшной гримасе.  — Он… не тот…
        - Людвиг?  — Попытался Павел поддержать разговор. Ему казалось, бывшая жена бредит, и самое лучшее сейчас — болтать с нею, как ни в чём не бывало, пока она не отключится.  — Людвиг помог мне. Он очень сильно мне помог.
        - Сколько ему лет?  — Неожиданно в Еленкиных глазах блеснула та самая холодная решимость, которая и пугала, и восхищала Павла с самых первых дней их знакомства. И ещё — там не было ни капли безумия, зато разума — хоть отбавляй.
        - Он совершеннолетний,  — тупо повторил Павел утверждение самого Людвига.
        - Ему нет и двадцати,  — Еленка прикусила губу, и Павел заметил, как на ранке выступила крохотная капелька крови.  — А говорит он, как старик-профессор. Как будто живёт сто лет и даже больше. Слишком умный, слишком холоднокровный!
        - Лена, я думаю, Людвиг тебе просто не понравился. Неприязнь, антипатия,  — как ещё назвать?  — Павел старался не частить, говорить плавно и весомо, но ощущал, что пасует перед Еленкиным напором.
        - Ему что-то надо от тебя,  — казалось, бывшая жена замерла на грани беспамятства, страсть и убедительность стремительно покидали её.  — Иначе зачем он с тобой? По доброй воле, по собственному хотению, как в сказке. Почему не боится гриппа?
        - Хорошо, только успокойся,  — Павел зачем-то оглянулся на дверь конюшни, словно боялся, что речи бывшей жены услышит какой-нибудь чужак.  — Я обещаю, что буду с ним осторожен.
        Взгляд Еленки почти потух, но, до того, как совсем опустить веки, она успела пробормотать:
        - Он улыбался, когда рассказывал мне, что Виктор — мёртв.
        Павел подождал минуту, убедился, что Еленка не собирается продолжать разговор, и задумался. Бывшая жена как будто протёрла стекло, и Павел, взглянув за окно, увидел там латиниста, который и впрямь никак не вписывался в образ несчастного сироты-министранта. Да и знакомство со странным юношей развивалось слишком уж стремительно,  — точнее, с невероятной, космической, быстротой, если учесть разницу в возрасте. Может ли считаться естественным и нормальным, когда незнакомец, через несколько часов шапочного знакомства, соглашается пойти вместе с тобою на преступление, вступить в схватку с заразной болезнью, уехать к чёрту на кулички? Павел размышлял: стал бы он утверждать, что, каким-то макаром, Людвиг втёрся к нему в доверие? Пожалуй, нет. Скорее наоборот: тот не раз вёл себя так, как будто ему было наплевать на весь мир, и на Павла в том числе. Тогда почему возник этот удивительный союз — управдома не первой молодости и юнца-министранта? Управдом хмыкнул, почуяв сальность в вопросе, но, по крайней мере, в традиционности своей сексуальной ориентации он не сомневался. Никаких молодых мальчиков — ни в
прошлом, ни в настоящем. «Ариец»  — вот кто притянул Людвига, как магнит,  — вспомнил Павел. Даже не так: министранта поразила эта нелепая история о машине времени, которую рассказал Валтасар. Неужели в ней всё дело? Но Валтасара больше нет, а Людвиг — здесь. И он активничает там, где не должен этого делать: обустраивает Еленку, Татьянку и Павла в конюшне, кормит и поит всю братию, а главное — зачем-то рассказывает Еленке о смерти её любовника. Уж не из мужской же солидарности с Павлом? Интересно, о чём ещё он успел побеседовать с ней?
        Размышления подстегнули аппетит. Впервые за полтора дня управдом вдруг понял, что нуждается в пище. Он отчётливо ощутил: у него сводит от голода брюхо. Совсем как у волка из смешного детского мультфильма. Он вернулся в каптёрку и с трудом удержал себя от свинства, при виде соблазнительных шпрот и заваренного Людвигом «Доширака». Желание запихнуть всё это внутрь себя, жадно чавкая и мусоря по столу недожёванной едой, так и не схлынуло до конца, сколько Павел ни напрягал волю, но ему всё-таки удалось установить порядок поглощения блюд. Кофе, приготовленный латинистом, давно остыл, что не сильно расстроило Павла. «Голодному человеку нужно для счастья так мало,  — мысленно философствовал он, допивая острый лапшичный бульон.  — А сытому — куда больше. Не проще ли оставаться голодным и — примерно раз в неделю — осчастливливать себя копеечной лапшой?» Интересно, что осчастливило бы Людвига. Доводилось ли ему голодать? Павел сыто рыгнул, потянулся допить кофе из щербатой высокой кружки — и тут — казалось, со всех сторон сразу — из-под пола, с крыши, со стен,  — раздался размеренный звонкий стук: один,
два, три тяжёлых удара. Кружка выпала из рук и покатилась по столу, оставляя за собой кофейную лужицу, в форме лунного серпа.
        - Эй, господа хорошие, зачем заперлись?  — В дверь конюшни, уже не страшно, а дробно, весело и часто, забарабанили кулаки. Людвиг! Лёгок на помине.
        Управдом ругнулся: нервы стали ни к чёрту. Потом выбрался из-за стола и, добредя до дверей, впустил латиниста. Тот ввалился, тяжело отдуваясь,  — в каждой руке по внушительному полиэтиленовому пакету, набитому под завязку. Аккуратно опустив их на пол каптёрки, Людвиг распахнул куртку и вытащил из-за пояса целый ворох газет.
        - Свежая пресса,  — пояснил он, шмякнув газетами о стол.  — Я просмотрел — одним глазком, бегло: ничего интересного.
        - Про Босфорский грипп — ничего?  — Не поверил Павел.
        - Практически — да,  — подтвердил латинист,  — Хотя, может, дело в том, что в посёлке только одна торговая точка, и солидную прессу там, судя по всему, не жалуют. Продают, в основном, всякую белиберду, вроде кроссвордов и гороскопов. Всё, что было посерьёзней, я купил: чтиво из разряда «Скандалы и сплетни светской жизни».
        - Неужели про эпидемию — ни слова?  — Павел брезгливо приподнял верхнюю газету. С первой страницы улыбалась белозубая красотка с огромными буферами — должно быть, какая-то знаменитость на час. Подпись под фото гласила: «Натуральное снова в моде».
        - Кое-что,  — Людвиг поморщился.  — Думаю, вам не понравится. Впрочем, у вас есть шанс поймать золотую рыбку в этой мутной воде. Я смотрю, вы поели,  — так что, до ужина, предлагаю вам перелопатить весь этот бумажный хлам на предмет поисков чего-то стоящего.
        - А ты сам?  — управдом не скрывал недовольства.
        - Э! Я и так был вашей кормящей матерью, пока вы тут в бессознанке отдыхали,  — латинист хохотнул; видно было, что настроение у него — не плохое. Павел разозлился: Людвиг словно не замечал, что рядом с ним — едва отсроченная смерть. Конечно, ему не было дела до чужих. Но хотя бы сыграть сострадание — разве так уж сложно? Похоже, все чувства Павла отобразились у него на лице, потому как латинист внезапно осёкся и закончил примирительно.  — Для меня тоже найдётся дело, не сомневайтесь. Я купил симку. Постараюсь наладить интернет.
        - Зачем?  — Недовольно пробурчал Павел. Он сам был несколько не в ладах с современностью. К компьютерам, большим и малым, нежности не питал. А после развода с Еленкой, без раздумий отдал единственный семейный ноутбук супруге.
        - Не расслабляйтесь!  — Министрант окинул управдома оценивающим взглядом, словно раздумывая, стоит ли с тем откровенничать. От его весёлости не осталось следа, он выглядел сосредоточенным и даже слегка мрачноватым.  — Помните: нам нужна информация! Она сейчас — и хлеб, и лекарство.
        - Что-то про Босфорский грипп?  — Павел опять чувствовал себя глупцом рядом с молодым умником.
        - Так!  — Людвиг неожиданно и звонко хлопнул в ладоши, и этот звук напугал Павла.  — Пожалуй, нам и впрямь надо поговорить о том, что происходит. Постарайтесь меня понять с первого раза.
        - Я слушаю,  — не нашёл ничего лучше сказать управдом.
        - Отлично!  — Латинист осторожно присел на краешек стола.  — Итак. Мы с вами оказались вовлечены в странные события. Отрицать это — глупо. Слишком многое находится за пределами логики и здравого смысла. Так что нам нужно дать всему какое-то объяснение. Не столько разумное, сколько близкое к истине. Вот что думаю я. Город, в котором мы живём, а может, и весь мир, стали полем битвы каких-то сил, недоступных человеческому пониманию. Каждая из этих сил нуждается в воинстве. В собственной армии. И набирают в такую армию — не ангелов и не демонов, а людей, вроде нас с вами. Я понятия не имею, почему именно мы получили повестку из этого сверхъестественного военкомата. Но это так. Чем скорее вы это поймёте — тем лучше для вас. Думаю, человек верующий, или даже обыкновенный фаталист, подошёл бы для такой службы куда лучше, чем скептик. Но это решаем — увы — не мы. А мы должны замечать знаки, если угодно, знамения, и слушать совесть и интуицию. Вы встретили Валтасара. Вы встретили меня. В ваши руки попало странное оружие. Вы невосприимчивы к Босфорскому гриппу. За вами следуют существа, которых не увидишь
ни в одном зоопарке. Может ли всё это быть случайностью? Если хотите — боритесь со смертью за своих жену и дочь, или за весь мир. Но боритесь, чёрт вас подери! Прекратите отрицать очевидное. Вакцины от Босфорского гриппа не будет, прогнать болезнь не получится простой прививкой! Потому что это не болезнь, а кара! Так что нам с вами придётся вспомнить всё, что поведал Валтасар, и действовать по его плану. Не ищите в газетах сообщений из медицинских НИИ. Ищите невероятное: алхимика, инквизитора, деву и стрелка. Любой намёк на их существование в нашем с вами прагматичном мире. Вот что посоветую вам я, если, конечно, вы захотите прислушаться к моему скромному мнению.
        Людвиг выдохся, умолк. Похоже, он дал волю эмоциям, сдерживаемым давно, и теперь слегка стыдился себя, отводил глаза. Первой мыслью, поселившейся у Павла в голове после тирады министранта, было: «А парень-то не в себе. Явно страдает манией величия. Полагает, что без его участия Ад и Рай ни за что не выяснят отношения между собою». Но Людвигу было не отказать в некоей логике, и Павла она слегка заворожила.
        - Я согласен заняться газетами,  — после долгой паузы проговорил он. Ничего другого говорить не хотелось. Людвиг, похоже, тоже опустошил все свои запасы убедительности и молча кивнул головой в ответ. Он взялся возиться с умной техникой, изредка бормоча что-то нелицеприятное насчёт «надгрызенного яблока». Управдом же, честно выполняя обещание, погрузился в чтение газет. Он ощущал себя странно — как будто был в чём-то перед Людвигом виноват, но извиниться — означало бы узаконить и материализовать эту вину, которая пока что оставалась на две трети иллюзорной. Как любой виноватый, Павел некоторое время хотел было перейти в контрнаступление, дать латинисту гневную отповедь, но сдержался. Больше того, он пообещал себе попозже обдумать слова Людвига, по возможности, беспристрастно. В любом случае, настроение у Павла было — хуже некуда, и жёлтые газетные страницы его не улучшали.
        Исследуя подручную макулатуру, Павел быстро убедился, что Людвиг не соврал: информации о Босфорском гриппе было ничтожно мало. От дешёвых бульварных листков, конечно, и не стоило ожидать полновесной аналитики с медицинским уклоном, но и статеек, призванных вогнать читателя в шок и трепет, на глаза не попадалось. Изредка, впрочем, мелькало что-то тематическое.
        На странице рекламных объявлений газеты «Болтушка» некто Доктор Желтков предлагал излечиться от всех болезней с помощью сыворотки, приготовленной из перепелиных яиц. Перечень недугов, подлежавших исцелению, едва вписывался в тесную рамку. Наиболее грозно, выделенные жирным шрифтом, чернели «Алкоголизм» и «Ожирение», но меленько, едва заметно, давалась приписка: «Уникальная методика помогает и при лечении болезней нового времени, таких как СПИД и Босфорский грипп».
        В газете «Тайны непознанного», отпечатанной на совсем уж отвратительной бумаге, хуже туалетной, на третьей странице было тиснуто интервью со «священником Церкви Космического Разума» Зевсом Кариотисом — «греком славянского происхождения», как тот сам себя называл. Зевс довольно умело рассуждал на тему первородного греха. Утверждал, что конец света уже наступил, так как общество потребления является, по умолчанию, обществом лжи, а князь лжи — Сатана, и никто другой. Наконец, славянский грек дофилософствовался до того, что назвал Босфорский грипп — «тяготой разума, а не тела». «Люди, которые умеют отличать ложь от истины; люди, не потерявшие способность независимо мыслить, никогда не заболеют такими болезнями, как Босфорский грипп или Синдром профессиональной усталости»,  — утверждал Зевс.
        Управдом усмехнулся: может, его невосприимчивость к заразе — доказательство ясности и критичности ума? Надо будет поделиться открытием с Еленкой — чтобы та больше не упрекала в излишней доверчивости и подверженности чужому влиянию.
        Пафосное издание, под названием «Звёздная карусель», Павел едва удостоил взглядом. Грудастая дива, рекламировавшая своим бюстом «натуральное», взирала именно с его страниц. Так же мельком, одним глазком, взглянул на непонятно зачем приобретённую Людвигом газету «Дачница». Толстый талмуд «Городских легенд»  — добрых три десятка страниц, качественная полиграфия — тоже не заинтересовал Павла. Впрочем, броские заголовки в тамошней редакции придумывать умели: «Смерть на острие зубочистки», «Леди Гага стала рыбой», «Я родила монстра». Павел поморщился. Он уже не вчитывался в текст, лениво переворачивал страницы, словно отрабатывая повинность. «Городские легенды» отправились в стопку просмотренного чтива. Управдом потянулся за следующим образцом борзописания, но вдруг замешкался. Что-то смущало его, что-то зудело в мозгах. И эта заноза — несомненно — впилась в разум Павла, пока тот держал в руках «Городские легенды».
        Управдом замешкался, потом, с тяжёлым вздохом, вернул на почётное место — перед собой — тридцать страниц скандалов и сплетен. Он начал просматривать издание заново. Всё те же заголовки, фотографии, карикатуры. Как там у классика: «Ба! Знакомые всё лица!»
        Лица!
        В голове у Павла прояснилось, он едва не подпрыгнул на раскладушке и лихорадочно пролистнул «Городские легенды» до предпоследней страницы. Вот оно! С мутной и маленькой фотографии на него смотрело знакомое лицо. Лицо профессора Струве. Заметка под фотографией была совсем короткой,  — вероятно, редактор решил, что тема не станет сенсацией. Павел прочёл на удивление не броский заголовок: «Ещё один случай потери памяти». Сама заметка гласила: «Мы уже не раз рассказывали читателям о людях, необъяснимым образом потерявших память. «Городские легенды» готовят специальное журналистское расследование на эту тему. Пока же остаётся только гадать, по какой причине люди разного возраста, пола, образования и благосостояния остаются без прошлого и вынуждены, по сути, начинать жизнь с чистого листа. Случай, о котором нам стало известно сегодня, примечателен тем, что человека, потерявшего память, удалось опознать. Это профессор-эпидемиолог Владлен Струве. Он не узнаёт родных и коллег, откровенно чурается общения с ними, а иногда, при их виде, впадает в панику. По данным нашего доверенного источника, профессор
Струве был найден нарядом полиции неподалёку от Ботанического сада МГУ, известного также, как Аптекарский огород. Его одежда была изорвана в лохмотья. На теле имелись многочисленные порезы и кровоподтёки. Полиция предполагает: профессор стал жертвой разбойного нападения с целью ограбления. По неподтверждённым данным, Владлен Струве не только потерял память, но и позабыл человеческую речь. Он издаёт гортанные звуки, напоминающие вопли обезьян. Случившееся порождает множество вопросов. Один из них: не связана ли трагедия Владлена Струве с его профессиональной деятельностью? Напомним: профессор занимался проблемами распространения вирусных инфекций, в том числе Босфорского гриппа. Мы будем следить за судьбой господина Струве и уделим его истории особое внимание в нашем будущем журналистском расследовании».
        - Что с вами?  — Людвиг склонился над Павлом и осторожно встряхнул того за плечо.  — Вы побледнели.
        Управдом, не говоря ни слова, протянул латинисту «Городские легенды» и, костяшками пальцев, щёлкнул по странице с заметкой. Павел не потрудился объяснить, что именно привлекло его внимание, но Людвиг, похоже, и сам быстро это понял.
        - Вы что — знаете его?  — Нервно спросил латинист.  — Профессора?
        Управдом кивнул.
        - Нужны подробности!  — Людвиг забегал по крохотной каптёрке.  — Чертовщина какая-то! Я думал, в таких газетёнках реальных людей — ноль. Всё выдумка! А тут — живой, настоящий! Я был прав насчёт вас, понимаете? Прав! Всё крутится вокруг вас. Это кто-то из нашей четвёрки, как пить дать!
        - Какой четвёрки?  — Не понял Павел.
        - Той самой, боевой,  — Латинист швырнул газету на стол,  — Алхимик, Инквизитор, Дева, Стрелок — не забыли? Кто стрелок — мы знаем, на деву ваш профессор не похож. Значит, Алхимик или Инквизитор. Помните, вы спрашивали меня, как Валтасар попал к нам — прямиком из Пистойи четырнадцатого века? Это же и вправду любопытно: жил ли он во плоти шесть веков, дожидаясь своего часа; домчал ли сюда на машине времени; или стал жертвой чёрной магии — рассыпался шестьсот лет назад в порошок, а неделю назад восстал из пепла? Так вот — мне кажется, я знаю ответ! Мертвяки остаются мертвяками. Все герои нашего романа преспокойно лежат в своих могилах. А вот сознание каждого — личность каждого, если угодно,  — дело другое. Сознание — никак не угомонится, прыгает из века в век этаким резвым кенгуру.
        - Интересная версия,  — управдом не скрыл сарказма.  — Только мой вопрос-то остался открытым: кто и как запулил эти средневековые личности-сознания в тела наших современников? Образно выражаясь: если они — безвольные воланчики, то кто держит бадминтонную ракетку? Сознания или тела — ведь не суть важно. Думаешь, в перенос сознаний поверить легче, чем в перенос тел?
        - Не легче,  — Людвиг уставился на фотографию Струве, как будто пытался вступить с тем в телепатический контакт.  — Но, знаете, понимать механизм — всегда важно. Понимание открывает возможности для рассуждений.
        - Каких именно?  — Павла раздражала та энергия, что исходила сейчас от Людвига и била через край; почему так — он не смог бы объяснить, но раздражение нарастало.
        - Ну, например, можно порассуждать, в кого именно вселяются, как вы однажды выразились, эти сознания. Вряд ли в первого встречного. Насчёт Валтасара — судить не возьмусь, но этот профессор — тому подтверждение. Видимо, носители сознаний должны быть в чём-то родственны оригиналам. Проще говоря: личность средневекового хирурга, который пилил ногу пациенту без наркоза, не может вселиться в современную светскую львицу, ужасающуюся сломанному ногтю. Но это примитивно, так сказать, для наглядности. Думаю, принцип вселения гораздо сложнее. Вот этот Струве… как вы думаете, что он за человек, чем отличается от прочих?
        - Я его видел один раз в жизни.  — Раздражённо поведал Павел.
        - Не важно,  — отмахнулся латинист.  — Главное, что это не случайность! Вы же понимаете: потеря памяти, утрата речи. И, наверняка, обретение других памяти и речи. Это не может быть случайностью.
        - Там сказано: профессор кричит по-обезьяньи,  — управдом шлёпнул ладонью по газете,  — Странное умение для инквизитора, да и для алхимика, по чести говоря.
        - Может, брехня,  — Людвиг, словно устав от собственного мельтешения, замер на месте и заложил длинные руки за спину.  — Я бы не стал безоговорочно верить бульварщине. В любом случае, этот Струве — наш единственный маячок.
        - С чего ты взял?  — Павел удивлённо приподнял брови.  — Я имею в виду — с чего ты вдруг завёлся? Какой такой маячок? Ты ещё скажи: шанс на чудо или возможность спасти мир! Этого типа я видел один раз в жизни — сказал же! В карантине Домодедово. Он там работал, а я — вызволял оттуда бывшую жену и дочь. Да я имя-то его узнал только сейчас, из этой дурной газеты! Если ты думаешь, что мы со Струве — друзья не разлей вода,  — то жестоко заблуждаешься. Думаю, встретиться с ним сейчас ещё трудней, чем это было прежде, когда он работал профессором, а не обезьяной.
        - А у вас нет его контактов? Электронной почты? Телефона?  — Вкрадчиво поинтересовался Людвиг, и Павел, в очередной раз, начал подозревать, что латинист умеет читать мысли. А читать было что! Лениво препираясь с собеседником, управдом, при этом, работал головой. Раздумывал, анализировал. Он понимал правоту Людвига, пожалуй, лучше, чем сам Людвиг. Тот ведь не знал подробностей первой встречи Павла с «арийцем». Струве не просто лишился памяти, как Валтасар. Когда его нашли, он, если верить газетному писаке, был оборван и наполовину наг, как Валтасар; исцарапан в кровь и избит до синяков, как Валтасар. Означало ли это, что истории «арийца» и Владлена Струве — похожи, и в мозгах у них обоих покопался один и тот же, могучий и неведомый, мозгоправ? Или впрямь оба теперь — марионетки, принадлежат не себе, но другим,  — манипуляторам, паразитам, кукловодам?
        Что за бред!
        - Зачем тебе его телефон?  — Ворчливо спросил Павел, косвенно подтверждая, что контакт — имеется.
        - Затем, что лучше позвонить по номеру обезьяны, наплевав на логику, чем сидеть здесь, на конюшне, рядом с покойниками в доме, и ожидать, пока болезнь число покойников умножит.
        Людвиг высказался довольно аккуратно; можно было подумать, он имеет в виду последствия распространения эпидемии по земному шарику,  — но управдом прекрасно понимал: латинист намекал на Еленку с Татьянкой. Знакомый, но беспроигрышный ход: ради девчонок Павел, конечно, совершит любую глупость. Управдом разозлился на министранта: тот прибегал к подленьким аргументам. Разозлился сильно. Не впервой. Но злость, смыв с души робость и здравый смысл, как ни странно, побудила совершить именно то, на чём настаивал Людвиг. Вместо того чтобы наброситься на бессердечного юнца, Павел вытащил из кармана телефон и набрал номер Струве.
        На сей раз трубку сняли почти мгновенно.
        - Слушаю.  — Ответивший голос звучал сухо и официально. Разумеется, Павел не рассчитывал услышать лично Струве, но и ассистент профессора, сообщивший о его исчезновении в прошлый раз, куда меньше походил на сухаря, чем нынешний собеседник.
        - Могу я поговорить с профессором по поводу Босфорского гриппа?  — управдом неожиданно осознал, что поддерживать разговор ни о чём сумеет совсем недолго: выдавит из себя пару фраз, не более; притворщик он — аховый!
        - Профессор болен,  — равнодушно сообщил голос. И тут же, с интонацией бывалого дознавателя, раскусившего ложь, выпалил.  — Откуда у вас этот телефон?
        Павел, отчего-то, так испугался строгого вопроса, что едва не нажал отбой. Ему удалось взять себя в руки, но от отчаянности и наглости — не осталось следа.
        - Этот телефон дал мне сам Струве.  — Едва не заикаясь, промямлил он.  — А что тут такого?  — Добавил наивно.
        - Вас нет в списке контактов профессора,  — голос, казалось, слегка подобрел; скорее всего, его обладатель размышлял, представляет ли Павел хоть какую-то ценность, и какой тон, по отношению к нему, можно себе позволить.
        - Я виделся с ним, когда он работал в Домодедово,  — постарался отделаться управдом общей фразой,  — совсем недавно. Не подумайте, что я друг или приятель профессора. Но он разрешил мне обращаться к нему в случае необходимости.
        - Недавно,  — голос в трубке вновь зазвучал по-дознавательски. Из потока слов он выделял только информацию, важную для него самого.  — Точнее, это было три дня назад, не так ли?
        - Возможно,  — Павел не понимал, куда клонит собеседник.
        В трубке помолчали. Потом управдом разобрал какое-то бормотание: вероятно, человек, принявший звонок, спешно совещался о чём-то с кем-то ещё. Наконец трубка снова заговорила, при этом тон голоса, звучавшего в ней, внезапно изменился на мягкий, даже слегка просительный. Павел не сразу понял, что не только тон, но и собеседник — сменился. Впрочем, тот поспешил представиться.
        - Меня зовут Алексей Ищенко.  — Прострекотала трубка.  — Видите ли в чём дело…Я — лечащий врач профессора Струве. Моя специальность — психиатрия. У профессора проблема… эээ…  — Психиатр замялся.  — Скажем так: проблема с самоидентификацией. Он не вполне осознаёт себя, как личность. Что послужило причиной возникновения проблемы, нам пока не удалось выяснить. Но мы считаем, что, если узнаем это, сумеем помочь господину Струве… эээ… восстановиться.
        - Печально слышать, что профессор болен.  — Вклинился Павел. Общаясь с невнятным Ищенко, он чувствовал себя вполне уверенно.
        - Да-да, конечно, нас всех это удручает,  — немедленно откликнулся психиатр.  — И, если вы только что говорили искренне, то, может, согласитесь нам немного помочь?
        - Я? Помочь?  — управдом удивился всерьёз.  — Но моя специальность — совсем не психиатрия, даже наоборот.
        - Позвольте объяснить,  — казалось, Ищенко радуется репризам Павла; после каждой энтузиазма в его голосе — прибавлялось.  — Вы, вероятно, один из последних людей, беседовавших с профессором до того как… эээ… его личность претерпела трансформацию. Может, вы, сами того не желая, поучаствовали в запуске этого процесса…эээ… процесса трансформации.
        - Вы меня в чём-то обвиняете?  — Павел не верил своим ушам.
        - Ни в коем случае,  — тут же отозвался собеседник.  — Но механизмы того, что произошло с профессором Струве, современной психиатрией до конца не изучены. У него наверняка имелась старая психическая травма, а кто-то из его друзей, коллег, или даже случайных прохожих, вроде вас, мог её разбередить.
        - Сожалею, если это так,  — нашёлся Павел.
        - Да. Так вот…  — Психиатр словно бы сбился с мысли, но, через пару секунд, продолжил.  — Вы, конечно, слышали, что клин клином вышибают? В нашем деле это тоже иногда работает. Воссоздать во всех деталях тот день, когда профессор Струве… эээ… забыл себя, у нас, вероятно, не получится. Но вот дать ему возможность побеседовать с теми, с кем он беседовал тогда,  — вполне реально.
        - Полагаю, что так,  — осторожно подтвердил Павел.
        - Так вы меня поняли?  — Возликовал голос в трубке.
        - Не вполне,  — признался управдом, наблюдая, как ширится ухмылка латиниста, подслушивавшего весь разговор.
        - Я прошу вас появиться в нашей клинике. Это у вас отнимет минимум времени — пятнадцать минут, может, полчаса. Зато вы, возможно, поможете Владлену Струве вернуться к реальности.
        Людвиг выкинул коленце, станцевал какой-то странный танец, показывая, во время его исполнения, Павлу два поднятых больших пальца. Управдом поморщился. Радости подельника он вовсе не разделял. Поездка в Москву могла обернуться многочисленными проблемами. Каких только дров не наломал Павел: угон машины, похищение человека, нападение с оружием и без. Если мир всё ещё не развалился под напором Босфорского гриппа, блюстители порядка давно ждут управдома-смутьяна для доверительной беседы с последствиями. Оставлять девчонок на попечении Людвига тоже очень сильно не хотелось.
        - Возможно, завтра, но я не уверен,  — после долгой паузы выдохнул управдом в трубку.
        - Отлично!  — Воскликнул Ищенко.  — Ваш номер у нас есть — определитель работает. Я запишу его и завтра перезвоню. На всякий случай диктую мой личный телефон, так будет проще для общения. Записываете? Готовы?
        Павел, проклиная себя за то, что оказался нюней и сопляком, великодушно записал тупым карандашом на полях «Городских легенд» телефон Ищенко, а равно и адрес, по которому располагалась клиника. Мысленно присвистнул: отдельный особнячок, неподалёку от Хитровки, с окнами на речку-Яузу. Мрачные больничные коридоры, облупившаяся синяя краска на стенах, прокисший гороховый суп на обед и переполненные палаты — всё это явно находилось в параллельном измерении относительно места работы Ищенко. Телефонный разговор плавно завершался. Напоследок Павел умудрился засветить свои реальные имя и фамилию (когда доктор спросил, как к нему следует обращаться)  — и, наконец, дал отбой.
        - Поздравляю!  — Латинист не скрывал радости.  — Теперь нам есть, с чем работать дальше; есть, куда продолжать.
        - Глупость какая-то!  — управдом бросил телефон на стол, тот жалобно задребезжал хрупким пластиком.  — Я не поеду! Меня наверняка объявили в розыск. Моё фото есть у каждого патрульного. Да и что даст поездка? Неужели ты впрямь полагаешь, что Струве, при виде меня, придёт в норму?
        - Опять вы за своё,  — Людвиг, терпеливо, как детсадовский воспитатель — капризного карапуза, начал вразумлять Павла.  — Поездка неизбежна, потому как она — единственно возможное продолжение нашей истории. Насчёт вашего фото — боюсь, вы себе льстите. Я почти уверен, что ментам не до вас! А если и до вас — что это меняет? Вы — избраны… где-то там…  — Людвиг покрутил пальцем над головой, как американский коммандос, дававший «добро» на взлёт армейской «вертушки».  — А раз так — не отвертитесь.
        - Езжай, Паша, он прав.
        В дверях, прислонившись к шероховатому косяку, стояла Еленка. Она казалась измученной до последней степени, но Павел был рад и тому, что её сил хватило, чтобы подняться на ноги. Как долго она подслушивала разговор, было не понятно. Но последнее длинное высказывание Людвига слышала наверняка, с ним и согласилась.
        - Лена, как ты?  — Павел подскочил к бывшей жене, попробовал разглядеть её получше, но слабая лампочка, коптившая в каптёрке, делилась светом нехотя, а Еленка замерла в дверях, на границе света и тени, и, похоже, не желала заходить внутрь.
        - Плохо, Паша,  — женщина вздрогнула, как будто какой-то шутник сунул ей под нос большого паука.  — Но я продержусь… без тебя. А ты должен ехать.
        - Мне это не нравится,  — выдавил Павел.  — Всё-таки, каждую минуту может появиться вакцина, а тогда…
        - Тогда ты немедленно вернёшься и отвезёшь нас с Танькой в ближайшую больницу,  — внятно и размеренно произнесла Еленка.
        Павел поймал пронзительный и воспалённый Еленкин взгляд; смутился, стушевался, поискал глазами Людвига. Ему показалось, во взглядах обоих читалось одно и то же: настойчивость, непримиримость, требование. И Людвиг, и Еленка, словно бы сговорились между собой принести его, Павла, в жертву, и их удивляло, что эта жертва не желает примиряться с участью. Людвиг рассчитывал на Павла откровенно, слегка цинично, Еленка — скорбя от безысходности,  — но каждый был готов обменять неказистого управдома на чудо.
        - Убедили!  — Павел пожал плечами и усмехнулся.  — Вас больше, в конце-то концов. Но я поставлю свои условия.
        Возражений не последовало. Еленка и Людвиг молчали, ждали. Вроде бы — повод для самодовольства: слушают и слышат, внимают,  — но Павла молчание только разозлило, в нём он слышал бессловесный заговор.
        - Мне нужна постоянная связь. Это раз. Если я позвоню сюда, а мне никто не ответит — немедленно возвращаюсь. Мне нужно, чтобы ты, Людвиг,  — Павел недружелюбно зыркнул на министранта,  — не отходил ни на шаг от моих девчонок, а ты, Лена,  — на бывшую жену он лишь на миг поднял глаза и тут же снова опустил,  — не вставала с постели. И ещё — сегодняшнюю ночь я проведу рядом с Танькой. Поставить рядом с ней раскладушку будет не сложно.
        Павел перевёл дыхание. Его слушатели всё ещё молчали. Наконец, Людвиг кивнул — важно и значительно, словно подписывал кивком некий важный контракт.
        - А ты?  — Павел повернулся к Еленке.  — Ты согласна?
        Та несколько долгих мгновений буравила вопрошателя взглядом; в её глазах, утомившихся от лампового света, загорались и гасли крохотные огоньки — все звёзды галактики, или все чумные костры тёмных веков. Вдруг женщина улыбнулась, став на мгновение обворожительной, тёплой, и погладила Павла по небритой щеке.
        - Уложи меня,  — прошептала она.

* * *

        Павел, прислонившись к стенке тамбура электрички и морщась от горького сигаретного дыма, пытался дремать — по-лошадиному, стоя. Конечно, сидячего места в вагоне для него не нашлось — электричка отправлялась из Дмитрова и, по станции Икша, где садился управдом, была проходящей. А если добавить к этому факту столпотворение, которое устраивали пассажиры, отправлявшиеся в Москву на работу в утренний час пик, следовало признать: удобно устроить седалище шанса у Павла не было вовсе. Идею отправиться в столицу ни свет, ни заря, на одной из «рабочих» электричек, подкинул, конечно, мыслитель Людвиг. По его мнению, так было легче затеряться в толпе. По утрам на все столичные вокзалы высаживался столь многочисленный и многонациональный десант честных тружеников,  — жителей ближнего и дальнего Подмосковья,  — что вглядываться в каждую унылую заспанную физиономию не стал бы ни один, даже самый педантичный, полисмен. Павел согласился, что мысль — здравая. Жаль, выспаться толком не удалось.
        Прошлый вечер вовсе не закончился ультиматумом управдома. Сперва Людвиг сообщил, что у лошадей маловато сена; к счастью, в открытой пристройке к конюшне удалось найти некоторое количество аккуратных брикетов с иностранной маркировкой. Павел слышал, что в Россию, с недавних пор, импортируют картофель, помидоры и берёзовые дрова для костров, но не подозревал, что и сено может быть привозным. Брикеты перетаскали в конюшню, несколько штук распотрошили и раскидали по яслям-кормушкам. Павел, проводя, в годы оны, экскурсии по московскому ипподрому, знал, что хороший коннозаводчик не станет предлагать лошадям есть из деревянных или обитых железом яслей. Здесь кормушка была правильная, из глазурованной глины, и управдом порадовался за четвероногих врачевателей Босфорского гриппа.
        После кормёжки, лошадей напоили, забирая воду вёдрами из высоких бочек.
        Эти хлопоты утомили Павла, но не Людвига. Тот, казалось, совсем не устал. Он завладел телефоном Павла, выковырял оттуда сим-карту и вставил её в «космический» прямоугольник айфона. Потом вручил дивайс, украшенный изображением надгрызенного яблока, растерявшемуся Павлу.
        - Это вам. Вы хотели связи — так получите. Куда лучше, чем ваш собственный матюгальник. Пользоваться умеете? Здесь неплохая фотокамера, можно и видео снять, если понадобится. Эмэмэс, джипиэс, вайфай — всё такое. В общем, поразберитесь на досуге.
        Павел, повозмущавшись для виду, презент принял; айфон удобно лежал в руке, был приятен на ощупь и вообще казался приветом из весёлой, недоступной управдому, жизни.
        А ночью пришла в себя Татьянка.
        Управдом спал на удивление чутко. Он услышал, как по соседству с его раскладушкой что-то зашуршало, зашевелилось. Открыл глаза — и встретился взглядом с Танькой. Та смотрела на него в упор, огромными глазищами, похожими на чайные блюдца. На осунувшемся лице дочки тёмные круги этих живых озёр были отчётливо видны, даже в полутьме.
        - Папа, я живая?  — Прошептала Танька.
        - Конечно, доча,  — Павел напряг поясные мышцы и, как спортсмен на тренировке, поднял себя с раскладушки тихо-тихо, «без рук», постаравшись не разбудить Еленку, да и Людвига, прикорнувшего в каптёрке.  — Ты чего-нибудь хочешь? Кушать? Пить?
        - Неа,  — Татьянка помотала головой,  — Я подышать хочу.
        - Тебе трудно дышать?  — Перепугался Павел.
        - Лошадками пахнет,  — сообщила дочь еле слышно.  — Лошадки смешные. Только пахнут сильно. Можно мне на улице погулять?
        Управдом засветил фонарь, с вечера оставленный Людвигом в изголовье раскладушки; стараясь не напугать и не ослепить лучом света Таньку, обозрел её со всех сторон. Тёмные пятна на коже увеличились; на ключице, выделяясь мерзким розовым ободком, вздулось новообразование, похожее на огромный гнойник с кровью. Павел сомневался, что Танька, в своём лихорадочном состоянии, способна хотя бы повторить подвиг Еленки и встать на ноги.
        - Сейчас пойдём гулять, Танюша,  — выдавил он, опасаясь показать дочери, что его глаза — на мокром месте.
        Он осторожно поднял Татьянку с матраса, перехватил поудобней, отчаянно боясь надавить на какой-нибудь бубон, скрытый под дочкиной лёгкой одеждой. Потом понёс к выходу из конюшни. Петли дверных створок, ещё недавно скрипевшие на все лады, тут вдруг как будто сделались соучастниками побега: не раздалось ни звука, когда Павел впускал в конюшню ночные запахи и звуки.
        Он и сам рад был вдохнуть чистый запах осенней холодной ночи. Слишком холодной! Он стянул с себя куртку и укутал ею Таньку. Небо сияло звёздами. Не отставала и Луна. Такой хрустально мерцающий зодиак, во всём его величии, во всей красе, нечасто встретишь осенью. Недавние тучи разогнало, разметало ветром. Перед дверями конюшни стоял катафалк — ровно на том самом месте, где «припарковал» его Павел сутки назад. Задняя дверь была приоткрыта; прямо на полу салона поблёскивал серебром мушкет. Управдом мысленно чертыхнулся: Людвиг мог бы и получше заботиться о сохранности огнестрельного антиквариата,  — хотя бы перенес оружие в каптёрку — и то дело.
        Погребальный «Линкольн», похоже, не напугал Таньку,  — вряд ли она понимала его предназначение,  — но Павел всё равно поторопился завернуть за угол конюшни. Там обнаружилась скромная левада — скорее всего, устроенная для большой лошади. Пони в таких площадках для прогулок не нуждались. Управдом обратил внимание, что с левады, видимо, планировалось попадать в конюшню через отдельные двери, напрямую, но дверные створки здесь были схвачены железными скобами и заколочены намертво. Посреди левады, как крохотный айсберг, возвышался камень-валун. Не низкий, не высокий — в самый раз, чтобы примоститься на его холодном боку с лёгкой ношей. Павел присел на камень, баюкая Таньку.
        - Я забыла, где тут Большая Медведица?  — Дочь зашевелилась на руках.  — Ты показывал мне, а я забыла.
        - Вон там,  — Павел нашёл глазами небесный ковш.
        - А Сириус?
        - Поищи сама. Помнишь, я рассказывал тебе, что он — самый яркий?
        - Нашла,  — Танька, одними уголками губ, улыбнулась.
        - Умница,  — Павел улыбнулся в ответ.
        - А звезда Полынь? Где она?
        - Что?  — отец в изумлении уставился на дочь.  — Какая Полынь? Нет такой звезды.
        - Есть,  — упрямо, как будто вредничала и совсем не была больна, возмутилась Танька.  — Ты же сам мне о ней рассказывал.
        - Я? Да нет, вряд ли. Точно не рассказывал, потому что нет такой звезды.
        - Ой,  — лицо Таньки страдальчески скривилось,  — Это не ты, это другой мне рассказал. Не выдавай меня, ладно? Мне нельзя было об этом говорить — никому, даже куклам.
        Павел с тревогой вслушивался в шёпот дочери. Он почти не сомневался: Танька снова теряет себя и падает в сумрак бреда. Догадка подтвердилась.
        - Полынь — горькая звезда; не пей из того места, куда она упадёт, пап.  — Пролепетала бледная Танька, горевшая нутряным огнём, и откинула голову так, что едва не ударилась ею о камень.
        Павел помедлил с возвращением в конюшню. Ему казалось, для Таньки, буквально сжигаемой высокой температурой, побыть в ночной прохладе — благо. Но постепенно холод пробрал до костей самого Павла, а в нос вдруг шибануло тошнотворным запахом гнили. Вероятно, тот доносился из распахнутого окна кухни (Павел хотел верить, что именно оттуда, а не из роскошной библиотеки). Управдом решился на возвращение. Оно прошло без помех — незамеченным, как и краткий побег. Уложив Татьянку на матрасы, Павел ещё долго не спал: битый час, а то и больше, наблюдал за дрожью её сомкнутых век; за тем, как под ними перекатывались, метались, незрячие глазные яблоки; как хмурились Танькины брови. Фонарь Людвига за это время сильно подсел, вместо хирургического белого стал светить жёлтым закатным светом. Наконец, Павел щёлкнул рычажком-выключателем и растянулся на раскладушке. Заснул он только под утро, а ровно в шесть его уже тормошил за плечо неугомонный Людвиг. Управдом не стал посвящать латиниста в детали своей ночной вылазки, собрался в дорогу быстро и тихо. Людвиг проводил его до посёлка,  — оказалось, помимо
асфальтированной дороги, от поместья туда вела ещё и пешеходная тропа. Она была протоптана по пустырьку, напрямик, и весь путь до автобусной остановки занял у подельников не больше четверти часа. Старенький маршрутный ПАЗ уже стоял под парами и был забит народом. В полном соответствии с предсказанием Людвига, некоторые пассажиры, с помятыми физиономиями, в рваных трико, наверняка являлись местными жителями; другие — в щегольских резиновых сапогах и свежем камуфляже, стилизованном под военную форму, были дачниками и направлялись домой, в Москву. Появление латиниста и управдома не произвело ни на одну из группировок ни малейшего впечатления.
        - Здесь я вас оставлю,  — с книжным пафосом заключил Людвиг.  — Будем держать связь. Заклинаю вас: не игнорируйте знаки. Какие угодно! Любые! Намёки судьбы, в том числе разговоры незнакомых людей в метро; фантазии, в том числе сексуальные; сны, в том числе ужасные!
        - Бывай!  — Павел заскочил в автобус, не подав латинисту на прощание руки.  — Береги моих…
        - Непременно,  — Людвиг засунул руки в карманы, нахохлился и быстро, почти бегом, зашагал по тропинке назад. Отправления ПАЗа он не дождался.
        Впрочем, если б латинист пожелал задержаться, ожидание оказалось бы коротким. Через пять минут управдом уже трясся в автобусе по направлению к Икше. А через полчаса поменял одно переполненное транспортное средство на другое — погрузился в электричку.
        И вот теперь он дремал в тамбуре, покачивался на полусогнутых и вдыхал дым — этот отход жизнедеятельности курильщиков.
        Его толкали — большей частью стремились занести вглубь вагона, потому как, вплоть до самой Москвы, число пассажиров только прибывало. Он не поддавался — на каждой остановке широко расставлял ноги, вминал плечи в пластик стены и стоял насмерть. Павел не хотел колготиться в проходе между сиденьями; в тамбуре было больше места для манёвра и меньше любопытства: там ехали, или выходили туда покурить, в основном, работяги, не имевшие обыкновения разглядывать случайных попутчиков и лезть им в душу. Даже сигареты свои они смолили молча, сосредоточенно, как будто выполняли повинность. Впрочем, иногда беседа завязывалась. Один низкорослый мужичок, с лицом мятым, похожим на картошку, запечённую в духовом шкафу, внушал молодому собеседнику, наверное, студенту, что-то насчёт «беспредела ментов». Павел прислушался. Это было любопытно: похоже, мужичок косвенно пострадал от борцов с Босфорским гриппом, хотя сам этого толком не понимал.
        - Проверяли, как бройлера перед убоем,  — кипятился мятый.  — Градусником под мышку тыкали, дышать в трубку заставляли. Я им говорю: «я ж не за рулём, какого, мля?» А они мне: «Так надо». Один вроде санитар — в белых своих тряпках,  — а на каждого санитара — по пять ментов, чтоб, значит, не дёргались, волну не гнали.
        - Может, санкционированная проверка,  — мямлил в ответ студент. Было видно, что с мятым он не знаком и знакомиться — не желает. Вместо того чтобы поддерживать беседу, он бы с куда большим удовольствием слушал плейер,  — каплевидные наушники покачивались у студента на груди. Но мятый не отставал.
        - Я и говорю — вертят нами, как хотят.  — Развивал он мысль, похоже, восприняв реплику студента как поддержку.  — Талдычат мне: «Вы пьяны». «Неет, братцы,  — отвечаю.  — Я с похмелёчка. Пьяный — это пьяный. Пьянству — бой. А похмелье — дело святое. Прости, Господи,  — мятый широко перекрестился, заехав, при этом, студенту локтем в рюкзачок.  — Спрашиваю их: «Не знаете, что к чему — как можете судить? Не по правде — по произволу! Вы же клятву давали… Гипро…проката».
        - Это, наверно, в связи с болезнью. В новостях передавали: какая-то болезнь появилась — новая.  — Студент отодвинулся в угол тамбура, к самым дверям; мятый двинулся за ним.
        - Я вот что скажу,  — решительно заявил мужичок, разбрызгав слюну.  — Все эти болезни — от разврата. Настоящую болезнь — её глазом видно, потрогать можно. А все эти… молекулы… это для вас, для сопливых. Молодых пусть проверяют. А меня-то за что — я со своей старухой — двенадцать лет, душа в душу, эх…  — Мятый махнул рукой и, словно обидевшись на весь мир, начал прорываться вглубь вагона. Возможно, он заблаговременно застолбил там себе сидячее место, и теперь отправился «досиживать» дорогу.
        Павел задумался: со слов студента выходило, что об эпидемии всё-таки сообщают — «передают в новостях», как выразился тот. И даже предпринимают какие-то меры по контролю и профилактике. Это уже выходило со слов мятого. Но свободу передвижений по Москве и области пока не ограничили — электрички ходят. Далеко ли всё зашло? Что делают сейчас в закрытых боксах с такими, как Еленка и Татьянка? Лечат? Пытаются продлевать жизнь в надежде, что лечение вот-вот станет возможным? Или попросту ждут, когда «гриппующие» отдадут концы? Это ведь тоже вариант. Именно так боролись с чумой в тёмные века — отделяли больных от здоровых и молились.
        В голове Павла пыталась оформиться какая-то мысль. Мятый мужичонка, при всей своей неказистости, завернул что-то толковое. «Настоящую болезнь глазом видно, потрогать можно»,  — Вот что он сказал. А как насчёт настоящего лекарства? Чем только не лечат больных современные шарлатаны: йогой, мантрами, «доброй энергетикой». В словах Людвига о предначертании и высших силах управдому чудилось шарлатанство. Именно потому, что Павел, как материалистично мысливший человек, не верил в слово, но верил в предмет, вещь, субстанцию. А Людвиг, хоть и умел убеждать, ничего такого, в доказательство своей правоты, представить не сумел. Управдом задумался. Что будет, если откинуть всю болтовню и постараться отыскать в собственной истории хоть что-то материальное? Что в чистом остатке? А там…
        Мушкет!
        Павла поразило собственное открытие. Перенос сознаний во времени и пространстве, битва небесного и сатанинского воинств, даже дыхание лошадей, якобы способное приостановить развитие болезни,  — всё это могло оказаться выдумкой Людвига. Но мушкет-крысобой, украшенный серебряным литьём и рубиновой змейкой, был бесспорной реальностью. В конце концов, даже в самых нелепых играх существуют правила. Трудно поверить, что в твоей голове в один прекрасный день может поселиться средневековый резчик по камню, но если допустить возможность такого «подселения», остаётся открытым вопрос: откуда этот бесплотный дух, этот невидимый разум, этот сказочный фантом взял вполне материальное, из дерева, серебра и металла, оружие? Безусловно, в этой игре есть могучий козырь — божественная воля. По правилам игры, она может перенести что угодно и куда угодно — хоть динозавра в Коломну, хоть высотку МГУ — во двор к Сократу. Но почему бы тогда не послать на борьбу с чумой уж сразу трёхметровых сияющих ангелов с огненными мечами или летающую тарелку из будущего, способную за полчаса облучить всю Москву целительными лучами?
Если этого не произошло, значит, волшебство и эффектные зрелища у высших сил не в чести. И значит, стоит попробовать поискать логику там, где её, вроде бы, не может быть.
        Предположим, мушкет не переносился через пространство и время. Значит, «ариец» его попросту позаимствовал где-то в современной Москве. Но где? Не в музее же? Не в кремлёвской Грановитой Палате? К тому же, по правилам игры, перенёсшееся из средневековья сознание поглощает сознание «местного носителя» немедленно и целиком. По сути, в современной Москве оказывается человек из прошлого, да ещё иностранец. Он может знать, как управляться с оружием, но откуда он знает, где этим оружием разжиться?
        - Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка — Москва, Савёловский вокзал,  — Пророкотало в динамиках электрички. Павел потёр сухие глаза, слегка надавил на глазные яблоки пальцами. Сонливость отступила на десяток секунд, потом накатила снова. Двери распахнулись. Управдом, как осторожный карманник, ступил на московскую землю, озираясь и готовясь дать стрекача. Правда, в эту минуту боязнь не найти в округе чашку крепкого кофе пересиливала для него даже боязнь ареста.
        Столица встретила хмурым небом, сумерками, порывистым и злым ветром. Дождя не было, но, судя по тому, что весь перрон покрывали обширные лужи, прошёл он совсем недавно. Низкие густые облака предлагали позабыть о солнце надолго. Сильные электрические фонари, почему-то ещё не отключённые, тягались в яркости с тусклым светом занимавшегося нового дня и отчётливо, картинно, отражались в лужах.
        Павел погрузился в суету, смешался с толпой и двинулся в этом мейнстриме по направлению к подземелью метро. Он хотел покинуть вокзал, как зону особого внимания правоохранителей, поскорей, а кофе решил поискать в местах поспокойней. Впрочем, то ли из-за холода, то ли по какой-то иной причине, полицейских вокруг было не слишком много — не больше, чем в обычные дни. Навстречу попался одинокий серый, спешивший по своим делам. Потом, рассекая человечий поток надвое, перпендикулярно платформам продефилировал наряд из трёх человек и одной грустной овчарки. Овчарка отчаянно пахла мокрой псиной.
        Как только управдом спустился в подземный переход, из которого напрямую можно было попасть в метро, он понял, куда делись и полицейские, и медики. Все они расположились здесь; перегородили широкий тоннель, мешались под ногами, иногда даже толкались. В переходе были установлены обычные бюрократические столы; за ними восседали люди в белых халатах и в штатских костюмах. Ещё кое-где возвышались арки металлодетекторов, или устройств, внешне очень на них похожих. Возле каждого несли дежурство по два-три правоохранителя. Периодически от столов отделялись люди в жёлтых комбинезонах, с хитроумными приспособлениями в руках, напоминавшими полицейские радары. Раструбами этих штук они «светили» в толпу и, то и дело, вытаскивали к столам на расправу очередную жертву. Павел сообразил, что приспособления — вероятно, пирометры. Ими дистанционно замеряли температуру пешеходов. Потом подозрительных пытались перепроверить в более тесном контакте. Глупость затеи была очевидна: с температурой «плюс сорок» вряд ли отправишься болтаться по улицам, а меньшая температура почти наверняка свидетельствовала бы, что человек
страдает от банальной осенней простуды, а не от Босфорского гриппа. Впрочем, болезнь прогрессировала, видоизменялась, а значит, могла обрести формы, о которых Павлу было ещё ничего не известно.
        Ни личность, ни физическое состояние Павла не привлекли внимания контролёров. Он благополучно добрался до входа на станцию метро «Савёловская» и ступил на эскалатор. В окружении мрачных, молчаливых, напряжённых людей Павел дождался поезда и начал короткое путешествие к центру города. В вагоне было непривычно тихо. Казалось, напряжение буквально разлито в воздухе. Многие люди прятали носы и рты под медицинскими полумасками и марлевыми повязками. Довольно часто встречались повязки не вполне аптечного фасона, из чего управдом сделал вывод, что в аптеках, вероятно, уже ощущается их дефицит, и кое-кто шьёт убогую защиту у себя дома, из завалявшегося тряпья.
        Павел, с пересадкой, добрался до Китай-города. Миновал ещё один медико-полицейский кордон — здесь, в центре Москвы, дышалось спокойней, и контролёры с пирометрами действовали деликатней. Зато здесь, вооружённый другим прибором, похожим на большую подкову, расхаживал «космонавт»  — субъект в серебряном костюме полной химзащиты. К пешеходам он не приближался — активно водил полукружием «подковы» по мрамору вестибюля станции метро.
        Павел выбрался из подземелья на волю — и с удовольствием вдохнул полной грудью аромат мокрой земли и прелых листьев Ильинского сквера. Сквер казался крохотным лесом, чья листва поёт под ветром, чьи стреляные воробьи ведают все местные тайны. После депрессивного болезненного метро, глоток свежего воздуха, сдобренный капелью с мокрых веток, взбодрил Павла и прогнал сонливость. И всё-таки пластиковый стаканчик растворимого кофе управдом осушил — у продовольственной палатки на колёсах, припаркованной неподалёку от метро. В этот ранний час многие следовали его примеру; перед палаткой даже выстроилась небольшая очередь. Молодая мать, чьё лицо было укутано высокой марлевой повязкой, купила по пирожку сыну и дочери. Их лица тоже были защищены. Павла удивило, что повязки всей троицы — необыкновенно ярких цветов — у мамы оранжевая, как спелый апельсин; помидорно красная — у сына, и изумрудно-зелёная — у дочери. Вряд ли всё это буйство красок продавалось в аптеке; наверняка женщина раскрасила марлю собственноручно. Управдом улыбнулся: впервые утро сделалось чуть-чуть цветным. Молодая женщина улыбнулась в
ответ. Милая, маленькая, слегка сонная. Пощадит ли её Босфорский грипп? Обойдёт ли чума стороной её дом? Женщина отвела взгляд и потянула разноцветных дошколят за собой. А Павел задумался, стоит ли позвонить доктору Ищенко немедленно, или, из вежливости, следует дождаться хотя бы полудня? Тем временем ветер разгулялся не на шутку, и управдом, после некоторых колебаний, решился звонить.
        Ищенко недаром ел свой хлеб. С первых секунд разговора на Павла обрушилось радушие.
        - Рад вас слышать,  — с энтузиазмом, странным для девяти часов утра, выкрикнул в трубку Ищенко, не дав догудеть даже первому длинному гудку.  — Бесконечно признателен вам за звонок. Я правильно понял: вы согласны выполнить мою просьбу и навестить нас?
        Павел невразумительно угукнул в ответ.
        - Великолепно! Когда вас ждать? Я лично встречу вас в холле.
        - Я вообще-то нахожусь неподалёку,  — официальным тоном сообщил Павел.  — Могу быть у вас через полчаса.
        - Договорились.  — В голосе Ищенко послышалось лёгкое замешательство, но он тут же продолжил.  — Профессор Струве завтракает в десять. Если вы слегка задержитесь — мы попросту сервируем завтрак на четверть часа позже. Но, я надеюсь, встреча не отнимет ни у вас, ни у профессора, много времени, и наши планы менять не придётся.
        - Думаю, так и будет,  — подтвердил Павел.  — Значит, я сейчас же направляюсь к вам.
        Он дал отбой. Купил в палатке жестяную банку колы; закрепляя кофейный эффект, выпил её в три больших глотка. Слегка нахохлился, поднял воротник и зашагал по направлению к Серебрянической набережной. Дойдя по Солянке до Подколокольного переулка, не удержался и свернул к Хитровке. Он любил эти места — эти хитросплетения времён и архитектурных стилей. Купеческую угловатость знаменитого дома-«утюга» и трактира «Каторга»; точёные силуэты старых княжеских усадеб; допотопные румяные округлости церквей. Ценность Хитровки теперь скрывалась в переулках и дворах. Сама Хитровская площадь уже давно выглядела неумытой нищенкой: в нескольких местах разбитый асфальт огораживали строительные конструкции, а посередине застыл уродливый нескладный экскаватор. Разнокалиберные власти города никак не могли договориться между собой — возводить ли здесь офисный небоскрёб, или разбивать парк,  — а площадь постепенно спивалась и дурнела, как некрасивая содержанка, которой отказали в должности, но определили пенсию.
        Павел дал небольшой крюк, зато, после того, как свернул в Петропавловский переулок, продвигался к цели словно бы по наитию. Он ни разу не ошибся с поворотом; дважды срезал путь по дворам и оба раза успешно. Во второй раз, вынырнув из-под проходной арки, управдом оказался точно напротив трёхэтажного особнячка, выкрашенного в весёлый салатовый цвет. Ампирный фасад, ионические портики, однако на уникальный памятник архитектуры — не тянет. На его стене не имелось таблички с указанием названия улицы и номера дома, потому Павел уже готов был продолжить поиски, когда заметил аккуратную, начищенную до блеска, медную пластину, закреплённую справа от входной двери. На ней, выгравированное замысловатой вязью, красовалось единственное слово: «Клиника».
        Павел надавил кнопку звонка. Он ожидал появления охраны, или, в лучшем случае, вежливого консьержа, но дверь открыл молодой, слегка взъерошенный, мужчина в белом халате. На вид ему было не больше сорока, едва начавшие седеть длинные волосы собраны в причёску «конский хвост», взгляд — дежурно добродушный; примерно такими взглядами смотрят на зрителя голливудские актёры, играющие продажных адвокатов.
        - Павел Глухов,  — я угадал?  — Мужчина осклабился, буквально ослепил гостя улыбкой во все тридцать два неестественно белоснежных зуба.
        - Совершенно верно,  — торжественно подтвердил управдом, стараясь и голосом и осанкой держать марку.
        - Я — Ищенко, это со мной вы говорили по телефону.  — Многословно представился привратник.  — Милости прошу в наши пенаты.
        Павел кивнул и переступил порог заведения.
        Без преувеличения, заведение казалось странным с первых шагов. Внутри любовно и тщательно была проведена реставрация. Мраморная лестница с широкими резными перилами плавным полукругом устремлялась ввысь, на верхние этажи, и поражала почти зеркальным блеском каждой своей ступени. В холле всё шептало о роскоши. Шёпот не переходил в вульгарный крик, как это часто случалось в безвкусных золотых обиталищах новых московских миллионеров.
        Ковры, в ворсе которых нога и утопала, и пружинила, одновременно. Гобелены на стенах вместо фотографий или картин — видимо, современные, но талантливо стилизованные под старину. Точёная антикварная мебель, включавшая милые пуфы и огромный бар-глобус с откидывающейся крышкой северного полушария. Светильники, переделанные в электрические лампы из настоящих газовых фонарей.
        - Не удивляйтесь,  — Ищенко поманил Павла за собой.  — Я вам всё сейчас расскажу. Хотите согреться? На улице ветрено. Пятьдесят грамм коньяка. Есть армянский, московский, французский.
        - Я слышал, что в больницах иногда, так сказать, употребляют,  — усмехнулся Павел,  — но никогда бы не подумал, что — марочный коньяк. Предложили бы угоститься медицинским спиртом — и довольно с меня.
        - Да-да, я вас понимаю,  — психиатр внимал собеседнику с кислой улыбкой, словно тот травил бородатый несмешной анекдот.  — Но всё-таки давайте присядем на минуту.  — Ищенко указал на высокие кресла, окружавшие бар-глобус.
        - Будь по вашему,  — Павла удивляло и слегка настораживало, что в клинике, помимо Ищенко, ему пока не встретилась ни одна живая душа, но и причин впадать, по этому поводу, в панику он не видел.
        - У нас здесь психиатрическая клиника,  — Ищенко, упав в кресло, обитое бордовым бархатом, всё-таки дотянулся до бара и выудил оттуда пузатую бутыль со звёздочками на этикетке.  — Но клиника несколько необычная. Во-первых, как вы и сами, наверное, догадались, она не государственная и достаточно…эээ…дорогая.  — Доктор обвёл наполненной рюмкой интерьер, одновременно умудрившись вторую такую же протянуть Павлу.  — Во-вторых, мы здесь не считаем себя… эээ… наследниками советской психиатрии. Да, собственно, и западные образцы нам — не указ. Мы относимся к нашим пациентам так, как будто они… эээ… наши гости.
        - Но они не могут отсюда выйти, верно?  — Уточнил Павел, решаясь пригубить из рюмки самую малость.
        - Ну почему же. Некоторые — могут. Под наблюдением, естественно. Негласным.  — Ищенко коснулся своей рюмки губами так мимолётно, что казалось, подарил ей дружеский поцелуй.
        - Это относится и к профессору Струве?  — управдом удивлённо приподнял брови.
        - Увы, нет,  — Ищенко загрустил.  — С профессором всё несколько сложней.
        - Я читал в одной газете, он разучился разговаривать по-человечески, не то рычит, не то лает,  — с некоторой иронией сообщил Павел.
        - Жёлтая пресса. Наш бич!  — Воскликнул психиатр возмущённо, но, вместе с тем, немного театрально.
        - Так это было враньё?  — Озвучил Павел сомнения Людвига.  — Что же произошло с профессором на самом деле?
        - Я могу рассчитывать, что вы сохраните наш разговор в тайне?  — Вопросом на вопрос ответил Ищенко.
        - Так точно,  — по-военному отчеканил управдом.
        - Что ж… эээ… ладно…  — Психиатр слегка стушевался и жадно взглянул на коньяк, будто размышляя, не употребить ли ещё рюмку.  — Знаете, я расскажу вам то, что рассказывать не должен. Врачебная тайна, знаете ли… Но если я промолчу, вы можете сильно удивиться, увидев… эээ… видоизменившегося Струве. И не просто удивиться, а показать ему своё удивление. Понимаете, я долго думал… Раскрыть врачебную тайну, или позволить вам изумиться в присутствии Струве… И то и другое… эээ… вредно для дела. Но второе… эээ… всё-таки вреднее.
        - Обещаю быть нем, как рыба,  — прервал управдом подзатянувшиеся словоизлияния Ищенко.
        - Что ж… эээ… Хорошо.  — Психиатр наконец решился поставить рюмку на журнальный столик и тут же стал похож на героя советского агитплаката, говорившего решительное «Нет!» алкоголю.  — Итак. Вы знаете, где и в каком состоянии нашли профессора Струве? Что, по этому поводу, сообщили бульварные щелкопёры?
        - Неподалёку от Аптекарского огорода. В порванной одежде, потерявшим память и способность разговаривать по-человечески,  — осторожно озвучил Павел прочитанное в «Городских легендах».
        - Более-менее верно,  — горестно выдохнул Ищенко.  — Профессор не молчал и не лаял,  — утверждать такое — это, даже для жёлтой прессы, перебор. Он пытался произносить отдельные фразы на непонятном языке.
        - Это была Латынь?  — Не сдержавшись, выпалил Павел.
        - Латынь?  — Ищенко взглянул на собеседника с заинтересованностью.  — Любопытно, почему вы так решили?
        - Просто предположил,  — управдом покраснел и приложился к рюмке с коньяком.
        - Хм. Странно…  — Психиатр пробарабанил пальцами на ручке кресла что-то ритмичное.  — К сожалению, не могу ни подтвердить, ни опровергнуть ваше любопытное предположение. Даже если бы в этой клинике имелись лингвисты, понять профессора Струве и тогда было бы нелегко. Дело в том, что, два дня назад, он отчаянно шепелявил, говорил невнятно, попросту — имел явные проблемы с дикцией.
        - Когда я беседовал с ним, его речь казалась мне вполне чистой,  — заметил Павел.
        - Совершенно верно.  — Ищенко согласно кивнул,  — никаких врождённых дефектов речи у профессора не наблюдалось, это я знаю точно. Они появились… эээ… после травмы. Но сейчас кое-что изменилось. Профессор немного научился… эээ… говорить. Я имею в виду: говорить по-русски.
        - Что значит — научился?  — управдом слегка опешил.  — К нему вернулась память, а значит, и речь?
        - Увы, нет,  — Ищенко развёл руками.  — Понимаю, как трудно вам будет поверить в то, что я сейчас расскажу,  — мне и самому долго в это не верилось, я даже подозревал, что профессор разыгрывает нас с какой-то непонятной целью…В общем, если не злоупотреблять профессиональной терминологией, господин Струве превратился в младенца, который на наших глазах учится говорить. При этом младенец — вундеркинд, полиглот: осваивает в день по несколько сотен новых для него слов. Ещё вчера он знал только ряд существительных и глаголов, а сегодня уже связывает их в простейшие фразы. Тем не менее, речь профессора — чрезвычайно замедлена, отрывочна. Если не знать о его прогрессе в деле освоения русского языка, может показаться, что он — заторможен и неполноценен. Теперь понимаете, почему у вас будет повод изумиться, когда вы встретитесь со Струве?
        - Понимаю,  — подтвердил Павел, сильно сбитый с толку откровенностью Ищенко.
        - Тогда давайте поднимемся в комнату профессора.
        - Вы хотите сказать — в палату?  — управдом допил коньяк; в голове царил такой кавардак, что пятьдесят грамм спиртного едва ли могли серьёзно ухудшить картину.
        - Мы предпочитаем называть палаты — комнатами,  — пояснил Ищенко.  — Да, собственно, они и походят скорее на номера приличного отеля, чем на палаты наших муниципальных больниц. Буйные у нас бывают редко, а в отношении остальных… эээ… гостей у нас действует только одно ограничение: никаких острых и тяжёлых предметов в комнате!
        Доктор резво вскочил на ноги, промчался по холлу и засеменил вверх по лестнице так быстро, что Павел едва поспевал за ним, даже перепрыгивая через каждую вторую ступеньку. Впрочем, на бегу он успел заметить, что под лестницей спряталась небольшая, стеклянная будка охраны, не заметная от входа. Видимо, контроль тут всё-таки осуществлялся,  — негласный, как выразился Ищенко,  — и пустынность клиники была мнимой.
        Провожатый взлетел на третий этаж, управдом, запыхавшись, догнал его через несколько мгновений. Дальнейший путь лежал в самый конец коридора. Павел отметил, что эта часть клиники оформлена скромней. Кроме высоких потолков и небольших резных рельефов над притолоками дверей здесь ничто не свидетельствовало об историческом прошлом здания. Двери были выкрашены белой краской, на полу лежал паркет, на стенах крепились круглые типовые плафоны, под которыми прятались типовые энергосберегающие лампы.
        У двери с номером 12 Ищенко остановился. Деликатно постучался. Дверь немедленно распахнулась, и за ней обнаружилась девушка лет двадцати, в медицинской шапочке и халате.
        - Алексей Леонидович,  — девушка засмущалась при виде Ищенко,  — зачем же вы сами?.. Я же для вас отчёт ещё два часа назад передавала. Неужели не получили?  — На Павла она не взглянула.
        - Получил, но ещё не читал,  — буркнул доктор не вполне радушно. Видимо, с подчинёнными Ищенко не церемонился.  — Мы по другому делу, Наташа. Наш гость уже проснулся?
        - Да.  — Девушка,  — должно быть, медсестра,  — быстро кивнула.
        - Тогда мы войдём. Включи визуальный контроль и будь наготове.
        Павел огляделся.
        Когда он переступал порог комнаты номер двенадцать, рассчитывал, по наивности, встретить сразу за дверью Струве. Разумеется, до таких вольностей не дошла даже необыкновенная клиника Ищенко. Перед собственно палатой (или комнатой, или гостиничным номером — кому как больше нравилось) располагался своего рода предбанник — крохотная комнатушка, в которой несла дежурство медсестра. Помимо входной, в предбаннике имелась ещё одна дверь — массивная, металлическая, с огромным «глазком», напоминавшим скорее небольшой иллюминатор подводной лодки. Несомненно, за этой дверью и располагалась благоустроенная индивидуальная палата Струве. Управдом надеялся, там свободного места — побольше. В предбаннике он еле разместился: тот явно не был рассчитан на троих. Почти всё помещение занимал белый стол со скруглёнными углами, выполненный из прочного пластика. Над столом нависало сложное электронное устройство — что-то вроде коммуникатора, с встроенным экраном и многочисленными разноцветными кнопками. Застенчивая Наташа, услышав распоряжение Ищенко, принялась давить на кнопки, и маленький экран, до того мёртвый,
немедленно ожил.
        Щёлкнул автоматический замок, запирая входную дверь. Щёлкнули два других, отпирая дверь камеры-комнаты-палаты.
        Психиатр потянул железную махину на себя; та со скрипом распахнулась. Ищенко — широким жестом — пригласил Павла войти.
        И управдом шагнул навстречу удивлению.
        Кровавое зарево освещало город, обращаемый в руины. Мраморные боги и богини, некогда венчавшие древний храм, падали на землю, как колосья под серпом косаря. Лошади и люди, карие и с сединой, обёрнутые в ткани и нагие, юные и лишившиеся сил,  — все были малы и хрупки, все были смертны, все были урожаем.
        «Последний день Помпеи», Карл Брюллов, оригинал — в Питере, в Русском музее»,  — Вспомнил Павел. Отличная репродукция. Странный выбор для умиротворения больной психики.
        Место заточения Струве было похоже на гостиную провинциального дворянина. Тяжёлые гардины на зарешёченных окнах. Широкая кровать с высоким изголовьем. И, в странном контрасте с этой антикварной роскошью, дешёвый модульный стол из ИКЕА. Павел не мог отделаться от подозрения, что в кровати и гардинах гнездятся сотни мелких насекомых. Конечно, это было не так. Комната выглядела вполне ухоженной. Вот только, на месте Струве, Павел бы не ощущал себя в ней гостем, а уж, тем более, хозяином.
        - Нет сюда! Нет ходить прямо!  — Оглушил вопль.
        Жильца, маленького и жалкого на фоне всей этой сумбурной роскоши, управдом заметил не сразу. Струве же, похоже, ужаснуло появление нежданных визитёров. Он спрятался за гардину и сейчас казался моськой, заливисто облаивавшей грабителей.
        - Что с вами, профессор?  — Мягким баритоном пропел Ищенко.  — Вы меня не узнали? Посмотрите, кого я привёл. Это Павел Глухов. Вы с ним встречались совсем недавно.
        - Нет ходить! Нет бить! Страх!  — вновь, во всё горло, выкрикнул Струве.
        Павел почувствовал жалость. Он едва узнавал высокого статного Струве в том сгорбившемся сморчке, который тявкал из-за портьеры. Видимо, политика клиники запрещала одевать пациентов в больничные пижамы, потому на бывшем эпидемиологе красовалось что-то вроде толстовки, с двумя рядами пуговиц, нашитых наискось, от каждого плеча — до пояса. Наверное, вся передняя часть одеяния, при необходимости, отстёгивалась без особого труда. Штаны, надетые на Струве, тоже были «с претензией»: этакие короткие бриджи, чей фасон мог считаться модным и даже молодёжным. На дрожавшем от страха человеке, который сильно постарел за те несколько дней, что прошли со дня его дежурства в Домодедово, всё это выглядело нелепо. Струве походил не то на шеф-повара заштатного ресторана, не то на огородное пугало.
        - Поговорите с ним,  — приказал Павлу Ищенко.  — О чём-нибудь, что могло бы иметь для него значение.
        - Профессор, вы помните мою дочь? Её зовут Татьяна. Вы измеряли у неё температуру в аэропорту.  — Послушно проговорил Павел. Он был почти уверен, что явился в клинику напрасно. Что бы ни произошло с маститым эпидемиологом,  — постарались ли тут демоны, или зарвавшиеся хулиганы, слишком сильно настучавшие профессору по голове,  — помочь Струве — невозможно. И уж тем более невозможно заставить его охотиться на чуму, как мечталось Людвигу.  — Моя дочь, Татьяна. Вы сказали, у неё ангина, и были не правы!  — управдом сам не понял, как у него вырвалось это обвинение. Но, вместо того чтобы загладить промах, он вдруг вытащил из кармана фото Еленки с Татьянкой, и, держа его перед собой, на манер щита, устремился к Струве.
        - Нет здесь! Шаг там назад! Ааа!  — Причитания сумасшедшего сменились животным визгом. Казалось, визжит щенок, на которого наехал автомобиль.
        Струве свалился на пол, изо всех сил дёрнул на себя портьеру и сорвал её. Зарылся в полотнище с головой; начал, невидимый, колотиться об пол, попутно выбивая из тяжёлой ткани тучи пыли.
        - Назад!  — Ищенко, словно заполошенный заяц, бросился под ноги Павлу.  — Наташа, сюда! Успокоительное!  — Выкрикнул он новый приказ.
        Павел, потрясённый, отступил к двери и наблюдал, как психиатр принимает из дрожавших рук девушки тонкий шприц и пытается пробиться к Струве через складки портьеры.
        - Наташа, помогите!  — Ищенко был зол, очень зол, и его подчинённая понимала это. Она попыталась утихомирить Струве, склонившись над ним и заключив в своего рода объятия, но тот подкатился ей под ноги и чуть не сбил. Девушка отпрыгнула, вскрикнув.
        Павел не выдержал.
        В два широких пружинящих шага он достиг места человечьей свалки. Упал, почти молитвенно, на колени, перед эпидемиологом. Поразился, как сильно портьера похожа на огромный кокон, в котором задыхается бабочка. И совершил захват.
        Павел просто ухватил серый кокон с двух сторон, как сумел. Но тут же понял, что захват удался: под тканью прощупывались руки Струве. Профессор отчаянно сопротивлялся, но, вероятно, был чрезвычайно слаб. Управдом удерживал его руки без труда, для верности придавив грудью лопатки скандалиста. Теперь было понятно: Струве лежит, растянувшись на полу, лицом вниз. Ищенко не спасовал. Откинул край портьеры, ловко обнажил эпидемиологу поясницу и вкатил свой укол.
        - Спасибо, можете слезть с него,  — выдохнул психиатр облегчённо. Сам присел на корточки, поигрывая шприцем.  — Через минуту профессор успокоится, а через четверть часа — уснёт. Поверьте, такое с ним впервые. Неужели он испугался вас? Мне казалось, его состояние вполне стабильно…
        - Извините, Александр Леонидович, это я виновата,  — всхлипнула в углу медсестра Наташа.
        - Что?  — Ищенко уставился на девушку.  — Каким образом?
        - Профессор стал такой после того, как в этой комнате поменяли проводку.
        - Что за чушь ты городишь,  — психиатр брезгливо поморщился.  — Какую проводку?
        - Электрическую,  — Наташа шмыгнула носом.  — Вчера вечером свет моргал. Я вызвала мастера.
        - Надеюсь, от наших партнёров?  — С подозрением осведомился доктор.
        - Нет,  — медсестра размашисто помотала головой.  — Там никто не отвечал. Трубку не брали. Я посоветовалась с вашим заместителем. Он согласился вызвать мастера из круглосуточной ремонтной службы.
        - Не могу поверить, что Скротский дал согласие,  — буркнул Ищенко.
        - Он согласился. Спросите его сами,  — девушка смахнула со щеки слезинку.  — Вы же сами говорили: больные… то есть наши гости… могут оставаться в темноте только по собственной воле. А тут была темнота, и я решила…
        - Дальше!  — Нетерпеливо выкрикнул доктор.
        - А дальше ничего…  — Девушка засунула руки в маленькие кармашки халата и тут же сделалась трогательной и беззащитной.  — Пришёл мастер, починил проводку и ушёл.
        - Как реагировал… гость?
        - Никак. По-моему, он спал. Я поставила ширму, заслонила ею кровать.
        - Вы дурачите меня, милая?  — Вспылил Ищенко.  — Если всё было именно так, с чего вы взяли, что профессора напугал ремонтник? Или, по-вашему, это сделала темнота?
        - Я не знаю,  — еле слышно произнесла девушка.  — Но когда я зашла через час забрать ширму, профессор уже не спал. Он вскочил с кровати и спрятался от меня под столом. Я подумала, лучше не нервировать его, больше не беспокоила понапрасну, но он так и не оклемался. Мне надо было предупредить вас…
        - Это точно,  — Ищенко распрямился.  — И всё равно я не понимаю…
        - Старший… болезнь… бить… до смерть… я… Защищаешь… я… защищай… ты…
        Павел изумлённо обернулся на голос. Синхронно с ним поворот головы выполнили и психиатр с медсестрой. Пока Ищенко и несчастная Наташа выясняли подробности вчерашнего вечера, Струве сумел высвободиться из кокона гардины и, тяжело дыша, оперся о деревянную панель, прикрывавшую батарею парового отопления.
        - Павел, подождите нас, пожалуйста, на контрольном пункте,  — Ищенко махнул рукой в сторону предбанника.  — Мы уложим профессора и… эээ… присоединимся к вам. Думаю, не стану вас больше задерживать. Вы и так уделили нам немало драгоценного времени… и сил.
        - Конечно.
        От управдома требовалось сдать дела медикам и убраться восвояси.
        Почему бы нет?
        Безропотно, как проштрафившийся актёр, Павел уходил со сцены. Пока что отдалялся от неё лишь на несколько шагов, но уже ощущал всем нутром: финита ля комедия, Струве останется в клинике, Босфорский грипп — в городе.
        Управдом добрался до предбанника, присел на высокий табурет, уставился в старенький выпуклый монитор следящего устройства. Тот показывал, как Ищенко и плаксивая Наташа, поддерживая Струве под руки с двух сторон, укладывали его в кровать.
        Неожиданно Павел подумал о Людвиге. Интересно, как бы тот поступил, оказавшись рядом со Струве? Управдом потряс головой. Это уже никуда не годилось: похоже, у него образовывалась зависимость от Людвиговой мудрости. Павел достал айфон и, выбрав из длинного и незнакомого списка имён единственно знакомый телефон латиниста, отстучал смс: «Привет. Ты на связи?». Ответ пришёл незамедлительно, как будто Людвиг ждал весточки, сидя у аппарата: «Да. Чем могу помочь?»
        Управдом зажмурился. С силой свёл веки — так, что перед глазами поплыли цветные круги. Нет времени и возможности консультироваться с латинистом. Нужно думать собственной головой. Он пришёл сюда за информацией. А что узнал? Да практически ничего, кроме единственного факта: Струве чего-то боится. Что он там бормотал: «Старший, болезнь»? Может, это значит: «Старшая болезнь, болезнь болезней, королева чума»? Этакая начальница недугов? А ещё там было: «Защищаешь я, защищай ты». Может, это значит: «Защитишь меня — и я защищу тебя в ответ»? Чёрт! Как же всё притянуто за уши! Бесспорен только страх Струве. Он боится. Он просит защиты. Предлагает ли что-то взамен? Пока не защитишь — не узнаешь!
        Павел медленно, словно сомневаясь в правильности поступка, набрал новое смс Людвигу: «Можешь сделать фото мушкета и прислать мне?»
        На сей раз ожидание затянулось. Павел видел на экране, как психиатр и медсестра накрыли Струве одеялом по самый подбородок. Ищенко наклонился к пациенту и что-то сказал ему, расплывшись в широкой дружелюбной улыбке. Потом ухватил медсестру за локоток и повлёк к выходу.
        Айфон громко заверещал. Вместо словесного ответа во весь дисплей развернулась фотография. Мушкет, каков он есть! Людвиг подошёл к выполнению просьбы Павла творчески: подобрал ракурс, с которого серебряная змея в упор смотрела на камеру.
        Управдом вскочил с табурета, бросился навстречу Ищенко и его подчинённой.
        - Вы куда?  — Психиатр попробовал преградить дорогу, но управдом толкнул его плечом и прорвался к кровати Струве.
        Профессор засыпал. Павел подумал, что лекарство уже давно должно было отправить его в царство Морфея, но Струве, отчаянным усилием воли, сопротивлялся сну. При виде Павла его глаза наполнились страданием и мыслью.
        - Нет защита я — нет пища никто, нет свет никто,  — да конец, да окончание, да ночь все,  — Внятно произнёс страдалец, сверкнув глазами.
        - Вот!  — Павел сунул под нос Струве мерцавший дисплей айфона.  — Это — защита? День? Жизнь? Спасение?
        - Что вы творите?  — Ищенко схватил Павла за рукав, но тот дёрнул рукой и с лёгкостью освободился.
        - Защита. День. Жизнь. Спасение.  — Повторил Струве, близоруко вглядываясь в фотографию. И вдруг, в одно мгновение, изменился. В глазах заплескалось узнавание. Казалось, Струве, словно потерпевший крушение, притерпевшийся к островной жизни, Робинзон, увидел, после долгих лет ожидания, парус на горизонте. Неверие, надежда, восторг,  — отражались попеременно на его лице. Он оживился, воспрял, попробовал встать. Если бы не Ищенко, буквально вдавивший плечи Струве в матрас, последний бы спрыгнул со своего ложа,  — и лекарство было бы ему не указ.
        - Защита! Быть!  — Выкрикнул профессор, для наглядности тыча указательным пальцем в дисплей Айфона.  — Спасать я да, спасать все да!
        - Охрана! Где охрана?  — Разорялся Ищенко.
        - Сюда! Скорей!  — Распахнув входную дверь комнаты-палаты, кого-то звала верноподданная Наташа.
        Следующие пятнадцать минут Павел слышал только крики и восклицания. Ищенко кричал на Павла, на двух дюжих охранников, явившихся на Наташин зов, на Наташу. Охранники покрикивали на Павла и подталкивали, подгоняли его к выходу. Наташа взвизгивала от нервного возбуждения, наблюдая, как охрана пытается скрутить Павла. И ещё — пытался докричаться до всего мира профессор Струве, пока Ищенко со злости не вколол ему вторую дозу успокоительного.
        - Вон!  — Человек в форме выпихнул Павла из дверей клиники с такой силой, что тот долетел до самой Яузы. Дверь салатового особняка закрылась. Павел встряхнулся. Презрительно фыркнул. Стычка пробудила в нём боевой дух, дремавший и старевший вместе с телом год за годом. Уныние отступило, но холодной змеёй зашевелилась под сердцем тревога. Управдом не нуждался в консультациях с Людвигом, чтобы заключить: профессору Струве грозила опасность, и он, Павел, был, пожалуй, единственным человеком на планете, который в эту опасность верил. Мир полон скептиков. Но некоторые из них злят сильнее прочих.

* * *

        - Вас бросает из огня да в полымя,  — Голос Людвига в телефоне звучал еле слышно; его заглушали какие-то инородные шумы, потрескивания, а иногда в разговор тонкой нотой врывался визг циркулярной пилы. Связь была аховая. Однако изумление латиниста явственно сквозило даже сквозь прорву помех.  — Ещё недавно вы оспаривали очевидное, а сейчас бьёте тревогу там, где я лично не вижу особых поводов для беспокойства. И почему вы не рассматриваете версию, предложенную лечащим врачом? Возможно, Струве — не тот, кто нам нужен. Возможно, его и впрямь оглушили ударом по голове, чтобы ограбить. Результат — травма. С головой не шутят.
        - Я же тебе объясняю,  — Павел начинал раздражаться — не столько на собеседника, сколько на телефонную компанию.  — Он увидел мушкет на фотографии — и чуть к потолку не взвился. Эта вещь ему знакома, я уверен.
        - Возможно. Но что за злодеев боится профессор? Если он — не он, а некто из далёкого прошлого,  — кто этому пришельцу может угрожать в нашем времени? Кому он здесь нужен? И почему электрик, по вашей версии — фальшивый, не причинил вреда Струве, если находился от него прошлой ночью в двух шагах?
        - Я не знаю… не знаю…  — Павел растерялся. Подумал, что Людвиг, со своим умением повернуть всё, в мгновение ока, с ног на голову, наверняка был бы великолепным иезуитом. Ему самому самое место в средневековье, на каком-нибудь историческом диспуте по вопросам веры.
        - Ладно, ладно!  — Словно осознав, что перегибает палку, латинист переменил тон.  — Я не исключаю, что вы — правы. Просто ваш рассказ — как раз то, во что не хочется верить.
        - Почему?  — Удивился управдом. Он-то полагал, Людвиг обрадуется реакции Струве на мушкет, даже втайне гордился собственной изобретательностью.
        - А вы подумайте,  — латинист тяжело вздохнул.  — Если борцу с чумой, в теле доктора Струве, что-то угрожает — значит, та же самая угроза нависла над всеми нами. Вам придётся быть предельно осторожным. Это первое. И второе — я попросту не знаю, что посоветовать вам сейчас. В больницу вас больше не пустят. Выкрасть Струве — не получится. Как быть?
        Павел отчего-то почувствовал страх — это Людвигово «Как быть» означало капитуляцию. Чуда не произошло: визит в клинику оказался провальным; вопреки книжной классике приключенческого жанра, одно событие не потянуло за собою другие. Таинственный доброжелатель не явился, чтобы взорвать стену темницы Струве и вызволить узника. Медсестра Наташа не сунула тайком в карман Павла записку — что-нибудь вроде: «Если хотите освободить профессора — приходите к чёрному ходу клиники в полночь».
        - Так что ж мне — возвращаться в Икшу?  — Потерянно пробормотал Павел.  — И стоило огород городить?
        - Знаете что…  — Людвиг вдруг встрепенулся, заговорил бодрей.  — Я тут вспомнил: не так давно был принят новый закон, по которому запрещается держать человека в психушке против его воли. В крайнем случае, согласие на госпитализацию подписывают родственники. Это потребует времени, но, мне кажется, мы могли бы…
        - Что? Могли бы — что?  — Выкрикнул Павел.
        Людвиг не отвечал. Треск в трубке продолжался ещё некоторое время, потом тоже затих. Должно быть, случился обрыв связи. Управдом, успокаивая себя этим соображением, попробовал дозвониться до латиниста повторно. Из телефонной мембраны, вместо коротких гудков или металлического голоса оператора, сообщавшего, что абонент не доступен, раздалось лишь слабое шуршание — словно мышь суетилась в норе. Третья и четвёртая попытки разбудить телефонную линию также успехом не увенчались. Павел едва не поддался панике — заблажил, рванул к метро. Но, сделав пару десятков шагов, заставил себя успокоиться и обратиться к здравому смыслу. Остановился, доказывая себе самому, что — спокоен и способен рассуждать. Ну конечно, паника — от того, что Людвиг говорил об опасности; почти убедил легковерного управдома: та — существует. Но ведь она — здесь, в Москве, там, где Струве. И здесь она кажется реальной. А что угрожает Еленке и Татьянке в Икше? Болезнь! Босфорский грипп! Чума! Не больше и не меньше! Есть ли угроза, страшнее этой? Едва ли. Но если верить умствованиям Людвига, справиться с чумой невозможно без мистической
чертовщины, без помощи мифических путешественников во времени. Пусть будет так. Значит, если в тело Струве забрался один из них,  — долг Павла в том, чтобы оставаться рядом с разумом-паразитом (иначе не скажешь) и защищать его. Как? А как придётся. Главное — не удаляться от клиники, оставаться поблизости, оставаться настороже.
        Определившись с предпочтениями, Павел слегка расслабился и осовел: принятие решений всегда давалось ему не просто, если же всё-таки удавалось что-то решить, управдом после этого обычно ощущал усталость. Вернулось и чувство холода. Попросту выражаясь, Павел продрог до костей. Как назло, вокруг не наблюдалось ни магазинов, ни кафе, где можно было бы погреться. Палатки с горячим кофе тоже не встречались. Управдом уже собрался взять курс на Китай-город, когда заметил крохотную стеклянную витрину и дверь с колокольчиком. На двери было выведено: «Салон «Премьера»: всё для любителей театра».
        Управдом толкнул дверь. Колокольчик жалобно и коротко звякнул.
        - Чем могу помочь?  — Из-за прилавка на Павла выжидательно уставился старичок, в уютном домашнем пуловере с крупными пуговицами, явно пенсионного возраста. В его глазах читалось удивление: вероятно, он не опознал в управдоме театрала и гадал, что случайный человек делает в его заведении.
        - Мне… Посмотреть… Можно?  — Проскрипел Павел, стараясь не стучать от холода зубами.
        - Конечно, прошу.  — Старичок наверняка был советской закалки — как же иначе! Может, из бывших ЦУМовских продавцов, которые не умели навязываться покупателю. Он опустился на изящный венский стул и раскрыл газету. Павел оказался предоставлен сам себе.
        Он осмотрелся. Так называемый салон честнее было бы назвать торговым ларьком. Полезная площадь — не больше комнаты в стандартной хрущёвке. Антикварного вида столики, шкафчики и полки вдоль стен — скорее всего, стилизованные под старину новоделы. Везде, где имелась хоть толика свободного пространства, были выставлены безделушки на продажу. К театру далеко не все они имели отношение. Высокий медный кальян, колоду карт таро, хронометр, глобус, кукольный дом и глиняную свинью-копилку можно было отнести, разве что, к театральному реквизиту.
        Чуть более уместными выглядели венецианские маски и шитые бижутерией камзолы, наброшенные на манекены. Ещё больше прав находиться здесь имели веера и театральные бинокли. Внимание Павла привлекла маска с большим птичьим клювом. Точно такие носили странные доктора, являвшиеся управдому во снах. Или лучше называть сны — кошмарами? Или — бредовыми видениями? Павел всматривался в пустые глазницы маски. Ни страха, ни даже любопытства — не рождалось. Изделие итальянских мастеров оставалось пустышкой. Те, настоящие, из снов или бреда, были освящены болезнью, казались знаками надежды и отчаяния. Эта, глянцевая и расписная, могла бы, разве что, стать собственностью туриста, прибывшего из мира, где позабыли подлинную суть любой болезни. А суть её — кара, испытание, жребий. Но даже в руках туриста, наведавшегося в Венецию в день карнавала, маска обрела бы подобие жизни — этакую эрзац-жизнь. В салоне «Премьера» она превратилась в слащавую мумию. Ни жизни, ни достойной смерти — не заслужила. Стала частью музейной рутины, объектом любопытства зевак.
        - Medico Della Peste — Доктор Чума,  — деликатно кашлянув, возник за плечом старичок-продавец. Наверное, заметил, что посетитель задержался у дорогой диковины дольше, чем следовало бы зеваке,  — и вот решил подвигнуть сомневавшегося к покупке.  — Одна из самых любимых карнавальных масок всех времён. Раньше, во время карнавала, люди, выбиравшие эту маску, должны были отыгрывать роль доброго доктора: ставить всем диагнозы, прописывать сладкие лекарства, говорить что-то непонятное, желательно на Латыни. А ещё Доктор Чума был судьёй карнавала.  — Старичок притих и с робкой надеждой взглянул на посетителя.  — Желаете приобрести?
        - Спасибо…  — Павел встряхнулся, взбодрился, понял, что согрелся.  — Я… да… хочу приобрести…
        Заметив, как старичок потянулся к маске — упаковать и вручить,  — Павел помотал головой.
        - Нет, не это.  — Он взял с полки и протянул продавцу театральный бинокль.  — Вот это.
        Старичок слегка сник — бинокль стоил втрое дешевле,  — но всё-таки изобразил на лице кисловатую улыбку и пошаркал к прилавку — оформлять сделку. Павел расплатился и, не попрощавшись, вышел на улицу. Взглянув на часы, с удивлением убедился, что провёл в Салоне «Премьера» сорок минут. Как такое возможно? Управдом нахмурился. Выпадать из реальности — не годилось. Он ведь не блондинка на шоппинге и не сумасшедший. Сны — снами, а явь — явью. Что позволено спящему, не позволено бодрствующему. Придётся следить за расходом времени, как следят за расходом бензина. А он-то мысленно пенял продавцу, что тот его побеспокоил. Оказывается, старичок был чрезвычайно терпелив. Впрочем, это терпение управдом вознаградил. Почти все его наличные средства перекочевали в кассу салона. А смысл покупки, между тем, был не ясен.
        - Всё-таки оптика как-никак,  — пробормотал Павел, ощущая в кармане увесистую тяжесть бинокля.
        Он решил, что станет использовать устройство для наблюдения за клиникой. Чтобы не маячить перед глазами охраны и не провоцировать её на вызов полиции, можно будет отойти подальше и следить за входом с помощью бинокля. Один ли в клинике вход — вот в чём вопрос. И если не один — каким из них пользуется обслуживающий персонал, включая приходящих электриков, водопроводчиков и прочих истребителей тараканов?
        Ветер не унимался. Павел подумал, что, через некоторое время, ему потребуется очередное укрытие, и лучше бы отыскать его заблаговременно — желательно такое, где не стыдно задержаться подольше, причём бесплатно или за скромную сумму.
        Впрочем, холод, сделавшись врагом управдома, нёс и благо: он бодрил, заставлял мысли носиться по черепной коробке, словно те были озябшими белками. Мысли-белки не радовали. Они удручали.
        Разве слежка за клиникой — не дурацкая идея? Разве разглядывать её парадную дверь в окуляры театрального бинокля — не занятие, достойное последнего кретина? На сколько часов хватит Павла, пока он не заснёт от усталости или не свалится с самой обычной простудой, отнюдь не столь избирательной в выборе жертв, как Босфорский грипп? Значит, без вариантов — от обороны нужно переходить к наступлению. Не охранять Струве, а вытаскивать его на свет божий и уводить прочь от опасности. Людвиг придумал, как это сделать, и почти рассказал свой план. Если бы мобильная связь оказалась понадёжней, попрочней,  — если бы связующая нить не оборвалась,  — Павел бы знал, как ему поступить. Но неужели без Людвига он сам не способен изобрести ничего толкового. Даже после того, как тот дал наводку, обмолвился… О чём говорил латинист, когда их разъединили? Что-то насчёт того, что есть закон, запрещающий держать людей в психушке против их воли или против воли родственников. Но Струве — недееспособен, это очевидно. Значит, о его собственной воле речь не идёт. Остаются родственники. Вот оно! Павел был почти уверен, что
разгадал план Людвига. Нужно найти родственников Струве. Объяснить им ситуацию. Может, сказать правду, а может, и соврать. Если понадобится — припугнуть. Главное — убедить их забрать профессора из клиники. Звучит логично. Осталось узнать, где этих родственников искать.
        - Возьмите, пожалуйста! Вдруг пригодится?  — Павел, шедший, глаза долу, сгорбившись и нахохлившись, как зимний голубь, с удивлением поднял взгляд на молодую девушку в обтягивающих джинсах и яркой оранжевой футболке, надетой поверх плотной шерстяной водолазки. На футболке читалось: «Интернет-клуб «Сафари»  — космические скорости для полноценного сёрфинга и гейминга. Работает кафе». Девушка с улыбкой протягивала Павлу яркий рекламный флаер, сообщавший примерно то же самое. Должно быть, девушка вручила его управдому, посчитав это хорошей шуткой. Вряд ли она видела в Павле потенциального посетителя клуба. Её улыбка была широкой и озорной. В её мире в упор не замечали Босфорского гриппа.
        Управдом хотел выбросить рекламный листок в ближайшую урну и уязвить, тем самым, эту беззаботную куклу хоть немного, но девушка вдруг протараторила заученное: «Всё, что есть на свете — есть в Интернете». Павел замер. Пальцы, уже принявшиеся мять дорогую полиграфию, окостенели. Девушка тем временем заприметила другого прохожего и, летящей походкой, бросилась, с пачкой флаеров, к нему. А Павел окончательно додумал то, что пришло ему в голову минуту назад: сеть поможет ему отыскать родственников Струве. Возможно, поможет. Стоит попробовать — хотя бы это совершенно ясно.
        У Павла ушло полчаса на то, чтобы добраться до стеклянных дверей торгового центра, на втором этаже которого располагался Интернет-клуб «Сафари».
        На постере имелись точный адрес и карта: пятиконечной золотой звездой было обозначено местоположение клуба относительно ближайших станций метро. Но Павел всё-таки слегка заплутал. Он осознавал, что, даже с учётом поисков верного пути, удалился от клиники на довольно приличное расстояние. Район Хитровки остался позади, пришлось миновать бульварное кольцо и прошагать по Воронцову Полю почти до самого Земляного Вала.
        По дороге управдом почти не встречал праздно шатавшегося народа. Хотя и медицинские кордоны ему не встретились. Возможно, потому что район считался дипломатическим. «Интересно, в иностранных миссиях что-нибудь знают о Босфорском гриппе?»  — Подумалось Павлу.  — «Знают правду, какой бы она ни была?» Ответом ему стала музыка, донесшаяся из окон приземистого особняка индийского посольства. Она была весёлой, хотя отдельные ноты поднимались так высоко, что замораживали сердце тоской. Примерно так ощущаешь холод морской волны, окунаясь в неё с головой, когда вокруг — тропический рай, раскалённый песок пляжа и ослепительное солнце. Обжечься холодом на мгновение — радость, если знаешь, что холод — недолговечен. Он — игра, а жизнь — солнце и кокосовое молоко. В маленьком дворике посольства прогуливались люди: статные мужчины в строгих костюмах, с высокими тюрбанами на головах, женщины в ярких сари. Дворик был украшен разноцветными маленькими флажками и цветочными композициями. Наверное, в консульстве отмечали какой-то национальный праздник. Более мирную и жизнеутверждающую картину трудно было себе
представить. «Для индийцев смерти нет.  — Вспомнил Павел.  — Только череда реинкарнаций. Как у Блока: «Умрёшь — начнёшь опять сначала». Для них пир во время чумы — никакая ни дань — ни отчаянию, ни мужеству,  — а естественная часть бытия. Куда более противоестественно прятаться от болезни в подвалах и месяцами скорбеть по каждому усопшему». Охранник в будке укоризненно посмотрел на Павла и красноречивым жестом предложил не задерживаться у посольской ограды. Управдом внял призыву.
        Когда он добрался до торгового центра, сразу понял, что попал, куда надо. Интернет-клуб, должно быть, открылся совсем недавно — рекламные растяжки, как оранжевые обвисшие паруса, колыхались над головами прохожих, и зазывали в параллельную реальность.
        Павел, хотя и считал себя крайне далёким от виртуальных радостей, всё же знал, что золотое время Интернет-клубов — прошло. Они пользовались популярностью лет десять-пятнадцать назад, когда компьютер был диковинкой и своеобразным шиком. По мере того, как прогресс шагал по планете, а комплектующие — дешевели, всё больше появлялось угрюмых одиночек-домоседов, просиживавших дни и ночи за мониторами в собственных углах, и всё меньше оставалось желающих устроить такие посиделки «в публичном месте». В общем, выгода обладания Интернет-клубом «Сафари» на излёте первого десятилетия двадцать первого века не являлась очевидной.
        Всё разъяснилось, когда Павел добрался до клубной кассы. По всей видимости, владельцы заведения совсем не рассчитывали на клиентуру из числа бедняков, забегающих сюда на пару минут — проверить электронную почту. Потенциальными посетителями должны были стать сетевые игроки. Те, кого привлекала командная игра — на мощных машинах,  — в гильдиях, взводах, когортах,  — с возможностью высказаться в микрофон и услышать в наушниках ответные возгласы однопартийцев. Дома не всегда удобно кричать посреди ночи благим матом: «Босс справа! Лечи, я на фланг!». В Интернет-клубе разгорячившегося не только не одёрнут, но и поддержат порцией энергетика из местного кафе. На кассе сообщалось, что часы работы клуба: с 12-00 до 05-00.
        Что касается интерьера — он был перенасыщен дешёвым «футуристичным» пластиком. В глазах рябило от неестественно ярких красок. Взгляду не удавалось отдохнуть ни на мгновение: постеры в человеческий рост, с которых — прямиком на зрителя — пёрли танки и самолёты, улыбались фэнтезийные полуголые красавицы с мечами наперевес; монструозные ростовые фигуры мускулистых морских пехотинцев и пиратов; встроенные в стены мониторы, крутившие сцены массовых игровых побоищ,  — всё это сразу погружало в атмосферу безвременья и азарта.
        В кассовом окне маячил молодой человек, задрапированный во всё оранжевое,  — видимо, это был «фирменный» цвет «Сафари». На вопрос Павла, может ли он оплатить доступ в Интернет на один час, кассир сперва растерялся. Видимо, с такими скромными просьбами сталкивался нечасто. Но, через минуту, пострекотав клавишами клавиатуры, обрадовал:
        - Место номер сто восемнадцать, в самом конце игрового зала. Сейчас народу мало, все, кто есть, будут от вас далеко,  — так что не помешают.
        - Сколько с меня?  — Павел поразмыслил, не стоит ли за заботу дать кассиру «на чай».
        - Пятнадцать долларов. То есть, по сегодняшнему курсу, четыреста семьдесят рублей,  — Сообщил юнец.
        - Однако!  — управдом ощутил себя Кисой Воробьяниновым из «Двенадцати стульев», который только что ознакомился с меню ресторана «Прага».  — А почему так дорого?
        - У нас… игровой клуб.  — Кассир смешался.  — В эту сумму включена гарнитура для гейм-чата, весь софт, периферия… дать список всего, чем вы сможете воспользоваться?
        - Не стоит.  — Павел вытащил из кошелька последнюю тысячерублёвую купюру. Дождался, пока кассир отсчитает сдачу, и забрал её всю, до десятки. Потом, по светящимся стрелкам на полу — наверное, дизайнер хотел, чтобы было похоже на коридор звездолёта,  — двинулся в основной игровой зал «Сафари».
        - Чай и кофе тоже бесплатно,  — выкрикнул в спину управдому кассир; видимо, всё-таки его одолела неловкость.
        Игровой зал напоминал университетскую аудиторию: открытые кабинки, повышаясь по рядам, создавали полукруг с центром внимания — маленькой сценой, над которой нависала огромная плазменная панель. Видимо, Интернет-клуб готовился приглашать именитых гостей для выступлений и транслировать сетевые интересности — на экран.
        Каждая геймерская кабинка была снабжена хлипкой дверцей. Поблизости от сцены, на свободном пятачке пространства, нашлось место для пары кофе-машин и такого же числа бойлеров. Народу в заведении в этот час и впрямь было совсем немного. И, похоже, все посетители гоняли чаи, толпясь на сцене. Там собрались человек десять подростков и что-то шумно обсуждали, размахивая руками. Павел, не заинтересовав никого, отыскал свою кабинку и скрылся в ней. Кассир не обманул: не только соседние «нумера», но и, похоже, оба соседних ряда пустовали. Полный покой был Павлу гарантирован. Приобщение к прогрессу — тоже: системный блок и монитор казались совсем новенькими, с иголочки.
        Хотелось хлебнуть кофе, или хотя бы простого кипятка, но вторгаться в чужое общество — совсем не хотелось. Павел решил потерпеть, пока молодёжь разойдётся со сцены. Может, получится сбегать за бодрящим напитком попозже: час — он ведь длинный.
        Длинный ли?
        Управдом, наконец, задумался над тем, как именно ему искать родственников Струве. С чего начать поиски?
        Он знал о социальных сетях, блогах и онлайн-дневниках лишь понаслышке, но был почти уверен, что Струве не злоупотреблял сетевым общением. Для человека, облечённого профессорским званием, тот казался совсем не старым. Значит, на своём поприще, вкалывал — от души. А значит, у него оставалось не так уж много времени на всё остальное.
        Павел решил начать с простого: вбил в поисковик «Профессор Струве»,  — и дождался результатов поиска. Число ответов — несколько десятков тысяч — его ошеломило. О каких только Струве ни был готов рассказать Интернет. Эту фамилию в давнем и недавнем прошлом носили: профессор римской словесности и древностей Казанского университета, марксист, экономист, виолончелист, философ и даже директор Пулковской обсерватории, открывший пятьсот двойных звёзд.
        Павел переформулировал запрос: «Профессор Владлен Струве, эпидемиолог». На сей раз, вместо растерянности, управдомом овладело раздражение. Результатов поиска высветилось куда меньше, но многие ссылки вели на Интернет-сайты различных жёлтых изданий, наподобие «Городских легенд», которые рассказывали о потере профессором памяти в свойственном им духе. Большинство газетёнок существовали исключительно в сетевом формате, не имея бумажных версий. Однако управдом удивился, что история профессора привлекла к себе довольно пристальное внимание щелкопёров. Чаще всего встречались безыскусные дословные перепечатки из «Городских легенд»  — Павел порадовался, что он, по крайней мере, изначально имел дело с первоисточником,  — но некоторые представители прессы добавляли в историю «шокирующих подробностей». Кто-то утверждал, что Струве откусил полицейскому палец, когда тот попробовал усадить его в патрульную машину. А кто-то и вовсе уверял, что профессор, перед поимкой, искусал около двадцати студентов МГУ и заразил их всех, при этом, Босфорским гриппом.
        Павел пролистывал страницы поисковика, переходил по ссылкам, тратил на это драгоценные минуты и с горечью думал, что в мире ведь наверняка есть специалисты по сетевому поиску информации; вот бы залучить кого-то из них в Интернет-клуб «Сафари» хотя бы на пятнадцать минут!
        Один из бульварных листков, вероятно, решил придать описанию скандала благородные черты полноценного журналистского расследования. Правда, журналист ограничился тем, что включил в статейку некоторые биографические данные и перечислил названия научных работ Струве. Павел не знал, можно ли доверять этой информации. Согласно ей, выходило, что Владлену Струве — пятьдесят два года от роду, он — выпускник петербургской Военно-медицинской академии имени Кирова, почётный член Парижской и Нью-Йоркской медицинских академий. Написал полтора десятка научных трудов с труднопроизносимыми названиями.
        Павел вбил в строку запроса эти сомнительные факты.
        Результаты поиска — удручили. Вместо того чтобы вычленить важное и полезное, управдом завалил себя целым ворохом ссылок на англоязычные научные сайты, приводившие названия работ Струве в библиографических ссылках.
        Павел, спустя рукава, пролистал в поисковике две страницы результатов.
        «Даже не верится, что такая жуть могла случиться с Владиком Струве. Он же «ботаник» с головы до пят. У кого рука-то поднялась? А информация точная — не газетная утка?»
        Управдом насторожился. Перечитал текст. Перешёл по ссылке и оказался на каком-то медицинском форуме. Нет, поправка! Не на медицинском в чистом виде, хотя вопросы, связанные с врачебной практикой, здесь преобладали.
        На неофициальном форуме выпускников Военно-медицинской академии — той самой, питерской. Альма-матер Владлена Струве.
        Вопрос, привлёкший внимание управдома, задала форумчанка с ником So Nata — в теме, заведённой другой дамой, назвавшейся «Странницей». Первое сообщение: «Наших бьют»,  — содержало ссылку на сайт «Городских легенд», и больше ничего. Автор, видимо, не посчитала нужным досказывать что-то своими словами.
        Ажиотажа тема не вызвала. Комментариев оказалось ровным счётом три штуки.
        Первый можно было вовсе не брать в расчёт: некто «Dushegub» (врачебный юмор?) поставил грустный смайлик — плачущую рожицу.
        Второй оставила та самая So Nata. Напротив её аватарки — забавной белки из мультфильма «Ледниковый период»,  — значилось: «оффлайн».
        Третий был самым толковым.
        «К сожалению, пишут правду. Детали — накручены журналюгами. Но то, что у Влада амнезия, вследствие перенесённой травмы,  — чистая правда. Сейчас лежит в частной клинике. Там, похоже, какие-то шишки постарались — он же на Минздрав работал, со спецдопуском. Потому сразу в частную. Пока по двадцать третьей. Освидетельствование провёл какой-то Ищенко — из молодых московских. Всё сделал, как говорится, на коленке, за пять минут. Выездного суда — не было. В Москве что-то чудят. Медики все на ушах. Буду держать в курсе».
        Комментарий оставил форумчанин Dmitrich. До выбора аватары он не снизошёл, зато, в настоящий момент, находился в сети.
        Павел затаил дыхание. Только бы не спугнуть удачу! Он попробовал оставить в теме собственную запись, но форум потребовал пройти для этого регистрацию. Чертыхнувшись, Павел, в несколько шагов, выполнил процедуру. Пока он метался между почтовым ящиком и форумом, пока путался с раскладкой клавиатуры, вбивая свежевыдуманные логин и пароль, Dmitrich исчез из виду, перешёл в оффлайн. Управдом едва не взвыл волком. Потом всё-таки начал набивать сообщение: рано или поздно осведомлённый форуманин его прочтёт и, может, ответит.
        «Здравствуйте. Я — знакомый Владлена Струве. Был у него в больнице сегодня утром. Подозреваю, профессору угрожает опасность. Помогите связаться с его родственниками — хочу убедить их забрать Струве домой, или перевести в другую клинику».
        Сообщение ушло. Страница форума обновилась. Вот так сюрприз: напротив ника «Dmitrich» опять высвечивалось: «онлайн». И тут же управдом заметил, как, напротив его собственного ника («Pavel2» — ничего веселей не придумалось, а просто Pavel на форуме, вероятно, уже имелся) загорелось: «личных сообщений — 1».
        Ещё немного возни, попыток понять, как читать приватную корреспонденцию. У Павла тряслись руки, когда он, наконец, достиг цели.
        «Кто вы?  — Писал Dmitrich,  — Какое отношение имеете к Струве? Если бы на самом деле были его приятелем — знали бы, что у Владлена давно нет родственников. И он не женат».
        Чёрт! Как тут общаться? Управдом заметил кнопку: «Ответить».
        «Поверьте, я на самом деле беспокоюсь за профессора. Мне кажется, в клинике ему страшно. Вы наверняка знаете его лучше, чем я. И о том, что с ним приключилось, знаете больше. Вы, вероятно, врач и, судя по всему, его друг. Я — не врач, даже не его приятель. Но я почти уверен: Струве не хочет оставаться взаперти. Разве можно удерживать его в психушке насильно? Ведь есть закон».
        Прошла минута, потянулась другая… пять минут отсчитал таймер на мониторе. Наконец, Павел догадался обновить страницу вручную. Аллилуйя: Dmitrich ответил.
        «Вы так и не признались, кто вы. Не думаю, что есть основания считать вас чёрным риэлтором, или мошенником любой другой специализации. Струве работает на правительство, так что неплохо защищён от такого сброда. Если вы вправду хотите Владу добра — не лезьте не в своё дело. Я-то как раз знаю, что для него лучше. Поверьте мне, как человеку, который вместе со Струве таскался всю молодость — от Заполярья до Казахстана; лечил свиней от чумы и занимался другими похожими мерзостями. Закон о психиатрической помощи, о котором вы говорите, в случае Влада не действует. Поищите в Интернете — двадцать третья статья, часть четвёртая. Там всё сказано. Как только его освидетельствуют по-человечески — будет судебное решение о назначении лечения. Будет решение — начнут лечить. А лечение в психиатрии предполагает, помимо прочего, не принимать на веру слова пациента, когда тот уверяет, что его хотят зарезать, пристрелить, затащить в ад, скормить демонам и крокодилам. Съехать с катушек он мог, но и вернуться — может. Так что не мешайте работе профессионалов. Не имею времени, чтобы общаться далее. Прощайте».
        Dmitrich отшил управдома, заткнул Павлу рот — быстро и уверенно. По-хирургически. Может, он и был хирургом — выяснять это Павел не стремился. Он сперва возмутился. Потом сделал отчаянную попутку продолжить диалог и убедить-таки собеседника, что тот не прав, а Струве — в опасности. Даже начал строчить что-то проникновенное, с призывами к совести и состраданию. Но потом, на полуслове, передумал; опустил руки.
        В самом деле: какие аргументы он смог бы привести в доказательство своей правоты? Разве что, рассказать последовательно обо всех недавних событиях его жизни? О больных женщине и ребёнке, ради спасения которых он сам готов поверить во что угодно и пойти на любую глупость — на безумство и преступление. О чёрной огромной птице, дважды встававшей на его пути — чтобы спасти или уничтожить — бог весть. Ну и, конечно, о мушкете, украшенном серебряным литьём. Об этом оружии против чумы. Об этакой замене вакцинаций и гигиены. После такого рассказа любой Dmitrich, несомненно, проникнется к Павлу полнейшим доверием и постарается, чтобы исповедь услышал кто-то вроде Ищенко. А что — это вариант: поселиться по соседству со Струве, в тепле и уюте, так сказать, на законных основаниях. Впрочем, хромоватый управдом — не светило эпидемиологии всемирного масштаба. Он не удостоится роскоши ищенковской клиники — его упекут в заведение попроще.
        Павел последовал совету собеседника-грубияна и отыскал в Интернете нормативный акт, озаглавленный: «Закон о психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании». Согласно этому талмуду, Струве был кругом виноват. Он, несомненно, не мог «самостоятельно удовлетворять основные жизненные потребности», с большой вероятностью представлял «непосредственную опасность для себя или окружающих». Управдом, правда, сомневался, что физическое здоровье профессора пошатнётся «вследствие ухудшения психического состояния, если лицо будет оставлено без психиатрической помощи». Но это уже казалось несущественным. У Струве не было никакой надежды выйти из клиники, «не замарав рук», выпросив у Ищенко свободу.
        До конца выкупленного Интернет-часа оставалось ещё двадцать минут, но Павел не видел смысла находиться в кабинке дольше. После случившегося фиаско, он укрепился в нелюбви к глобальной паутине.
        Пробираясь к выходу из игрового зала, управдом заметил, что у столиков с кофе-машинами — никого. Им овладела упрямая жадность: деньги, улетевшие в трубу, захотелось «отбить» хотя бы парой чашек кофе. Тем более, вместо баночного быстрорастворимого или пакетиков «три в одном», гостям клуба предлагался кофе в пузатых капсулах, превращавшихся в утробе хромированного агрегата в ароматное варево. Впечатление портили только дешёвые пластиковые чашки — позор уличного общепита.
        Павел повозился с кофе-машиной,  — разобрался, что в ней и как, сравнительно быстро. Агрегат заурчал, задрожал мелкой дрожью и — тоненькой струйкой — начал наполнять чашку чёрным американо. Управдом присел на край стола. Достал Айфон, попробовал связаться с Людвигом.
        - Уважаемый абонент, сегодня, на протяжении всего дня, возможны перебои связи, вызванные атмосферными явлениями. Приносим свои извинения за доставленные неудобства.  — Отчеканила трубка.
        Ещё ни разу в жизни управдом не слышал ничего подобного. «Интересно, врубили стандартную запись, или наболтали только что?»  — Подумал он. Это была самая безболезненная мысль. Остальные — угнетали и злили.
        Отчаянный марш-бросок на Москву оказался безрассудством, в худшем понимании слова. «Римские легионы застряли в британских болотах»,  — Вспомнилось школьное. Павел не разжился ни подельником, в лице Струве, ни даже информацией. Ничего нового — ни одного паззла в картину мира, поражённого болезнью. Разве что, прояснилось семейное положение Струве. Людвиг наверняка задвинул бы, на этот счёт, одну из своих теорий. Сформулировал бы, например, так. Для успешного переселения средневекового разума мало современного носителя, подходящего по профессиональному признаку,  — тот ещё должен быть одинок, не обременён родственными связями и обязательствами. Для чего? Чтобы его не бросились искать, в случае пропажи? Чтобы жена и дети не удивлялись «перерождению»? Кстати, очень может быть, что, во времена средневековья, выбор «жертвы» по таким критериям казался логичным: вряд ли шесть веков назад были сильно развиты иные связи, кроме родственных. Вряд ли ремесленника, не вышедшего поутру на работу, бросились бы искать средневековый прораб вместе со средневековой полицией; вряд ли выпивоха, не явившийся вечером в
любимый средневековый кабак пропустить кружку чего-нибудь средневекового, стал бы темой обсуждения среди собутыльников. Если верить учёным мужам современности, ценность человеческой жизни в те далёкие века была ничтожной. Люди походили на взаимозаменяемые кирпичики в кладке стены. Что же касается перерождения — так с этим ещё проще. Уклад жизни, окружение, мораль, детали быта,  — для разума-паразита всё это оставалось точно таким же, как и для разума-носителя, если они были современниками друг друга. Карлик Нос, превратившийся из милого мальчика в горбатого уродца, несомненно, испытывал психологический шок, но не культурный: и мальчик Яков, и карлик, жили в одном и том же мире, в одних и тех же его реалиях.
        Павел спохватился, что кофе давно готов. Отхлебнул обжигающей горечи; принципиально обошёлся без сахара. Айфон всё ещё лежал в руке, и управдом, от нечего делать, отстучал Людвигу смс: «Съездил впустую, возвращаюсь». Помедлил, передумал отправлять и стёр. От нечего делать, с нездоровым любопытством, покопался в разделе контактов. Если телефон принадлежал владельцу икшинского поместья, значит, в числе прочих, там наверняка была записана Еленка. Список контактов оказался внушительным, но никакой Елены в нём не значилось, как и «любимой», «солнышка», «зайчика» и другой подобной пошлятины. Впрочем, Людвиг ведь уверял, что отыскал Айфон где-то в недрах поместья. Может, им владел и не хозяин дома, а, скажем, его повар или конюх — судя по общей потрёпанности аппарата, модель была далеко не новой. Павел продолжил исследование телефона. Папка входящих сообщений оказалась пуста, если не считать ммс, присланного Людвигом. Управдом, от нечего делать, открыл его и — в который раз — оценил мастерство неизвестного мастера, изготовившего мушкет. Даже запечатлённый на плохонькой фотографии, тот приковывал к себе
взгляд филигранностью серебряного литья. Какая-то новая мысль зашевелилась в мозгу управдома. Верней, мысль старая, но не додуманная до конца.
        Павел вспомнил, как гадал, пока трясся в тамбуре электрички, каким образом «ариец» мог завладеть мушкетом в современной Москве. Выходя на Савеловском, он остановился на том, что Валтасар не отправился бы за оружием в музей. Даже если современный носитель его сознания, к примеру, первоклассный вор, культурный шок от попадания в другое время и другую реальность нивелировал бы все профессиональные навыки. Да что тут миндальничать: Павел ведь видел «арийца» без прикрас. Разве, валяясь нагишом на бетонном полу подвала, тот походил на ловкого домушника или медвежатника со стажем? Скорее на Тарзана, волею злой судьбы вырванного из родных джунглей и посаженного в клетку зоопарка. Нет, «ариец» никоим образом не «добывал» мушкет. Любая деятельность, связанная с «добычей» чего-либо, была для него невозможна. Всё, что он мог,  — взять оружие. Ни украсть, ни купить, ни собрать в подпольной мастерской — только протянуть руку и взять никем не охраняемый мушкет. Если он не тянет на музейного вора — может, он музейный смотритель?
        Кофе закончился. Управдом повернулся к кофе-машине за второй чашкой.
        - Блин! О, блин! Мужик…эээ… чувак, слушай, извини!  — Совсем молодой пацан — немыслимая «кислотная» водолазка поверх свитера с высоким воротом, широченные штаны с множеством карманов, кроссовки на непомерно высокой подошве, грязноватые дреды на голове — шарил под столом в поисках Айфона, который закатился туда после маленькой аварии: столкновения с Павлом. В общем-то, в аварии были равно виноваты обе стороны: Павел выполнил разворот, задумавшись, уставившись на дисплей и не глядя по сторонам, а кислотный пацан — и вовсе отступил от кофе-машины задом. Получалось, он выбил аппарат из рук управдома не то позвоночником, не то лопаткой. Наверное, это выглядело забавно, если смотреть со стороны. Но парню было не до смеха: он испугался, заметив под ногами продукт высоких технологий с надкусанным яблоком на борту, бросился поднимать ценную вещицу. Наконец выпрямился, разогнулся, протянул Павлу Айфон. Видимо, сын своего века, пока пребывал на карачках, убедился, что аппарат — не новый, к тому же практически не пострадал, потому испуга в его глазах почти не оставалось.
        - Не парься, машина — зверь, заведётся.  — Пацан улыбнулся, бросил взгляд на дисплей; там по-прежнему красовался мушкет, от удара картинка не закрылась и не разбилась на тысячу осколков.  — Отличный ствол. Любишь оружие?  — За словами не крылось настоящего интереса, кислотный просто пытался быть дружелюбным.
        - Обожаю.  — Буркнул Павел, принимая аппарат. Общаться ему не хотелось, тем более с таким колоритным кадром.
        - Давай с нами в пати,  — пацан развеселился.  — Гномом будешь. У гномов ружья — бест. Расовый бонус. У меня у самого самый старый перс — гном. Хай левел, хедшотит тока так! Ружьё ему сам скрафтил — вот как у тебя почти.
        - У меня — настоящее.  — Едко уязвил говорливого управдом. Павел не сумел объяснить бы даже себе самому, зачем ввязался в бессмысленный разговор с пустоголовым подростком. Да в какой там разговор — в болтовню, в обмен ершистыми репликами, в неостроумную перепалку, когда один дурак по-дурацки подкалывает дурака другого. Скорее всего, все неудачи дня зарядили Павла избытком мегаватт злобы. Его требовалось хоть на кого-то излить. Но разбитной собеседник, вместо того чтобы отвалить за ненадобностью, неподдельно изумился.
        - Гонишь!  — Убеждённо заявил он.  — Это ж антиквариат. Он миллион бакинских стоит.
        - Моё ружьё!  — Тупо повторил Павел, не переставая удивляться самому себе.
        - Спорим, докажу, что гонишь!  — Подросток полыхнул азартом.  — На пятихатку. Идёт?
        Он покопался в многочисленных карманах штанов и наскрёб по сусекам пять сторублёвых купюр.
        Павел ухмыльнулся. Неожиданная мысль развеселила его: хоть что-то полезное от мушкета! Управдом догадывался: подросток попытается привлечь на свою сторону Интернет; отыскать в сети фотографию, максимально похожую на ту, что раскрыта на дисплее. И, конечно, обмишурится по всем статьям. Ведь Павел не скачивал фото из паутины, чтобы любоваться им на досуге или поставить фоном на дисплей. Фотография — эксклюзив, работы Людвига. Как и сам мушкет.
        - Согласен.  — Управдом показал пацану последнюю пятисотенную. Он твёрдо решил поправить финансовое положение за счёт подростка: не очень-то благородно, но и совесть заедать не станет — мальчонка явно не из детдома сюда прибежал, и не после разгрузки товарных вагонов, где в поте лица зарабатывал на мороженое: золотая молодёжь — одно слово. Хочет спорить — пускай спорит.
        - Эй, чуваки, дуйте сюда,  — кислотный махнул рукой, подзывая приятелей, которые уже давно высыпали из кабинок и толпились в отдалении, прислушиваясь.  — Чтобы всё без гонева! Мы на бабло поспорили.  — Он вкратце объяснил суть спора. На удивление по-деловому, без рисовки, чем снискал даже лёгкое уважение Павла.
        - Гугл-поиск по изображениям?  — Уточнил один из «секундантов» у кислотного.
        - Угу,  — кивнул тот.  — Попробую.
        - Чувак, это лажа,  — буркнул «секундант».  — Тридцать процентов совпадений. Тебе оно нужно?
        - Пятихат — не деньги.  — Отмахнулся спорщик. Видимо, Павлу повезло: нарвался на азартного.
        - Прошу!  — широким жестом кислотный пригласил Павла в одну из кабинок.  — Только яблоко своё пожертвуй, плиз, на недолго.
        Павел протянул Айфон.
        Всё, что происходило дальше, в глазах управдома походило на некое священнодействие. Молодёжь толпилась за спиной кислотного и отпускала на его счёт беззлобные шутки. Тот, словно никого не замечая, бормотал что-то невнятное: «перегоню по блютусу», «ещё в джипег переводить», «надо качнуть софтину, чистый поиск — нах». Картина, доступная пониманию Павла, нарисовалась только через четверть часа: в верхней части монитора высветилась крупная фотография мушкета, продукт творчества Людвига, в нижней — десятки маленьких фото, на большинстве из которых не было изображено никакого оружия.
        Толпа загудела, оттеснила Павла назад и принялась оживлённо комментировать результаты. Слышалось: «я же говорил — лажа», «вот это немного похоже», «это манга, придурок», «тут без рюшек, а у него — с рюшками», «смотри, косплей с ружьями», «это не косплей, это в Греции, я с родаками гонял; называются — эвзоны», «да вот же, только фотка галимая», «оно, что ли?», «чё, правда это ружьё?», «оно, только боком», «мля, точно».
        Шум стих. Подростки словно опомнились, устыдились собственного энтузиазма. И расступились перед Павлом, как библейское море — перед Моисеем.
        - Вот, смотри, мужик… эээ… чувак,  — стараясь не выдавать радости, кислотный кликнул по одной из фотографий, выводя изображение на весь экран.  — Твой ствол. Который не твой ствол, чувак. Извини, быстрей не получилось. Тут поиск такой — по комбинациям цветов, по тому, куда тень падает, по контурам, короче, по всякой такой лаже. Но ствол твой — точно. Тот, который не твой.
        Павел приблизился к монитору — чуть не уткнулся в него носом.
        Вгляделся в изображение.
        И онемел.
        С монитора злыми рубиновыми глазками на него смотрела серебряная змея. Не узнать её было невозможно. Ракурс на фотографии, взятой из сети, казался слегка иным, чем на фото Людвига: мушкет находился чуть дальше от камеры, был повёрнут так, чтобы попадал в кадр целиком. Но в том, что он — это он,  — сомневаться не приходилось.
        - Ну что, чувак, ес или ноу?  — Кислотный подмигнул.
        Павел кивнул головой.
        - Окэ, теперь читай.  — Следующим кликом подросток перешёл на сайт, обильно украшенный рисованными изображениями кинжалов, пистолетов, ружей и даже маленьких пушек.
        Управдом, поражённый простотой процедуры раскрытия тайны, послушно начал читать.
        Сперва «шапку» сайта: «Богатая Коллекция». Крупнейший общероссийский ресурс, объединяющий коллекционеров холодного и огнестрельного оружия 5-го — 19-го веков.
        Потом, ниже, в описании к фотографии: «Аркебуза, предположительно — 15 век. Предположительно — Германия. Украшена серебряным литьём, изображающим — предположительно — страдания грешных душ в аду. Дульнозарядная. Пороховой заряд поджигался с помощью фитильного замка. Калибр — 17 миллиметров. Стреляла каменными или свинцовыми пулями. Дульная скорость — около 300 м/ сек, прицельная дальность — 30-35 метров. Уникальной особенностью данного экземпляра является малый вес — менее двух килограмм. Предположительно — вес был снижен за счёт сознательного придания изделию конструкционной хрупкости, использования в процессе изготовления лёгких материалов пониженной прочности. Предположительно — в боевых действиях не использовалась, выполняла декоративные функции, хотя баллистическая экспертиза (2002 год, Москва) подтверждает, что несколько выстрелов данное оружие произвело. Имя мастера-оружейника — не установлено. Имена предыдущих владельцев — не установлены. В настоящее время находится в собственности и частной коллекции Вениамина Александровича Третьякова».
        Павел постарался проглотить комок в горле.
        - Ну что, чувак, убедился?  — Кислотный, с подтекстом «против правды — не попрёшь», развёл руками.  — Платить будешь, или как?
        - Кто он?  — Просипел Павел.
        - Что говоришь? Громче, плиз.  — Небрежно бросил подросток.
        - Я спрашиваю: кто он, этот человек, владелец оружия… аркебузы…  — Прокашлявшись, выдавил Павел. Он просмаковал языком незнакомое слово.  — Можно с ним связаться? Поговорить по телефону? Написать письмо?
        - Э, ты что, в отказку?  — Возмутился кислотный.  — Такого уговора не было. Все свидетели.
        Толпа сзади согласно загудела.
        - Всё в порядке,  — Павел поспешно сунул в руку подростка пятьсот рублей.  — Ты выиграл. А теперь скажи: как мне связаться с Вениамином Александровичем Третьяковым?
        - Ну…Попробовать-то можно.  — Подросток, похоже, уже настроился на долгий спор; капитуляция Павла была для него неожиданна и, пожалуй, неприятна. Может, он уже и не рад был, что обобрал взрослого незнакомца на немалую для того сумму. А идти на попятную, отказаться от выигрыша — значило, потерять лицо среди своих, дышавших в спину.  — Дайте мне пять минут.  — Кислотный обернулся.  — Всех касается.
        Толпа подростков, похожая на длинную нескладную многоножку, начала неуклюже выбираться из кабинки. Павел вышел последним. Он снова связался с кофе-машиной, выбил из неё ещё одну чашку горечи.
        Мысли путались.
        Выходило, что Валтасар — всё-таки вор. Он не грабил музея, но забрал мушкет из частной коллекции.
        Павел решил, что «аркебуза»  — звучит как-то не так, грубовато,  — и продолжил мысленно именовать мушкет — мушкетом…
        Итак, «ариец»  — вор. Или нет? Может ли коллекционер, владевший мушкетом, быть в сговоре со средневековым стрелком? Павел неосторожно сделал большой глоток из пластиковой чашки. Чёрт! Язык и нижняя губа болезненно онемели, обожжённые кипятком.
        - Готово, чувак.  — Павел обернулся. Кислотный забавно махнул дредами,  — Дуй на капитанский мостик.
        - Что нашёл?  — Управдом, отчего-то, разволновался, как на первом свидании.  — Телефон? Электронную почту?
        - Ну…  — Подросток помялся.  — Там только скайп был. Я написал, мне ответили. Он сначала говорить не хотел, чего-то бычил даже. Типа: ты говно, а я — Бэтмен. Я тогда ему твою фотку переслал. Ствол, который с твоего яблока снял. Он сразу заверещал: мир, дружба. В общем, я вам конференц-связь организовал. Иди, он там, в монике уже.
        - Что? Где?  — Павел не понял половины из сказанного подростком.
        - Хочешь поговорить с этим коллекционером?  — Терпеливо вопросил кислотный.
        - Ну,  — уподобляясь собеседнику, выдохнул Павел.
        - Иди в мою кабинку, он там, я пока курну.
        Павел, наконец, осознав, какую удачу ухватил за хвост, рванул наверх по рядам, ворвался в кабинку, плюхнулся на высокий офисный стул перед монитором. Сперва, вопреки обещаниям кислотного, «по ту сторону экрана» он не увидел никого. Камера «в зазеркалье» была включена, но показывала только пустую комнату: высокий потолок, с привешенной к нему на здоровенном крюке тяжёлой люстрой о пяти рожках, на заднем плане — массивный шкаф, похожий на картотечный,  — и всё. Потом откуда-то сбоку надвинулась тень, в кадре показалась рука; на рукаве канареечной рубашки блеснула изящная запонка. Человек придвинулся к камере — и глаза Павла от изумления раскрылись так широко, что едва не выскочили из глазниц. На него, спокойно и проницательно, с лёгким недобрым прищуром, смотрел Валтасар, он же «ариец», он же средневековый стрелок. Изумление управдома переросло себя самого, выплеснулось за пределы Интернет-клуба, больного города, а может, и всей солнечной системы. И ему казалось, что дальше — некуда. Ещё одна капля — и он переполнится этим изумлением, взорвётся. Как же он бы не прав! Валтасар в кадре нахмурился.
        - Меня зовут Вениамин Третьяков. С кем имею честь? Правильно ли я понял, что вы располагаете информацией об одном ценном предмете, пропавшем из моей коллекции несколько дней назад?  — Произнёс он хорошо поставленным баритоном на прекрасном русском языке. У шельмеца не было даже акцента.

* * *

        Чёрный джип, похожий на огромный грязный башмак, клюнул носом, просел на рессорах, взвизгнул колодками тормозов, избегая столкновения с пешеходом. Павел, ступив с тротуара на проезжую часть, вырос перед ним, как айсберг перед «Титаником». Он словно бы не замечал, что играет по своим правилам на чужой территории: не притормозил в ответ и не обернулся, продолжил путь.
        - Эй, придурок, ты бессмертный, что ли? Глаза разуй!  — Выкрикнул ему в спину водитель джипа.
        На сей раз Павел удостоил крикуна вниманием: замер посередине шоссе, вернулся на несколько шагов. Автомобили истошно сигналили и объезжали пешехода зигзагами.
        - Хочешь поговорить?  — Управдом наклонился к водителю.  — Давай, вылезай. У меня Босфорский грипп. Сейчас кашляну тебе в морду — отдашь концы через неделю.
        Коротко стриженый громила за рулём, ещё секунду назад смотревший на пешехода с вызовом, поигрывая хорошо накачанными бицепсами, отшатнулся; с трудом, несколько раз промахнувшись, нащупал кнопку подъёма стекла. Павел услышал приглушённое: «Козёл, сам сдохнешь!»,  — и дорогое авто рвануло с места.
        - Вот то-то же, сука,  — пробормотал управдом себе под нос.  — Вот то-то же.
        К вечеру ещё похолодало. Ветер, выстудивший столичные улицы с утра, никак не желал угомониться. Павел дрожал мелкой дрожью, семеня по направлению к клинике и речке Яузе. Но сейчас он не боялся простудиться, попасть под машину, даже встретиться с дотошным полицейским нарядом. Им овладело равнодушие, смешанное с отчаянием. Поистине адская смесь! Он горько усмехался, вспоминая, как Людвиг записывал их обоих в небесное воинство. Вот уж нет! Не по Сеньке шапка! Единственное, что позволено нелепому управдому — быть божьим шутом. Павлу казалось: сонмы ангелов хохочут над ним, потешаются, то протягивая надежду, как конфету, на раскрытой ладони,  — то сжимая кулак и пряча в нём лакомство. А потом — фокус-покус: ладонь вновь раскрывается, и в лицо Павлу летит пыль, серая пепельная мука. Ну ничего: шут не уйдёт с манежа, пока его не прогонят пинками. Если нужно продолжать шутовство, чтобы спасти дорогих ему людей — он не отступится. Он мало что может. Разве что, болтаться возле клиники и подсматривать в её окна через окуляры театрального бинокля. Он — один. Людвиг не выходит на связь, Струве — беспомощен,
как котёнок. А Валтасар… Он больше не Валтасар, не Стрелок. Он — коллекционер с невнятным прошлым, по имени Вениамин Третьяков.
        Павел с неприязнью вспоминал странную и короткую беседу, которая состоялась в кабинке Интернет-клуба «Сафари».
        Когда он услышал голос «арийца», от изумления онемел без малого на минуту. Потом попробовал устроиться перед камерой получше, чтобы собеседник увидел его лицо. Всё это помогло мало.
        - Почему вы молчите?  — Недовольный «ариец» тоже наклонился к камере со своей стороны.  — Вы похититель? Посредник? Попробовали продать вещицу — и ничего не вышло? Я готов на переговоры, если не станете зарываться и просить невозможного… миллиона долларов я вам не дам… ну, и конечно, мы не договоримся, если вы не обретёте дар речи.  — «Ариец» сложил руки на груди, крест-накрест, и выжидающе уставился на собеседника.
        - Вы меня… не помните? Не узнаёте?..  — Чувствуя себя чрезвычайно глупо, выдавил Павел.
        - Что-то не припоминаю,  — «Ариец» нахмурился.  — А мы знакомы?
        - Да… Вот уже несколько дней…  — Управдом с трудом подыскивал слова.  — Я знаю вас как человека, по имени Валтасар. Вы не позабыли Латынь?
        - Что за чушь!  — Коллекционер скривился; гримаса на его лице явно говорила: «угораздило меня связаться с психом!»  — Какой Валтасар? Какая Латынь? Вы имеете сведения об аркебузе, похищенной из моего дома, или нет? Я довольно занятой человек. Мистика, эзотерика, переселение душ,  — меня не интересуют.
        - Неужели вы ничего не помните?  — Павел вдруг осознал, что это и впрямь может оказаться правдой. А если «ариец»  — больше не Валтасар,  — значит, охота на чуму — не состоится!
        - Если вам нечего сказать, я отключаюсь!  — Третьяков — а это, несомненно, был именно он на экране, и никто другой,  — сделал попытку разорвать связь.
        - Стойте!  — Павел яростно стукнул кулаком по столу; монитор аж подпрыгнул, и по экрану пробежала лёгкая рябь.  — Я знаю, где ваш мушкет… чёрт!.. ваша аркебуза… Могу вернуть её вам, если согласитесь встретиться со мной.
        - Каковы условия?  — Сквозь зубы процедил «ариец».
        - Условия?  — Павел сперва не понял, что речь — о деньгах.  — Условие одно: вам придётся убить из этого оружия Чёрную Смерть.
        - Вы издеваетесь надо мной?  — Третьяков уже не скрывал злобы.  — По-вашему, это забавно? Так вот что я вам скажу: идите к дьяволу, или к врачу… уж не знаю, кто вам лучше поможет.
        - Не глупите!  — Управдом тоже сорвался на крик.  — Подумайте! Разве у вас пропал только предмет из коллекции? У вас пропали три дня жизни. Я прав? У вас пропадала память, а теперь вы думаете, что она вернулась. Но это не совсем так. Встретьтесь со мной через час — и узнаете об этом всё!
        Павел перевёл дыхание. С надеждой уставился на монитор. Некоторое время ему казалось: цель достигнута. «Ариец» задумался. Он молчал, сидел неподвижно. Наконец, управдом уяснил: что-то не так. Коллекционер был слишком уж статичен, заморожен, недвижим.
        - Завис, чувак?  — Раздался за спиной голос кислотного пацана, и Павел понял, что худшие его подозрения — подтвердились. Неустойчивая связь ли была тому виной, или желание «арийца» закончить разговор — в любом случае, на Павла теперь смотрела пустота.
        - Завис,  — повторил он чуть слышно.  — А можно вернуть?  — Управдом перевёл взгляд на кислотного.  — Можно снова… связаться?
        - Не, чувак,  — парень качнул дредами.  — Не пойдёт. Меня чуваки ждут. Время — деньги, чувак.
        - Это очень важно!  — Выкрикнул Павел с такой горячностью, что кислотный отшатнулся. Потом обиженно засопел, но всё-таки склонился над клавиатурой и попытался восстановить коммуникацию.
        - Сдох контакт,  — после пятиминутных усилий выдохнул подросток.  — Извини, чувак. В следующий раз.
        - А письмо?  — Неожиданно осенило управдома.  — Могу я отправить письмо?
        - Давай, стучи,  — кислотный пожал плечами, пододвигая Павлу клавиатуру.  — Когда тот чувак снова в сеть вылезет — получит.
        Павел, словно опасаясь, что хозяин кабинки передумает, навис над компьютерным столом всем своим весом; практически заслонил и клавиатуру, и монитор, от случайных взглядов. Он лихорадочно размышлял, каким должно быть послание, чтобы получивший его «ариец» поверил в невероятное.
        - Чувак, злоупотребляешь! Время!  — Высказался кислотный.
        И тут Павел сдулся. Как-то неожиданно ощутил смертельную усталость и потерял веру в то, что его дело — правое. Нет, совсем не оклик подростка стал тому причиной; управдом внезапно понял: не найти для «арийца» слов, помимо тех, что уже были сказаны. Ещё сутки назад он бы сам не поверил себе нынешнему. Слова бессильны. Даже телепатия — бессильна! Только если бы удалось пересадить коллекционеру своё сердце, в котором — страх за жизнь женщины и ребёнка, боязнь оказаться беспомощным перед властью маятника-убийцы, ужас при виде занесённого для удара мясницкого ножа чумы,  — вот тогда, может, что-нибудь бы и получилось. Да и то — не наверняка.
        Павел отстучал адрес клиники, где содержался Струве. Подумал и дописал: «Постараюсь проникнуть внутрь с наступлением темноты». Повернулся к кислотному.
        - Спасибо. Ты мне очень помог. Удачи! Потрать мои пять сотен с умом.
        - И тебе, чувак! Береги себя.
        Управдом кивнул. Выбрался из кабинки. Оставил позади игровой зал. Миновал коридор, похожий на коридор киношного звездолёта. Спустился по лестнице на первый этаж торгового центра. Вышел из дверей. Глотнул ветра. Вот и всё: Элвис покинул здание.
        Этот день выпотрошил Павла до печёнок, словно умелый головорез. Вынул из него почти всё. Утверждение не было преувеличением, не являлось только лишь фигурой речи. Управдом не просто выдохся и огрубел душой — ему даже в сортир не хотелось. Левая нога промокла, утонув в луже. Павел не придал этому значения. Холод! Его управдом ещё не разучился замечать. К ветру, холодившему плечи и поясницу, добавился холод, поднимавшийся к колену, бедру и паху от мокрого носка.
        Стычка с водителем джипа слегка отрезвила Павла. По крайней мере, он стал следить за сигналами светофоров и, время от времени, смотреть под ноги. Когда на один из перекрёстков, встретившихся по дороге, словно не замечая пешеходной «зебры» и завывая сиреной, выскочили две неотложки, Павел переждал их на тротуаре. Фургоны скорой, не соблюдая никаких правил и дорожного этикета, промчались куда-то в сторону Курского вокзала.
        В целом же управдому удалось добраться до Серебрянической набережной без особых проблем. Он твёрдо решил приступить к наблюдению за клиникой без промедления, но не учёл, что на Москву уже стремительно падали сумерки. Темнело. В домах зажигался свет, наполняя душу управдома щемящей тоской. В эти минуты он прекрасно понимал Адама, наказанного за грехопадение: каково это — стоя в булькающей тьме, в промозглой бесприютности, через замочную скважину заглядывать в чужой рай, бывший ещё недавно таким привычным и твоим.
        Уличное освещение включалось постепенно. Павел пристроился под ярким фонарём — обманным ночным солнцем; ему даже показалось, что электрический свет — согревает. Впрочем, громадным волевым усилием, он вскоре заставил себя сменить дислокацию: клиника Ищенко оставалась неосвещённой, значит, он — в свете фонаря — был бы для её служителей и обитателей — как на ладони, а вот входные двери особняка ему, наоборот, не удавалось бы толком разглядеть.
        Павел переместился за высокий мусорный контейнер, стоявший во дворе по соседству. Отсюда вход в элитную психушку просматривался куда хуже: вектор обзора резко сужался, приходилось вести наблюдение как бы из-за угла,  — зато и опасности быть разоблачённым управдом совершенно не ощущал. Он попытался настроить театральный бинокль. Тот, вроде бы, делал своё дело: приближал объекты довольно толково, не размазывая контуры,  — но выпуклые, ничем не защищённые, окуляры постоянно покрывались каплями мороси, так что приходилось их протирать с регулярностью в три минуты.
        Во дворе, защищённый от ветра и мусорным контейнером, и стенами окрестных домов, Павел слегка согрелся. Согревшись, принялся наблюдать за клиникой с удвоенным вниманием.
        Из всех окон здания, свет горел едва ли в каждом пятом. То ли в заведении Ищенко так рано ложились спать, то ли с пациентами было не густо. Яркая лампа — почти корабельный прожектор — зажглась, наконец, и над парадным входом. И тут же в дверях — впервые за вечер — показался человек. Он выходил из особняка на улицу. Приземистый, плотный, лица не разглядеть. Может, охранник, оттрубивший дневную вахту? Вслед за ним, минут через пять, из двери выскользнул ещё кто-то. Стройная фигурка, длиннополый плащ. Похоже, девушка или молодая женщина. Раскрыла над головой купол зонтика и быстро, невесомо, упорхнула в сторону ближайшего метро.
        Павел сплюнул на грязный асфальт под ногами, выругался непечатно. Что толку в такой слежке? Он может видеть, как люди покидают клинику; возможно, увидит и тех, кто постарается попасть внутрь (в конце концов, в штате наверняка есть и охранники, и медсёстры, и даже дипломированные врачи, работающие в ночную смену). Но как отличить злодея, пришедшего по душу Струве, от повара или уборщицы? Вынос бездыханного тела, если, конечно, он состоится, незамеченным не пройдёт. А что если кто-то решит причинить вред пациенту клиники прямо в её стенах? Павел, вооружённый театральным биноклем, вряд ли вовремя примчится на помощь. Увидеть угрозу он не сможет, шестым чувством — не обладает.
        Управдом — открытой ладонью — ударил по шершавому металлическому боку контейнера. Тот загудел, как будто был сделан из звонкой начищенной меди. И вдруг, тоненько, деликатно, этот медный бас перебило чьё-то плаксивое причитание. Чей-то всхлип.
        Павел насторожился. Костяшками пальцев постучал по металлу. Тихо вопросил: «Кто здесь?»
        Сперва ответом ему была лишь тишина. Но, когда управдом уже уверил себя, что стал жертвой разыгравшегося воображения, из недр контейнера снова раздался не то всхлип, не то стон. А ещё это слегка походило на мяуканье новорожденных котят. «Так и есть,  — Подумал Павел.  — Какая-нибудь любвеобильная мурлыка принесла потомство, а её хозяин, не желая ни растить кошачью малышню, ни топить её в ванне, отправил весь выводок в мусорное ведро».
        А всхлипывавший не унимался. Казалось, он дышал всё глубже, всё вольнее, и, с каждым вздохом, впускал в себя холод, а наружу отпускал — боль. Один из вдохов оказался настолько огромным для страдальца, что тот поперхнулся воздухом и разразился долгим писклявым кашлем.
        Павел не выдержал. Выпрямился в полный рост, попытался заглянуть в контейнер. Как назло, тот был каким-то нестандартным, рассчитанным не то на великанов, не то на ужасных грязнуль, мусорных королей. Даже встав на цыпочки, управдом едва доставал подбородком до верхнего края конструкции.
        Павел попробовал раскачать металлическую глыбу. Безуспешно. Она стояла, как влитая. Тогда он отважился на гимнастический экзерсис, подобного которому не выполнял со времён своего бесноватого институтского ученичества: пружинно оттолкнулся от асфальта, удержался на кромке контейнера на одних руках и, словно бы смещая центр тяжести относительно рук-опор, начал осторожно переваливаться всем телом в контейнер. На мгновение ощутил гордость: есть ещё порох в пороховницах! Однако Павел не учёл, что изрядно пополнел, распрощавшись с докучливым физкультурником, тиранившим весь истфак. Мусорный контейнер, не поддавшийся толчку плеча управдома, всё же не устоял, когда тот навалился на его железную стенку всем телом. Изделие заскрежетало, потеряло устойчивость, накренилось и, едва позволив Павлу отпрыгнуть в сторону, шумно завалилось на бок.
        И тут же тайна недр мусорного контейнера — раскрылась. Звук, тайну породивший, сам же сорвал с неё покровы. В куче разнокалиберного хлама, среди подгнивших помидор и старых обоев, заливался плачем младенец.
        Никто иной не мог бы сообщить о своём присутствии столь голосисто. Ещё не выкопав из строительного мусора и кухонной гнили крохотное человеческое существо, Павел твёрдо знал, какой будет его находка. Случилось, как ожидалось. Глубоко копать не пришлось. Свёрток выкатился из перевернувшегося контейнера почти под ноги управдому.
        Ребёнок — совсем крошечный, вероятно, новорожденный,  — был укутан в зелёный плед. Под этой грубоватой тканью с забавными рюшечками дрожало абсолютно голое тельце — ни пелёнок, ни распашонок. Впрочем, и следов недавно прошедших родов Павел не увидел: ребёнок — худосочный лупоглазый мальчик — был обмыт и обсушен, а уж потом — отправлен на свалку.
        Управдом осторожно покачал найдёныша. Бесполезно: рёв не прекращался. Все планы Павла летели к чёрту, его шпионство закончилось, едва начавшись. Мелькнула мысль: броситься с крикливым свёртком к дверям клиники Ищенко. В конце концов, там работают медики. Психиатрия далека от акушерства, но психиатр, в отсутствие акушера, всё ж-таки лучше, чем ничего. Может, пока клиника будет стоять на ушах, удастся проникнуть в здание и добраться до комнаты Струве?
        Павлу сделалось стыдно. Использовать младенца в личных целях — это уж слишком, даже для циника, в которого управдом, похоже, стремительно превращался. Впрочем, некоторую выгоду из ситуации всё-таки извлечь было можно. Павел, удерживая ребёнка на одной правой руке, левой вытащил Айфон и набрал короткий номер скорой помощи. Сейчас он сообщит, куда подъехать медикам, чтобы забрать найдёныша: укажет тот самый адрес, по которому располагается клиника Ищенко. Будет шум. Вполне возможно, вслед за скорой приедет полиция. Если у Струве и впрямь имеется личный враг, точащий на него нож в ночи, вся эта суматоха вспугнёт его. Хотя бы на ближайшую ночь он оставит профессора в покое.
        - Вы позвонили в московскую городскую службу неотложной медицинской помощи,  — Раздалось в трубке.  — К сожалению, в настоящий момент ни один из операторов не может ответить на ваш звонок. Оставайтесь, пожалуйста, на линии.
        Что за бред! Павлу, отчего-то, всегда казалось, что экстренные службы — неусыпно на связи. Как, скажите на милость, оставаться на линии человеку с острым приступом аппендицита или сердечным? Такие ведь только и сумеют, что выкрикнуть в трубку: «Помогите! Помираю!»
        Младенец властным движением крохотных ручонок распахнул уголок пледа и, выставив на холод ягодицу, закашлялся. У Павла, прижимавшего трубку к уху, никак не получалось одной рукой закутать его по новой.
        Управдом ожидал, что голос оператора скорой вот-вот облегчит ему жизнь. Однако минуты утекали, а трубка то молчала, то наигрывала какую-то успокоительную мелодию. Казалось, даже удерживать позвонившего на линии у технарей московской неотложки получается через пень-колоду: музыка лилась с перерывами, потрескиваниями; на её фоне проскакивали чьи-то фразы, слышались встревоженные, порою на грани паники, голоса.
        Павел, наконец, решился положить телефон на край перевёрнутого контейнера и поправить на младенце плед. Крохотный крикун, словно в благодарность за заботу, слегка успокоился; теперь он не кашлял и не орал — только всхлипывал чуть слышно, как, наверное, делал это, когда Павел услышал его впервые.
        Вернув трубку к уху, управдом встретился всё с той же какофонией звуков, что раздражала его пару минут назад. Скорая отказывалась выходить на контакт вот уже на протяжении четверти часа. Ещё через минуту умерла музыка. Совсем. Больше не оживала. Потрескивание и далёкие голоса, однако, остались.
        - У него кровь в глазах, а взгляд — добрый, всё понимает. Зовёт с ним идти. В сад или в ад — не разберу: губы сгнили.
        - Бригада выехала. Сохраняйте спокойствие. Ни в коем случае не прикасайтесь к гнойным массам и язвам.
        - Господь с вами, как же не обмыть. Он же муж мой.
        Павел взглянул на Айфон, как на редкого ядовитого скорпиона,  — словно надеялся отыскать и вырвать у того жало. Чудится? Опять эти рай, ад, сад… Может, революционеры захватили телефон, телеграф, и неотложку? Может, какие-нибудь компьютерные чудики маются дурью и шуткуют с людьми? Может, он, Павел, попал в автокатастрофу, когда мчался на встречу с Еленкой и Татьянкой в Домодедово, и теперь прохлаждается в причудливой, богатой на видения, коме?
        - Неотложная медицинская помощь. Слушаю вас. Что у вас случилось?  — Павел еле различил за шумом помех живой и усталый человеческий голос.
        - У меня… подкидыш… младенец.  — После столь долгого молчания управдом как будто позабыл родной язык.  — Нашёл его в мусорном баке. Наверное, ему холодно, он кричит…  — Павел перевёл дух.  — Заберите его скорей,  — закончил он.  — Я диктую адрес…
        - К сожалению, мы не сможем послать к вам машину в ближайший час.
        - Это в центре… Неподалёку от Хитровки… Простите, что вы сказали?
        Павел настолько сосредоточился на своём блестящем плане — по привлечению внимания к ищенковской клинике,  — что сперва и впрямь не расслышал перебившего его оператора.
        - Я сказал: машина подъехать не сможет.
        - То есть как?  — Павел не верил собственным ушам.  — Вы же скорая? А у меня младенец на руках. Он может замёрзнуть. На дворе, знаете ли, не Ташкент.
        - Я всё знаю.  — Оператор не выказывал ни сочувствия, ни раздражения, в его голосе слышалась лишь усталость.  — Все медицинские бригады — на выездах. Если желаете — я поставлю вас в лист ожидания.
        - Так что же мне делать?  — Растерянно выдавил Павел.  — Бросить этого крикуна там, где подобрал?
        - Не знаю.  — Вымученно проговорил оператор. Повисла пауза. Управдом даже подумал, что собеседник повесил трубку, но усталый голос в мембране ожил.  — Почему бы вам не отнести младенца в ближайшую больницу самому?
        - Самому?  — Тупо переспросил Павел.
        - Ну конечно.  — Было не похоже, чтобы оператор шутил или издевался.  — Мыслите здраво: младенец — он младенец и есть. Сколько он весит? Четыре-пять кило; если недоношенный — того меньше! Вы что-то говорили о Хитровке? Там рядом, на Яузском бульваре, подстанция скорой. Неужели не справитесь, не донесёте?
        - Вот чёрт!  — Не выдержал Павел.
        - Да успокойтесь, дело житейское. Если хотите, я предупрежу подстанцию, чтобы вас ожидали. Тогда не придётся ничего объяснять — сэкономите время.
        - Ну… хорошо… только обязательно предупредите…  — Павел ощущал себя так, будто лукавый шулер только что надул его в карты; отлично понимаешь: без обмана не обошлось,  — но придраться, вроде бы, и не к чему.
        - Договорились! Удачно вам добраться. Записывайте адрес.
        - Это моя реплика,  — буркнул управдом.  — Театр — дерьмо, режиссёра — на мыло.
        Но связь с оператором уже оборвалась.
        Павел горестно выдохнул: «дожили!» Ни кормилицей, ни нянькой, бывать ему до сих пор не доводилось. Практически со всеми Татьянкиными насущными нуждами Еленка справлялась в одиночку.
        Он прислушался к дыханию подкидыша. Оно казалось спокойным, разве что, слегка сиплым: не исключено, младенец успел подхватить на холоде бронхит.
        Павел вспомнил, как обижался на Таньку, когда та говорила ему: «Пап, не тупи!» Устраивал дочке выговоры: что за жаргон! Но сейчас он именно тупил, чего-то ждал, не трогался с места. Наконец, усилием воли удалось сдвинуть на шажок замёрзшие неповоротливые ноги. Дальше дело пошло быстрее: управдом принял решение — и взялся претворять его в жизнь.
        Собственно, как-то особенно ломать голову и не пришлось: оператор скорой всё решил за Павла. Яузский бульвар действительно находился в двух шагах от двора и контейнера, где тот нашёл младенца. Точней, до бульвара предстояло пройти чуть более полукилометра. Домчать лёгкую ношу до подстанции неотложки — и вернуться к клинике, на наблюдательный пост. На всё про всё не уйдёт и часа.
        Павел, неловко обнимая младенца, отправился в путь. Прохожие на улицах почти не встречались. С редкими вечерними гуляками, попадавшимися навстречу, удавалось разминуться, не обменявшись ни взглядом. Люди явственно сторонились и Павла, и друг друга. Практически половина из них вышагивали в марлевых повязках.
        Выбравшись на Яузский бульвар, управдом слегка заплутал. Снова, как и утром, расслышав шёпот листвы Бульварного кольца, ожил, встрепенулся. Ощутил себя некровожадным охотником, выгуливавшим в осеннем подмерзшем лесу старую собаку. Младенец — умолкший, забывший о капризах, словом, само очарование — на пса, конечно, не тянул,  — разве что, по весу, на рюкзачок с термосом и ужином. Павел так увлёкся мнимой свободой, что едва не позабыл адрес, продиктованный хитроумным оператором. А тот был не прост: включал дробь и номер корпуса,  — так что управдом углубился во дворы.
        Там правила бал пустота.
        Павел почувствовал, как его окатило не холодом — одиночеством. На бульварах и улицах оно казалось относительным, арифметическим, поддававшимся пониманию и учёту; во дворах — абсолютным. Как будто оттуда выкачали весь воздух и оставили эту часть города на вечное хранение в вакууме. Как будто дома и люди внезапно превратились в бутафорию, в декорации давно сыгранного спектакля. Даже шаги здесь разлетались гулким эхом на километры и столетия. Павел вдруг всерьёз испугался, что, сам не заметив, как и когда, остался один на всём белом свете. Без добавок: «фигурально выражаясь» или «образно говоря». Всерьёз. Один — и точка! Он чуть не смалодушничал, не позвал на помощь. Удержало его от этого, пожалуй, одно лишь опасение разбудить угомонившегося младенца.
        - Это полиция. Оставайтесь на месте. Проверка документов.
        Голос разорвал тишину, размозжил кузнечным молотом её хрустальные стены, прогрохотал по крышам лавиной. Он нисходил сразу отовсюду. Упал Павлу на голову, как проклятие или метеорит. Бросился под ноги, словно голодная злая крыса. Голос показался управдому гласом божьим. Так и не разглядев, где прятались полисмены, и сколько их было в засаде, Павел бросился бежать.
        Здравый смысл не отказывался служить ему, но превратился в беса, оседлавшего плечо и наслаждавшегося скачкой. Тот отпускал комментарии вроде: «ну и куда ты бежишь?», или: «а стоило так срываться?» Но ноги жили собственной жизнью, и лёгкие умудрялись справляться с олимпийской нагрузкой.
        Павел юркнул в какую-то щель. Проскользнул между мусорными баками и лопастями винтов огромного промышленного кондиционера. Мимо полуподвала, залитого изнутри белым флуоресцентным светом. Успел заметить на бегу, что в нём, на грязных металлических столах, были разложены десятки свиных туш, или чего-то, очень похожего на будущее мясо. Наступил в липкую слизь, вдохнул застарелый аромат мочи, вспугнул крысу и кота, уяснив, кто здесь кто, по пронзительному писку и обиженному мяуканью. Наконец, добежал до какого-то деревянного короба с крышкой — похожего на деревенский погребок — и, в изнеможении, опустился на его скошенный угол. Павел загнанно и тяжело дышал. Самое главное — дышал непозволительно громко. Ему казалось, это, с присвистом, дыхание слышали пешеходы, спешившие, на ночь глядя, вдоль по Бульварному кольцу. И уж тем более не могли его не слышать загонщики. Только сейчас Павел впервые попытался понять, люди или черти гнались за ним по пятам. Да и гнались ли?
        Если гнались — дело управдома было плохо: он, по сути, сам загнал себя в ловушку. Деревянный короб с дверцей, закрытой на замок, подпирал кирпичную стену какого-то пищеблока — судя по неприятному запаху забродивших дрожжей, доносившемуся из вытяжки. Весь первый этаж здания был тёмен; только дежурные рубиновые лампы сигнализации тускло светили кое-где. Толстые прутья железных решёток защищали каждое окно. По левую руку от Павла стена изгибалась под углом и смыкалась со стеною соседнего здания. Когда-то между домами, вероятно, имелся узкий проход, но теперь его место, скалясь рыжими кривыми зубами, заняла свежая кирпичная кладка. До того, чтобы биться головой о стену, управдом пока не дозрел. По правую руку Павел мог наблюдать столь же грустную геометрию — только прямой непроходимый угол образовывали две стены одного и того же здания, а не двух соседних. Впрочем, здесь имелась обитая драной клеёнкой дверь, а над дверью даже светилась крохотная лампочка. Управдом разочарованно выдохнул: дверь оказалась без ручки, на низком пороге перед нею выросла зелёная плесень; было видно, что этим входом, куда бы
он ни вёл, не пользовались очень давно. Павел всё-таки подёргал за край клеёнки, но безуспешно.
        По сути, стены зданий располагались покоем, а беглец с найдёнышем на руках был загнан под самую верхнюю перекладину этой буквы «П»  — этой угловатой подковы.
        Павел прислушался к звукам ночного двора. Что-то прошуршало в куче пластикового мусора, неподалёку от нелепой двери. Должно быть, крыса. Странный тихий звон — словно кто-то пошевелил велосипедную цепь — раздался за деревянным коробом. Управдом, удерживая на вытянутых руках младенца, отдалился от всех углов и плоскостей этого удивительного двора-колодца. Замер в его центре. Он не мог отделаться от ощущения, что из тёмных окон на него уставились нелюди с ружьями… с аркебузами, вроде той, коллекционной… Они держат его на прицеле. Ждут лишь команды, чтобы нажать на курки.
        Стоило ли бежать от полиции? Что он, Павел, выгадал, убежав? Мысли путались. Руки устали держать живую ношу. Живую ли? Даже в этом управдом уже не был уверен, а проверить — страшился.
        Где-то вдали, похоже, в самом начале тернистого тупикового пути, преодолённого Павлом, раздался дробный топоток. Он быстро приближался. Казалось, это аккуратная смышлёная крыса перебегает от укрытия к укрытию. И вдруг сгустившуюся тишину — скорей, полушёпот — разорвала трель полицейского свистка. Ни голосов, ни скрипа форменных ботинок — только трель, а за ней — вновь жуткая тишина. И в ней — опять мелкий топоток. А потом, на очередном шажке, дробное, рассыпчатое «стук-стук-стук» изменилось на «клац-клац-клац». Словно тот же самый ходок, вместо крысиной лапки, отрастил волчью мускулистую конечность и когти. Зверь был уже рядом. Павлу показалось, он чует кислый запах мокрой шкуры.
        Так кого он увидит через пару минут? Оборотня в погонах? Усмехнуться не получалось.
        А за спиной сгустился воздух.
        За спиной выросла тень.
        Павел уловил движение краем глаза. Похолодел.
        Всё самое страшное приходит сзади, как в том пошлом анекдоте?
        Управдом обернулся, сдавленно вскрикнул, заслонился тельцем найдёныша, как щитом; Павлу было не до благородства. Над ним нависал контур, силуэт, фантом человека, высотою в полтора его собственных роста. Казалось, кто-то вырезал эту фигуру из чёрного траурного крепа и закрепил на картонном каркасе — настолько плоским выглядело чужеродное тело, настолько нереальным.
        - Дверь от-кры-та,  — певуче и медленно выговорил тёмный гость. В голове Павла мелькнула нелепая мысль: тёмный привык петь, потому разговор для него — мучителен. Эта мысль была инородной, вещественной. Была лёгкой и короткоживущей, как слюдяная стрекоза.
        Управдом не мог сказать точно, хотел бы он рассмотреть великана детальней, или наоборот — предпочёл бы не увидеть лишнего — такого, во что отказался бы поверить. Он и выбрал нечто среднее: посматривал на незнакомца исподлобья, как застенчивая гимназистка на учителя. Павлу казалось, перед ним — просто темнота. Причудливой формы облако. Чёрный непроницаемый туман, в конце концов. В то же время, разум подсказывал выход: это всего лишь высокий человек. Не так уж мало их на белом свете. Павел вспомнил о боксёре-супертяже, заседавшем в государственной думе. Для него, по слухам, изготовили кресло на заказ, потому как в обычное он не помещался. Вряд ли парламентарий имеет обыкновение забредать в тупики московских дворов по ночам, но кто-то, ему подобный, вполне мог себе это позволить. Правда, скрипа отпираемой двери Павел не слышал. А разве не через дверь люди попадают из помещения — на улицу? Да и сумрак, окутывавший верзилу, был слишком уж удивителен. Он скрывал не только его лицо, но и детали одежды, причёску, фигуру. Никак не получалось определить, стар великан или молод, строен или полноват. Павел
был почти уверен, что тот облачён в плащ или длиннополое пальто и держит руки в карманах. Больше никаких наблюдений произвести не удавалось: над незнакомцем словно бы горел этакий антифонарь; если обычный фонарь, закреплённый над головой человека, создал бы вокруг себя круг света, эта противоположность светильника окутывала носителя тенью, и тень — двигалась вместе с ним.
        - Я знаю вас?  — Неожиданно выпалил Павел, проглотив, вместе с комом в горле, страх.  — Вы уже помогали мне?
        - То-ро-пись.  — Вывел верзила по слогам. И, вместе с приручённой темнотой, шагнул на Павла. Тот отскочил, запнулся за что-то пяткой, едва не упал. Тут же выдохнул облегчённо: незнакомец не собирался причинять ему вреда; он мягко, бесшумно, прошёл мимо и отправился навстречу топотку и клацанию когтей. Павел успел заметить: сбоку верзила казался горбатым; двигался, сильно прогнувшись вперёд, как пенсионер, мучимый радикулитом. Горб у него за спиной был непомерно велик. Управдома посетила неожиданная мысль: не рюкзак ли это? А может, того чище, парашют?
        Неожиданно темноту в дворовом тупике всколыхнул мигающий голубой свет. Проблесковый полицейский маячок? Павел отказывался верить в реальность происходившего. Ни одна машина не могла бы проехать там, где недавно пробежал он с младенцем на руках. Может, мотоцикл? Московские полисмены, с недавних пор, рассекали на таких по столичным проспектам, и даже дорожные пробки им не были помехой. Но Павел — сам водитель — хорошо знал, как ревели их могучие движки. Сейчас же мигалка работала в абсолютной тишине.
        И вдруг это безмолвие пронзил долгий, тягучий собачий вой. Тут же из тьмы, в сторону Павла, метнулся ослепительный луч прожектора. Этот световой меч едва не поразил управдома, но верзила оказался проворней: он широко расставил руки, распахнул плащ и словно бы прикрыл человека с ребёнком распрямившимися складками. На фоне белого молока, в которое превратилась ночь под лучами прожектора, Павел видел, что контуры плаща незнакомца очень похожи на очертания огромных распахнутых крыльев. Верзила пошатнулся. Наверное, закрылся от светового луча одним крылом.
        Управдом не стал ждать развязки. Он бросился к единственной двери в тупике. Та и вправду была теперь распахнута настежь.
        Павел вбежал внутрь здания. Оказался в тесном вонючем коридоре: бетонные грязные стены наполовину выкрашены облупившейся синей эмалью, наполовину просто побелены — наверняка в прошлом веке, при царе горохе. Здесь пахло прогорклым растительным маслом, железной стружкой, затхлостью. Странное сочетание, если вдуматься. Но управдому было не до размышлений. Он перебегал от одной тусклой дежурной лампы — к другой, молясь, чтобы не растянуться на скрипучем деревянном полу. Прямо по коридору — метров тридцать. Потом поворот. Только не упасть!
        Павел завернул за угол — и - шарах!  — буквально вляпался в нормальную суету нормальной человеческой жизни.
        Он замер, ошеломлённый.
        Контраст между кулисами разорившегося балаганчика ужасов, за которыми он только что побывал,  — и широкой площадкой, на которой воняли бензиновыми выхлопами автомобили и ворчливо перекрикивались между собою люди, был колоссальным.
        Нормальная суета нормальной жизни? Как бы ни так! Жизнь здесь била ключом, переливалась через край вскрытой ампулы и иногда — утекала в песок. А как иначе, если в поле зрения управдома попали бригады скорой помощи: возвращавшиеся с выезда, собиравшиеся на выезд,  — взмыленные и злые?
        Павел выбрался на освещённое пространство. Как же мелодично, певуче, урчали движки неотложек! Слушая их, не верилось, что в ста шагах отсюда творилось что-то запредельное: схватка зверя и птицы, война миров… «Не верилось»  — точное словесное сочетание. Управдом, возвратившись к реальности, сразу освоился в ней — словно накинул на плечи привычный домашний халат,  — и ни разу не обернулся на ветхий коридор, который вывел его к гаражу.
        - Молодой человек, вы кто? Откуда? Как здесь оказались?
        Павел обернулся на голос. Перед ним стоял медик: лет шестидесяти, голова с залысиной, на носу — очки с толстыми стёклами, халат — слегка грязноватый. Управдома так давно не называли молодым человеком, что он поначалу смутился — и даже оглянулся по сторонам, уясняя, точно ли ему принимать это на свой счёт.
        - Да, я к вам обращаюсь,  — раздражённо подтвердил медик.  — Это служебная территория. Вам тут делать нечего.
        - Я пришёл оттуда,  — Павел кивнул на кирпичное здание. Он поискал глазами дверь, или дверной проём, но, к своему удивлению, увидел только сплошную стену. Казалось, дверь в ней вовсе не предусматривалась; окна же — когда-то имелись, но сейчас были заложены кирпичом.
        - Откуда — «оттуда»?  — Доктор недоверчиво прищурился.  — Из бывшего исправительного дома? Так в него отсюда не попасть, если не умеете проходить сквозь стены. Да и с Николоворобьинского — не попасть: заколочено, замуровано. Внутри — развалины. Даже бомжам не интересно. А вы не похожи на бомжа. Что у вас за свёрток? Уж не новорожденный ли?
        - Не знаю.  — Павел разозлился на грубоватого медика.  — Я его подобрал в мусорном контейнере. Подобрал сегодня — это как пить дать,  — а когда он родился — мать его знает, и только она.
        - Подкидыш?  — Доктор заинтересованно приподнял край зелёного пледа.  — Так что же вы держите его на улице? Несите в тепло!
        - Если подскажете, где здесь тепло,  — немедленно туда отправлюсь,  — в тон собеседнику буркнул Павел.
        Медик обернулся — вероятно, поискал взглядом машину, на которой ему предстоял выезд. Даже приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть. Потом, нервно махнув рукой, выпалил.
        - Идите за мной, покажу!
        И рванул с места так резво, что Павел едва не потерял его из виду. Завернув за угол приземистого здания, управдом понял, отчего привлёк внимание медика своей скромной персоной. Заблудиться и оказаться случайно на площадке, куда подъезжали неотложки, было практически невозможно: к ней вела отдельная дорога, перегороженная шлагбаумом и подконтрольная охраннику в стеклянной будке. Тот — даром, что старикан,  — проводил Павла весьма заинтересованным взглядом. Но, поскольку управдом имел провожатого «из местных», вопросов не задал. Ещё одна мистификация? Только кто кого дурачит — Павел работников скорой помощи, или верзила в тупике — Павла?
        - Давайте в дом,  — медик, с бодростью, удивительной для без пяти минут пенсионера, одним широким шагом преодолел две ступени крыльца.  — Сейчас оформим. У вас документы с собой?
        - Документы?  — Управдом занервничал.  — А зачем они?
        - Ну как же!  — Медик распахнул перед Павлом тонкую грязную дверь, сбитую, казалось, из простой фанеры.  — Надо оформить младенца как положено. Бюрократия в этом вопросе у нас — о-го-го; мы же не в Германии — это там: подходишь к роддому, кладёшь подкидыша в лоток, вроде как поддон у холодильника, нажимаешь кнопку звонка — и идёшь себе на все четыре. У нас — не так. Предупреждаю: ещё и полиция вас побеспокоит. Но это позже — снимут показания.
        - Зачем?  — Павел похолодел.
        - Ну, вроде как, чтобы попытаться найти мать,  — медик пожал плечами.  — С этими кукушками нам-то всё понятно, а вот закон — делает вид, что не понимает. Может, мать избавилась от ребёнка в состоянии аффекта. Потом одумалась — вернулась, а он уж в больнице: добрые люди постарались, вроде вас.
        - Он в мусорке лежал,  — я же сказал. Как думаете, мать вернётся за ним, если оставила не на лавочке в сквере и не у дверей роддома, а в мусорном контейнере?
        Управдом окинул взглядом помещение, в которое попал: низкие потолки, низкие потёртые диванчики с обивкой из кожзама — вдоль стен, лампы дневного света — настолько яркие, что слепят глаза. Гамма медицинских ароматов, ударивших в нос, наверняка порадовала бы токсикомана, и вызвала ужас у парфюмера.
        - Присядьте,  — медик указал на ближайший диванчик.  — К вам подойдут.
        Павел, на деревянных ногах, послушно протопал, куда было сказано, и опустился на кожзам. Он чувствовал, что попал из огня да в полымя. Что если полиция озаботится снятием показаний немедленно? Чёрт! Почему он не избавился от паспорта? В его положении — уж лучше никакого, чем подлинный, отягощавший карман,  — выписанный на имя бандита с большой дороги и похитителя катафалков.
        Младенец на руках кашлянул, потом пискнул. И вдруг — с места в карьер, без разгона и разогрева голосовых связок,  — оглушительно заревел.
        Медик, уже повернувшийся к Павлу спиной, посмотрел на ревуна через плечо, тяжело вздохнул и вернулся.
        - Вы его неправильно держите.  — Сообщил он управдому. И добавил решительно.  — Дайте сюда.
        Павел без сожаления расстался с зелёным пледом и его обитателем. Медик же достал из кармана халата огромный носовой платок, аккуратно развернул младенца и начал протирать тому пахи и попу, придерживая за спинку.
        - Он же у вас описался.  — Сделал Павлу выговор.
        На лице медика появилась лёгкая улыбка. Он её пытался скрывать, «подавлять профессионализмом», но она всё-таки то и дело просачивалась из глубин души — на краешек губ. Наверняка он сам был отец, а может, уже и дед,  — из числа тех, кому возиться с детьми — не в тягость, скорее — в радость.
        - Звонкий какой!  — Прокомментировал медик вопли мальчугана.  — Есть хочет — парень ведь, прожорливый!
        Неожиданно носовой платок в руке медика прекратил лёгкой бабочкой порхать над тельцем малыша.
        - А это что такое?  — Доктор склонился над младенцем.
        Улыбка не просто сошла с его лица — слетела стремительной птицей. Черты исказились, даже морщины изогнулись, словно под пыткой.
        - Этого не может быть!  — Выдохнул медик и уставился на Павла, как будто ждал, что тот подтвердит: «конечно, не может».
        - Что случилось?  — Вместо этого пролепетал управдом.
        - Гнойное образование. В паху. Вторая стадия Босфорского гриппа.  — Доктор, похоже, проговаривал всё это для себя, не особенно интересуясь, слушает ли его собеседник.  — Это невозможно. У новорождённого. Внутриутробное заражение? Нам ничего об этом не известно. Надо позвонить…
        - Доктор!  — Павел повысил голос.  — Вы слышите меня?
        - Что?.. А, да, конечно! Вы разворачивали ребёнка, прикасались к нему?  — Медик пытался взять себя в руки.
        - Я его даже не открывал,  — соврал управдом.  — Чтобы не замёрз.
        - Это всё равно!  — В голосе медика послышалось отчаяние.  — Сидите здесь. Слышите — ни шагу отсюда! Это в ваших же интересах!
        Доктор вскочил; уложил на согнутую в локте руку нагое тельце малыша и бросился вдаль по коридору.
        Павел огляделся. Слышал ли кто-нибудь ещё тревожные восклицания медика? Станут ли препятствовать, если он попробует покинуть здание подстанции скорой помощи? Вокруг сновали десятки людей, но ни одному из них до Павла, похоже, не было дела. Он постарался сымитировать безразличие к суете, насупился, как будто тоже куда-то спешил, и решительно шагнул к двери.
        - Мужчина, одну минутку!  — Ударило в спину.
        Павел замер. Заметил, как его догоняет приземистый немолодой охранник в форменной одежде. Мелькнула нелепая мысль: что ж они все тут лысые, потрёпанные жизнью, в этой скорой помощи?
        - Вы забыли.  — Охранник протянул управдому зелёный плед. Медик, унося младенца в недра подстанции, вероятно, был так взволнован и напуган, что не потрудился укутать его даже в этот жалкий кусок ткани. А может, доктор посчитал плед — негигиеничным.
        Управдом кивнул охраннику, выдавил: «спасибо»,  — и, зажав пропитавшуюся мочой зелёную тряпку в кулаке, хлопнул входной дверью.
        На улице Павла встретила ночь. Поздний вечер, с остатками серого света в облаках, сменился темнотой, пока управдом совершал путешествие от клиники Ищенко до подстанции скорой помощи. Час, не больше — так ведь? Ровно столько времени закладывал он на дорогу туда-обратно. Но он совсем забыл, что не в ладах со временем, пространством, здравым смыслом. Что же он натворил? Лишний раз отметился в чьей-то памяти — на сей раз, в памяти этого чадолюбивого медика? Тот, конечно, сообщит о Павле, куда следует. Хотя бы из лучших побуждений. Если управдом прикасался к зачумлённому младенцу — значит, сам потенциально и заражён, и заразен. Во всяком случае, так подумает доктор. Надо торопиться, убираться подальше от скопления неотложек.
        Шагая прочь от подстанции, Павел ни на секунду не успокаивался, не расслаблялся. Не чувствовал себя ни пешеходом, ни сыщиком, ни добрым самаритянином. Скорее воином, поднявшимся в штыковую атаку. Он подсознательно настраивался на долгий путь к ищенковской клинике — на опасность, на преследование, на попадание в чёрную дыру, да на что угодно. Однако, уже через пару минут, вышел на хорошо освещённый Яузский бульвар. Видимо, именно этот путь и был правильным. Предположение подтвердилось, когда, буквально через пятнадцать минут, Павел добрался до Серебрянической набережной. Правда, он вышел к Яузе неподалёку от Астаховского моста: дал небольшой крюк. Пришлось немного прогуляться вдоль тёмной речной воды. К клинике управдом подобрался со стороны фасада. Словно не веря, что всё обошлось, остановился прямо напротив яркого фонаря, освещавшего вход. Место для слежки — донельзя дурное. Павел раздумывал, вернуться ли ему к мусорному контейнеру, где обнаружил малыша, или подыскать более подходящий наблюдательный пост. Управдом всё ещё предавался размышлениям, когда рука, пытаясь согреться, юркнула в карман и
нащупала там театральный бинокль. Павел вытащил недавнее приобретение. Видимо, переворачивая контейнер, он повредил оптику: на одном из окуляров отчётливо виднелась не то глубокая царапина, не то трещина. Что тут сказать: глупая покупка — глупая потеря. А может, бинокль ещё на что-то сгодится? Павел, для проверки, навёл его на трёхэтажный особняк психушки.
        Сперва он подумал, что изувеченная оптика — обманула. Плюнул на приличия и угрозу разоблачения, трусцой подбежал шагов на тридцать поближе к фонарю. Теперь, невооружённым взглядом, он отчётливо видел парадный вход особняка, и, если на бинокль ещё получалось попенять, собственным глазам приходилось верить: дверь клиники была распахнута; из дверного проёма сочился свет.
        Павел изумился и испугался одновременно, и не только дверь нараспашку послужила тому причиной. Он попытался разобраться в своих чувствах. Ему казалось, что-то во внешнем облике особняка успокаивало, что-то иное — внушало страх. Павел сосредоточился, закрыл на мгновение глаза — и тут же ответ нашёлся. Свет! Электрический свет! Он сразу и внушал спокойствие, и пугал. Так уж устроен человек, что свет означает для него безопасность, а темнота — угрозу. В клинике Ищенко горел свет. Значило ли это, что в здании — всё хорошо; живые люди заняты обыкновенными человеческими делами? Ведь мертвецы и призраки не нуждаются в электричестве. Но Павел сделал пугающее открытие: света в клинике было слишком много. Неведомые иллюминаты раскочегарили, похоже, абсолютно все светильники, что имелись в особняке. Управдом вспомнил: во всё время предыдущей слежки, так внезапно закончившейся с первым младенческим криком, едва ли пятая часть окон клиники была освещена. Теперь же яркий свет полыхал в здании всюду — от холла до чердака. Павел нахмурился: может, у него разыгралось воображение? Может, электричество включают по
просьбам особо пугливых пациентов? Если бы не распахнутая дверь…
        Управдом осторожно подобрался к ближайшему окну особняка. Заглянул внутрь.
        Вспомнились манёвры, которые он устраивал под окнами подмосковного чумного дома. Вспомнилась картина, увиденная в библиотеке-мертвецкой. По телу пробежала дрожь: омерзение, ужас, тошнота,  — нахлынуло всё сразу. Впрочем, ищенковская клиника страшных аналогий не порождала: первый этаж неплохо просматривался сквозь полуприкрытые занавеси; интерьер, после утреннего визита Павла, ничуть не изменился. Хотя безлюдный холл, уставленный антикварной мебелью и залитый ослепительным светом, выглядел слегка сюрреалистично.
        Управдом скользнул в дверной проём. Попытался довольствоваться зазором, оставленным кем-то до него. Не сумел, плечом задел дверь. Она шевельнулась беззвучно — только с виду дореволюционная и ветхая, а в действительности — изящный новодел, посаженный на хорошо смазанные петли с пневматическим эффектом.
        - Добрый вечер! Я был здесь сегодня утром. По-моему, забыл… зонт.  — Ничего умнее Павлу в голову не пришло. Да и не так-то это просто — придумать повод для проникновения в чьи-то частные владения за пару часов до полуночи. Подавляя неловкость, управдом постарался говорить громко, отчётливо: если дверь открыта нараспашку по случайности — охранник услышит незваного гостя и, может, отреагирует на его появление не слишком воинственно.
        Волнения были напрасны: на призывы управдома не откликнулась ни одна живая душа, первый этаж особняка казался вымершим. Что касается электричества — его здесь и впрямь не жалели: вовсю полыхали светильники, стилизованные под газовые рожки; скрытые под потолком цепочки светодиодов создавали эффект розового рассвета; даже раскрытый бар-глобус сиял изнутри собственной подсветкой.
        Павел вспомнил о пункте охраны, спрятанном под лестницей. Двигаясь по стенке, на цыпочках, проскользнул к «аквариуму». Высунулся из-за перил и, через стекло, обозрел его внутренности. Получилось забавно — как если бы он играл в прятки и выскочил из-за угла на водившего. Не хватало только выкрикнуть: «Бу!» Дверь хрупкой конструкции была открыта, как и входная дверь особняка. Внутри — никого. Только мерцали мониторы, показывавшие статичные картинки больничных интерьеров. Две из них казались одинаковыми: длинные безлюдные коридоры, расчерченные белыми прямоугольниками запертых дверей. На одном мониторе с такой картинкой красовался жёлтый стикер «Второй этаж», на другом — «Третий этаж». Ещё два монитора показывали — соответственно — уличное крыльцо парадного входа и холл изнутри. Они не были подписаны. Наконец, на последнем отображалась маленькая дверь, которая куда больше подошла бы строительной бытовке, чем роскошному особняку. К двери вели ступени; камера смотрела на них сверху вниз. Павел решил, что, вероятно, перед ним — тот самый чёрный ход в клинику, в существовании которого он сомневался не
так давно,  — либо вход в подвал, где держат в цепях наиболее буйных больных. Хех. Чёрный юмор — лучше, чем никакой. К тому же, он истребляет страх.
        Управдом поочерёдно вгляделся в каждый из мониторов. Рассмотреть картинки детально оказалось не так-то просто: руководство клиники, видимо, сэкономило на профессиональной системе видеонаблюдения; качество изображения оставляло желать лучшего. Павел подумал: может, помимо этого наблюдательного пункта, в психушке есть ещё один — оборудованный получше. Когда утром Ищенко провожал его в палату Струве, он приказывал кому-то заблокировать выход в коридор. Да и коммуникационное устройство, установленное в предбаннике палаты, вряд ли было автономным и предназначалось исключительно для санитарки.
        Павел вглядывался в изображения на мониторах нехотя: картинки были нечёткими, рябили; да и в глаза — будто насыпали песка. Управдом устал и оголодал. Он усмехнулся: против Босфорского гриппа у него, похоже, иммунитет, но чума всё-таки способна справиться с ним — уморить голодом и недосыпом.
        Под мониторами располагался столик, большую часть которого занимало устройство, напоминавшее микшерский пульт или рабочее место ди-джея. Наверное, ручки настройки позволяли включать в камерах режим зума и менять углы обзора, но Павел не отважился поиграть с управлением. Зато его отваги хватило, чтобы позаимствовать пачку овсяного печенья со стола. Он с удовольствием захрустел сухими сахарными кругляшами.
        На одном из мониторов мелькнула тень. Павел насторожился. Движение в кадре не повторялось. Да и было ли оно? А если было — то где? Управдом взглянул на стикер: «Третий этаж». Тот самый, где обитал Струве. Павел наморщил лоб. Палата профессора — в самом конце длинного коридора. Просматривается ли с камеры коридор целиком? Ответить на этот вопрос однозначно не получалось. К тому же, пространство в кадре странно кривилось; Павел не мог понять, дефект ли это изображения, или домовой постройки. Он, отдавая себе отчёт в бессмысленности деяния, всё-таки постучал подушечками пальцев по корпусу монитора. Кто ж не знает народного рецепта: барахлит телевизор — стукни его, и электродруг вернётся в тонус.
        Эффект оказался выше всяких ожиданий.
        Сперва изображение на экране задёргалось, замельтешило.
        Потом — разом — вырубилась вся великолепная пятёрка мониторов. Только что мерцали — худо-бедно справлялись с обязанностями,  — и вдруг — пришла темнота.
        А потом — был вопль, скорее визг.
        Тонкий, однотонный, он нарушил тишину. Не разорвал, не уничтожил — лишь нарушил, смутил. Павел расслышал его еле-еле, да и то только потому, пожалуй, что обладал почти музыкальным слухом. Ещё немного — и звук бы упорхнул за границы восприятия, остался вещью в себе, вещью для себя. Но сейчас — Павел воспринимал его на свой счёт. Павел боялся его. Кто и как только не пугал управдома на протяжении вот уж нескольких дней кряду. Как там люди-то говорят? Пуганая ворона куста боится? Но визг, раздавшийся в клинике за два часа до полуночи, не просто пощекотал нервы. Он ничего не добавил в мироощущение Павла «от себя»: ни страшного образа, ни угрозы. Но он вытащил из глубин памяти одно омерзительное воспоминание.
        Так визжал многоцветный мохнатый паук, которого Павел, будучи семилетним хулиганистым пацаном, поджарил каплей горящей пластмассы. Всё — в обход указаний матери: не пачкаться, не играть с огнём, не соваться в муравейник. Малолетний хулиган был себе на уме. Обожал поджигать хрусткие одноразовые стаканчики, фасовочные полиэтиленовые пакеты, расчёски — и потом, изображая пилота стратегической авиации, бомбить вредных садовых муравьёв. Но муравьи — цели ничтожные. Паук — другое дело. Тяжёлая, мерзкая Агриопа Брюнниха, с жёлтыми полосами на брюхе, похожая на уродливый инопланетный танк. Павел вспомнил тот день, когда изловчился и обрушил на паучину свой игрушечный напалм. И вспомнил, как паук завизжал. На одной ноте, долгим страшным визгом. Невинная отвратительная тварь словно из последних сил выдавливала из себя: «Убийца!»,  — обличала Павла.
        Уже потом, неделю спустя, Мишаня Жигайло, двенадцатилетний обормот и «настоящий разбойник», как называли его соседские старушки, высмеял Павловы страхи. «У него шкура горела мокрая — вот и свистела. У пауков нет рта, они не могут кричать, даже если им больно»,  — сообщил Мишаня, в доказательство оторвав три из восьми лап у нелепого, им же пойманного, косиножки. Но малолетний Павел, в целом доверявший суждениям Мишани, так и не научился справляться с тоской, наваливавшейся на сердце при воспоминании о пластмассовой бомбардировке. Он думал: что, если он причинил пауку такую немыслимую боль, что даже немой — возопил?
        Тогда, в детстве, Павел услышал один единственный крик паука. Одинокий вопль, который не повторился. Теперь, в клинике, звук тоже умер без возврата.
        Управдом пересилил слабость и страх, выскочил из «аквариума» и, перемахивая через ступени (утренняя беготня, дубль два?), бросился наверх. Как же велик был соблазн сорваться из фешенебельной психушки ко всем чертям! С той же скоростью метнуться в ином направлении, улепетнуть прочь из особняка. Но Павел даже не притормозил — не пожелал обдумать своё положение. Здравомыслие наверняка сослужило бы дурную службу. Безоружный, голодный, продрогший на осеннем ветру и усталый,  — вряд ли управдом мог прийти на помощь тому, кто, в этих стенах, в ней всерьёз нуждался. Но всё-таки он торопился наверх. Так сильно, что едва не проскочил «следы».
        «Следы»  — так, в семейном фольклоре Глуховых, именовались всяческие загадочности и подозрительности. Особенно много «следов» оставляла после себя Танька. Разбросанная по всей кухне гречка и заляпанные пластилином обои в прихожей могли считаться «следами» явными, не требовавшими расследования. Табурет, поставленный четырьмя ножками на четыре томика из собрания сочинений Льва Толстого; отпечатки собачьих лап на линолеуме — были «следами» посложней. В первом случае выяснилось, что Танька доставала сгущёнку с верхней полки кухонного шкафа, во втором — что она привела домой подкормиться огромную дворнягу с улицы.
        «Следы» на втором этаже ищенковской клиники были почти никакими: длинная борозда, прочерченная на перилах лестницы будто бы зубцом граблей; небольшое мокрое пятно на стене — почти высохшее, но ещё заметное. Пожалуй, всё. Павел не объяснил бы и себе самому, почему зацепился за эту мелочёвку взглядом. Но, пройдя пару шагов по коридору, в сторону, не охваченную вниманием видеокамеры, обнаружил ещё кое-что. Гранёный стакан. Самый обыкновенный. С остатками чёрной чайной жижи и заварным пакетиком внутри. Стакан стоял прямо на полу коридора. Возле двери. Возле необычной для этой клиники двери, маскировавшейся под обычную. Если предположить, что палата Струве являлась типовой, значит, двери палат обладали следующими особенностями: были деревянными, высокими, белыми, открывались наружу. Дверь, возле которой стоял стакан, казалась значительно ниже прочих в коридоре; была сделана из полированного металла, хотя и выкрашена в типовой белый цвет; и главное — она открывалась вовнутрь. Павел поразился: как он умудрился не заметить этого с первого взгляда? Низкая дверь была приоткрыта,  — совсем как дверь
парадного входа в клинику, совсем как стеклянная дверца «аквариума» охраны под лестницей. Приоткрыта призывно: заходи, кто хочет, бери, что захочешь.
        Управдом прикинул, кем лучше притвориться — случайным гостем или шпионом. Понял, что, и в той и в другой роли, не выдерживает критики. Разозлился на себя — и, пока не отпустила эта злость, весомо, размеренно, несколько раз стукнул кулаком в дверь. Та плавно и медленно распахнулась, будто только этого и ждала. Павел вошёл, собрался осмотреться.
        Он не успел.
        Первый же взгляд — прямо перед собой — натолкнулся на встречный: на невидящий взгляд широко распахнутых в ужасе глаз. Гигантские зрачки, утонувшие в слезах — словно плотоядная топь на болотах: один шаг к ним — и нет человека. Нет Павла.
        Управдом, инстинктивно прикрыв глаза рукой, шарахнулся прочь, назад, вывалился спиной в коридор и растянулся на полу. Едва не бросился бежать на четвереньках, по-собачьи, не разгибаясь. Но генетическая гордость прямоходящей обезьяны взяла-таки своё: Павел встал на ноги. А поднявшись, поразился окружавшей его тишине. Как же тихо было в доме долготерпения! Ни звука часов, ни голоса, ни дыхания! Тишина! Она что-то значила. Павел ухватился за эту мысль, чтобы не поддаться страху и не сойти с ума. Ну конечно: не раздавалось ни топота человеческих ног, ни цокота копыт рогатого чёрта, ни даже мягких шлепков, с которыми, в фильмах ужасов, передвигаются лешие и змеелюди. За Павлом никто не гнался.
        Он постарался разобраться, что же видел за дверью. Фотографическая память, будь она неладна, немедленно и услужливо нарисовала картину. Молодой парень, в белом халате технаря или медика, лет тридцати, сидит на полу; прислонился спиной к одноногому офисному креслу; голова — на боку, нелепо вывернута; но главное — глаза: те самые, залитые не то слезами, не то водой, похожие на два чёрных колодца, открытые нараспашку, не мигающие.
        Павел тряхнул головой, отогнал видение. Осторожно подобрался к распахнутой двери.
        На сей раз ужаса не было. Управдом увидел ровно то, что и ожидал увидеть. И ещё немного.
        Самым неприятным открытием стало то, что, помимо парня, в помещении обнаружились ещё два человека. Два мужчины, возрастом постарше, один слегка бородатый, другой, наоборот, лысый, как коленка. Один лежал на полу, раскинув руки, другой — казался уснувшим на рабочем месте: задом оставаясь в кресле, переломился в поясе и растянулся на столе. Вся троица была облачена в белые халаты, каждый из трёх напоминал плохо сделанную куклу. «Три трупа»,  — мысленно подвёл итог Павел. Но вскоре выяснил, что ошибся.
        Он признал ошибку, когда преодолел отвращение и пощупал у «мертвецов» пульс. Если б тот оказался прерывистым, нитевидным, да и просто слабым, Павел бы, почти наверняка, обнаружить его не сумел — не настолько он был хорош в роли санитара. Однако пульс у всех «кукол» прощупывался хорошо; сердца бились часто, но ровно.
        Управдом выдохнул с облегчением. Предпринял несколько попыток привести двух «старших» в чувство: деликатно похлопал их по щекам, обрызгал им лбы минералкой, найденной в маленьком холодильнике под столом. Усилия оказались тщетны. Ни лысый, ни бородатый, не повели даже бровью. Подступиться к молодому парню Павел так и не решился. На лице у несчастного была написана такая мука, словно его пытали изуверы не один час. Казалось, этот человек пережил страдание, какого не пожелаешь заклятому врагу. Павлу опять вспомнилась смерть агриопы; подумалось, что есть боль, которая немых заставляет говорить, а мёртвых — плакать.
        Отчаявшись добудиться бесчувственных, управдом изучил помещение, где оказался. Перед ним полукругом изгибался настоящий Центр Управления Полётами. Во всяком случае, высокотехнологичная стена, составленная из нескольких десятков особо тонких современных мониторов, недвусмысленно намекала, что космос и психиатрия, в исполнении Ищенко,  — явления одного порядка. Должно быть, Павел находился в той самой, основной, комнате контроля, по сравнению с которой подлестничный «аквариум» охраны смотрелся жалко. Отсюда можно было подглядывать за обитателями всех палат клиники. Номера читались на медных пластинках, прикрученных к каждому монитору. Правда, чтобы разобраться в нумерации, требовалось знать местные реалии, но Павлу одного утреннего визита хватило с лихвой. Монитор с табличкой «3-12» — почти наверняка покажет палату Струве…
        Если, конечно, его включить.
        Если включить всю эту шпионскую стену.
        Около трёх десятков окон в чужую жизнь были закрыты. Всё панно, собранное из дорогих видеоигрушек,  — обесточено.
        Павел не слишком удивился этому. Он понимал: отключение мониторов в «аквариуме» случилось неспроста. Техническими проблемами тут и не пахло. Постарался кто-то, вполне материальный, двурукий и двуногий. По-видимому, тот, кто натворил дел и в ищенковском ЦУПе. Павел не исключал даже, что мониторы охраны отключались именно из ЦУПа. Он раздумчиво уставился на высокие стойки, выстроившиеся в ряд у дальней стены и имевшие по рубильнику — на каждой. Увы, в отличие от местных мониторов, здоровенные рубильники с отполированными деревянными ручками подписаны не были. Павел догадывался: ручки, поднятые вверх, находились в положении «включено», вниз — «выключено». Если он не ошибался в умозаключениях, на текущий момент были отключены два рубильника из имевшихся в ЦУПе шести.
        Управдом ещё немного пожеманничал сам с собою, поразмышлял, не вызовет ли скандала, а то и локальной катастрофы, если примется экспериментировать с рубильниками. Но, переведя взгляд на парня, чьё лицо оставалось правдоподобнейшей в мире маской страха и муки, решил, что хуже уже вряд ли будет.
        Павел решительно взялся за ручку первого из двух отключённых рубильников, и, не без натуги, повернул её на сто восемьдесят градусов. Между клеммами сверкнула яркая синяя искра. Натужно загудел скрытый где-то трансформатор.
        Удача улыбнулась управдому. Вот так, запросто, с первой попытки. Это было удивительно: Павел даже приятно усомнился на секунду, что он — вечный невезучий.
        Мониторы засветились. В цвете, в деталях, перед изумлённым зрителем предстала вся подноготная здешней жизни.
        Ищенко лукавил, заявляя, что его пациенты — вольные птахи. Теперь Павел видел: с некоторыми из них в клинике обходились весьма жёстко. Вот обитатель палаты «2-08»: закутан в смирительную рубашку, извивается на койке, словно гусеница на раскалённой сковороде. Рубашка, конечно, белоснежна, да и по фасону — куда модерновей, чем та хламида, из которой пришлось извлекать «арийца». Но суть дела от этого не меняется: пациент остаётся на излечении отнюдь не по доброй воле. А вот молодая женщина — «2-11». Её руки пристёгнуты наручниками к изголовью кровати. Картинка — просто-таки из кинофильма для взрослых. Если б не жёлтое пятно на ночной сорочке, в районе промежности: дама обмочилась.
        А что же Струве? Что там — в палате «3-12»?
        Павел отыскал взглядом нужный монитор.
        Тот по-прежнему был мёртв, как, впрочем, и несколько других.
        Управдом наверняка задумался бы, хороший это признак или дурной, если бы рассматривал монитор издалека. Но он приблизился к устройству вплотную, и немедленно заметил, что монитор отключен не программно, а, так сказать, физически: индикатор готовности мигал красным, как если бы кто-то отжал кнопку «вкл.» Павел включил монитор.
        Картинка появилась, два раза дёрнулась и застыла. Казалось, она статична: не сцена с участием живых людей, а странная открытка.
        Профессор Струве лежал на полу. Вокруг были разбросаны подушки, одеяло исчезло, белым порванным парусом свисала с кровати простыня. Везде угадывались следы отчаянной борьбы. Над тщедушным Струве нависало существо. Павел поначалу не признал в нём человека. В его позе, в изгибах его тонких рук и ног, чудилось что-то от насекомого. Этакая смесь паука и богомола. Управдому вдруг показалось, конечностей у существа — превеликое множество. Струве ждёт незавидная судьба: быть запелёнатым в кокон, а потом — выпитым до костей. Существо как будто желало обнять жертву, подарить ей поцелуй. Длинная яйцеподобная его голова была повёрнута к Струве и слегка наклонена на бок. Павла одолело жуткое предчувствие: он знал, что, если существо обернётся, посмотрит в камеру сетчатыми огромными глазами хищника — этот взгляд сожжет мир, и каждую живую душу в нём. Управдом зажмурился. Костяшками пальцев надавил на веки. Вскрикнул от боли. Перед глазами поплыли огромные жёлтые круги.
        Наваждение прошло.
        Теперь Павел видел на экране человека. Очень тощего, высокого, со странными паучьими повадками, в грязном плаще, похожем на солдатскую шинель, в грязных узконосых ботинках,  — в общем, удивительного и неуместного в больничной палате, но — человека. Хотя способен ли человек, опираясь на носы ботинок и пальцы рук, удерживаться над распластанным телом другого так долго, без движения? Может, монитор поймал картинку — и завис? Может, он и выключен был из-за технического сбоя?
        Голова,  — точь в точь огромное яйцо — дёрнулась и начала поворачиваться к Павлу. Тот отпрянул, захотел упасть ниц, растянуться на полу, лицом вниз, к монитору — затылком!
        Паукообразный человек или человекообразный паук — кем бы он ни был, он передумал. Он не стал приветствовать камеру. Вместо этого — метнулся к лицу профессора Струве. Поцелуй состоялся. Бедняга поцелованный выгнулся колесом, засучил руками и ногами. Павел не сомневался: профессор отдаёт концы. Но что именно творит богомол? Пьёт кровь из горла зачарованного врага?
        Управдома как будто мокрой тряпкой огрели по губам. Он не стал ждать появления крови в кадре. Той самой лужицы, переходящей в озерцо. Той самой, живой, ртути, выкрашенной в благородный цвет бордо. Он вырвался в коридор. Он затопотал по лестнице. Он побежал: прочь, прочь от ЦУПа, подальше от юнца с распахнутыми глазами. И только, начав запыхаться, с удивлением понял, что торопится — на третий этаж клиники, на выручку Струве.
        Это было безумием. Полнейшим и неоспоримым. Павел не имел ни плана действий, ни оружия, ни даже крупицы отваги. И всё-таки приближался к богомолу. Он взлетел на третий этаж, свернул налево по коридору. Топая, как гиппопотам, промчался мимо запертых белых дверей. За пять шагов до палаты «3-12» в голове наступило что-то вроде минутного прояснения. Управдом заставил себя притормозить, перейти на шаг. Мера явно запоздалая: дышал он так заполошенно, что не услышать его сопения было невозможно. Во всяком случае, Павлу казалось именно так. Пару секунд он потоптался на месте. Нелепое чувство: будто стоишь перед дверью экзаменатора и не знаешь, как лучше поступить, чтобы не вызвать его недовольства — постучаться или дождаться вызова.
        Управдом осмотрел дверь палаты Струве. Она была приоткрыта, но не распахнута. Собственная дыхалка восстановилась, и Павел неожиданно начал различать чьё-то повизгивание, доносившееся изнутри. Казалось, за дверью скулит щенок, или плачет котёнок.
        Павел на цыпочках добрался до дверного проёма, аккуратно ухватился за дверь рукой — чтоб ненароком не скрипнула. Словно опасаясь, что его поджидает снайпер, качнул головой, как маятником — раз — туда, два — обратно,  — заглянув внутрь предбанника палаты одним глазом. Для того чтобы задействовать второй глаз, амплитуда движения оказалось недостаточной — в прямом смысле слова. Впрочем, ни выстрела, ни удара не последовало,  — и Павел решился «качнуться» туда-сюда ещё раз, помедленней.
        Говорят, человек ко всему привыкает. Даже к вещам, за пределами реальности и здравого смысла. Говорят, на большой войне солдаты в окопах прикрывались мертвецами от осколков и ветра, использовали тела, как обеденные столы: вскрывали сухие пайки и поедали с холодных животов галеты и консервы.
        Заглянув в открытую дверь, Павел почти не испугался. Он привык к страху и устал от него. На место страху пришла наблюдательность.
        Медсестра — забилась в угол, тонко скулит, подвывает, закрывается руками не то от электрического света, не то от нежданных гостей; жива. Охранник — похоже, с первого этажа, из «аквариума». Лежит на боку, глаза закрыты, руки слегка подёргиваются, изо рта идёт обильная пена, как у эпилептика во время припадка; жив.
        Павел сделал примерно такие наблюдения, ещё не переступив порога палаты.
        - Мама, нет! Не по лицу! Я не буду! Никогда-никогда больше… Мама! Мама, миленькая, пожалуйста!
        «Так вот оно что — не «мяу», а «мама»,  — Со странным, каким-то чужим, цинизмом, отметил управдом.
        Внутренняя дверь, ведшая из предбанника палаты в обиталище Струве, скрипнула. Начала открываться.
        - Стоять, полиция!  — Истошно заорал управдом.
        Он едва понимал, что творит. Со зверской гримасой и на голубом глазу он сейчас готов был прицелиться в злоумышленника из указательного пальца и прокричать: «пиф-паф!» И эта безголовость, похоже, пошла Павлу на пользу. Во всяком случае, кто бы ни стоял за дверью, он испугался: дверь не только не открылась полностью — она захлопнулась с громким стуком. И тут Павла опять сдёрнула с места, повлекла вперёд какая-то странная решимость. Он подскочил к двери и рванул её на себя. Ощутил сопротивление изнутри. Но ярость, обуревавшая управдома, преодолела преграду. Дверь распахнулась.
        Павел успел заметить, как, в дальний угол палаты, отпрыгнул кто-то неуклюжий, нескладный, тонкий, будто вязальная спица. Должно быть, богомол пытался вытащить Струве в коридор, потому что тело профессора лежало перед самой дверью. Черты его лица казались оплывшими, размазанными, словно Струве, как восковую фигурку, случайно поднесли слишком близко к разожжённому камину. Управдом не мог понять, жив ли профессор. Тело лежало неподвижно, глаза были закрыты, но под веками угадывалось движение: глазные яблоки дрожали, двигались. Как будто в глазницах Струве копошились по крупному таракану — в каждой.
        - Не подходи к нему!  — Павел всё-таки прицелился в тощее тело богомола из пальца. И именно в этот миг впервые разглядел лицо своего врага.
        Тот, вне всяких сомнений, был человеком, хотя вполне мог бы играть в театре роль огромного насекомого. Пожалуй, ещё больше, чем на паука-косиножку, он походил на высохшее дерево: без листвы, без корней, без права на весеннее пробуждение. Его глаза и впрямь отличались от миллиардов других глаз на планете. Нет, Павел не увидел перед собой восьмиглазого монстра или существо с парой фасеточных глаз осы. Но в зрачках незнакомца мерцала, колыхалась чёрным бархатом космическая пустота. Такой тоскливый мрак, такая вечная ночь царили в двух жутких провалах, что Павел едва удержался от крика, заглянув в них. Так ли уж легко заглянуть в глаза человеку, находящемуся в пяти метрах от тебя? Много ли удастся высмотреть в двух крохотных звёздах? Враг Павла был страшен тем, что как бы и не существовал. Его глаза казались искусственными, неживыми, лишёнными выражения и особых примет. И в то же время они приковывали к себе внимание мгновенно и властно. Управдом едва ли описал бы лицо врага. Разве что, совсем уж общо: волевой подбородок, длинный череп с высоким лбом, короткая стрижка.
        Глаза!
        О боже — из глаз начал сочиться мрак!
        Павел инстинктивно отвернулся, заставляя себя не смотреть,  — и тут же его оглушил удар по голове.
        Это было странно. Невероятно странно. Даже шатаясь от нахлынувшей слабости, будучи уверен, что череп его — пробит, управдом не переставал удивляться: как так? Как незнакомец, отстоявший от Павла на пять шагов, не сдвинувшись с места, сумел нанести удар?
        Та-дам! Колокольная канонада. Оплеуха великана. Что ещё — больней и страшней?
        Дважды, трижды, четырежды!
        Враг бил Павла без сожалений. Выбивал дух. Челюсть богомола странно подёргивалась, но никаких других телодвижений он не совершал.
        Все мысли вылетели из размозжённой головы управдома; осталась одна — бежать! Однако, последним усилием воли, последним напряжением всех телесных сил, он попробовал прихватить из палаты тело Струве. Намерения Павла, конечно, не представляли тайны для богомола. Так же, как и его слабость. Подбеги враг на несколько шагов, отвесь управдому пинка — и странная драка закончилась бы; Павел распластался бы на полу рядом с сумасшедшим профессором. Но, по непонятной причине, нескладный длинноногий человек продолжал наносить удары на расстоянии, опасался сближаться с полумёртвым Павлом. А у того как будто вырос панцирь на голове,  — или всего лишь огромный синяк. А может, управдом оказался тем самым человеком, который привыкает ко всему; который притерпелся к смертельным ударам? Возможно, всё было именно так, но Павлу казалось, его соперник внезапно ослаб. Удары теперь походили на жестокие пощёчины, не больше. Впрочем, и у самого управдома сил практически не осталось. Голова горела и туманилась. Наверное, со стороны это противостояние выглядело забавно: один человек, щёлкая челюстью, прижался к зарешеченному
окну, полуприсел на тонюсеньких ногах, замер в балетном деми-плие; другой напоминал забулдыгу, решившего во что бы то ни стало доставить к жене собутыльника. Павла штормило — ох, как штормило! Между этими двумя не было ничего общего. Никаких точек соприкосновения. Их дуэль обходилась без толчков, пинков, плевков друг в друга, даже без взаимных оскорблений. И всё-таки они вели битву — до последних крови и вздоха.
        Вдруг серия ударов прервалась. Может, богомол выдохся, устал обрушивать на голову управдома невидимую колотушку? Павел не горел желанием это выяснять. Он похерил деликатность в обращении с телом Струве. Ухватил профессора за ворот пижамы и, по-бурлацки упираясь в пол, упрямо двинулся к выходу. По его шее струилось что-то горячее. Не то кровь из рассечённого затылка, не то пот.
        Не сейчас! Не обтирать! Потом, там, за порогом!
        Мысли Павла были крохотными, как лилипуты. Черепная коробка, в которой они кружились,  — тоже крохотной. Усохшей. И ещё — управдому хотелось спать. Как же смертельно он устал! Спать!
        - Мама, пожалуйста, миленькая, я не при чём! Дядя Валера… папа… он сам…  — На Павла, огромными заплаканными глазами, смотрела девочка-подросток лет двенадцати, в порванной мальчишеской майке и коротких шортах. На её щеке горела широкая красная полоса — след от удара чем-то хлёстким.
        - Я стрелял в лося! Это же охота! Понимаете? Братан — он вперёд ушёл. Откуда же я знал, что он меня справа обойдёт и кусты заколышет? Когда я… выстрелил… он не крикнул даже — охнул только. А потом у него лоб был… дырявый… И мозги — я их раньше только в магазине видел. Бараньи. Парные. А тут — кудрявые, как губка, с кровью, с костным ломом. Тоненькие такие косточки — как спички. А я Марьяне позвонил — жене его, значит,  — и сказал: «Что хочешь тебе отдавать буду — руку мне режь, сердце — режь, машину забери, дочь забери, вместо своей, нерождённой. Я мужа твоего убил!»
        Справа от девочки, словно бы видимый в другом окне деревенской избы, на низком табурете сидел бормотавший невнятицу мужчина средних лет. Перед ним возвышалась ученическая парта. Павлу казалось, черты лица бормотуна были ему знакомы. А ещё больше — знаком гранёный стакан, с заварным пакетиком на дне. Со второго этажа клиники стакан переместился на парту в чудной избе о тысяче окон.
        - Я сплю?  — Спросил Павел у девчонки. Та не отвечала.
        - Вы мне снитесь?  — Крикнул Павел в окно, за которым горевал мужик.
        Окно захлопнулось. Изба развалилась по бревнышку — и тут же сгинула в болоте, в двух чёрных зрачках,  — космических чёрных дырах,  — светившихся на чьём-то великанском лице.
        - Нет, я не снюсь,  — громовым басом возвестило лицо.  — А ты сейчас вырубишься. До выхода доплетёшься? Справишься?
        - Я… а вы?.. кто?..
        Зрение управдома словно бы раздвоилось: перед глазами мельтешили сразу две картинки — стены ищенковской клиники кривились и шатались на переднем плане; на заднем — мелькали какие-то лица, тёмные палисадники, слёзы, города. И где-то посередине между картинкой и картинкой стоял он — великан. Он не поражал ни статью, ни плечистостью, ни даже ростом, но всё же оставался для Павла великаном. Потому что он проникал в оба мира, присутствовал в них равно. И у этого великана было имя, знакомое Павлу: Валтасар.
        - Я — Третьяков. Вениамин Третьяков. Память отшибло? Беги!
        На управдома словно вылился холодный душ. Зрение вдруг прояснилось — и сонливость отступила. Павел понимал: ненадолго. Так страдалец, мающийся с больным зубом, заговаривает боль, твёрдо зная: у него будет пять минут между болью и болью; хочешь — по телефону болтай, хочешь — суп вари, хочешь — успевай на покаяние.
        Третьяков! Бывший Валтасар. Бывший Стрелок. А коллекционер? Похоже, тоже бывший. От рафинированного интеллигента, надменно косившего глазом в монитор, не осталось и следа.
        Третьяков был одет в подобие охотничьего комбинезона. Да и вёл себя, как заправский охотник или лесник,  — нахраписто, грубовато. Обращение «на ты» в его устах звучало не столько панибратски, сколько вызывающе. Другие — могут, он — нет,  — Так полагал Павел. Но Третьяков был полон сюрпризов.
        - Что это за тварь?  — Деловито выкрикнул он, вытаскивая из-за пазухи пистолет. Управдом не понял, ему ли адресован вопрос. Он опять начал выпадать из реальности.
        «Клик-клок», «клик-клок»,  — Проклацал жвалами богомол за спиной. Чудовищное насекомое, готовое к прыжку и полёту.
        Павел не выдержал. Он обернулся.
        Он увидел, как зелёный мерзкий прыгун оторвался от пола и устремился ему навстречу. «Ариец», превратившийся в ковбоя Мальборо, шагнул навстречу летучей угрозе и выпустил в богомола шесть пуль. Тот завизжал; пули развернули его в полёте и оторвали ногу. Существо покатилось по палате, разбрызгивая зелёную кровь и когтя подушки. Палату наполнил летучий пух.
        - Убирайтесь отсюда — сколько можно повторять!  — «Ариец» ухватил Струве за руку и — одним сильным рывком — буквально выбросил тело в предбанник. Павел, налегке, поковылял за ним.
        Богомол, казалось, бился в конвульсиях, но вдруг развернул одну из оставшихся зубчатых конечностей тонким серпом и взрезал комбинезон Третьякова. Брызнула красная человеческая кровь — и тут же смешалась с зелёной пеной, истекавшей из насекомого. Ариец вскрикнул, выронил пистолет, зажал здоровой рукой рану. Поднырнул под богомола — проскользнул между стригшими воздух серпами, как между шальными маятниками — и вонзился головой в яйцеподобную голову врага.
        Скорлупа треснула. Желток — настоящий яичный желток — потёк по груди и конечностям насекомого. «Ариец» откатился в сторону. Прижимая раненую руку к рёбрам, бросился в предбанник и с размаху захлопнул за собой дверь. Загремел замками, запирая богомола в палате.
        - Быстрей, быстрей,  — подгонял он Павла.
        Управдому казалось, он идёт по реке. Перешагивает через лёгкие барашки волн, босыми ногами распугивает смешных серебрянок.
        - Я — как бог, я — не боюсь,  — со смехом поделился Павел со спутником.  — Вода — как дорога.
        - Иди, иди,  — успокоительно поддакивал «ариец».  — Только не останавливайся. Хоть по воде, хоть по керосину,  — только иди. У этой мрази, которую я запер, похоже, способность взрывать мозги. Если б ты его не ослабил — он бы и меня вырубил. Но он и сейчас — живей всех живых! Он может нас нащупать. Иди!
        Павел, словно Афродита в мужском обличии, вышел из речного тумана на пляж, залитый лунным светом.
        - Я присяду…  — Ладонью он ощутил прохладу гладкого камня-валуна, утонувшего в серебряном песке.
        - Да, давай на первое сиденье,  — пропыхтел Третьяков.  — Твоего психа я сам назад закину. Ну и тяжелы вы, братцы.
        Заработал двигатель. А Павлу показалось, что запела свирель.

* * *

        За шестнадцать дней, проведённых в палате святого Людовика, человек не научился ничему. Иные, искушённые в наслаждениях плоти, обучались там боли — он, всякого повидав на своём веку, не нуждался в уроке. Другие напитывались под госпитальными сводами злобой — он оставался смиренным. Наконец, были и те, кого Чёрная Смерть перековывала из неугомонных в терпеливцев — человек же и прежде был терпелив и умел ждать.
        Вазари не солгал — дважды в день обитателей палаты кормили через узкие окна. На еду жаловаться не приходилось: иногда давали даже жареное мясо и вино. В первые дни заточения человек готовился к худшему — к тому, что еды не хватит на всех. Едва заслышав стук поварского черпака о подоконник, он вскакивал и, разыгрывая из себя кабацкого скандалиста, безжалостно тесня плечом и живых, и призраков, первым выхватывал из рук раздающего двойную порцию похлёбки, или баранины с луком. Свою половину съедал быстро и жадно. Ту, что предназначалась супруге, есть не смел, хотя женщина оставалась безмолвной и бездыханной. Похлёбку пытался вливать несчастной в горло, давил ей на подбородок, чтобы разомкнуть плотно сжатые зубы. Была ли от этого польза — человек не знал. Зато вскоре уяснил, что спешить к окну — не стоит; еды хватало. Это удивляло: палата святого Людовика была переполнена смрадными телами. Однако приблизительно треть больных не могли подняться на ноги, чтобы доковылять до окна; они оставались без пропитания. Немалое число обитателей палаты святого Людовика были попросту мертвы. За мертвецами приходили
единожды в неделю — четверо плечистых мортусов и один чумной доктор в полном облачении,  — а до того они занимали место в палате наравне с живыми, но в пище, ясное дело, не нуждались.
        Человек понял, что смерть от голода ему не грозит. Не пугали его и взгляды страдальцев, чьи грязные подстилки располагались по соседству. В палате святого Людовика любопытство было не в чести. Каждый, казалось, жил и умирал здесь в одиночку. Да и как иначе: служители больницы не заботились о чумных, а у последних не оставалось ни сил, ни воли, ни времени на заботу друг о друге. Никто не завидовал соседу, чьё тело бубоны и петехи уродовали менее прочих. Все знали: чума справедлива. Никто не подносил пищу обезножевшим от слабости. Смерть здесь ожидали, как дорогого гостя. Изредка слышалась молитва, но чаще — стоны и возгласы пребывавших во бреду. Здесь царил странный порядок — словно обитатели палаты освоили ремесло страдания и теперь трудились на совесть, ожидая похвалы от нанимателя — от ласковой девы-Чумы. Они были прилежными ремесленниками — не болтали попусту, не отлучались слишком часто по нужде, не приятельствовали и не склочничали между собою. Трудились — и ничего больше.
        Человека порадовало, что новая капелла была пристроена к госпитальным зданиям с умом — так, чтобы все больные, даже прикованные к постели, имели возможность принимать участие в литургии. Впрочем, с исповедью и причастием всё было куда сложней. Местный священник неохотно спасал души обитателей чумной палаты; надевал при этом хламиду, похожую на клювастый костюм докторов-шарлатанов, и грубые перчатки. Многие отходили к Господу и вовсе без покаяния и отпущения грехов. Человек не хотел такой участи для своей бедной жены. В первый же день заточения он отыскал помятый медный таз — такой медики использовали для кровопусканий,  — и решил, что призовёт священника, громыхая медью о камень стен, как только посчитает, что верный час пробил. Однако Господь и Чума судили иначе.
        На третий день пребывания в палате, человек, пытаясь, по обыкновению, накормить жену похлёбкой, вдруг ощутил, как затылок её дрогнул. Тут же она разразилась хриплым кашлем, выплёвывая гороховую жижу. Человек, не веря глазам, принялся оглаживать женины волосы и плечи, вытирать рукавом её перепачканные в похлёбке губы. Жена открыла глаза. Сначала её взгляд был пустым и блёклым, затем сделался знакомым,  — таким, к какому привык человек за годы супружества.
        - Жива,  — выдохнула страдалица, и слёзы потекли по её щекам.
        С этого дня женщина пошла на поправку. У неё спал жар. Бубоны сделались похожи на обыкновенные синяки, и человек, вспоминая, как поколачивал жену в дурные годы, иногда отводил взгляд и ощущал горечь и стыд. В такие минуты он порывался сделать для жены что-нибудь доброе: укрыть её от чужого взгляда, пусть и равнодушного, растереть ей холодные и немевшие руки, накормить посытней. Человек осмелел настолько, что, при раздаче еды, требовал теперь себе тройную порцию,  — и получал её.
        Шестнадцать дней и ночей провели в палате святого Людовика человек и его жена. Они мало говорили, но много смотрели друг на друга, будто видели друг друга впервые. Оба были слишком мало искушены в медицине, чтобы понять, насколько чудесно выздоровление женщины и насколько чудеснее его то невнимание, которым чума наградила человека. Тот так и не удостоился сестринского поцелуя чёрной девы, не обзавёлся ни единым чумным знаком на коже. На семнадцатую ночь, когда человек и его жена спали, в палату святого Людовика явился странный гость.
        Человек никогда не жаловался на слух. Спал он чутко. Побывав, в ребячестве, в шкуре подмастерья, он хорошо усвоил, что безмятежный сон вреден для боков: мастер запросто пустит в ход кулаки, а то и на пинок расщедрится, если подмастерье не явится по первому его зову. Так что человек едва ли мог бы не расслышать, как грохочет засов на дверях чумной палаты; как скрипят дверные петли; как гремят каблуки того, кто шагает, в ночной больной тишине, по каменному полу. И всё-таки — пришелец с воли не разбудил его. Его разбудила собака — огромная чёрная собака с короткой шерстью, высокими стоячими ушами, вытянутой мордой, на длинных и тонких лапах. Она ткнулась холодным носом человеку в затылок, зловеще и тихо зарычала и, словно игривый жеребёнок, отпрыгнула в сторону, спружинив всеми четырьмя лапами сразу. Человеку понадобилось лишь мгновение, чтобы увидеть и осознать угрозу. Его тело пришло в движение. Он первым делом отгородил собою спящую жену от псины. А уж потом, поверив, что та не собирается немедленно нападать, осмотрелся.
        Сделать это было не так просто: редкие светильники, выставленные вдоль стен, едва теплились. Масло, служившее им топливом, на первосортное никак не тянуло: над каждым огненным язычком клубилось облако удушливого чада, почти скрывавшее огонь. И всё-таки ночного гостя — хозяина собаки — человек разглядел. Тот был высок, хорошо сложён и — с головы до пят — залит алой кровью. Так показалось человеку на первый взгляд. Незнакомец беззвучно приблизился на несколько шагов, замер у одного из светильников — и человек понял, что обманулся. Гость был облачён в красную мантию с капюшоном — всего-то. Впрочем, вместо того чтобы успокоиться, человек испугался. Испугался всерьёз. Испугался за супругу и собственную душу. Ему показалось, незнакомец явился, чтобы отнять у него то и другое.
        Капюшон красной мантии — вот что пугало пуще прочего. Глухой островерхий капюшон, полностью покрывавший голову чужака. В прорезях для глаз плескалась ночь. Человек заметил это — и сердце его едва не оборвалось. А в голове теснились мысли: кто позволил незнакомцу переступить порог чумной палаты? Знает ли привратник о том, что это случилось? Ведает ли об этом Вазари? Ночной гость слишком статен, слишком уверен в себе, чтобы почитать его за зачумлённого. А уж пса причислить к больным не выйдет и подавно.
        А незнакомец вдруг поднял руку и обратил чёрный взор на человека.
        - Приветствую тебя, Валтасар, дитя Божье,  — громогласно возвестил он. Голос прошёлся по смрадной палате штормовым ветром. Голос поколебал язычки пламени в светильниках. Но голос не пробудил ото сна ни живых, ни мёртвых в палате святого Людовика.
        - И ты здравствуй,  — хрипло ответил человек.  — Здравствуй, кем бы ты ни был.
        - Ха,  — Хорошо сказано,  — незнакомец воздел к небу уже обе руки.  — А хотел бы ты знать, Валтасар, с кем ведёшь беседу?
        - Ты — демон? Палач? Чумной доктор, для которого не нашлось подходящего платья?
        - Ха-ха-ха,  — зычно расхохотался гость.  — Сколько домыслов — один чудней другого! Даже в страдании люди тщеславны! Ты не лучше прочих: первым по старшинству назвал демона. Почему ты полагаешь, что достоин визита почётного гражданина Ада? А ведомо ли тебе, что по соседству с Пистойей, во Флоренции — славнейшем городе на земле — о мертвецах заботится Общество Милосердия? И все его члены — добродетельные и богобоязненные горожане — носят точно такую одежду, какую ты видишь сейчас на мне?
        - Так ты из Флоренции?  — Сбитый с толку, переспросил человек.
        - Это зависит от того, жив я или мёртв,  — со смешком процедил чужак.  — Если мёртв — то уж наверняка из Флоренции. Флоренция теперь — город мертвецов. Там трупами усеяны улицы, и вонь от них стоит такая, что ангелы, посмевшие кружить над городом, мрут в полёте. Там кончились гробы, и мёртвых хоронят на досках, или в пыльных мешках, или попросту сталкивают, в чём есть, в обширные ямы. Там сыты собаки, потому что жрут мертвечину, пока не лопнет брюхо.
        Человека, слушавшего слова незнакомца, вдруг смутили хруст и чавканье, донёсшиеся слева. Он обернулся и обомлел. Словно в доказательство правоты флорентинца, огромный пёс грыз ногу покойника не далее чем в десятке шагов от ложа жены человека.
        - Что это?  — Более не сдерживаясь, прокричал человек.  — Зачем? Так невозможно!
        - Э, брось,  — незнакомец словно бы и впрямь дивился горячности собеседника.  — Ты хочешь оставить моего пса без ужина? Этому бедняге — бывшему венецианскому таможеннику, прибывшему в Пистойю навестить сестру — не помочь. Чума его уже съела, бог с ангелами — доедят. Если что и достанется псу — осьмушка голени. Разве это так уж много в сравнении с бессмертной душой? Я смотрю, ты совсем разучился веселиться, Валтасар. Ты ввязался в весёлую драку — в драку с чумой,  — но отвешиваешь ей оплеухи с хмурой гримасой. А вот она просила передать, что приглашает тебя на бал. Вместе с твоей дражайшей супругой, разумеется. И он начнётся прямо сейчас!
        Незнакомец громко хлопнул в ладоши. Но звук хлопка едва долетел до ушей человека. Этот звук заглушили стоны, раздавшиеся одновременно со всех концов, изо всех вонючих углов палаты святого Людовика. Как будто незнакомец разбередил сотню ран сразу.
        Зазвучала тихая музыка. Ей неоткуда было взяться в ночном госпитале, но она, накатывая, казалось, сразу отовсюду — с пола, от потолка, от холодных стен,  — слышалась всё отчётливей, приобретала танцевальную ритмичность. Гость в красной мантии начал забавно кривляться, подтанцовывать в такт. Его движения убыстрялись; сперва не чуждые грации, они постепенно превращались в резкие, угловатые, а затем и вовсе сделались вульгарны. Человек заворожённо наблюдал за диким танцем ночного гостя. А тот вдруг присел на четвереньки, мотнул головой — и растёкся по полу красной волной. Казалось, прямо из-под мантии выдавили всю плоть,  — и одеяние, украсившись замысловатыми складками, безжизненно свалилось на пол.
        Человек изумлённо оглянулся по сторонам. Ночной гость исчез, вместе со своей огромной собакой. Но жизнь в палате святого Людовика только пробуждалась.
        По всей длине этого мрачного пристанища словно бы образовался муравейник. Сотни ног и рук одновременно пришли в движение. Конечности сгибались и разгибались, но их владельцы поначалу оставались прикованными к подстилкам: сучили пальцами в воздухе, словно жуки, перевёрнутые на спину. Потом, один за одним, они начали учиться ходьбе. С ужасными стонами переворачивались на живот, пытались поставить себя на ноги, оттолкнувшись от подстилок худосочными руками. Не у всех это выходило: некоторых болезнь ослабила настолько, что мышцы и мускулы рук отказывались им служить. Тогда они упирались в подстилки лбами, согнутые в колене ноги просовывали под живот, и делали новую попытку. Когда и это не помогало, худосочные подкатывались к соседям, опирались друг о друга, о стены и резные стулья и — многоногим пауком — умудрялись-таки подняться. Поднявшись, они уж не поддавались слабости. Уродливые человеческие конструкции не рушились на пол, как того следовало ожидать. Они внимали музыке — и пытались танцевать.
        Это была страшная картина: десятки людей словно бы впали в предсмертную агонию. При этом они стойко держались на своих двоих, ни один не повалился мешком на пол. Они танцевали танец смерти. Некоторые выкидывали уморительные коленца, будто заправские шуты. Другие, облапив друг друга и раскачиваясь, как корабль в непогоду, кружили в медленном танце. Третьи дёргали нелепо плечами, волочили ноги и казались марионетками под водительством пьяного кукловода.
        Вдруг музыка грянула сильней. Взревела, оглушила. И смешала танцевавших в одно общее варево, в один мерзкий хоровод. Будто вороньё закружилось под сводами палаты святого Людовика. И этот чёрный тайный круг начал приближаться к человеку и его жене — единственным, кого не затронуло безумие.
        Женщина, проснувшись, с ужасом наблюдала за танцорами. Она не проронила ни звука — лишь попыталась отодвинуться, забиться в дальний тёмный угол палаты. Человек же поднялся, загородил собою жену и выкрикнул:
        - Господи, помоги мне!
        В ответ послышались смешки, шепоток, ропот. Вся палата святого Людовика возмутилась просьбой человека. Шепоток, будто тонкий червь, вполз в ушную раковину, пробрался человеку в голову и загремел там детской песенкой:


        Сперва сплетали мы венки
        Из алых роз и лилий.
        Потом воскликнули: «Апчхи!», -
        И навзничь повалились.



        Люди — или то, что от них осталось — надвинулись на человека и его жену. Первые толчки были похожи скорее на ласковые прикосновения. Бессильные тела давали ими знать о себе. Человек же не гнушался больничной стряпнёй, потому был полон сил. Он оттеснял обитателей чумной палаты плечом, отталкивал их руками, наконец, пустил в ход кулаки. Он надеялся ослабить напор человечьего стада. Но, с каждым пинком или зуботычиной, которые щедро раздавал человек, масса грязных изъязвленных тел, их получавшая, казалось, становилась сильней и настырней. Человек вскоре перестал помышлять о спасении. Он смирился со скорым концом и рассчитывал теперь лишь на то, что сумеет отвлечь безумных от женщины, скорчившейся в углу. Человек превратился в демона, в душегуба, в солдата, получившего на разграбление пленённый город. Он размахивал кулаками от души, наносил страшные удары по щекам, глазам, кадыкам и рёбрам зачумлённых. Но те, раскачиваясь пугалами на крестьянском поле, умудрялись удерживать равновесие и вновь осторожно, мягко, оттесняли человека на полшажка, на шаг, на два шага от жены.
        Человек слишком поздно понял, что он не интересует безумных. Они хотели только женщину. Они дрожали от похоти — невероятной для этих полутрупов. Когда воронье кольцо сомкнулось вокруг несчастной — та страшно закричала.
        - Муж мой!  — Расслышал человек.  — Муж мой, где ты? Не оставь меня!
        Кулаки кровоточили, костяшки пальцев оставляли на язвах и одежде бесноватых кровавые следы. Но всё было тщетно: тёмная масса тел накрыла женщину, как муравьи накрывают лягушку, которой злые дети переломали лапы, чтобы бросить, ради забавы, в муравейник.
        Человек бросился к двери. Начал биться о склизкое дерево всем телом. За дверью слышались встревоженные голоса стражников, но отодвигать засов они не спешили.
        - Позовите Вазари!  — Выкрикнул человек.  — Скорей, позовите Вазари!
        Он не слишком надеялся, что стражники, или другие служители больницы, исполнят его просьбу, но вовремя сумел понять, что крик: «На помощь!» подвигнет их к действию ещё меньше. Человек обернулся — и едва не потерял рассудок от увиденного.
        Его несчастная жена, неподвижная, истерзанная, лишившаяся одежды и чести, плыла на вытянутых руках пританцовывавших обитателей палаты святого Людовика. Они уносили её всё дальше и дальше. И светильники гасли сами собой, когда мимо них проходила жуткая процессия,  — словно чумная палата получала удовольствие от мерзости и поощряла творившееся изуверство.
        За спиной человека загремел засов. Музыка же, терзавшая уши, напротив, смолкла.
        В дверях стоял Вазари — всклокоченный, заспанный, с красными, как у кролика, глазами. За ним теснились несколько стражников и чумных докторов — все вооружены яркими факелами. В руке у самого Вазари масляно блестел изысканный боевой клинок; с ним, облачённый в свою ветхую хламиду, он смотрелся нелепо.
        - Чёртовы хореоманты!  — Прорычал Вазари.  — Дьяволово отродье! За что мне эта новая докука!
        Человек не верил глазам, не верил ушам: у него отняли жену, отняли радость и веру в божью любовь вместе с нею, а святой безумец Вазари способен, по этому поводу, испытывать лишь досаду?
        Человек потянулся к клинку. Управитель Ospedale del Ceppo слишком поздно разгадал его намерение. А человек уже успел ударить управителя под дых и выхватить короткий меч из его руки.
        Человек бросился в темноту. За ним поспешали стражники с факелами,  — впрочем, едва ли после обиды, нанесённой управителю, они горели желанием осветить обидчику дорогу — скорей, обезоружить его. А человек не нуждался в помощи. Он споткнулся о чьё-то тело. Наклонился над падшим, наугад полоснул клинком по тёмному контуру фигуры. В свете приблизившихся факелов разглядел другого насильника, хрипло выдыхавшего из горла чёрную кровь,  — всадил тому меч под ребро. Третий враг был, вероятно, из новичков в чумной палате — не просто держался на ногах, но и сумел увернуться от удара человека. Замешкалась лишь его рука — она отчего-то висела плетью вдоль тела. И тут же четыре её пальца из пяти отсёк короткий меч.
        - Держите бешеного!  — Громыхнул позади Вазари.  — Повалите его! Только не калечьте!
        На плечах человека повисли несколько амбалов. В нос ударило винными парами. Кто-то выбил меч; тот тонким и юрким ужом скользнул в сторону.
        - Покажите мне её!  — Кричал человек, извиваясь в объятиях стражников.  — Покажите мне мою жену! Она жива? Быть может, она ещё жива?
        - Послушай меня,  — тёмной глыбой навис Вазари над впавшим в отчаяние.  — Женщину ты не спасёшь. Но отомстить за неё сможешь. Я научу тебя! Слышишь? Научу! Точней, отыщу для тебя учителей! Я отправлю тебя в один монастырь в Апулии. У них есть оружие — им нужен был лишь оруженосец! Ты отомстишь не им.  — Управитель обвёл рукой бесноватых.  — Не этим жалким хореомантам. А самой Чуме! Теперь-то ты знаешь, какова она. Теперь ты веришь, что ядовитые миазмы — не при чём! Успокойся, бедный человек! Поспи, Валтасар Армани, забудься! Твой карантин закончен. Ты — здоров. Навеки здоров!
        Слова грубияна Вазари упали на благодатную почву. Человек умолк. Он вдруг подумал, что не хочет видеть тело жены: не такое, каким оно стало после поругания; не разрушенное, как храм, который раскатали по камню сарацины. Человек мысленно прочёл новую молитву.
        - Господи, не дай управителю Вазари отступиться от меня. Я хочу мстить — во славу твою, Господи, и во славу невинных праведников твоих!

* * *

        Павел открыл глаза — и тут же усомнился, что освободился до конца от средневековых видений. Обстановка комнаты, в которой он очутился, словно бы целиком была позаимствована из павильона «Мосфильма», меблированного для киносъёмок по мотивам прозы Пушкина или Дюма. Управдом возлежал на кровати, украшенной роскошным бархатным балдахином и массивными выпуклыми вензелями на спинке изголовья. Кровать подошла бы какому-нибудь толстопузому русскому барину, или обжоре Портосу: она казалась массивной, прочной; этаким деревянным слоном на низких устойчивых ногах. Перед кроватью высилось трюмо с мутным зеркалом. Оно выглядело поизящней, но тоже старорежимно и даже ветхо. Вероятно, такое впечатление создавалось как раз из-за зеркала. Его поверхность была белёсой, неровной, как мятая фольга. Несмотря на то, что Павел попытался посмотреться в него буквально с пяти шагов, он различил в зеркальном овале только белое пятно своего лица и тёмные контуры — волосы, ворот рубашки.
        Рубашка! Управдом уставился на странную коричневую пижаму, свободно повисшую на плечах. Одеяние, в котором приличные люди отходят ко сну, на Павле смотрелось, как на пугале, и было ему откровенно велико. Вот так номер: кто-то раздел его донага и переоблачил вот в это! С каким-то детским страхом управдом пошарил под пижамой в поисках трусов. Те оказались на месте, причём собственные, без подмены — и Павел слегка успокоился. Тем не менее, он по-прежнему полнился решимостью призвать к ответу похитителя верхней одежды, едва того увидит.
        Он поднялся. Опустил босые ноги на мозаичный паркетный пол. Ступни обдало приятным теплом: похоже, пол здесь был с подогревом. Слева от кровати, закрытое тяжёлой гардиной, угадывалось высокое окно. Оттуда через пыльную ткань сочился дневной свет. Справа кто-то установил картонную ширму: картинки с японскими мотивами — девушка в кимоно и с зонтиком склонилась над ручьём; розовые цветы облетают с низкорослой сакуры. Павел сперва хотел обойти ширму — посмотреть, что та скрывает. Но голова слегка закружилась, и он решил попросту отодвинуть крайний сегмент, примыкавший к изголовью кровати.
        Что-то не рассчитал. А может, гигантский складень оказался слишком уж неустойчив.
        Конструкция, с шумом, напомнившим шум проливного майского дождя, повалилась на пол.
        Павел сначала притих, как нашкодивший кот, затем перевёл взгляд на стену, которую минуту назад закрывала ширма,  — и обомлел.
        Вдоль всей стены выстроилась флотилия высоких дубовых шкафов. Резчик, их украшавший, наверное, был в душе моряком. На створках и боковых стенках в изобилии встречались парусники, глобусы, альбатросы и якоря. Но не эта тонкая работа поразила Павла. Его поразило содержимое шкафов. За стёклами, идеально чистыми, не отражавшими световых бликов, покоились на деревянных подставках и шёлковых подушках десятки образцов оружия самых разных форм и размеров. Смерть на любой вкус. Зловещие и, одновременно, изящные безделушки.
        Нескольких секунд управдому хватило, чтобы понять: перед ним не арсенал современного киллера. Оружие, выставленное на полках, было архаичным, музейным. Пистолеты с колесцовыми замками, кремневые ружья, даже некоторое количество кинжалов с тонкой гравировкой.
        - Знакомитесь с моей коллекцией?  — «Ариец» вошёл в комнату бесшумно и теперь с порога наблюдал за Павлом, скрестив руки на груди. Он снова был в ипостаси Вениамина Третьякова — даже его бордовый халат, слегка похожий на королевскую мантию, подчёркивал образ.
        - Зачем вы меня переодели?  — Довольно грубо осведомился Павел.
        - Затем, что от вас дурно пахло — я бы сказал: несло помойкой,  — немедленно ответил коллекционер.  — Впрочем, успокойтесь: ко мне женщина приходит — делает уборку дважды в неделю. Это она вас переодела по моей просьбе. Если вам так легче — считайте, что были переодеты женщиной. Совсем ещё не старой и вполне миловидной.
        - Я… бредил?  — Уточнил управдом.
        - Вот вы мне и расскажите, что это было,  — отрезал «ариец».  — Бред? Галлюцинации? Наркотики? Фокус?
        - Психбольница… Струве… Богомол… Это мне не привиделось?  — Павел заглянул Третьякову в глаза, не то с надеждой, не то с испугом. Тот медленно покачал головой.
        - Увы, нет. Я там был.
        - Тогда не знаю.  — Павел растерялся. Он казался сам себе каким-то невнятным, нескладным в эту минуту и ненавидел себя за это. Вдруг он вспомнил.  — Мой телефон! Где он? Я должен позвонить. А Струве? Он жив? Струве… Тот человек… Тот, второй, не богомол…
        - Успокойтесь!  — Прикрикнул на управдома Третьяков.  — Полагаю, нам лучше разбираться во всём по порядку. Уж раз вы втянули меня в историю — я должен представлять, с чем имею дело. Это справедливо, не так ли?
        - Пожалуйста…  — Просительно пробормотал Павел.
        - Хорошо, я отвечу на ваши вопросы,  — процедил «ариец».  — Ваш телефон в порядке, он исправен, но воспользоваться им вы, скорее всего, не сможете: мобильная связь в городе с утра не работает. Тот человек, которого вы пытались спасти в клинике, жив. Он в соседней комнате. Учится говорить по-русски и, если я не ошибаюсь, все юные вундеркинды мира ему в подмётки не годятся: за утро его вчерашний лексикон юродивого превратился в лексикон одарённого первоклашки. Я догадался познакомить его с компьютером — запустил учебные курсы русского языка для иностранных студентов. Ваш Струве — так, кажется, вы его называете?  — уже на тридцать пятом уроке из пятидесяти. Это всё, что вы хотели знать?
        - Ещё одно,  — Павел тряхнул головой: усвоить столько информации сразу, спросонья, оказалось не легко.  — Как долго я был в отключке?
        - В общей сложности часов пятнадцать.  — Усмехнулся Третьяков.  — Горазды вы спать, уважаемый. А теперь давайте пройдём на кухню — вы подкрепитесь и ответите на мои вопросы. Если не позабыли — мы с вами недавно беседовали об одном предмете из моей коллекции. Пропавшем предмете. Его судьба меня, представьте, до сих пор волнует.
        Павел кивнул. Спорить с коллекционером не хотелось, собачиться — тоже. Да и скрывать от него — ни правду, ни собственные предположения, ни даже фантазии Людвига, внезапно пришедшие на ум,  — управдом не намеревался. «Ариец» прав: они в одной лодке, даже если Валтасар Армани покинул тело и разум Вениамина Третьякова навсегда.
        Поедая гусиный паштет, суховатые булочки, Тирольский суп со шпиком, помидорами и чесноком, Павел, с некоторым злорадством, ошарашивал «арийца» подробностями недавних событий. Изумлял того, а может, и ранил, едва ли не каждым произнесённым словом: про подвал, про ружьё, про смирительную рубашку, про лимузин-труповоз. Разговор завязался. Набрал силу. Зазвенел драматическими нотами. «Арийцу» было нелегко — пожалуй, ещё тяжелей, чем Павлу в первые часы и дни светопреставления.
        Через час этого разговора многое изменилось. Сама диспозиция изменилась: Третьяков утратил всю напускную спесь, Павел, напротив, успокоился и наелся. Он настоял на том, чтобы переодеться. Третьяков выдал ему одежду, выстиранную и благоухавшую чем-то вроде лаванды. А из гостиной слышался бубнёж Струве, повторявшего за диктором учебного курса: «Вчера я впервые посетил Большой Театр. Опера «Евгений Онегин» произвела на меня сильное впечатление».
        Сюрреалистичная картина.
        А телефоны и вправду молчали: Третьяков не солгал. Зато сам он исходил словами, а в них — странной, не вполне понятной Павлу, тоской.
        - Ты не понимаешь, каково это,  — захлёбываясь словами, рассказывал он, как и давеча в психушке, перейдя «на ты».  — Каково это — исчезнуть из жизни на несколько дней, а потом очнуться на московской кольцевой, посреди переполоха и чёртовой перестрелки. Я раньше до конца не верил, что все эти ребята — лунатики, маразматики, или те, что с болезнью Альцгеймера,  — реально существуют. То есть, конечно, знал, что потеря памяти — не выдумка; знал, что такое случается,  — но представить себе, примерить на себя, вообразить — не мог. Как же так: живёшь, читаешь газету, слушаешь радио, помнишь все, важные для тебя, номера телефонов и даже номер банковского счёта,  — и вдруг — пустота. Ничего этого нет. А потом ты — снова ты, но от этого жить ещё страшней. Получается, у всех у нас можно украсть день, или год? Как бы ни контролировал ты каждый свой шаг,  — тебя можно просто выключить, как надоевший радиоприёмник. А потом включить.
        - Это Босфорский грипп,  — невразумительно вставил Павел.  — Когда он закончится, ничего подобного с тобой не повторится. Но сейчас — нам нужен тот, другой, Третьяков. Валтасар Армани, стрелок из города Пистойи.
        - Слушай, отвали,  — коллекционер решительно поднялся с невероятного дизайнерского табурета, состоявшего, казалось, из одних кривых линий.  — Давай лучше выпьем. За знакомство.  — В руке Третьякова блеснула пузатая бутылка мексиканской текилы.  — Говори, что хочешь, но меня ты не получишь. Да я и не знаю, как мне стать этим Валтасаром Армани.
        - Никто не знает,  — пробурчал Павел,  — Но как-то же ты им стал однажды.
        - Ничем не могу помочь,  — коллекционер разлил текилу по высоким узким рюмкам с массивным донышком. Поставил на стол блюдце, на котором лежал апельсин, разрезанный на полукольца. Рядом поместил фарфоровую чашку, наполненную чем-то вроде речного песка.
        - Это сахар, смешанный с корицей,  — он постучал ухоженным длинным ногтем по чашке.  — Посыпь этим дольку апельсина — и получится отличная закуска к текиле; по мне — так куда лучше, чем лайм с солью.
        - Мой приятель, Людвиг,  — я тебе рассказывал о нём,  — считает, что люди, на которых пал выбор… перевоплотившиеся… они не зря попали под раздачу. Они приспособлены для этого. Их нынешний образ жизни, профессия, может, даже черты характера послужат на пользу делу,  — Павел удостоил Третьякова такого тяжёлого взгляда, что тот поперхнулся текилой, закашлялся.  — Могу я тебя спросить, чем ты занимаешься?
        - Хм,  — «Ариец» улыбнулся. Улыбка вышла горькой — так показалось управдому.  — Я коллекционирую хорошие вещи. Разве не понятно?
        - На какие шиши?  — Вскинул брови Павел.
        - Завидуешь?  — Вопросом на вопрос ответил Третьяков.
        - Ты же знаешь, что нет.
        - Ну хорошо,  — «Ариец» сделался серьёзен.  — Для простоты скажем так: некоторое время тому назад я работал за рубежом. Работа закончилась, но её плоды я пожинаю до сих пор. Стригу купюры. Получаю дивиденды. Используй любой эвфемизм, который тебе больше нравится. По чести говоря, я — заправский бездельник с деньгами. Это ты хотел услышать?
        - В тебе как будто живут два разных человека.  — Задумчиво протянул Павел.
        - Ты опять? Пытаешься склонить к перевоплощению, или как его там?
        - Да нет же,  — управдом поморщился.  — Я о том, как ты общаешься. То ты аристократ, то мужик, похваляющийся, что умеет пить текилу. Разговариваешь то «на ты», то «на вы». То джентльмен, то водитель трамвая, а то и мусорщик.
        - Издержки работы,  — «Ариец» налил себе ещё; Павлу не предложил.  — Той, что была, да вся вышла.
        - Я понимаю, ты не хочешь рассказывать,  — протянул управдом.  — А если угадаю? Признаешься?
        Третьяков равнодушно пожал плечами.
        - Ты имеешь отношение к медицине? Что-нибудь знаешь про эпидемии, вакцины, может, про биологическое оружие?
        - Ну и фантазии,  — добродушно рассмеялся коллекционер.
        - У тебя есть доступ к закрытой информации?
        - Доступ к закрытой информации время от времени получает каждый человек.  — Дал Третьяков странный ответ.
        - Ты знаешь, что сейчас происходит в Москве? Насколько сильно распространился Босфорский грипп?  — Спросил Павел напрямик.
        - Думаешь, это тайна за семью печатями? Думаешь, нужно быть посвящённым первого уровня, чтобы это знать?  — «Ариец» опрокинул в себя рюмку единым духом. На сей раз не только не поперхнулся — даже не поморщился.  — Что, не можешь напрячь мозговые извилины и сложить два и два?
        - Ты о чём?  — Павел почувствовал себя глупо.
        - Я тебе расскажу, что происходит.  — Третьяков вскочил с табурета, вытащил из кармана спичечный коробок, мятую пачку, с огромными буквами на этикетке: «Курение убивает!». Закурил что-то удушливое — не иначе, «Беломор» (хотя Павел сомневался, что тот всё ещё продаётся в табачных киосках).  — Так вот. Происходит катастрофа. Когда появились первые сообщения об опасном Босфорском гриппе — никто не хотел бить тревогу. У нас ведь не древняя Греция: гонца с дурными вестями — не убивают. А вот того, кто всполошит людей чиновных без причины — вполне могут отправить на пенсию, или куда подальше. Но турки и греки испугались новой заразы всерьёз. Следом, с драконовским карантином, подтянулись европейцы, американцы. Раскачались и наши. Но всерьёз в возможность эпидемии всё ещё не верили. Поставили кое-где карантинные посты, спешно напечатали постеры: «Мойте руки перед едой!»,  — и угомонились. Но грипп-то не уговоришь прилечь отдохнуть. Его на перекур не отправишь. Число больных начало расти в геометрической прогрессии. Уже не тех, что отлавливали на границах. Больных в городе! В огромном мегаполисе, где
только местных жителей — пятнадцать миллионов, не считая транзитников и приезжих. Зараза пошла в народ — а это конец!
        - Почему?  — Выдавил Павел, потрясённый мрачностью картины.
        - Потому что никто не знает толком, что делать, если средневековая эпидемия придёт в современный город. В истории нового времени такого ещё не бывало.
        - Я не верю,  — прошептал управдом.  — Должны же быть предусмотрены на такой случай какие-то мероприятия. Меры. Может быть, жёсткие… Тотальный контроль… Если всё так, как ты говоришь, почему не перекрыты въезды в Москву? Я добрался сюда на обычной электричке… С другой стороны, какая польза в том, чтобы отключить телефонную связь? Босфорский грипп этим не излечишь!
        - Паника!  — Назидательно проговорил «ариец».  — Знаешь, что это такое? Ты представляешь, как будет выглядеть многомиллионный город, охваченный паникой? Она и так уже пробивается через весь бетон наших джунглей… даёт первые ростки… Но пока это всего лишь очаги. Где-то ворвались в закрытую аптеку и разнесли её по кирпичу. Где-то забили насмерть камнями бригаду скорой помощи. Дай волю панике — и завтра же число её жертв в тысячу раз превысит число жертв эпидемии. Потому молчат телефоны и ходят электрички. В нынешних условиях это правильно. Ты говорил про тотальный контроль? Каким, по-твоему, он должен быть? Где взять столько медбригад, чтобы проверить каждую городскую квартиру? Где взять столько сотрудников полиции, чтобы перекрыть каждую улицу? Или, может, попросить армию поднять по тревоге всех солдат, вывести их на МКАД и приказать им взять друг друга за руки: пускай водят хороводы по кольцевой? В конце концов, куда девать всех заболевших — пусть даже их удастся выявить? Если, конечно, помнить о гуманности — не расстреливать их массово и не закапывать там же, наспех, бульдозерами. В Москве
попросту нет такого числа правильно оборудованных больничных палат. Босфорский грипп уже не удержать в карантине. Единственное, что можно сейчас сделать — вылечить его.
        «Ариец» выдохнул, как будто пробежал стометровку.
        - Ты преувеличиваешь.  — Павел, без спроса, потянулся за бутылкой, налил себе и выпил без закуски, без гурманства, без апельсина и корицы.  — Если бы эпидемия была в самом разгаре — это не получилось бы скрывать.
        - Хм.  — Третьяков прищурился.  — А это уже из области математики. Нужен точный расчёт. Сколько дней назад Босфорский грипп был занесён в Москву? Дней семь-восемь, не больше,  — верно? В первые дни говорили о нескольких десятках заражённых, которых поместили в карантин. Потом — в основном в сети,  — появлялись непроверенные сведения о трёх-четырёх тысячах больных. Давай представим себе, что сейчас их…  — Третьяков чуть задумался.  — Ну, пусть, сто тысяч. Это меньше одного процента горожан, не считая приезжих. Понимаешь, тут есть одно противоречие. В большом городе куда легче скрыть нечто масштабное, в том числе эпидемию. С другой стороны, даже ничтожный процент заболевших от общего числа жителей мегаполиса — это уйма людей, разносящих заразу.
        - Откуда ты всё это знаешь?  — После долгого молчания спросил Павел.  — Не по телевизору же такое сказали?
        - Телевизора не держу. Узнал отсюда,  — Третьяков постучал себя длинным пальцем по макушке.  — Всего лишь проанализировал информацию, которая мне доступна. Никаких секретов. Люди давно уже привыкли жить, не размышляя, не складывая два и два. Я живу по-другому.
        - Зачем?  — Тоскливо выдавил управдом.  — Обманываться — легче.
        - Знаю.  — Третьяков, с серьёзным видом, кивнул.  — Но меня так научили… на работе…
        Коллекционер замолчал. Павел тоже примолк. В наступившей тишине было отчётливо слышно, как Струве, вслед за электронным учителем, бубнил: «Я гулял в парке и встретил своего друга. Гуляя по парку, я встретил своего друга. Во время прогулки в парке я встретил своего друга».
        - Ты пойдёшь со мной?  — Наконец осмелел Павел.
        - Перевоплощаться?  — Скептически хмыкнул «ариец».
        - Нет. Помогать мне… Нам… В качестве коллекционера Третьякова, а не стрелка Армани.
        - Ты серьёзно?
        - А похоже, что я шучу?
        «Ариец» покачал головой — не то с укоризной, не то с сочувствием. Не присев, склонился над сидевшим на табурете Павлом, пристально глянул тому в глаза.
        - Нет, извини, это не для меня.
        - Без тебя может ничего не получиться.  — Произнёс управдом. В его голосе не осталось энергии,  — только усталость. В эту минуту он был не способен убеждать.
        - Я отвезу тебя… Вас обоих.  — Третьяков покосился на дверь, из-за которой слышался заунывный голос Струве.  — Отвезу, куда скажешь. И всё.
        - Тогда зачем ты явился в клинику? Зачем помогал мне?  — Павел продолжал ощущать себя говорящим автоматом: механизмом без эмоций и интонаций.
        - Мне надо было знать: куда исчез кусок моей жизни. Кто и зачем позаимствовал его. Ты рассказал. Что до всего остального…у тебя слишком сильные враги.  — «Ариец» скорчил странную гримасу — не то презрения, не то затаённой боли.  — Во всяком случае, один из них.
        - Ты о том существе, из клиники?  — Управдом нашёл в себе силы удивиться; он отчего-то полагал, что на испуг Третьякова не возьмёшь.
        - Это человек.  — Коллекционер сделался задумчив.  — Хотя таких, как он, я прежде не видел. Поверь мне на слово: я не прочь подраться. И вытерпеть боль — тоже смогу. Но этот тип умеет залезать в голову. Голова — для меня святое,  — Третьяков выдавил ироничную усмешку.
        - Что ты сделал с ним?  — Павел неожиданно вспомнил свои галлюцинации: ковбой Мальборо разряжает верный «кольт» в чудовищного богомола.  — Убил? Ранил?
        - Вообще ничего не помнишь?  — Нахмурился коллекционер.  — Я стрелял из обычного травмата, может, слегка поцарапал ему руку. А он попробовал полоснуть меня ножом. И тоже едва задел. Думаю, сейчас он жив и здоров. И, конечно, чертовски опасен! Особенно для таких, как я,  — с хрустальной головой.
        - С чем? С какой?  — Путано переспросил удивлённый управдом.
        - Не важно.  — Отмахнулся «ариец».  — Так куда вас отвезти? Моя машина у подъезда.
        - На вокзал.  — Павел пожал плечами.  — У меня выбор не велик. Я должен добраться до своих. До своей семьи.
        - А он?  — Третьяков кивнул в направлении Струве.  — Пойдёт с тобой?
        Павел задумался. Он не ожидал, что события станут развиваться таким образом, потому ощущал растерянность. В самом деле, как быть с маститым эпидемиологом? Да какое там: наука — в прошлом; кто он теперь? Средневековый алхимик? Удастся ли с ним объясниться? Убедить следовать за собой и не открывать прилюдно рот? Может, фантастическая способность к изучению языков помогла бывшему профессору стать хоть немного вменяемым? Может, теперь он способен понимать русскую речь? По словам Третьякова, Струве старается в этом преуспеть. Даже сейчас что-то бормочет. «Мы встречаем гостей хлебом-солью, головой болью. Наши гости будут жить в голове. Наши гости близко. Наши гости уже в дверь стучат, в череп стучат…. Мы встречаем гостей хлебом-солью…»
        - Это из курса? Считалка?  — Павел ещё продолжал говорить, когда «ариец» переменился в лице, ногой распахнул дверь комнаты, приютившей Струве, ворвался внутрь.
        Эпидемиолог, хоть и одетый поприличней, чем Павел в момент пробуждения — не в пижаму, а в толстовку и объёмные домашние шаровары, которые, при желании, можно было принять за спортивные штаны,  — выглядел жалко. Слёзы струились по его щекам. Очки упали на компьютерный стол. Волосы были взъерошены, а под левым ухом краснела ссадина. Впрочем, её Струве вполне мог заработать в клинике, во время противостояния с богомолом. Резко контрастируя с внешним обликом профессора, его голос, повторявший ерунду, звучал чётко, громко и даже, пожалуй, выразительно. Третьяков подскочил к Струве, обхватил его голову обеими руками и повернул к свету; приподнял тому веки.
        - В трансе! Зрачки закатились.  — Констатировал он.  — Нужно уходить!
        - Куда? Почему?  — Павел на мгновение подумал, что коллекционер выгоняет его: решил избавиться от нежелательных гостей незамедлительно.
        - Твой враг — он, похоже, выследил нас. Я подозревал… Всё-таки он успел добраться до меня, даже через дверь палаты, узнал адрес…
        - Враг?
        - Ты называешь его богомолом. Не спорю — похож! Грёбаный пожиратель мозгов! Думаю, он совсем рядом. Если представить, что этот вундеркинд,  — Третьяков хлопнул Струве по плечу,  — Что-то вроде приёмника, поймавшего волну,  — значит, сама волна — чёткая. А значит, передатчик близко!
        Павел, хоть и был напуган предположением «арийца», взглянул на того с интересом: коллекционер как-то сразу и бесповоротно поверил в сверхъестественное; словно давно готовился к тому, что оно ворвётся в его жизнь. В другое время управдом покраснел бы от смущения: он сам, на месте Третьякова, намного дольше оставался неверующим Фомой. Но сейчас такой роскоши — испытывать неловкость — он себе позволить не мог. Павел почти мгновенно поверил Третьякову, хотя тот не привёл ни единого доказательства собственной правоты.
        - Как скажешь,  — коротко выдохнул он.  — Я помогу Струве.
        Управдом крепко ухватил профессора за плечо и помог подняться. Струве передвигал ноги медленно, но не роптал: вырваться или вернуться к монитору — не пытался. Квартира Третьякова была велика. Павел насчитал, как минимум, четыре комнаты. Кроме того, она ещё и отличалась крайне запутанной планировкой. Управдому понадобилось несколько минут, чтобы самостоятельно отыскать прихожую, пока «ариец» шуровал в одном из оружейных шкафов. Зато в прихожей обнаружились старые верные кроссовки. На ноги Струве Павел напялил открытые летние шлёпанцы без шнуровки: первое, что попалось под руку.
        - Выходим. Аккуратно.  — Вынырнул «ариец» из гостиной.  — Держитесь за мной!
        Он быстро оделся, шагнул к входной двери.
        Но, не успел Третьяков схватиться за ручку, в дверь постучали.
        Это был странный стук. Оглушительный. С послевкусием эха. Как будто в огромной пещере обвалился потолок, и звук обвала, сам по себе способный разорвать барабанные перепонки, многократно отразился от стен.
        Это был стук в голове. Словно в череп засунули динамик.
        - Я… хочу… войти…  — Прогремело на весь дом. Голос казался механическим, не принадлежавшим человеку. Так могла бы говорить кукла.
        - Он там,  — прошептал Третьяков, костяшками пальцев стукнув себя по лбу.  — Нам надо…
        Павел вопросительно уставился на хозяина квартиры. Сосредоточиться было нелегко: после громогласного стука глаза болели, голова кружилась, в ушах звенело.
        - У тебя есть любимая песня?  — Неожиданно выпалил коллекционер.
        - Что?  — Управдом попятился от чудака. Он был почти уверен: ариец не в себе; в его голове вовсю копается богомол, стоявший у двери.
        - Песня. Любая. Первая, что приходит на ум. Назови её!
        - Ну… Полюшко-поле…  — Протянул Павел.
        - Запевай!  — Выкрикнул Третьяков. Если бы не напряжённый и вполне осмысленный взгляд, которым тот сверлил управдома, последний совершенно утвердился бы в мысли, что перед ним — пленник пожирателя мозгов. Но взгляд заставлял верить. А Третьяков сам подал пример. Мягко загудел.
        - Полюшко-поле, полюшко широко поле. Едут по полю геро-о-ои, ой да красной армии герои-и-и…
        И он не только пел. Он на цыпочках начал отступать из прихожей назад в гостиную, маня Павла за собой. Управдом внезапно понял замысел коллекционера: забить голову навязчивой мелодией, заслониться от богомола. Получится ли?
        - Девушки пла-а-ачут, Девушкам сегодня грустно. Ми-и-илый надолго уе-е-ехал. Эх, да милый в армию уе-е-еха-а-ал,  — Грянул и Павел.
        Знать бы ещё, что задумал Третьяков. Неужели забаррикадироваться в дальних комнатах? Разве баррикады из мебели сдержат ментальную атаку богомола?
        Павел недооценивал коллекционера. Тот, похоже, имел куда более разумный план действий. Не просто отступал вглубь квартиры — двигался по известному ему пути прямиком к спасению. Миновали ванную, добрались до спальни, в которой, пару часов назад, проснулся Павел. Неожиданно Третьяков бросился к стене комнаты — к голой стене за спинкой роскошной кровати,  — и со всей силы принялся колотить по ней кулаками. Павел на одно мгновение вновь усомнился, что хозяин квартиры мыслит здраво, но и Третьяков вновь преподнёс сюрприз: его кулаки утонули в стене, прорвали обои.
        - Помоги!  — Буркнул он, принявшись рвать виниловые полосы, украшенные дорогой шелкографией.
        - Что там?  — Павел отпустил руку Струве и приобщился к вандализму.
        - Чёрный ход,  — Третьяков постучал по грубым доскам, обнаружившимся за обоями; в щелях между ними виднелся пыльный крохотный коридорчик.  — Наследие тёмного монархического прошлого. Дом-то — дореволюционный. Теперь осторожно. Занозить руку — раз плюнуть.
        «Ариец» рванул на себя верхнюю доску. Заскрипели гвозди, затрещало ветхое дерево, пыль вперемежку с извёсткой встала столбом.
        - Я думал, будет хуже,  — Третьяков ободряюще ухмыльнулся. И вдруг схватился за голову.  — Зараза! Он здесь! Хочет прорваться! Копается у меня в голове!
        - Пой!  — Павел удивлялся сам себе: он не паниковал, он знал, что делать. Кудахтать над коллекционером — предлагать ему прилечь — значит, проиграть в этой странной битве. Продолжать расчищать проход в коридорчик — значит, бороться. Под локоть управдому поднырнула чья-то тень. Струве! Павел хотел было оттолкнуть профессора — чтобы не мешался под ногами,  — но с изумлением заметил, что тот тоже сцепился с доской — пытается помочь.
        - Де-е-евушки, гляньте. Гляньте на дорогу на-а-ашу. Вьётся дальняя доро-о-ога, эх, да развесёлая дорога-а-а.  — Дрожавшим голосом вывел «ариец».
        - Едем мы, едем. Едем — а кругом колхо-о-озы. На-а-аши, девушки, колхо-о-озы. Эх, да молодые наши сёла-а-а,  — Подтянул управдом.
        Доски поддавались. Некоторые легко, другие — тяжелей. Но возможность бегства с каждой секундой казалась всё реальней. И тут таинственный невидимый враг, вероятно, устав бороться с Третьяковым, попытался найти себе жертву полегче.
        Богомол атаковал Павла.
        Нахлынула тошнота. В голове взорвался ослепительный и оглушительный фугас. Опять, как в ищенковской клинике, перед глазами замельтешили живые картинки. Но на сей раз Павел узнавал то, что видел. Да и как не узнать себя самого. Вот он на перевязке в хирургии. После аварии прошёл месяц. Длинноусый доктор рассматривает рану на ноге, просит пошевелить пальцами. Хмурится. «Ампутация»,  — Это слово прыгает по кабинету теннисным мячом. Беззаботным звонким мячиком. Для доктора слово пустяшное, деловое. «У меня есть деньги»,  — Это уже Павел. Таким плаксивым голосом не разговаривал даже в школе, когда у него отнимал карманные деньги злой и коренастый второгодник, по фамилии Пожарский, по прозвищу Пожар. Доктор хмурится, читает мораль: «Разве вы не собирались помочь тому парню, из «Логана»? Ваша «Газель» легко отделалась, а «Логан»  — потрепало. Парень — сто процентов инвалид». Доктор — сука! Нашёл время для нотаций! Чешется кулак — объяснить ему, что там, где слышится: «ампутация»,  — морали — нет. Там, где ужас,  — морали нет! А всё-таки надо оставаться деликатным. Нога гноится, гангрена — под вопросом.
Павел — сама деликатность во фраке: «Меня признали невиновным. Я не должен ему платить. Я заплачу вам». «Это дорого»,  — Доктор поливает руки чистым спиртом. Запах несвежих бинтов и гноя мешается с запахом дезинфекции. «Я осилю!»  — Павел умоляет. «Вы уверены? У Вас семья, непогашенный кредит за фургон. Извините, пока вы были в коме, я многое о вам узнал». Доктор усмехается. Сука! Тысячу раз сука! Фальшивая доброта хуже хирургической пилы. Впрочем — лучше! В тысячу раз лучше! Нельзя даже думать иначе! «Всякое дыхание да славит Господа»,  — Поют в церкви тонкие голоса певчих. Всякое дыхание Павла да славит доктора. Суку! Продажную бездушную суку! «Я осилю!»  — Повторяет Павел.  — «Всё, что захотите. Всё до копейки! Всё возьмёте — даю слово!»
        - Очнись! Очнись! Давай дальше про Полюшко! Помнишь?  — Третьяков управился с последней доской. Втолкнул Павла в коридорчик. Калейдоскоп в голове управдома рассыпался блёстками. Связные картинки распались на крохотные фрагменты. Стало попроще. Павел, собирая на волосы паутину, доплёлся до низкой деревянной двери с засаленной латунной ручкой.
        - Только мы ви-и-идим, видим мы седую ту-у-учу-у. Вра-а-ажья злоба из-за ле-е-еса. Эх, да вражья злоба словно ту-у-уча-а!
        Бабах! Кислый пороховой дым проник Павлу в нос, в горло, оборвал песню. Это Третьяков, не предупредив, выстрелил в замочную скважину из револьвера. Такие в советских патриотических кинофильмах носили в кобурах чекисты.
        - Вперёд! Не оборачиваться! Не останавливаться!  — «Ариец» надавил на дверь плечом, и та распахнулась. Лестница чёрного хода была захламлена сверх всякой меры. Чего только не валялось под ногами — от банного алюминиевого таза до кухонной газовой плиты. Прекратишь смотреть под ноги — сломаешь шею. Насчёт того, чтобы не оборачиваться, Третьяков мог и промолчать. Впрочем, за спиной было тихо. Никто не гнался за беглецами. Даже постороннее присутствие в голове Павел прекратил ощущать — словно его неожиданно и милосердно отпустило жестокое похмелье.
        Дверь на улицу тоже оказалась заперта, но Третьяков не решился повторно использовать револьвер. Хлипкую преграду — две картонных створки и целлофан на месте крохотного окошка,  — он попросту выбил ногой.
        - Где твоя машина?  — Павел огляделся по сторонам. В грязноватом переулке, где очутились беглецы, транспорта было предостаточно; а вот движения — не наблюдалось. Некоторые авто стояли поперёк проезжей части, словно хозяева бросили их второпях, не потрудившись даже припарковать.
        - Слишком далеко отсюда, с другой стороны дома,  — ответил «ариец».  — Придётся выбираться без неё. И искать укрытие — тоже.
        - Где мы?  — Задал Павел вопрос, который давно просился на язык.  — В каком районе?
        - Центр,  — коротко отозвался Третьяков.  — В двух шагах от Красных Ворот.
        - Далеко до трёх вокзалов?
        - Да нет,  — слегка удивлённо пробормотал коллекционер.  — До Каланчёвки метров двести, а там практически по прямой — километра не наберётся.
        - Тогда слушай мою команду!  — Управдом осклабился.  — Двигаем к Комсомольской площади. Не оборачиваться, не останавливаться — ну, ты знаешь, не маленький.
        - Ты сам-то знаешь, куда хочешь нас привести?  — Недоверчиво поинтересовался «ариец».
        - Не совсем,  — Павел устало сгорбился.  — Но больше нам деваться всё равно некуда.
        - Идём,  — решился Третьяков.  — Каланчёвка — там.
        Через три минуты они вышли на шумную улицу. Из тишины — в адскую свистопляску.

* * *

        В этот раз путешествие по городу было долгим. Сперва — пешим. Павел сразу сообщил: предстоит добраться до платформы «Каланчёвская», неподалёку от площади трёх вокзалов. Приятно удивил Струве: не впадал в истерику, почти не отставал, был отличным ведомым. Правда, Павлу изредка приходилось поддерживать профессора под локоть, а иногда и брать за руку: тот, завидев высотные здания, запрокидывал голову и, казалось, пересчитывал зеркальные окна на самых верхних этажах. Управдом подозревал, колоссальные небоскрёбы Москва-Сити ошеломили бы видоизменённого Струве до печёнок. Но, в конце концов, справляться с изумлением у средневекового алхимика получалось неплохо. Зато Третьяков заметно нервничал, постоянно оборачивался, походил на охотничью собаку, насторожившуюся в предчувствии добычи. То убегал на пару десятков шагов вперёд, то, наоборот, мешкал за каким-нибудь поворотом.
        Творившееся вокруг благодушия не добавляло. Напряжение висело в воздухе, дрожало нервным маревом. На широкой Каланчёвской улице толпились сотни авто. Подвывали движками, сигналили, иногда дёргались на месте, как паралитики. Медицинских и полицейских кордонов хватало. Они были выставлены таким образом, что перекрывали движение и по тротуарам, и по проезжей части,  — потому пешеходы, в попытке их обогнуть, лавировали среди авто, а автомобилисты нахраписто и отчаянно направляли своих железных коней на тротуары.
        Вероятно, до вспышки массового недовольства оставалось рукой подать. Если бы номинально перекрытое движение было перекрыто и официально,  — со всеми атрибутами запрета, наподобие дорожных заграждений и знаков «Стоп»,  — стычки официалов с горожанами начались бы незамедлительно. Однако кордоны, серьёзно мешая движению на улице, не запрещали это движение по существу. Сменилась и тактика обращения медиков с прохожими. Последним не пытались больше измерять температуру или проверять зрачки. Никого не отводили в сторону, не задерживали. Всё, что делали медики,  — вручали марлевые повязки тем, кто их ещё не имел. Павла и его спутников одарил хмурый небритый мужичок с красными от недосыпа глазами. Не проронил ни слова, не поднял взгляда. Павел не понимал, зачем выводят на улицы солдат, полицейских, а главное, врачей. Если сделать ничего не возможно. Если распространение эпидемии — не предотвратить.
        - Так спокойней,  — словно расслышав мысли управдома, пояснил Третьяков.  — Не замечал, что больше всего нас пугает анархия? Все они выстроились здесь, чтобы мы верили: ситуация под контролем,  — и не паниковали. Видимость порядка — сильно успокаивает. Надень повязку — без неё ты бросаешься в глаза!
        Павел закрепил на лице кусок марли на резинке. Слегка удивился: в отличие от копеечных аптечных повязок, эта была многослойной и пошита довольно качественно.
        Путь до железнодорожной платформы занял немало времени. Двигались с черепашьей скоростью, потому богомол, при желании, вполне мог бы догнать троицу: одиночка всегда быстрее группы. Однако Павел погони не заметил и, что важней, не заметил её и Третьяков.
        Электрички ходили. При этом в расписании, похоже, имелись серьёзные изменения. Люди толпились у касс и выражали недовольство. Напор сдерживали полицейские, вкупе с небольшим подразделением спецназа. Бронежилеты и глухие шлемы внушали тревогу: они обозначали готовность служивых людей ко всему, готовность к худшему.
        - Больше половины электричек — отменены.  — Павел умудрился протиснуться к расписанию и вернуться с новостью.  — Глупость какая-то. Полумеры.
        - Задача — ограничить передвижение людей, постаравшись не посеять панику.  — Отмахнулся Третьяков.  — Всё правильно. Самые настырные потратят весь запал на то, чтобы покинуть город, а не на то, чтобы его сокрушить. Мы можем действовать дальше по твоему плану? Куда ты хотел нас вывезти? На природу? За кольцевую?
        - Вообще-то нет,  — смущённо улыбнулся Павел.  — Я хотел проехать всего две остановки, до Дмитровской. Подумал, что с метро могут быть проблемы.
        - Правильно подумал,  — проскрипел незнакомый голос под ухом. Павел обернулся, как осой ужаленный. За спиной стоял старик, облачённый в высокие охотничьи сапоги и фуфайку. Казалось, таёжный лесник случайно забрёл в центр Москвы.  — Метро с утра работало, а часов с двенадцати — под замком.  — Старик хитро прищурился, раззявил беззубый рот.  — В новостях сказали, угроза прорыва подземных вод. Враньё! Чёртово враньё! Они хотят, чтоб мы подохли, сидя по домам. А я не согласен. Я вот к сестре двинул, в Новый Иерусалим. Там и старуха моя похоронена. Если помру — рядом с ней буду, а не здесь, в камень закатанный!
        - Электричка подходит! Готовься!  — Выкрикнул Третьяков.
        Народ засуетился, рванул на перрон. У турникетов образовалась давка. Под напором с треском лопнули прозрачные пластиковые створки одного турникета, тут же толпа разбила соседний. Павел, мёртвой хваткой удерживая Струве за рукав, бросился в стремнину. Полминуты работы локтями — не так уж и страшно,  — и волна человеческих тел вынесла его на платформу. Ещё мгновение — и чьё-то плечо вдавило Павла в дальний угол тамбура третьего с хвоста вагона. Послышался пластмассовый хруст безопасного стекла — кто-то выбил окно и загружался в поезд прямо через щербатый оконный проём.
        - Не двигайся!  — Выдохнул прямо в ухо Третьяков. Этот кудесник умудрился не потеряться в толпе и теперь прикрывал собою испуганного Струве.
        Без объявления автоматические двери закрылись. Перегруженная электричка тронулась с места. Павел огляделся. Хмурые, напряжённые лица вокруг, в глазах у кого злоба, у кого — растерянность. У молодой женщины, неудобно вставшей на проходе, в дверях из тамбура в салон вагона, порвалась кофточка, обнажилось по-детски округлое плечико. Возле ключицы на коже темнело пятно — тёмно-фиолетовое, с уклоном в синеву, слегка выпуклое. Глаза женщины были закрыты, щёки — багровели, пылали жаром.
        - Уважаемый Сусанин, хватит пялиться на дам. Мы только что проехали платформу. Без остановки, со свистом. Как насчёт следующей?  — Гневно набросился на Павла Третьяков.
        - Следующая…  — Управдом с трудом отвёл глаза от чумного пятна.  — На следующей выходим.
        - Поберегись!  — Взвыл коллекционер на манер пожарной машины и принялся теснить соседей по тамбуру. Те недовольно бурчали, мрачно косились на Третьякова, но, должно быть, замечали в его глазах что-то такое, от чего предпочитали держаться подальше; давали дорогу.
        За грязным дверным стеклом промелькнули: широкая Бутырская улица, тент летнего пивбара, несмотря на позднюю осень, обслуживавшего клиентов, расплывчатая «М» одного из метрополитеновских выходов. Электричка не сбавляла ход. Показалась платформа, вознесённая над высокой железнодорожной насыпью. Она была полна народа. Люди покрывали платформу, как семена — шляпку подсолнуха. Завидев электричку, толпа заволновалась, пришла в движение. Поняв, что состав не остановится, она окрысилась, как единое существо. В вагоне кто-то взвизгнул — в окно, с платформы, прилетела едва початая пивная бутылка. Стекло покрылось паутиной трещин, но выдержало удар. Если бы бутылка угодила в окно, лишившееся стекла ещё на «Каланчёвской», череп кого-то из пассажиров мог бы обзавестись приличной вмятиной. Платформа бунтовала. Даже сквозь перестук вагонных колёс, Павел слышал тяжёлый гул толпы, мимо которой нёсся поезд.
        И вдруг — управдома бросило вперёд!
        Сдавило телами, резануло под ребро чем-то острым!
        Сперва он не понял, что произошло.
        В голове стучало: «теракт, убили, конец!»
        Перепуганному разуму понадобилось полминуты, не меньше, чтобы осознать: машинист электрички применил экстренное торможение; состав стремительно сбавляет ход. Головные вагоны уже укатились за пределы платформы, но Павел, Третьяков и Струве ехали в третьем вагоне с хвоста. Состав, отчаянно взвизгивая тормозными колодками, замедлялся, всё ещё двигаясь вдоль бетонного возвышения платформы. Тише, ещё тише… Стоп. Электричка остановилась. Давление горячих, дурно пахнувших тел, забивших до отказа тамбур, слегка ослабло. Павел сумел выпрямиться, наспех ощупал себя, оценил своё состояние. Похоже, кто-то заехал ему локтём или кулаком в область поясницы. Наверняка будет здоровенный синяк, но ребро, вроде бы, не сломано.
        - Помоги мне!  — Это Третьяков. Жилистый, боевой, решительный. Он, словно укротитель — львиную пасть, разрывает вагонные двери. Те не открылись. Павел начал понимать: их вагон замер напротив платформы «Дмитровская», но машинист не торопится выпускать и впускать пассажиров. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Если двери закрыты, а выбраться наружу — необходимо,  — двери следует открыть. Павел присоединился к Третьякову, ощутил, как под ладонями дрогнули и с натугой начали разъезжаться металлические погнутые створки.
        Люди в тамбуре слишком поздно уяснили, чего добивается Третьяков. Ему попытались помешать, но было поздно. Незадачливые пассажиры на платформе увидели зазор между створками дверей и с энтузиазмом бросились его углублять. Дальше Павлу и его команде сопутствовало везение. Люди в тамбуре и люди на платформе внезапно оказались друг напротив друга, не разделённые вагонными дверями. Первые постарались не пустить вторых в битком забитую электричку. Вторые, не сумев потеснить первых добром, затеяли потасовку… драку… побоище…
        Павел не стал оценивать масштабы столкновения. Он поднырнул под кулаки обеих заинтересованных сторон и увлёк за собою Струве. За Третьякова не переживал: был уверен, что тот выкрутится. Все трое выбрались за линию фронта почти ползком. Павел начал аккуратно пробираться к лестнице, выводящей с платформы. По дороге он понял, почему остановилась электричка.
        Женщина, перекрывая гул толпы, кричала: «Зарезали! Ааа! Люди, и меня! И меня казните! Сыночек! Миленький! Гооореее!»
        Вокруг матери — по кругу — образовалось пустое пространство. Может, в другое время кто-нибудь сердобольный и подбежал бы к ней, обнял, зашептал на ухо что-нибудь бессмысленно душеспасительное, но не сейчас. Сейчас все свидетели горя старались держаться от женщины подальше: каждый мог оказаться виновником произошедшего. В этакой сумятице, в невыносимой давке — каждый! Павел, не лучше и не хуже других, тоже отодвинулся от беззащитного вопля. Не стал интересоваться, погиб ли сын горемыки, или только покалечен. Подростком был, или детсадовцем. Горе — завораживает или отпугивает. Павел испугался горя.
        - Столкнули под поезд,  — хладнокровно буркнул Третьяков под ухом.  — Только потому и остановились. Лопух ты, господин проводник! В разведку с тобой не пойду. Двигайся, здесь медлить нельзя!
        Ещё через пять минут толкотни беглецы скатились по мокрым и скользким ступеням лестницы к подножию платформы. Ещё через пару минут Павел, презрев любую опасность и дрожа мелкой дрожью, хлебал огромными глотками холодное пиво в местном шалмане. Пивбар под тентом, как ни странно, работал и не испытывал недостатка в посетителях. Павел наотрез отказался идти дальше, пока как следует не застудит горло ледяным, разбадяженным, димидрольным пивом. Третьякову пришлось заплатить — управдом и алхимик были на мели.
        Павел не чувствовал холода. Поначалу он не чувствовал даже своих рук: держал пузатую пивную кружку словно бы двумя протезами. Успокоение приходило медленно. И всё-таки нервы, как лампочки в дешёвой новогодней гирлянде, перегорали. Становилось легче. Павел понемногу возвращал себе способность рассуждать.
        Через четверть часа к платформе подкатила скорая. Торопилась, сверкала мигалкой, горласто сигналила. Это означало, что, во-первых, службы экстренного реагирования столицы ещё действуют, и довольно оперативно. Во-вторых, пострадавший, вероятно, был жив.
        - Идём дальше?  — Ровным голосом, будто ничего не произошло, поинтересовался Третьяков.
        - Идём,  — тряхнул головой Павел.
        Холод накатил на управдома внезапно. Пронял сразу — и изнутри, и снаружи. Потому, по дороге к цели, Павел выдавал попутчикам информацию дозированно, постукивая зубами и стараясь подтянуть плечами воротник повыше.
        - Здесь есть общага,  — говорил он.  — Старая. Большая. Принадлежит одному творческому ВУЗу. Но там давно уже полнейший бедлам. Селят кого попало за малую мзду. Не регистрируют, не смотрят паспорта. То, что нам надо. Доводилось тут ночевать однажды… по пьяному делу… Я даже адреса не знаю — наготово привели,  — хорошие люди,  — Павел криво усмехнулся.  — У меня зрительная память. Дорогу найду, а адреса не знаю.
        - Сколько мы там протянем?  — Недоверчиво уточнил Третьяков.
        - Не знаю. Откуда мне знать!  — Неожиданно взорвался управдом.  — Но это лучше, чем ничего. Разве не так?
        - Пожалуй.  — Примирительно и размудчиво произнёс «ариец».  — Далеко ещё идти?
        - Мы пришли.  — Павел остановился и указал на семиэтажное серое здание, расположенное покоем на стыке двух улиц. Автомобилей здесь было поменьше, чем в центре,  — тротуары казались свободными и безлюдными. Попутчики перешли улицу и оказались под стенами семиэтажки.
        - Крепость,  — пробормотал Третьяков.
        - Почти,  — управдом завернул за угол и распахнул тяжёлую дверь.
        Их встретил тяжёлый запах нестираного белья, пыли и ветхости. Обстановка, на первый взгляд, соответствовала запаху: облезлая синяя краска на стенах, грубая деревянная скамейка вместо кресел для посетителей. Окна грязные, к тому же прикрытые снаружи какой-то архитектурной деталью, свисавшей со второго этажа: почти не пропускают вечерний свет. Этакая неуютная, но вполне безопасная берлога.
        Однако было нечто, неприятно поразившее Павла. Вахтёрская будка! По контрасту с ветхим вестибюлем, она выглядела неуместным хай теком. Из зеркального стекла, блестящая и новёхонькая. Управлявшая двумя высокими турникетами.
        - Вам чего?  — Из будки высунулся бравый, затянутый в свежепошитую синюю форму, дежурный. Не поворачивался язык назвать его вахтёром.
        - Остановиться. На ночь.  — Павел невольно оглянулся на попутчиков: почему-то ему захотелось, чтобы те выглядели не хуже этого франтоватого молодчика.  — Отдельная комната на троих.
        - Ха,  — дежурный изогнул брови домиком, как будто услышал что-то занятное — свежий анекдот или сплетню.  — С чего вы взяли, что это можно устроить? Здесь не гостиница. А вы, по-моему, не студенты нашего ВУЗа.
        - Год назад такое получалось,  — неубедительно, хотя и с некоторым вызовом, пояснил управдом.
        - До того, как сюда устроился я,  — дежурный скрестил на груди руки и сделался похож на американского копа из голливудских боевиков.  — Сейчас тут граница. Граница на замке. Ясно вам? Так что валите подобру-поздорову. Утром здесь были менты. Или чёрт их знает, кем они были. Большие шишки. Сказали, если у нас обнаружатся нарушения паспортного режима,  — полетят головы. Мне это не надо.  — Дежурный неожиданно сменил тон и закончил, с напускной вежливостью.  — До свиданья, господа.
        - А может, договоримся?  — Павел полез в карман, вспомнил, что у него ни копья, оглянулся на Третьякова, в поисках материальной поддержки. Но дежурный уже скрылся в будке.
        - Уходим,  — нервно выдохнул «ариец».  — Темнеет. Нельзя в темноте оставаться на улице. Люди сейчас могут быть страшней болезни.
        Павел нелепо развёл руками, дёрнулся, как будто хотел кого-то ударить или что-то предпринять. Третьяков больно сжал ему плечо и подтолкнул к выходу.
        Павел обернулся к двери — и заметил, что та приоткрыта. В темноте дверного проёма мелькнул яркий всполох. Рыжие волосы. Это всего лишь рыжие волосы.
        - Тихо!  — Раздался шёпот.  — Хотите заночевать в нашем отеле? Могу помочь.
        - Ты проведёшь нас через вахту?  — Павел, наконец, рассмотрел благодетеля: тощий, как скелет, очкарик, с огненно рыжей шевелюрой.
        - Нет, не через вахту. Тут церберы,  — шмыгнул носом рыжий.  — С другой стороны. Есть пожарная лестница. Встретимся там, через пять минут. С вас три штукаря.
        - Ого,  — иронически хмыкнул Третьяков.  — Не много ли?
        - Ну… вас трое…  — Протянул благодетель.  — И вам нужна ночёвка. А нам… нужно, чтоб похорошело… и не жрали давно… В общем, вам решать. Моё дело — предложить.
        - Идёт,  — отрезал «ариец».  — Лезть высоко?
        - Да не, на втором вас примем.  — Успокоил рыжий.  — Дальше на лифте.
        И корыстолюбивый рыжий не соврал.
        Он ждал во дворе, на усеянной сигаретными бычками бетонной площадке. Над ней нависала пожарная лестница. Следы ржавчины имелись на металлических ступенях в изобилии, но сказать, что лестница запущена и заброшена — не получалось: ржавые проплешины не топорщились на манер заноз на деревянной рейке, а были приглажены, истёрты. Не оставалось ни малейших сомнений: этим путём захаживали в общагу гости регулярно.
        Первым, по-обезьяньи ловко, забрался на площадку второго этажа рыжий. Вторым — Третьяков. Корыстолюбивый студент сделал попытку подстраховать коллекционера, но тот словно бы не заметил протянутой ему руки.
        Струве боялся лезть. Порывался что-то сказать, но в горле у него только клокотало. Павлу пришлось встряхнуть профессора за шкирку и чуть не носом ткнуть в нижнюю ступень лестницы. Тот и тогда тянул время, топтался на бычках. Управдом нагнулся и поставил шлёпанец Струве себе на колено, обеспечил подходящий упор. Как ни странно, это сработало: профессор словно бы застеснялся, что с ним возятся, как с неразумным дитём. Лез он, правда, и после этого неуверенно, но Павел подстраховывал его снизу, а Третьяков вовремя подхватил сверху. В итоге, все трое благополучно вторглись в пределы замусоренной и пахучей общаги.
        Здание оказалось большим и каким-то гулким. Этакий каменный барак с длинными, тускло освещёнными, коридорами. Заблудиться, впрочем, тут было проблематично. Да и рыжий уверенно показывал путь. Сперва до шахты лифта, затем — по коридору последнего, седьмого, этажа — до прокуренной общественной кухни. Потом — за угол, до мужского туалета. Наконец — до какой-то кладовой без окон.
        Навстречу попадались люди настолько разношёрстные, что их принадлежность и к социальному слою, и к профессии на глаз определить совершенно не выходило. Вслед за обрюзгшим, провонявшим алкоголем, бородачом лет тридцати, в дырявых трениках и мятой спартаковской футболке, встретился юноша с аристократической надменной физиономией, в костюме-тройке и до блеска начищенных дорогих ботинках. Из четырёх молодых девчонок, колдовавших на кухне над кастрюлями и сковородой, двое были в шортах и открытых майках, одна — в халате и ещё одна — в пошловатом обтягивающем «леопардовом» платье: наверное, собиралась на какую-нибудь вечеринку и заглянула на кухню покрасоваться перед подругами. Большинство встречных по возрасту тянули на студентов, но были и люди, откровенно в годах. Третьяков заметно напрягся: вероятно, общажный контингент не пришёлся ему по вкусу. Зато Павел, наоборот, впервые за день расслабился: ему казалось, уж здесь-то ни он, ни его попутчики не вызовут ничьего интереса.
        - Сюда,  — у кладовой рыжий остановился. Покопался в карманах, выудил на свет божий длинный ветхозаветный ключ с множеством щербатых бороздок.  — Не бойтесь, что окон нет. Тут что-то типа чулана. Рухляди много, но койки — имеются. Две. Ещё пару тюфяков вам сейчас подгоню; положите друг на друга — выйдет третье спальное место. Свет есть, сортир — в двух шагах. Никакого стрёма быть не должно, комендант в отпуске, охранники досюда не доходят. Располагайтесь. Только деньги — вперёд.
        - Борзой ты, господин студент,  — проговорил Третьяков, даже с некоторым уважением.  — Тебе бы в коммерцию податься. Место-то гнилое. Не скинешь слегка?
        - Нее,  — в нос прогудел благодетель.  — Прайс окончательный. Обжалованию не подлежит.
        - Держи,  — «Ариец» сунул в ладонь рыжему несколько мятых купюр.  — Совести себе купишь.
        Парень ухмыльнулся, принял деньги, и, насвистывая что-то под нос, тут же пошёл прочь. Он быстро скрылся за поворотом коридора, а беглецы осмотрели временное пристанище. Каморка была пыльной, захламлённой вещами. Возможно, сюда сваливали забытую собственность выпускников: книги, настольные лампы, роликовые коньки, шахматные доски (Павел насчитал аж четыре штуки). Из мебели присутствовали: три стула (один без ножки); компьютерный стол без компьютера и небольшой шифоньер, выглядевший антикварно. Койка имелась всего одна — с продавленным пружинным основанием, больничного типа. Другое спальное место представляло собою раскладушку — на удивление новую и добротную. Всё это великолепие освещалось тусклой лампочкой без абажура. Размеры помещения были внушительны — так что лампочка не справлялась с задачей; в углах чулана прятались тени.
        - Что ж, жить можно.  — Озадачив Павла, высказался вдруг Третьяков.  — Надо выспаться. А завтра с утра поговорим — на предмет нашего светлого будущего.
        - А как же матрасы?  — Управдом скорчил страдальческую гримасу.  — Не думаю, что кто-то из нас захочет спать на полу.
        - Ставлю десять к одному: наш хотельер больше здесь не появится.  — Мрачно усмехнулся «ариец».  — Во всяком случае, до утра.
        Но пророк ошибся.
        Не прошло и получаса, как в дверь деликатно постучали. На пороге возникли рыжий и ещё один обитатель здешних мест — полноватый мужичок с красным, как свекла, лицом. Оба визитёра сгибались под тяжестью толстенных, с пролежнями, матрасов.
        - Мы тут это…  — Рыжий бросил ношу на пол, прокашлялся.  — Решили на ужин вас пригласить. Так сказать, фуршет — всё включено. Всё равно ж за ваше бабло, так что… Там и выпить есть. В общем, следуйте за мной, как говорится.
        - Спасибо, мы не голодны,  — буркнул Павел.
        - Это почему же не голодны?  — Встрял Третьяков.  — Студент прав: подкрепиться не помешает. Только нам провожатые не нужны — сами доберёмся. Какой там номер комнаты?  — Последний вопрос был обращён к рыжему. Тот запыхтел, нахмурился, будто не желал выдавать важную государственную тайну, и, наконец, выдавил.
        - Семьсот седьмая. Стучать три раза.  — Он размеренно ударил трижды в дверной косяк.  — Вот так. И не тормозите. А то ничего не останется. У нас народ ушлый до жратвы.
        Визитёры ушли. Третьяков захлопнул дверь, уставился на Струве, присевшего на краешек стула.
        - Я всё ещё не уяснил, как к нему относиться.  — Коллекционер разговаривал с управдомом, но глаз не отводил от профессора.  — Он блаженный, или псих, или бесконечно талантливый аутист, оторванный от реальности? Кто он?
        - Не всё ли равно?  — Пожал плечами Павел; вопрос Третьякова отчего-то разозлил его.  — Тебе непременно нужно выяснить это прямо сейчас?
        - Конечно!  — Коллекционер не повысил голоса в ответ.  — Мне важно знать, могу ли я беседовать с человеком, как с разумным существом, договариваться с ним, или лучше запереть его здесь, пока мы не вернёмся с ужина.
        - Он человек — уж это точно.  — Выпалил Павел.  — Изволь обращаться с ним, как с человеком!
        - Отлично!  — Третьяков, похоже, тоже начинал раздражаться.  — То есть ты готов нести за него полную ответственность? Даёшь гарантию, что он не начнёт биться в истерике через минуту или через час? У него не случится приступ эпилепсии, ясновидения или вампиризма?
        - Он мне нужен!  — Почти прокричал управдом.  — Он и тебе нужен! Только ты не желаешь этого понимать! Он знает своё дело! Он — алхимик!
        Павел резко развернулся, задел ногой стопку пыльных книг. Те с шумом рассыпались по полу.
        - Я могу говорить. Я понимаю. Я слушаю.  — Тихий голос, без пяти минут шёпот, прошелестел по вместительному чулану. Он казался продолжением шума от падения книг.
        - Это вы сказали, профессор?  — Павел, отчётливо понимая, что вопрос нелеп, не смог удержаться, чтобы его не задать.
        - Да.  — Струве кивнул.  — Я не… профессор. Но это сказал я.
        - Вы понимаете меня?  — Управдом склонился над собеседником, молчуном в совсем недавнем прошлом.
        - Да.  — Тот вновь согласно кивнул головой.  — Понимаю многое. Не всё. Учусь.
        - Вы — Владлен Струве?  — Павел старался выговаривать каждое слово чётко и внятно. Однако от волнения выходило у него скорее просто громко.
        - Нет. Моё имя… Арналдо.  — Перед тем, как назваться, говоривший на мгновение задумался, словно боялся совершить ошибку.  — Знаю, что я — фантом, жертва трансформации духа. Верно? Не отвечайте. Знаю, что всё так.
        В глазах Струве стояли крупные слёзы. Павел поймал себя на том, что мысленно продолжает называть собеседника прежним, знакомым, именем.
        - Арналдо…  — Усилием воли заставил себя повторить управдом.  — Наверное, в наше время вас бы звали Арнольдом. Рад познакомиться. Кто вы? Алхимик?
        - Да. Занимался королевским искусством, когда жил на земле, в собственной плоти. Погнался за красным львом и поймал его за хвост — осуществил магистерию. Помню всё. Помню даже собственную смерть — в море, по пути в Авиньон, куда меня призвал римский понтифик. Он пожелал, чтобы я продлил ему жизнь, и тем желанием отнял у меня мою.
        Слушая плавную, слегка неуверенную, речь Арналдо, Павел в душе восторгался его полиглотством.
        - Как вам удалось выучить язык? Русский язык?  — Не выдержал он.
        - Имею склонность… учиться… быстро… много быстрее прочих… Учился говорить, как говорят сарацины — шесть дней… как говорят иудеи — восемь дней… как говорят парижские богословы — четыре дня… Оттого был обвиняем в сношении с дьяволом, в ереси и грехе.  — Самые уголки губ алхимика тронула едва заметная улыбка.
        - У вас ещё будет время поболтать,  — грубовато встрял Третьяков. Он по-прежнему обращался исключительно к Павлу.  — Позже. Пока что давайте выясним: сможем ли мы появиться на публике втроём?
        - Я не стану… делать зла…  — Алхимик повернулся к «арийцу», и тот отвёл глаза.  — Не стану… делать проблему… Так?  — На поле современного русского языка средневековый фантом всё ещё чувствовал себя не слишком уверенно.
        - Тогда идём,  — решился коллекционер.  — Едим. Молчим. Возвращаемся сюда. Отсыпаемся. Таков план. Ах да, забыл: ни в коем случае не злоупотребляем. Точнее — ни капли алкоголя! Согласны?  — Третьяков соизволил покоситься на алхимика: настоящий прогресс после того, как пару минут назад не замечал того в упор.
        - Безусловно.  — Сухо ответил Павел.
        - Я выжевываю согласие,  — чуть неграмотно успокоил Арналдо.
        Павел выдохнул с облегчением: высокие стороны договорились — всё легче.
        Договорившиеся стороны дружно поднялись и вышли в коридор.
        В комнате семьсот семь было не заперто: рыжий зачем-то нагородил огород с условными стуками и конспирацией. Из-за приоткрытой двери доносились музыка и бубнение голосов. Войдя в помещение, Павел едва не задохнулся от едкого табачного дыма. Он скосил глаза на алхимика: придётся ли тому по вкусу удушливая атмосфера. Но Арналдо — бывший Струве — казалось, не ощущал никаких неудобств. Третьяков же приложил накрахмаленный белый платочек к ноздрям и недовольно кривился.
        - Заходите! Ща проветрим!  — Нарисовался рыжий.  — У нас тут табак для маскировки.  — Он, жестом фокусника, достал из кулака самокрутку. От неё исходил сладковатый аромат марихуаны.
        Помимо курева, легального или не вполне, гостям предлагалась еда. На неё налегали отчаянно. Всё — из разряда «нарежь и ешь». Колбаса копчёная и варёная, кусок невзрачного сала — вероятно, магазинного,  — два вида сыра, помидоры, печёночный паштет, жирная копчёная рыба. Хлеб не резали — ломали: затупленные ножи не справлялись с его мякишем. Из горячего на двух, составленных вместе, столах имелась лишь жареная картошка — на огромной чугунной сковороде. Запивали пивом, пятилитровый бочонок которого возвышался в центре одного из столов, и чем-то белёсым, из бутылки без маркировки — возможно, самодельным самогоном, или спиртовой смесью.
        Гости семьсот седьмой являли собою, в совокупности, срез театрально-поэтического сообщества, организовавшегося в мрачноватой семиэтажке. На койках, на подоконнике, прямо на полу сидели молодые парни и девчонки, разной степени ухоженности, один средних лет мужчина с восточными чертами лица и острой бородкой Сервантеса, одна обрюзгшая тётка в трико и даже один старичок — седой, как лунь.
        - Порфирьич.  — Перехватив взгляд Павла, обращённый на старичка, сообщил рыжий.  — Наш главный тенор. По совместительству — здешний ассенизатор. Эй, Порфирьич, спой!
        Лунь вяло отмахнулся. Он обходил вниманием пиво, зато испытывал явную симпатию к бутыли без этикетки и, похоже, её содержимое уже оказало на него немалое воздействие.
        - Пир во время чумы?  — Неожиданно для себя самого, выпалил управдом. Заметил, как нахмурился при этих словах Третьяков. Расслышал Павла и рыжий.
        - Один раз живём.  — Пробурчал тот.  — Мы живём, а кто-то уже нет. Давайте накатим, помянем…
        - Кого?  — Ошарашенный Павел проклял своё красноречие.
        - Двое… Грёма и Настаська… Вам-то что?.. Сегодня померли… В больнице сказали…
        - Босфорский грипп?
        - Самоубийство.  — Рубанул рыжий.  — Видели наш лифт? А сетку-рабицу между этажами? Есть мнение, что ещё в семидесятых натянули — а то здешний контингент бросался вниз головой часто. Сейчас уже не держит, проржавела… Всё проржавело!.. До корней!.. До спинного мозга!.. Грипп — что? Грипп — пускай! Может, как раз он нас и почистит.
        Рыжий протянул Павлу, а потом и Третьякову с Арналдо, по пластиковой тарелке местных деликатесов с картошкой. Потом — по такому же пластиковому стаканчику с белой жижей из бутыли.
        - Тост!  — Выкрикнул во всё горло. Разговоры в комнате смолкли. Десятки глаз уставились на оратора.  — За Пушкина!
        - Почему за Пушкина?  — Хохотнула озорная девчонка с короткой стрижкой, сидевшая на полу по-турецки.
        - Потому что сукин сын.  — Пьяно ухмыльнулся рыжий. И пародийно продекламировал:


        Как от проказницы зимы,
        Запрёмся также от чумы!
        Зажжем огни, нальём бокалы,
        Утопим весело умы
        И, заварив пиры да балы,
        Восславим Царствие Чумы!



        - Не смей!  — Это вскочил лунь. Он нетвёрдо стоял на ногах, покачивался, как лезвие метронома, но говорил уверенно и жёстко.  — Не смей… прогибаться…не смей… звать!.. Это тварь! Тварь! Ты не боишься? Дурак! Я — боюсь: за вас!.. Я — старый, бессмертный! Вы — молодые, смертные!..
        Старик вдруг обхватил голову руками — будто бы заслонился от всего мира. Должно быть, он и впрямь прикрыл уши — сжал их так сильно, что самому стало больно. Начал покачиваться и что-то мычать. Павел, поначалу принявший всё это за пьяную выходку, с удивлением начал различать слова песни.


        На высоком перевале
        В мусульманской стороне
        Мы со смертью пировали —
        Было страшно, как во сне!

        Нам попался фаэтонщик,
        Пропечённый, как изюм.
        Словно дьявола подёнщик —
        Односложен и угрюм.



        - Ешьте,  — шепнул Третьяков управдому и алхимику; его голос не мешал песне, но был слышен отчётливо.  — Ешьте, но не пейте. Помните?
        Павел кивнул. Картошка оказалась недожаренной, рыба — слишком жирной, колбаса — жилистой. Но управдому казалось — Третьяков не зря настаивает на своём. Нужно поесть. А вот не пить — как это возможно, когда в руке — полный стакан? Павел огляделся. У двери, в большом цинковом ведре, росло небольшое декоративное деревце. Управдом не знал его названия. Росло — громко сказано. Скорей, мучилось, как последний страстотерпец. Жёлтые сухие листья, ствол, закатанный, как в цемент, в чешуйчатую сухую землю, россыпь бычков по всей земляной пустыне — вместо удобрения. Сколько же не поливали бедолагу? Павел осторожно отступил к деревцу.


        То гортанный крик араба,
        То бессмысленное «Цо!»
        Словно розу или жабу,
        Он берёг своё лицо.

        Под кожевенною маской
        Скрыв ужасные черты,
        Он куда-то гнал коляску
        До последней хрипоты.



        Не то песня сделалась громче, не то утихомирилась публика: кто-то вырубил плейер, остановил шальную ритмичную канонаду, и теперь во всей комнате царил только один исполнитель — жалкий старик, старательно, навзрыд, выпевавший странные слова. На Павла песня действовала гипнотически: он словно бы взлетал на качелях в зенит, а затем стремительно опускался в преисподнюю. У него хватило сил добраться до деревца и незаметно для всех вылить свою порцию алкоголя в уродливую землю.


        И пошли толчки, разгоны,
        И не слезть было с горы…
        Закружились фаэтоны,
        Постоялые дворы…



        - Что с тобой?  — Откуда-то из замирания сердца, из пустоты, вынырнуло встревоженное лицо Третьякова.  — Тебе дурно?
        - Это… заклинание?..  — По-дурацки осклабился Павел.  — Вот… песня…
        - Да нет, это Мандельштам,  — первый раз слышу, чтоб этот стих пели,  — Ответил «ариец».  — Ты как? В порядке?
        - В порядке?  — Переспросил управдом.
        Он вопрошал сам себя. В порядке ли он? В каком порядке? В боевом? Живой очереди? Старшинства? Мысли, такие простые, вдруг сделались неподъёмными. А потом Павел увидел жаровню, в которой, на крупных углях, прокаливались докрасна странные колючие щипцы. Жаровню — и больше ничего. Крупным планом, отчётливо, ясно. Эта картинка была куда реальней расплывавшейся комнаты, картошки на пластиковой тарелке и даже певучего старика. Картошка… Почему от неё пахнет палёным мясом? Не жареным, не приправленным ароматными специями — палёным, отвратительным!


        Я очнулся: стой, приятель!
        Я припомнил, чёрт возьми!
        Это чумный председатель
        Заблудился с лошадьми.

        Он безносой канителью
        Правит, душу веселя,
        Чтоб кружилась каруселью
        Кисло-сладкая земля…



        - Шухер! Облава!  — Крик ворвался в семьсот седьмую, взрезал тоску, застолье и песню чёрным ножом.
        - Что? Почему?  — Раздались ответные вопросы: невнятные, сбивчивые, испуганные.
        - Не знаю. Там менты… И какие-то монстры в костюмах,  — сообщал, проглатывая слова, вестник в дверях.  — Их — стая. До чёрта! Ломятся в каждую дверь. Я сам видел, как на четвёртом, комнату, где не открыли,  — ломали. Говорят, медицинская проверка. Хотя больше похоже на резню, на еврейский погром. Я сам еврей, знаю, что говорю — у меня генетическая память.
        - Эй, слышите меня?  — Это уже рыжий — тормошил Павла за рукав.  — Дуйте в сортир, закройтесь в кабинках. На все стуки, вопросы — у вас понос! Может, обойдётся!
        - Да-да,  — управдом улыбнулся.  — Мы пойдём.
        Сказал он это, или только хотел сказать? Павел не понимал, откуда и куда текли слова. Разучился их создавать, но ещё готов был перекатывать на языке чужие — звонкие и сладкие, как леденец.
        Чья-то рука властно потянула управдома в коридор. Павел нашёл в себе силы поднять голову и глянуть вдаль. Щербатые половицы. Щербатые стены. Пустыня. Вместо линии горизонта — шахта лифта. С грохотом, с синей молнией короткого замыкания, из лифта появился человек.
        Он был в костюме полной химзащиты — похож на астронавта или ночной кошмар. Человек остановился, уставился на Павла. Управдом не видел сквозь затемнённое забрало капюшона глаз своего визави, но не сомневался: тяжёлый злой взгляд пронзает его в это самое мгновение. Руки борца с заразой — или рыцаря — или душегуба — дёрнулись. Движение не было человеческим. Скорее так сработала бы механическая конечность, посаженная на шарнир. А может, конечность насекомого… «Химик» откинул капюшон. На Павла холодным мёртвым взглядом смотрела треугольная голова богомола. Удар, нанесённый им с трёх десятков шагов, на сей раз, оказался выверенным и безболезненным — в темечко, в волшебную точку, в средоточие памяти, веры и воли управдома.

* * *

        За русый цвет волос и, отчасти, за невозмутимость его однажды нарекли здесь Дедом — Джадда, по-арабски. Так его звали, когда считали своим — верным, перебежчиком из вражеского стана. Когда выяснилось, что он и есть враг,  — почему-то прозвище не изменили. Один из тюремщиков попробовал было звать его Уной — совой. Для араба эта птица — не есть мудрость. Она символ дурного предзнаменования и беды. Но переиначить — не вышло. Для всех остальных Джадда оставался Джаддой, только теперь — гнидой и дерьмом. Так его называли по-арабски, по-русски, по-английски, один раз кто-то выкрикнул это даже на эстонском языке. К тому же после пыток светлые пшеничные волосы Деда приобрели алый оттенок, местами и вовсе были заляпаны в крови. Они уже не напоминали светлый совиный подпушек. Оставалась невозмутимость. Дед казался несгибаемым, и только он сам знал, что погружается в бездну тупого скотского равнодушия к собственной судьбе. Впрочем, его учили этому отупению — учили погружаться в него и тем обманывать врага. Но сейчас Дед сомневался, повторяет ли изученное, или и впрямь выпотрошен, как кур во щах.
        Когда его вычислили — должны были убить на месте. Одна пуля в голову или сердце — милосердно, как ни крути. Но вмешалась злодейка-судьба. Точней Абдул Азиз,  — её глашатай — странный человек без родины и языка. Верней, никто не знал, где его родина и никто не слышал, чтобы он говорил на каком-то языке лучше, чем на других. А говорил он, казалось, на всех языках мира. Деда вынесли из боя — предателя, потерявшего честь и заведомо приговорённого к смерти,  — по слову Абдула. И это при том, что на руинах оставленного города бросали раненых — верных, своих. Когда добрались до безопасных горных отрогов, ненависть к Деду охватила весь отряд — все его жалкие остатки, истерзанные авиацией и артиллерией. Ненависть звенела в воздухе, была густой, как хорошая каша.
        Дальше Деда заточили. Надёжно укрыли — скорее всего, от глаз и ножей мстителей: освободителей он не ждал. Места заточения менялись. Сперва его кинули в какую-то бетонную яму, всю затянутую паутиной и пылью. Тюремщики называли яму зинданом, на персидский манер, но однажды Дед выяснил, что это всего лишь подвал разрушенной средней школы. Там его почти не кормили — давали чашку консервированной кукурузы в день,  — и очень много били. Поначалу Дед вёл скрупулёзный учёт своих потерь — выбитых зубов, переломанных рёбер и пальцев, резаных ран на руках, бёдрах и коленях,  — это нужно было, чтобы объективно оценивать свои силы в случае, если обнаружится возможность для побега. Когда Деду проломили голову — под макушкой мягко, с сумасшедшей болью, что-то прогибалось при нажатии, как пружинка,  — тот понял, что к бегству сделался не способен. Ясность ушла из мыслей. Перед глазами почти постоянно двоилось. Сильно тошнило. Дед заставлял себя проглатывать ежедневную порцию кукурузы, хотя потом выблёвывал из себя почти всё, до зёрнышка. Он умел терпеть боль — его хорошо учили, учителя куда лучшие, чем нелепые
истязатели-самоучки, приходившие в зиндан,  — но терпеливость теперь теряла смысл. Обретало смысл умение прервать жизнь немудрёными подручными средствами.
        Абдул Азиз словно бы почувствовал это — не было его по соседству, и вдруг налетел, как князь воронья — объявился в тот самый день, когда Дед окончательно подготовил себя к великому исходу. Джадду забрали из зиндана и перевезли в другое место. Он и не предполагал, что в горах есть что-то подобное: белоснежная тюрьма; стены обтянуты мягкой крашеной кожей, кровать — прямиком из-под бога — упругая и утоляющая боль, еда — сытная, четыре раза в день. На ужин иногда давали даже вино — красное и терпкое. На третий день пребывания в этом странном узилище, к Деду, в окружении подтянутых бойцов, явился доктор. Он, не говоря ни слова, поколдовал над ранами Деда и протянул тому какие-то таблетки, капсулы и мази. Дед попробовал отказаться, но доктор достал из саквояжа шприц, показал на него, потом — на бойцов за своей спиной: мол, или так, или — внутривенно, силой. Дед ухмыльнулся, лекарства взял.
        Ещё через день Джадду допрашивал мужчина, в элегантном чёрном костюме, европеоид чистой воды. Когда тот вошёл в комнату для допросов,  — поморщился при виде двух бойцов, охранявших двери. Достал флакон дорогого одеколона и распылил вокруг себя ароматное облако.
        - Никогда не думал, что горы так дурно пахнут,  — проговорил с широкой улыбкой.
        Но добродушие мужчины было обманчивым. Он умел задавать вопросы. И применял это умение мастерски. Сопротивляться вопросам особого рода Деда тоже учили, но это было труднее, чем сопротивляться боли.
        - Вы понимаете, что, во многом благодаря вашей деятельности, отряды сопротивления потеряли главный населённый пункт республики?  — Таким был самый безобидный вопрос.
        - Непризнанной республики,  — на остатках былого задора прошепелявил Дед — беззубый Дед, совсем старик, состарившийся за месяц, если не меньше.
        - Непризнанной республики,  — согласно кивнул мужчина.  — Я принимаю ваше уточнение. Но мой вопрос в силе: вы понимаете, что натворили? Вас ведь называли здесь братом. Вы сильно… обидели и подвели этих людей…
        - Да,  — Дед улыбнулся.
        - Что ж, так легче.  — Мужчина бросил в рот пластинку жвачки.  — Значит, вы понимаете, что вас ожидает. Хотя я удивлён. Ведь это вы работали раньше в Берлине и Вене? Вы — специалист по Западной Европе. Каким же ветром вас занесло сюда, на эти дикие галеры?
        - Вы прекрасно осведомлены обо мне, а я о вас не знаю ничего. Кто вы? Американец? Британец?  — Равнодушно выплюнул, с кровью и слюной, Дед.
        - Не имеет значения.  — Мужчина приподнял брови.  — Кем бы я ни был — я не гуманен, уж извините.
        И безымянный принялся за работу.
        Дед трижды терял сознание — и трижды его возвращали к жизни ледяной водой, а однажды вдобавок использовали нашатырь. Трижды, очнувшись, он ощущал сочный запах дорогого одеколона. Он едва мог видеть, слышал одним ухом, и мечтал о том, чтобы у него отказало обоняние. Он не мог больше выносить этот одеколон. Но запах возвращался снова и снова. И жизнь — ненужная и утомительная жизнь — тоже возвращалась.
        Когда Дед очнулся в четвёртый раз — он трясся по пыльной дороге на заднем сидении джипа. Его руки были связаны. Рядом сидел дознаватель: соседство с его удушливым одеколоном было невыносимым.
        - Почти всё,  — ободряюще произнёс ароматный.  — Скоро всё закончится.
        Джип вырулил на грунтовую площадку, которая, на манер столовой горы, слегка возвышалась над пустынной вайнахской деревней.
        - Выходите.  — Наодеколоненный распахнул перед Дедом дверь, и тот мешком вывалился на прибитую недавним дождём землю.
        - Я вас передаю в руки этих господ,  — мужчина кивнул на людей в камуфляже и матерчатых масках с узкими прорезями для глаз.  — Надеюсь, они не заставят вас ждать.
        На площадке было людно: здесь сумели разместиться больше десятка человеческих душ. Все они были в разном положении. Трое стояли на коленях, с большими полиэтиленовыми пакетами на головах. Руки из троицы были связаны только у одного — у субтильного человека в форме рядового российской армии. Другой — полноватый мужчина в белой рубашке — и третья — босая женщина в порванной блузке и окровавленной джинсовой юбке до колен,  — казалось, могли сорваться с места в любой момент. Но не делали этого. Наверное, они стояли на коленях уже давно — от усталости так и норовили упасть лицами — вернее, пакетами — навзничь,  — и потому, сохраняя равновесие, изредка упирались руками в землю. Бойцы в камуфляже тогда били по рукам ногами и автоматами, заставляли завести их за спину. Бойцов с оружием было пятеро, помимо них, облачённый в то же обмундирование, на площадке вертелся оператор с любительской видеокамерой: выбирал ракурсы, махал рукой перед объективом и недовольно ворчал.
        Деда подвели к коленопреклонённым, резко подсекли ноги, тоже опустили на землю. Одевать пакет на голову не стали, да и поставили не в один ряд с прочими пленниками, а словно бы напротив их. Занималось раннее утро, по долине разливались туман и прохлада. Женщина дрожала всем телом — не то от холода, не то от страха. Прямо перед ней беззаботно прыгал, забавно поводя головкой, серый поползень. Птица подбирала какие-то крошки или зёрна с земли и словно бы ничуть не опасалась мрачных людей в тяжёлых армейских ботинках.
        - Ну что, начинаем?  — Сопливо, в нос, поинтересовался оператор.
        - Начинаем,  — откликнулся один из бойцов — вероятно, он руководил остальными.  — Откройте им лица.
        Трое в камуфляже синхронно встали за спинами пленников и — практически одновременно — сорвали с тех пакеты. Дед впервые сумел их разглядеть. Рядовой и девушка были совсем молодыми, не старше двадцати лет. Мужчина в середине — много старше: лет сорока. Полнота, возможно, ещё слегка старила его. Он же из всей троицы сохранял наиболее пристойный вид: его сорочка оставалась достаточно белой и не изорванной в клочья. Лица всех коленопреклонённых были как-то странно неподвижны — лишены эмоций. Возможно, их чем-то напоили перед тем, как привести сюда.
        - Давай, по очереди,  — руководивший дал разрешительную отмашку.  — Начиная с него,  — Он мотнул головой в сторону рядового.
        Закамуфлированный «опекун» рядового, стоявший у того за спиной, вынул из-за пояса мясницкий нож — грубый, скорее всего, самодельный. Он приставил лезвие к горлу солдата.
        - Э, стоп,  — подал голос оператор.  — Так не пойдёт. Сначала приговор. Нужно зачитать приговор, чтоб по закону.
        - Приговор…  — Старший замешкался.  — Приговор будет такой… Этого казним за убийство мирных жителей…  — Он ткнул пальцем в сторону рядового.  — Эту — за блядство… Э, не пиши… Не так!.. За измену мужу и за то, что потаскуха.  — Палец, как флюгер на ветру, сместился на девушку.  — Этого — за шпионаж и пропаганду фальшивой веры.  — Палец остановился на толстяке.
        - За мормонство…  — Уточнил оператор.
        - Мне плевать,  — недовольно буркнул старший.  — Главное — он шпион. У него в блокноте шифр — буквы и цифры… Есть ещё один.  — Старший вдруг обернулся к Деду и, словно оказывая особую честь, размашисто подошёл к тому и встал рядом.  — Этот виновен в предательстве. Страшней нет ничего. Эту собаку я убью сам. Всё. Хватит болтать.
        Пленники молчали. Дед утвердился в мысли, что казнили одурманенных людей. Когда нож взрезал горло рядового — тот даже не вскрикнул. Его палач, похоже, был сноровист, знал не понаслышке о том, как забивают скот. Убивая человека, он применил свой навык и, пожалуй, сделал смерть жертвы довольно милосердной. Первый же удар его ножа был настолько сильным и точным, что сломал позвоночный столб. Палач, ухватив за плечо, наклонил тело мертвеца, потом отвёл его голову назад и умело спустил кровь из широкой раны в землю; та не растеклась и не забрызгала одежду даже самого казнённого. Послышалось тяжёлое дыхание — казалось, солдат спит на спине и видит страшный сон; готовится заливисто захрапеть и всё никак не соберётся… Но он был уже мёртв: это воздух из его лёгких выходил, выдавливаемый конвульсией, через рану. Человек, обезглавивший рядового, подождал, пока схлынет кровь, потом аккуратно отделил голову казнённого от тела и положил её ему же на живот. Оператор, стараясь не замарать в крови ботинки, приблизился, чтобы сделать крупный план.
        Второй палач оказался не настолько ловок. Он начал кромсать голову мормона так, словно резал хлеб — частыми и какими-то дёргаными движениями водил ножом по толстой шее. Кровь вырвалась из человеческого тела горячим источником, потоком водопада. Толстяк неожиданно пришёл в движение, начал дёргаться. Причём Деду казалось, тот не делает попыток сбросить с себя палача — скорей, пытается изогнуться так, чтобы его зарезали поскорее. Похожим образом стеснительная дама, не привычная к ухаживаниям, поскорее юркает в пальто, которое держит перед нею обходительный джентльмен. Поразительным было то, что, и мотаясь всем телом из стороны в сторону, толстяк не пытался сбежать или закричать. Он только пыхтел. Но его кровь окропила девушку, и та вдруг очнулась от морока. Она пронзительно завизжала, откинулась назад и попыталась отползти от толстяка. Её палач, дожидавшийся своего часа, похоже, совершенно не ожидал этого. Вместо того чтобы просто удержать беглянку, он, зачем-то, со всей силы ударил её по голове прикладом автомата. Крик оборвался. Тем временем на помощь дурному убийце мормона пришёл первый скотобой и
довершил дело. Тела мормона и рядового теперь подёргивались рядом, головы обоих были отсечены, а девушка лежала бездыханной и неподвижной.
        - Что с этой?  — Старший брезгливо пнул последнюю под ребро.
        - Кажись, померла… сама…  — Отозвался третий, опростоволосившийся, палач.
        - Дурак,  — рявкнул старший.  — Мы делаем казнь, а не воюем с бабами. Ты виноват. Согласен?
        Третий покаянно кивнул.
        - Тогда я дам тебе наказание… Позже… Сейчас этот… Предатель…
        Дед выдохнул. Он чувствовал облегчение. Точка. После всего, сопричастником чему его сделали, так будет проще всего. Сознание, разум никогда не переживут этого. Накатит безумие. Оно уже шумит где-то вдали, как цунами. Смерть бывает картинкой и огнём. Бывает кулаком, сжимающим сердце. Он видел смерти, о которых не мог даже крикнуть в небо, богу или дождю. Такое огромное, такое безграничное отчаяние нести — невозможно. Старший с ножом — острым, блестящим, быстрым — не в пример второму палачу — переймёт ношу. Дед закрыл глаза.
        - Назад!  — Внятно и спокойно выговорил где-то за спиной дознаватель в элегантном костюме.  — Всем отойти назад. Эта казнь отменяется.
        - Что ты сказал? Повтори!  — Старший почти рычал. Дед открыл глаза и увидел, как дознаватель повелительным жестом показывает, чтобы бойцы в камуфляже отошли от пленника.
        - Я сказал: не сегодня.  — Ценитель одеколона протягивал старшему какую-то бумагу.  — Мы меняем его — на нескольких наших и перемирие.
        - Мне плевать. Я не стану читать!  — Нож коснулся горла Деда.  — Из-за этой собаки погибли мои люди!
        - Прочтите!  — Вкрадчиво предложил человек в костюме.  — Так будет лучше для всех.
        Дед услышал в бархатном голосе дознавателя то, что не умел или не хотел расслышать старший палач: угрозу. Из джипа выбрались трое мужчин, выправка и тёмно-синяя форма которых резко отличала их от старшего и его подчинённых. Невооружённым взглядом было видно, что первые — профессионалы войны, лишённые эмоций, а вторые — лишь оголтелые и озлобленные любители. Тёмно-синие демонстративно взяли на изготовку аккуратные израильские автоматы УЗИ. Наконец, человек с ножом начал понимать, что к чему. Он выхватил бумагу из рук ароматного. Долго вчитывался, не опуская лезвия, пока дознаватель не приблизился к Деду и не отвёл нож старшего мягким движением руки. Тот отошёл на шаг. Стянул маску. Под ней обнаружилось заросшее щетиной лицо, с впалыми щеками и глазами настолько красными, что, казалось, человек не спал неделю кряду.
        - Ты тоже собака.  — Прошептал он, обращаясь к спасителю пленника.  — Тебе надо пустить кровь.
        - Может быть, вы правы,  — раздумчиво произнёс ароматный.  — Но об этом мы поговорим позже. Сейчас я увожу этого человека.  — Пальцы сомкнулись на плече Деда железной хваткой и одним рывком поставили того на ноги.  — Желаю хорошего дня.  — Тёмно-синие, уже не играя в дружелюбие, направили автоматы на старшего и палачей.
        Дознаватель лично затолкнул Деда в джип. Туда же, отступив по всем правилам военного искусства, через минуту загрузились тёмно-синие. Машина рванула с места.
        - Зачем вы это сделали?  — Мёртвым голосом спросил Дед, уже зная ответ.
        - Да, неприятное зрелище,  — серьёзно кивнул ароматный.  — Но мы старались для вас, понимаете? Это всё — для вас. Если говорить о роли личности в истории, вы слишком уж близки к тому, чтобы играть одну из ведущих ролей в нашем деле… Хотите пари… Вы не вернётесь в контору… Никогда…

* * *

        Павел открыл глаза. Веки дрогнули — и разошлись. Это единственное движение — крохотное движение век — и то далось ему с колоссальным трудом. Сил не хватало даже, чтобы пошевелить головой. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью,  — сдвинуть их хотя бы на сантиметр было равносильно тому, чтобы сдвинуть гору. И это при том, что Павел не ощущал никаких пут на своих конечностях — ни верёвки, ни наручников, ни клейкой ленты скотча. Он был свободен — и при этом тяжёл, как гранитный великан.
        Чтобы осмотреться, пришлось вращать глазами. Наверное, со стороны это выглядело забавно, а то и жутковато. Павел обнаружил, что находится в каком-то бетонном мешке: сидит в грязном офисном кресле с жёсткой спинкой; весь поролон из неё был вырезан кем-то хулиганистым или хозяйственным. Вокруг сложными фигурами выгнулись ржавые трубы, с огромными вентилями, выкрашенными красной краской. Эти вентили казались лужицами крови на ржавчине. Павлу даже сделалось интересно: на кой чёрт красить вентили, а трубы при этом оставлять ржаветь. Уши мучал низкий гул неведомой механической установки. Ещё слышались звуки капели и тонкого свиста, с каким паровые котлы спускают пар.
        - Очнулся?  — Раздался из-за левого плеча знакомый голос.
        Павел скосил глаза налево — настолько, насколько это вообще было возможно,  — но этого оказалось недостаточно. Пришлось поворачивать голову. Наверное, кремлёвский царь-колокол не весил столько, сколько эта заурядная голова.
        - Это я…  — Хриплый голос «арийца» подтверждал, что и тому пришлось несладко.  — Мы… в гостях… у твоего друга… Он нашёл нас…
        - Что… за место… здесь?..  — В тон Третьякову, заикаясь и фальшивя на каждом слове, выдавил Павел.
        - Не знаю.  — Думаю, мы всё ещё в общаге… Где-нибудь в подвале или в бойлерной…  — Проговорил коллекционер.  — Он… уже поработал с нами… Со мной…
        - Где Струве?  — Спохватился управдом.
        - Здесь… Лежит на матрасе, у двери… Ещё не очнулся…
        - А где… он?  — Павел отчего-то не решался произнести: «богомол».
        - Вышел. Знаешь… этот тип — пыточных дел мастер… Если б меня так раньше…  — Третьяков осёкся.  — В общем, он не нуждается в признании… Он ловит правду прямо в твоём мозгу… И это… больно до недержания…
        - Я, кажется, видел кое-что,  — вдруг брякнул Павел.  — По-моему, то, что видел он… Ты работал на правительство, да?..
        - Я работал… на государство…  — Третьяков, похоже, не имел сил спорить.  — И если ты действительно что-то видел — попробуй забыть…
        - А это вправду было… так?.. Я о казни… Как в кино… Место… Люди… Слова…Как будто ремарки и декорации, свекольная кровь… Мне не было страшно… Почему?..
        - Я кое-что подправил… Давно… Воспоминания можно… подрихтовать… скруглить острое напильником… Это не то же самое, что изменить… Изменённые твой… друг… учуял бы…
        Заскрипела тяжёлая железная дверь где-то за спиной.
        На управдома надвинулась тень.
        Сбоку, словно атласная марионетка на шарнирах, выплыла высокая нескладная фигура. Богомол как будто переломился пополам — склонился над Павлом, нырнул в свет одной из тусклых ламп. Управдом почти уверил себя, что сейчас увидит ужасную треугольную голову насекомого с фасетчатыми глазами. Ничего подобного, конечно, не произошло.
        На Павла смотрели мудрые чёрные глаза человека. В них светился один только разум. Без человечности. Примерно так управдом, ещё будучи школьником, представлял себе Родиона Раскольникова, уже после убийства старухи-процентщицы.
        - Тсс-с-с,  — Прошипел вдруг по-змеиному богомол, предупредительно приложив длинный палец к губам.
        Голову Павла сжало клещами.

* * *

        Уже смеркалось, когда тяжёлая повозка колдуна добралась до Авиньона. Она прогрохотала колёсами по камням, над двадцатью двумя арками моста святого Бенезета, построенного по воле самого Спасителя; над Роной, чьи медленные воды масляно блестели в последних лучах заката. Кучер, правивший лошадьми, успел сговориться с единственным слугой колдуна — оба то и дело скрывались за облучком,  — якобы для того, чтобы проверить лошадиную сбрую,  — а распрямившись, отирали губы рукавом. Оба незаметно прикладывались к бутылке той отвратительной кислой жижи, которую завсегдатаи здешних кабаков называли вином. Слуга знал, что его господин не терпит пьянства, но дорога выдалась долгой, а кучер — пугливым: тот именовал мэтра колдуном — и никак иначе,  — и всю дорогу боялся, что чёрная магия обратит его в коровью лепёшку. А вино — бодрило и придавало смелости. Слуга знал, что мэтр Арналдо желает достигнуть Авиньона как можно быстрее, потому прибег к помощи бутылки, дабы порадовать и пришпорить кучера. Заодно удалось порадоваться и самому.
        Повозка была нагружена тяжело. Чем именно — оставалось загадкой даже для слуги; эту тайну знал лишь мэтр Арналдо. Сборы в дорогу пришлось проводить наспех — святая инквизиция редко отпускала добычу, однажды попавшую в сети,  — и даже помилование, дарованное новым верховным понтификом — Климентом Пятым — не означало, что помилованный волен вернуться к той жизни, какою жил до ареста. Обвинение в колдовстве и знакомстве с дьяволом — не шутка. Вряд ли кто-то из горожан забыл бы о нём когда-либо. Мэтр справедливо рассудил, что скорейший отъезд из Монпелье станет лучшим выходом. Слуга был с ним в этом согласен. Долгое время он и вовсе не верил, что бумага, пришедшая из Авиньона, окажется спасительной для его господина. Конечно, подписана она была новым папой божьей церкви,  — но уж слишком жидковат был понтифик: не по голове казалась ему папская тиара. Никому не известный гасконский прелат обрёл власть только потому, что чем-то показался сребролюбивому монарху — Филиппу Красивому. Обрёл — и тут же сбежал из священного Рима в Авиньон.
        Единственное, чем папа был хорош — так это тем, что страдал от печёночных колик. Не мучай они его — не видать бы мэтру Арналдо помилования. А так — он направлялся в Авиньон, чтобы явить папе свои навыки непревзойдённого медика.
        Медика или алхимика? Слуге это было без разницы. И Великое делание, и медицина — занятия непростые,  — это он знал наверняка. Они отнимают уйму времени и сил. И ещё — много места. Слуга сопровождал мэтра в скитаниях уже не первый год. Побывал с ним в Париже, Барселоне и на Сицилии. Мэтр менял города и пристанища, жил то в хижинах, то в монастырских кельях, то в приличных домах,  — но везде умудрялся превратить жилище в аптеку. Различных приспособлений для Великого делания имел он множество. Однажды, в редкую минуту разговорчивости, мэтр Арналдо попытался обучить слугу правильно называть хотя бы стеклянные сосуды, которые ежедневно попадались под руку и частенько разбивались в мелкие осколки. У слуги чуть голова не вспухла от напряжения. Хотя и запомнить-то удалось совсем немного. И всё-таки он знал теперь, что существует столько видов сосудов, сколько существует различных вещей, которые следует дистиллировать.
        Сосуд с очень длинной шеей, используемый для дистилляции воды жизни, назывался колбой, страусом, или журавлём.
        Сосуд, похожий на черепаху, несшую на себе свой дом, так и звался — черепахой, а иногда — лютней.
        Трудновозгоняемые вещества, желая освободить их от вязкости и густоты, помещали в сосуд, называемый медведем.
        В сосуде, по имени Пеликан, очищались простые вещества, и увеличивалось их достоинство.
        А ещё был сосуд, похожий на два бурдюка, соединённых между собою трубками. Это Близнецы. И был — вылитая змея: сосуд-змеевик. И была геркулесова гидра с семью колпаками-головами.
        Всё это, и многое другое, мэтр Арналдо перевозил с места на место всякий раз, как менял города и жилища. Его поклажа никогда не бывала пустяшной. Но в этот раз мэтр превзошёл себя самого. Повозка еле тащилась, придавленная тяжестью здоровенного сундука, сколоченного из толстых надёжных досок. Что скрывалось под двумя его крышками, слуга не ведал, да и не желать доведываться. Обе были заперты на огромные замки, ключи от которых мэтр носил на груди. Там же носил он и ключ от ставни небольшого смотрового оконца, проделанного в боковой стенке сундука. Ставня открывалась на шарнире, но распахнутым это странное окно никто и никогда не видел. Сверху сундук был покрыт серой дерюгой. Иногда в нём что-то постукивало и шелестело, словно, сбившись в клубок, там теснились сотни гремучих змей. Эти звуки вызывали сильное волнение мэтра; тот требовал остановиться, затем приказывал отойти от повозки кучеру и слуге на сотню шагов. Потом он склонялся перед оконцем и, казалось, что-то бормотал в темноту сундука. Шум после этого затихал, кучер со слугой возвращались на облучок, повозка вновь трогалась с места. После
каждой такой остановки страх кучера нарастал, и унять его получалось только вином. Потому слуга вздохнул с облегчением, когда аккуратные домики жителей Авиньона потянулись по обе стороны брусчатой дороги: добрались.
        Авиньон, с недавних пор, удивлял ухоженностью своих домов и улиц всякого путешествовавшего. После переезда сюда папы, за тем потянулась чуть ли не вся римская курия — несколько тысяч важных господ, имевших высокий духовный сан. Каждый нуждался в подобающем жилище. Потому судачили, что Авиньон вскоре сделается городом, всецело принадлежащим церкви. Впрочем, сам папа Климент обитал пока в скромной келье монастыря святого Лаврентия. Хотя для него уже начали перестраивать старый епископский дворец.
        Дом в два этажа, выделенный для мэтра Арналдо, получилось найти без труда: в квартале антикваров, сразу за новым университетом, у подножия скалы, венчал которую грандиозный Нотр-Дам-де-Дом с квадратной колокольней. Хмурый заспанный служка из папской свиты передал мэтру Арналдо ключи от дверей и сообщил, что, по случаю начинавшегося поста, угощение, приготовленное к приезду гостя, не богато: рыба и пшеничные лепёшки. Пища обнаружилась на столе, сразу при входе в жилище.
        Кучер требовал освободить повозку: он не желал больше видеть ни колдуна, ни его имущество, и никак не соглашался обождать с разгрузкой до утра. Слуга предложил поискать помощников среди местных жилистых нищих, но мэтр отверг это. Он сам, откупорив небольшой сосуд, хлебнул из того чего-то колдовского. Потом заставил слугу сделать глоток, обжегший внутренности похуже целой миски перца. Сила, наполнившая тело, позволила им двоим, даже без участия кучера, спустить тяжёлый сундук с повозки, а затем и затащить его в подвал дома. Затем эта сила иссякла так же внезапно, как и появилась.
        Мэтр Арналдо пожертвовал слуге весь ужин. Для одного тот был совсем не плох. Потом предложил отправляться спать. Слуга не возражал: он знал, что мэтр всегда разбирает и собирает свои хитроумные приспособления и механизмы самостоятельно.
        Однако выспаться слуге не удалось.
        Была глухая ночь — в окне ни зги,  — когда в дверь нового жилища мэтра Арналдо постучали. Слуга хотел было встать и открыть дверь, вооружившись, на всякий случай, увесистой палкой, но вдруг услышал осторожные шаги мэтра Арналдо. Тот не спал. Пожалуй, даже ждал полуночных гостей. И, пожалуй, он бы не хотел, чтобы слуга бодрствовал в этот час.
        Дверь заскрипела. Послышались тихие голоса. В доме занялось красное зарево: это разыгрался огонь нескольких факелов, в свете которых явился гость.
        - Не нужно церемоний,  — мягко проговорил вошедший.
        - Ваше святейшество…
        - И туфли целовать тоже не стоит. Мои слуги останутся на улице. Твои, надеюсь, тоже не помешают. Ты знаешь, о чём я хочу поговорить…
        - Полагаю, о вашей болезни?
        - Полно! Болезнь подождёт. Не думаешь же ты, что я отбил тебя у инквизиции только для того, чтобы ты избавил меня от колик. Я хочу увидеть…
        Гром — настоящий грозовой гром — прервал слова понтифика. Что-то задребезжало и покатилось на втором этаже,  — там, где подслушивал удивительную беседу главы церкви со скромным алхимиком слуга мэтра. Гром! Но слуга был не при чём. Он и дышал-то еле-еле — только бы не напомнить о себе собеседникам, только б не оказаться выставленным за порог! Боясь разоблачения, слуга метнулся на шум — и вдруг встретился взглядом с двумя золотистыми внимательными глазами. Кот. Обычный домашний кот, а может, и бродячий. Как он оказался здесь? Слуга схватил мягкое тельце обеими руками и осторожно опустил его на лестницу, ведшую со второго этажа вниз. Кот дал стрекача, оглашая окрестность громким мяуканьем. Четвероногого возмутителя спокойствия тут же заметили и внизу.
        - Не страшитесь, Ваше святейшество,  — прозвучал голос мэтра Арналдо.  — Это всего лишь безобидный и глупый друг любой ведьмы и любого колдуна. Вам ведь ведомо, что меня называют колдуном и обвиняют в сношениях с самим господином Ада.
        - Да… Ведомо…  — В голосе понтифика слышалась досада.  — Я вижу, ты уже обживаешься здесь.  — Неожиданно сменил тот тему.  — Готовишь к работе перегонные кубы и жаровни? Что это за башня?
        - Это атанор — алхимическая печь,  — отвечал мэтр.  — Название происходит от греческого слова, обозначающего «бессмертие». Мы называем его так, потому что огонь, однажды в нём разведённый, не должен угасать, пока не завершится Делание. Атанор — трёхчастен. Посмотрите — в наружной его части горит огонь, а сама она пробуравлена многочисленными отверстиями, чтобы дать приток воздуху для горения. В средней, цилиндрической, части, на трёх выпуклых треугольниках, покоится чаша, содержащая философское яйцо. За тем, что происходит внутри яйца, мы можем наблюдать через эти малые окна, закрытые хрустальными дисками. Наконец, у атанора есть и верхняя, третья, часть. Она имеет форму сферы, а внутри — полая, и составляет собою купол, отражающий жар.
        - Воистину, в тебе есть немало от колдуна.  — Медленно проговорил понтифик.  — Я слышал, ты лечишь людей, используя амулеты и магические фигуры. Но это — почти ничто по сравнению с главным твоим проступком. Скажи, эту печь — атанор — ты использовал для того, чтобы вылепить из всей подножной скверны, из всех грехов рода человеческого некое существо, подобное фигурой и лицом тебе и мне, но не имеющее души?
        - Ваше святейшество, у него есть душа…  — Робко ответствовал мэтр Арналдо.
        - Меня скорее интересует, если ли у него дар пророчества, который ему приписывают?
        - Он пророчествует…  — Потерянно выговорил алхимик.
        - Так ты промолчал — как создал его? Из чего вылепил?  — Голос понтифика звучал повелительно.
        - Ваше святейшество… Мои слова могут вызвать ваш гнев…
        - Не заставляй меня ждать!
        - Что ж… Я расскажу…  — Мэтр Арналдо почти перешёл на шёпот; слуга едва его слышал.  — Самым первым делом следует поместить в колбу свежее мужское семя. Затем плотно запечатать сосуд воском и закопать его на сорок дней в конский навоз…
        - Мерзость!  — Выкрикнул понтифик.  — И после этого ты станешь уверять, что не знаешься с Врагом рода человеческого?
        - Это… наука…  — Голос мэтра дрожал.  — Это тайна, которую открыл мне Господь в великой милости своей.
        - Продолжай,  — нетерпеливо воскликнул гость.  — Клянусь, я выслушаю тебя, хотя ты и тёмен душой и деяниями.
        - Поверьте, ваше святейшество, если б я хоть на миг ощутил, что гневлю Господа, выращивая это существо, я бы уничтожил его, не медля. Напротив, я пришёл к поразительному открытию. Господь, в своей милости, даёт каждому человеку или зверю форму и содержание, когда те ещё пребывают в семени. Там содержится крохотный, не видимый глазу, человек или зверь, который уже наделён всеми качествами взрослого существа, только не развитыми до конца. Во чреве матери плотская сущность — проявляется. Проведя долгие дни в темноте и влаге, она становится видна стороннему глазу. Это суть магнетизация, которая во чреве происходит естественным путём, а вне его — с помощью сильных заклинаний, каждое из которых я записал. Манускрипт готов передать вам сейчас из рук в руки, дабы вы убедились, что, проводя магнетизацию, ни словом, ни мыслью, я не обращался к аду.
        - Я прочту это.  — Понтифик, казалось, сменил гнев на милость.  — А пока завершай свой рассказ.
        - Конечно, ваше святейшество,  — мэтр выдохнул облегчённо.  — Как я уже сказал, человечий зародыш надлежит неустанно магнетизировать на протяжении сорока дней. Затем колба распечатывается и помещается в среду, в коей тепло, как в лошадином брюхе. Маленькое существо, запертое в сосуде, в это время уже шевелится; оно очень походит на обычного младенца, только значительно меньше его размером. Однако младенец растёт чрезвычайно быстро, питаясь вместо грудного материнского молока, свежей кровью.
        - Это отродье пьёт кровь?  — Гость вновь взволновался.
        - О, всего лишь несколько капель в день,  — поспешно отозвался мэтр.  — Оно не жаждет крови — эти капли лишь поддерживают в нём силы, что необходимы для превращения во взрослое человеческое существо. Кровь не только позволяет ему расти — она пробуждает в нём дар владения языками разных народов, который имеется в каждом из нас со времён падения Вавилонской башни, но пребывает под спудом. А также дар пророчества.
        - Так…  — Понтифик прошёлся по дому, заскрипели половицы.  — Так как ты называешь своего выкормыша, колдун?
        - Гомункулус, ваше святейшество.
        - Гомункулус…  — Повторил гость.  — Мне необходимо услышать его пророчество… Задать ему вопрос… Клянёшься ли ты не разглашать то, что услышишь от меня сейчас, даже под страхом пытки или смерти?
        - Клянусь.  — Не слишком охотно ответил мэтр Арналдо.
        - Скажи, что ты знаешь обо мне?
        - О вас, ваше святейшество?  — Впервые в голосе мэтра забрезжило изумление.  — Вы исполняете божью волю на земле. Вы охраняете нашу церковь и Святой Престол…
        - Брось! Не льсти мне!  — Гневно прервал понтифик.  — Ты наверняка слышал, что я оборотился слугой короля Филиппа. Ведь так? Этого не скроешь. Тиару я надел в присутствии короля, в Лионе. И вслед за этим сделал кардиналами и ввёл в конклав столько французов, сколько их прежде за всю историю нашей церкви не облачалось в пурпур. Но моему покровителю и мучителю этого мало. Он хочет, чтобы я преподнёс ему весь Орден Храмовников — на золотом блюде, как преподнесли голову святого Крестителя Иоанна распутной Саломее.
        - Орден Тамплиеров? Но ведь они не подчиняются королям. Они служат только Святому Престолу… вам, ваше святейшество.  — Мэтр был растерян.
        - Зато короли ходят у них в должниках,  — зло отозвался понтифик.  — Филиппу французскому не обойтись без сокровищ храмовников. Он сделает, что задумал: раздавит Орден. Я должен знать, как скоро это случится, и что мне предпринять. Возможно, не имея сил противиться королю, я сумею… возглавить дело. Я добьюсь, чтобы суды над храмовниками совершались по совести и чести. Я сохраню им жизни, а сокровища Ордена достанутся церкви — не алчному волку.
        - Ваше святейшество, храмовники служили церкви две сотни лет. Не будет ли означать гибель ордена, что церковь лишается защиты?..
        - Их уже арестовали!  — Выкрикнул понтифик.  — Многих! В Париже! В Лоше! В Пуатье! Сам Великий инквизитор — Гийом Парижский — благословил аресты! Они признались в страшных вещах — в осквернении святого распятия, в содомии, в идолопоклонстве! Как я могу защитить их после этого?..
        - Признались…  — Проговорил мэтр Арналдо так, как будто раздумывал над чем-то.  — Грядёт конец света. Святой Дух уничтожит скверну. Сперва малых грешников, затем великих. Не далёк тот час, когда падут короли и сеньоры…
        - Что за глупость ты бормочешь?  — Понтифик раздражённо фыркнул.  — Мне не нужны францисканские проповеди воспитанника доминиканцев! Да-да, Арналдо из Виллановы, я знаю о тебе многое. И могу сжечь тебя или сгноить в самой сырой келье самого пропащего монастыря. Если не хочешь испытать мой гнев — приведи сюда гомункулуса и повели ему пророчествовать.
        - Да, ваше святейшество,  — глухо проговорил мэтр Арналдо.  — Я сделаю это немедля. Молю вас не показывать страха, когда увидите моё дитя…
        - Оно столь ужасно?  — Климент Пятый изумился.
        - О нет, совсем нет. Скорее необычно… Как бы то ни было, оно не причинит вам вреда. Я отправляюсь за ним.
        Звук шагов мэтра Арналдо слуга, в своём укрытии, сперва слышал чётко, затем — много хуже. Вероятно, мэтр начал спускаться по подвальной лестнице. Оставшись в комнате один, понтифик осторожно приблизился к входной двери и приоткрыл её. Должно быть, за дверью его ожидали слуги.
        - Будьте начеку. Если услышите что странное — или если крикну на помощь — не мешкайте; убивайте всех в доме, кроме меня.
        Слуга похолодел. Понтифик так сильно боялся встречи с существом, созданным мэтром Арналдо, что готов был избавиться заодно и от своего будущего лекаря, если ощутит хотя б ничтожную угрозу. И это значит… Слуга вдруг с ужасом осознал: это значит, что, расправившись с мэтром, люди понтифика отыщут и его, слугу. Бежать! Он преклонялся перед мэтром Арналдо, но не был готов сложить за того голову. У адептов Великого Делания, у князей церкви, у сеньоров и доблестных рыцарей свои счёты. Слуге не место в этой блистательной и охочей до крови и золота стае.
        Он подполз к окну. Сморщился от разочарования: не окно — одно название. Узкая невысокая прореха в стене, куда и головы не просунуть. Крыша — ветхая, сверху несёт ночным холодом,  — но не настолько дырява, чтобы удалось тихо и быстро выскользнуть на свободу. Да и окажись слуга на крыше, или вывались из окна — он попадёт в руки людей понтифика. Сколько их — ждут с факелами за дверью?
        - Ваше святейшество, я представляю вам… своё детище… Я назвал его… Адам…
        Слуга прикусил кулак: не шуметь! И молиться! Поздно искать пути к бегству.
        - Это… мальчик?  — Климент Пятый не скрывал удивления.  — Ты обманываешь меня, мэтр Арналдо? Ты подобрал бездомного мальчишку на дороге, и теперь выдаёшь его за глиняного человека и пророка?
        - Я не лгу вам,  — мэтр отвечал уверенно и бесстрашно.  — Перед вами — первый гомункулус на земле. Если желаете испытать его — поговорите с ним на любом языке. Разве способен бездомный мальчишка знать бессчётное множество наречий разных народов? Я беседовал с ним на испанском, арабском и французском. И он отвечал мне так, словно вырос среди испанцев, французов и язычников. Слова его — благородны. Так, как он, говорят дети сеньоров,  — не крестьянские дети и не дети бедных горожан.
        - Слышишь ли ты меня, мальчик?  — Сусально, сладко пропел понтифик. Фальшь жила в каждом слове.
        - Он кивнул, ваше святейшество.  — Поспешил мэтр Арналдо.  — Он немногословен.
        - Что ж, дитя.  — Гость был вкрадчив.  — Попробуй понять, что я прочту, и затем перескажи услышанное на том языке, на каком говорю с тобою теперь.
        Понтифик словно бы задумался на мгновение. Набрал воздуха в грудь. И, наконец, певуче зачастил: «Domini nostri Jesu Christi. Qui pridie quam pateretur, accepit panem in sanctas ac venerabiles manus suas, et elevatis oculis in coelum, ad te Deum Patrem suum omnipotentem, tibi gratias agens, bene dixit, fregit, deditque discipulis suis, dicens: Accipite, et manducate ex hoc omnes. Hoc est enim Corpus meum».
        Чтец прервался. Может, хотел продолжить, но — не вышло. Его оборвал странный шум. Так шумит лес, по которому гуляет ветер. Так шумит водопад, переполнившийся водой после осеннего ливня. Так ворчит туча, волочащая своё брюхо на крестьянские поля. И из этого шума родился голос. Нечеловеческий. Похожий на перезвон струн. Каждое слово — как дрожание новой струны.
        - Подобным же образом, после трапезы, взяв и сию преславную Чашу в святые и досточтимые руки Свои, Тебе воздав благодарение, благословил и дал ученикам Своим, говоря: «Примите и пейте из неё все! Ибо это есть Чаша Крови Моей, Нового и Вечного Завета,  — веры таинство,  — которая за вас и за многих прольётся во оставление грехов».
        Воцарилось молчание. Слуга слышал только глухой стук молота в далёкой кузне: тук-тук-тук. Да полно: какой кузнец не спит за полночь! Всего лишь разрывается от страха собственное сердце.
        - Ты не перевёл — ты продолжил…Ты бывал на литургии и выучил это там?  — Наконец, вымолвил понтифик.
        - На мне вина, ваше святейшество,  — встрял мэтр Арналдо.  — Он… не крещён…я ни разу не показывал его ни одному человеку. И в церкви он не бывал.
        - Отродье…  — Гость как будто говорил сам с собою.  — Этот голос — как вой из адской бездны. Но мне всё равно. Если я нуждаюсь в пророчестве — я получу его. Итак…  — Тишина сгустилась, задрожала, словно зыбкое марево,  — Я хочу знать: если по моей воле и с моего попущения исчезнет Орден Храмовников — что придёт вослед?
        Тишина.
        Долго, долго ответом понтифику была тишина.
        Даже мэтр Арналдо не решался оборвать её.
        Внезапно дом начал скрипеть. Слуге казалось — тысячи ног ступают по лестницам; тысячи крыс попискивают в темноте.
        Потом по стенам пробежала дрожь — словно дому сделалось холодно, и он покрылся гусиной кожей.
        А потом всю округу наполнил низкий гул, и из него, как из тучи, прогрохотало.
        - Раймон Бертран де Го, сын Беро де Го и Иды де Бланфор, ты воссел на Святой Престол на девять лет. Твоя длань опустится на верных твоих слуг. Она зажжёт костры, на которых тем гореть. Она воспламенит их ненависть, обращённую к тебе. Ты станешь богат и бесславен. Последний преданный тобою магистр-мученик расправит огненные крылья на Еврейском острове, на реке Сене, в час и день весны. Я слышу его. Услышь и ты. «Папа Климент! Король Филипп! Рыцарь Гийом де Ногаре, гнусный предатель! Не пройдёт и года, как я призову вас на Суд Божий! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!» И сбудется по слову сему. Ты умрёшь в один год с королём, которому служишь. От грязной болезни и изумруда в твоём чреве! Когда твоё тело будет ждать погребения в церкви — молния явится с небес и сожжёт церковь и тело. Ты не восстанешь в судный день! Ты сделаешься золой и палёным мясом! А по твоему следу к народу твоему придёт божья Чума! Ты слышал пророчество!
        Дрожь земли и деревянных балок дома прекратилась. Гул смолк. Внизу с грохотом упало что-то звонкое — вероятно, стекло или хрусталь.
        - Ваше святейшество.  — Тихий встревоженный голос мэтра Арналдо.  — Что с вами? Вам дурно? Позвольте помочь…
        - Прочь!..  — Кашель и единственное хриплое слово из горла понтифика.  — Прочь от меня!
        - Я уведу его.  — Поспешное предложение алхимика.
        - Нет!  — папа Климент вскрикнул, как от боли. И тут же ещё повысил голос и возопил.  — Эй, за дверью! Ко мне! Сюда!
        Слуга в своей каморке едва не лишился чувств: вот оно! Смертный час, казнь без суда! В дом, выбив дверь мощным ударом, ворвались громкие подкованные сапоги.
        - Убейте отродье!  — Бросил понтифик.  — Не обманывайтесь его видом. Он не ребёнок, он — демон.
        - Нет! Ваше святейшество! Нет! Молю вас!  — В топоте, шуме свары и пыхтении нескольких глоток пытался защитить своё творение мэтр Арналдо.  — Я увезу его отсюда! Позвольте нам уехать!
        - Умолкни, колдун!  — Громогласно приказал понтифик.  — Этой мерзости не место среди живых. Тебе я дарую жизнь. Твой дом будет стоять и богатеть, если ты промолчишь об этой ночи. Но выродок должен исчезнуть.
        - Нет, ваше святейшество! Молю вас, нет!..
        Вопль — оглушительный, как взрыв тысячи ярмарочных ракет, сокрушил Авиньон. Так подумалось слуге: подумалось, что город рассыпался по бревну и кирпичу под тяжестью этого крика боли. И тут же слуга понял, что страдание поселилось не в Авиньоне, а у него в ушах. Гомункулус, пронзённый кривым разбойничьим ножом, кричал в головах убийц, папы Климента и страшно — как же страшно, должно быть, беззащитно и обречённо — кричал он в голове мэтра Арналдо.
        - Кончено?  — Хрипло выдавил понтифик.
        - Не слышу сердца. Кончено.  — Отозвался чей-то незнакомый грубый голос.
        - Я прощаюсь с тобой, колдун,  — загнанно дыша, будто после долгого бега, проговорил Климент Пятый.  — Тебе не позволено покидать Авиньон под страхом преследования Святой Инквизицией. Завтра ты навестишь меня… Начнёшь лечить. И вылечишь — алхимическими снадобьями или чёрной магией — не важно. А сейчас — прощай.
        Уверенные быстрые шаги. Медленная мягкая поступь. Гость и его головорезы покинули дом. Из выбитой двери тянуло ветром. Ветер взвивался даже до второго этажа, где приходил в себя натерпевшийся страху слуга.
        - Отец… Ты тоже хочешь моей смерти, как эти люди?  — Музыкальная дрожь, на сей раз еле заметная, вновь охватила дом.
        - Ах!  — Возглас мэтра Арналдо был похож на гортанный крик безумца, бившегося в кандалах.  — Ты жив? Как это возможно? Тебе пронзили сердце! Я спасу тебя! У меня есть микстура из Персии… Я накормлю тебя досыта своей кровью, потом вылечу этим чудесным средством.
        Слуга слышал, как мэтр лихорадочно суетится внизу, гремит склянками, то и дело разражается сочной кабацкой руганью, не в силах что-то отыскать в алхимическом бедламе.
        - Не стоит…  — Тихий голос гомункулуса, так похожий на голос уставшего от проказ мальчишки, по-прежнему звучал прямо в ушах слуги. Наверное, мэтр слышал его ещё лучше.  — Не стоит… отец… Ты не спасёшь меня, а сам… погибнешь… Я должен… умереть… Но, знаешь… есть одна сложность…
        - Не разговаривай! Не разговаривай, мальчик! Тебя нельзя!  — Бормотал мэтр Арналдо. Он уже угомонился, и в доме установилась тишина. Слуге казалось, мэтр сейчас склонился над гомункулусом и поддерживает тому голову, как делают это рыцари, когда приходит смертный час одного из братьев во Христе.
        - Есть сложность…  — Настырно, упрямо продолжил мальчишка.  — Меня не убить железом или ядом… Моё сердце не похоже на твоё… Но я… Научу тебя, как упокоить чуждое этому миру…
        - Ты не чужд ему, сын,  — алхимик плакал — горько, как никогда прежде на памяти слуги.
        - Чужд, и ты сам это знаешь, отец. Ты знаешь… Я чувствую ту же боль, что и люди… Но люди… получают забвение смерти и новую жизнь после боли… А я… только её повторение… Если ты сострадаешь мне, отец… ты оборвёшь мою жизнь и мою муку…
        Тук-тук-тук… Кузнец-сердце ковало не то смиренье, не то сострадание под рёбрами слуги. «Молчание — это не плащ, которым укрыт спящий,  — подумалось тому, и он едва верил, что эта мысль — его собственная.  — Молчание — это капель сердца — добрый грибной дождь, или грозовое крошево».
        - Я сделаю это.  — Мэтр Арналдо наконец одерживал верх над слезами и обретал былое достоинство.  — Клянусь тебе, я сделаю, как ты скажешь… Но я отплачу… За тебя и себя… Я буду здесь и отплачу ему…

* * *

        Бумм! Буммм! Бумммм!
        Последняя «м», дрожа и вибрируя, ленточным паразитом вгрызалась в мозг и внутренности. Казалось, многопудовый колокольный язык мерно и неумолимо отсчитывает чей-то век.
        - Мы же люди!  — Послышалось Павлу.  — Что нас теперь — на костёр? Из-за двух прыщей и одного синяка?
        - Вставай!  — Кто-то аккуратно тряс управдома за рукав. Голос был слабым, как будто говоривший вещал из-под одеяла, укрывшись с головой.
        Павел попробовал сконцентрироваться на голосе. Глаза, словно два прутика в руках лозоходца, сошлись в одной точке. Было в этом что-то механическое — что-то наподобие настройки объектива фотокамеры. Так и есть — на втором плане покачивался, как тростник на ветру, алхимик,  — вокруг лица обвязана какая-то клетчатая салфетка,  — а досаждал вылезший на передний план Третьяков — кто же ещё! Рот «ариец» и впрямь прикрывал грязноватым, широким носовым платком. Похоже, на то имелась причина: по подземелью клубился, делаясь всё гуще, серый клочковатый туман. Впрочем, какое дело до него Павлу? Встать-то — как ни крути — не получится. Управдом, не желая, чтобы Третьяков почитал его за хама, попробовал мотнуть головой, показать: «и хотел бы послушаться, да не могу». И вдруг ощутил: голова качнулась легко, шея склонилась и вновь распрямилась гибко. Во рту, правда, сделалось горько, мысли на мгновение спутались и закружились акробатическим колесом,  — но прогресс был налицо. Павел пошевелил руками; те откликнулись на зов. Ноги слегка бунтовали, однако и они согнулись в коленях.
        - Что здесь происходит?  — Промямлил управдом, ощущая что-то вроде восторга от обладания собственным телом.
        - Зачистка.  — Бросил Третьяков.  — Пытаются выбить дверь тараном. Здесь, в подвале, заперлись пятеро студентов. Они больны. Говорят, на третьем этаже выявили много больных Босфорским гриппом. Эти пятеро могли двигаться. Вырвались из оцепления, спустились сюда и заперлись. Здесь сплошная стальная дверь, как в бункере. Их пытаются выкурить… газом… Держи вот это, прикрывай рот и нос,  — «Ариец» сунул в руку Павлу угольно грязное полотенце.  — Извини, ничего лучше не нашёл… Так вот… Дверь плотная, но газ всё равно поступает. Слезоточивый. В слабой концентрации. Убивать не хотят — хотят выкурить.
        - А о нас знают?  — Задав вопрос, Павел ощутил першение в горле, будто туда брызнули лимонным соком,  — и поспешил выполнить распоряжение Третьякова.
        - Кто именно?  — Коллекционер пожал плечами.  — Тем, что снаружи, всё равно. Они обязаны проникнуть сюда. Отступиться — значит, позволить распространяться эпидемии. Их сюда не мозголом привёл. Тот нас здесь прятал. Уж не знаю, сам дотащил бесчувственных, или заставил кого. Но ему точно шумиха не нужна… Те, что больны,  — знают о нас. Они же не слепые. Впрочем, когда они вломились сюда — твой приятель, вероятно, с нами уже закончил. На этот раз он как будто подлатал нас после пытки. Вон, даже профессор — или кто он там — стоял на своих двоих, что твой оловянный солдатик, когда я очнулся. Я тоже раскачался быстро. Сейчас мозголом что-то химичит.  — Палец «арийца» указал на тощую угловатую фигуру, словно бы обнюхивавшую стальной прямоугольник двери на огромных петлях.  — Полагаю, пытается прогнать атакующих своей суперменской силой мысли, но вряд ли осилит кого-то ещё, после нас. Я почти уверен, взламывать мозги для него — тяжёлая работа. Ему нужна передышка. Он сейчас — никуда не годится. Просто худосочный ублюдок, которого можно пальцем переломить.
        - Что ж ты… не переломил?  — Едко поинтересовался Павел.
        - Не до того…  — Третьяков усмехнулся.  — Тебя вот оживляю… И потом…  — Он чуть задумался…  — Мне кажется, этот тип нас с кем-то перепутал… Во всяком случае, передо мной он извинился…
        - Как это?  — Вскинулся управдом.  — Он говорить умеет?
        - Мысленно,  — недовольный недогадливостью Павла, поморщился Третьяков.
        - Газ сверху!  — Выкрикнул один из студентов. Его рубашка была разорвана, и на голой груди отчётливо виднелись багрово-чёрные чумные пятна. Управдом поднял глаза и увидел, как серые облака начинают сгущаться у одной из верхних ржавых труб.
        - Отступайте!  — Зычно скомандовал Третьяков. Павла удивило, что коллекционеру тут же подчинились все, включая алхимика и богомола: двинулись в дальний угол подвала. Помеченные Босфорским гриппом преданно и затравленно пожирали глазами командира. Бывший эпидемиолог выглядел неважно: плёлся, уставившись в пол. Богомол же, удаляясь в тёмную глубь помещения, зыркнул чёрным глазом на Павла — словно из бездонной чернильницы выплеснул немного густых чернил, запачкал ими.  — Давай туда!  — «Ариец» подтолкнул управдома вслед за остальными, как самого нерасторопного и непутёвого.  — Там пока можно дышать.
        - А что если нам… сдаться?  — Предложил Павел на ходу.  — Мы-то — не больны. Сейчас не то время, чтобы играть в благородство и помогать дальнему. У меня — ближние в беде. Вот уже двое суток я не знаю, что с ними!
        - Даже сейчас мы — в прямом контакте с больными,  — раздражённо буркнул Третьяков.  — Думаешь, нам позволят попросту уйти, куда глаза глядят?
        - Тогда давай — предлагай, чего получше!  — Управдом тоже не скрывал раздражения.  — Мы в подвале. Думаешь, отсюда много выходов?
        - Сейчас узнаю. Оставайся здесь. Дыши не спеша. И только через полотенце, даже если оно воняет.  — Коллекционер, попав в переделку, словно бы оказался в родной стихии — был краток, быстр, целеустремлён. Он обогнал Павла и юркнул куда-то в тени. А управдом, наконец, смог как следует разглядеть новых товарищей по несчастью.
        Все они были молоды — вероятно, самые настоящие студенты, а не платные нелегальные жильцы общаги. Двое еле держались на ногах. Их лица багровели от жара. Остальные выглядели получше. Зато у самого бодрого вся одежда была основательно изорвана. Казалось, на нём — театральный костюм обитателя ночлежки: не верилось, что джинсовую рубашку порвали на ленточки руки спецназа, а не костюмеров; да ещё проковыряли по всей спине с полдюжины треугольных прорех.
        Богомол держался особняком — сторонился и студентов, и Павла. Он присел на какой-то высокий серый холм у стены. Его лицо при этом оказалось в тени, зато на плечо падал свет лампы, и контуры фигуры богомола, созданные этим светом, походили на паучьи. Паук без головы — вот кем он был.
        Алхимик тоже присел — на корточки. Он медленно покачивался, как будто под музыку.
        Бумм! Бумм! Дверь гудела и стонала. Усердие злых звонарей поражало. Словно бы в такт колокольному речитативу, подвал оглашали приступы кашля. Алхимик кашлянул лишь пару раз. При этом отчаянно тёр глаза. Зато студентов кашель одолевал всё чаще — изнурявший, выворачивавший нутро. Богомола газовая дымка, похоже, не беспокоила вовсе. Павел поднял руку с зажатым в ней полотенцем повыше — решил обойтись без слов, показал самодельную защиту молодым. Те поняли. Оборвыш решил не мелочиться — оттяпал от джинсовой рубашки весь подол и закрылся им. Ещё один понятливый,  — бледный, как привидение,  — выудил из кармана треников мятый носовой платок — впятеро меньше, чем у Третьякова. Остальные — медлили. Воздухом в глубине подвала ещё получалось дышать. Газовая волна накатывала неспешно. Павел подумал: отчего эта рукотворная гадость имеет цвет? Наверно, её наделили цветом специально, чтобы внушала страх; чтобы чьи-то сплочённые ряды и колонны теряли стройность, распадались на отдельных испуганных индивидуумов, едва завидя серое облако. Но здесь-то — кого пугать? Здесь нет бунтовщиков и вандалов.
        - Ваш… друг… он поможет нам? Он знает, что делать? Как сбежать отсюда?  — На Павла напряжённо уставился самый хилый и низенький из студентов. Управдом вгляделся в воспалённые глаза, заметил крупные веснушки на щеках, короткую светлую косичку, спрятанную за ворот рубашки… Да это девушка! Следов Босфорского гриппа на ней было не разглядеть — наверное, болезнь нарисовала свои узоры под одеждой.
        - Он… военный…  — Павел, сам перепуганный, зачем-то постарался успокоить собеседницу; при этом ему претило лгать. С чего бы это? Неужто с того, что рядом — богомол; существо, которое только посмеётся над любой попыткой обмануть…  — Он… посмотрит, что можно сделать… Ему было бы легче, если бы вы, как местные, рассказали немного про этот подвал…
        - Так он не спрашивал,  — девушка виновато развела руками.  — А подвал… Ну тут… котлы кипят… рядом душевая, качалка для парней… Я не знаю.  — Она всхлипнула.  — Я тут редко бываю… Я и в душ на четвёртом этаже хожу — там света больше…Ой…  — Совсем по-детски взвизгнула рассказчица, услышав особо сильный удар в дверь. Заскрежетало железо. Было похоже — часть дверных петель лопнула. Однако этого всё-таки не хватило, чтобы дверь сдалась. Размеренные удары возобновились. Девушка не смогла больше сдерживаться и расплакалась всерьёз.
        - Ну, так, господа хорошие.  — Из темноты вынырнул запылившийся, измазанный паутиной, Третьяков.  — Здесь есть бойлер. Я взорву его…
        - Как это?.. Не надо!.. А мы?..  — Девушка была близка к панике.
        - Я взорву бойлер!  — Громко объявил Третьяков.  — За ним — кирпичная стена. В ней несколько трещин. Будем надеяться, она не прочна. Возможно, взрыв проделает брешь, и мы сможем выбраться наружу, а потом сбежать — так быстро, как только сумеем.
        - Это так просто — взорвать?  — Вдруг проговорил алхимик. Павел аж закашлялся — подавился не газом, но воздухом. Он-то привык, что Арналдо-Струве — молчалив, особенно на публике. «Ариец» тоже выглядел слегка удивлённым. И всё-таки ответил, спокойно и ровно.
        - Не просто. Но у меня есть… определённые навыки… Ломать — не строить,  — он криво усмехнулся.  — Итак! Найдите себе укрытие. Зажмите уши руками. Может случиться контузия… Что это?..  — Третьяков приблизился к богомолу. Тот продолжал сидеть неподвижно на сером округлом возвышении. Оно-то и заинтересовало «арийца». Павла же удивляло — насколько индифферентно коллекционер относился к своему мучителю. Словно и не было пытки, которую тот устроил.  — Это ванна?..  — Третьяков костяшками пальцев постучал по сиденью богомола. Огляделся.  — Да их тут полно! Ванны! Чугунные! Вот везёт, так везёт!  — Он улыбнулся во весь рот.
        - У нас раньше ванны были, потом душ сделали,  — сквозь слёзы выдохнула девушка.
        - Значит, так,  — «Ариец» потёр руки.  — Помогайте друг другу, прячьтесь под этими скорлупками, закрывайте уши и ждите. Услышите взрыв — превращаетесь из улиток в бабочек и летите на свет. А дальше — бегите со всех ног. Разносите чуму! Теперь это уже всё равно! Ну! Так я жду! За дело!
        Эти слова произвели определённый эффект, но вряд ли в точности такой, как рассчитывал Третьяков. Все, способные соображать, поняли: «ариец»  — не шутит. Но пробудились от оцепенения далеко не все. Два студента, чьи лица лоснились от нутряного жара, походили на зомби: едва ли они понимали, где находятся, и что происходит вокруг. Алхимик тоже был не в лучшей форме — едва откликнулся на сильный толчок в бок, которым наградил его Третьяков. О том, чтобы заставить Арналдо, бывшего Струве, залезть под ванну без посторонней помощи, и речи не шло. А удивительней всех, услышав слова Третьякова, повёл себя богомол: он попросту исчез. Пока дееспособные узники подвала обсуждали, как быть с недееспособными, богомол мягко поднялся на ноги, отступил в темноту и словно бы растворился там. Первым заметил исчезновение Павел. Он хотел было поделиться открытием с Третьяковым, но тот, в поте лица, вместе с бодрым студентом-оборванцем и девушкой, как раз выстраивал что-то вроде маленькой баррикады из трёх ванн.
        - Придавишь его к полу,  — имея в виду безвольного студента, торопливо поучал девушку Третьяков.  — Если сможешь — закроешь ему уши.
        Девушка плакала и кивала.
        - Теперь ты!  — Неожиданно набросился командир на Павла.  — Отвечаешь за человека из психушки. Называй его как хочешь. Уши себе он и сам прикроет. Твоё дело — проследить, чтобы он это сделал и не высовывался. Ясно?
        - Да,  — управдом кивнул, почти как девушка. И тут, наконец, добавил.  — А мозголом — сбежал.
        Павлу казалось: он всего лишь констатировал факт. И этот факт сам по себе ничего не менял. Пожалуй, он был даже рад, что богомол избавил всех от своего присутствия. Но Третьяков, похоже, думал иначе. Выругался, бросился в темноту. Ударился обо что-то звонкое, вроде банного корыта,  — выругался ещё раз.
        - Ты не должен был его отпускать!  — Недовольно выкрикнул он,  — так громко, что заглушил на мгновение звук тяжёлых ударов в дверь подвала.  — Он мог нам понадобиться.  — Добавил уже тише.
        Вновь, как пять минут назад, затрещали, заскрежетали железные дверные петли. На сей раз, в подвал ворвались разгорячённые человеческие голоса. Должно быть, дверь-преграда почти пала. Полная капитуляция подвала становилась делом нескольких минут.
        Нагнетать газ прекратили — вероятно, решили, что справятся с упрямыми гриппующими и так. Да и ударная группа наверняка предпочла бы вытаскивать смутьянов из подземелья, не блуждая в ядовитом тумане.
        - Все по местам!  — Выкрикнул Третьяков.
        И подвал ощетинился перевёрнутыми ваннами, как панцирями.
        Чугуна хватило на всех. Однако деятельные узники слегка замешкались, опекая беспомощных. У Павла, по чести говоря, с алхимиком не возникло проблемы: как только тот увидел, в какой позе скорчился за своим укрытием управдом,  — сам в точности, хотя и неуверенно, повторил её и плотно прижал ладони к ушам. Павел ногой подтянул несколько пустых реечных ящиков и тощий рулон рубероида, дополнительно прикрыл этим хламом алхимика сбоку. Сколько на это ушло времени? Кому служит нынче время? Кто дольше провозится со своей работой — медики-штурмовики или взрывник-«ариец»?
        - Считайте! Пять!.. Четыре!.. Три!..  — Третьяков, поколдовав в темноте, уже бежал к чугунным баррикадам. Он ворвался в круг света, рыбкой перескочил через ближайшую к нему ванну.
        - Два!.. Один!..  — Превратив руки в мощный рычаг, одним движением не столько приподнял, сколько подбросил ванну в воздух и закатился под неё. Затем она, с глухим стуком, накрыла Третьякова и прогудела его голосом: «Ба-бах!»
        Павел зажмурился.
        Время замерло.
        Время превратилось в тянучку с очень горьким вкусом.
        Взрыва не было.
        Что слышалось вместо него? Павел затруднялся с ответом. Стук крови в ушах сливался со стуком консервного ножа о жестяную крышку: с остатками двери расправлялись «штурмовики». Свист воздуха, покидавшего лёгкие,  — со свистом пара в бойлере. Этот свист… Воздуха или пара?… Он сделался тоньше, пронзительней?..
        Павел приподнял голову.
        И увидел собственное отражение в сузившихся по-кошачьи, овальных, зрачках девушки-студентки. Бред! В тусклом свете, в двух метрах от себя… невозможно!.. Но он разглядел собственное изумление в чужих глазах. А те глаза наверняка разглядели в зрачках управдома собственный страх.
        Где-то за спиной тяжело, как древнегреческая колонна, упала на бетонный пол дверь.
        Но и это падение не было взрывом. Бойлер вдруг засвистал, как боцман на корабле; как тонкий паровозный гудок.
        А взрыв…
        Взрыв случился через десять ударов сердца после свиста.
        А-а-а-х!
        Почти по-человечески удивилась своей силе взрывная волна.
        Павел увидел, как на него катится жар. Не огонь, не кирпичное месиво с металлической стружкой — жар. В эту секунду жар обрёл форму и цвет, скорость и красоту, силу и злость.
        Если бы Павел не увидел жар во плоти — он бы не крикнул: «Ложись!» Но он крикнул — и студентка услышала его. Оба человека, мгновение назад игравшие в гляделки, распростёрлись на полу.
        И тут пришла взрывная волна.
        Кирпичи, пружины, железные стяжки и болты, струганное и полированное дерево, куски пластика — взявшиеся неведомо откуда, составлявшие собою до взрыва неведомо что — поднялись в воздух, будто повиновавшись заклинанию: дружно, страшно, презрев гравитацию. И обрушились.
        Ураганом обрушились на баррикады перевёрнутых ванн.
        Они взрывались при соприкосновении с чугуном, превращались в бесчеловечную шрапнель.
        Заплёвывали всех ядом смерти, сорвавшейся с цепи.
        И ещё — все эти жала, все эти снаряды были мокрыми, как младенцы после купания. Все они дымились кипятком.
        Они появились, как гвоздь программы на летней эстраде. А следом, словно дешёвый спецэффект, явился пар. Он был белым и светился. Светился электрическим светом. Светом фонарей, проникавшим с улицы.
        - Быстрей! Пока загонщики не очухались!  — Это «ариец»  — как всегда, похож на ловкую куницу, на взведённую пращу.
        - Он не дышит! У него кровь!  — Это студентка — пытается поднять на ноги одного из сильно зачумлённых.
        - Хи-ми-я!  — Неожиданно, с широкой улыбкой, произносит по слогам мэтр Арналдо, в прошлом профессор Струве.
        - Нет, не химия. Ловкость рук!  — Орёт Третьяков — и как он только расслышал едва слышное!  — Оставь его! Ему не помочь! Помогай себе!  — Это он же — студентке, умывающейся слезами.
        - Дыра… В голове…  — Бормочет студентка.  — Я не при чём… Я прикрывала… Сначала взрыва не было… Отвлеклась!.. Не нарочно…
        Павел ощущал, как его подталкивают к свету уличных фонарей чьи-то руки — и сам он тащит за рукав кого-то.
        - Не обожгитесь! Здесь везде кипяток!  — Третьяков.
        - Он умер… Из-за меня!  — Студентка.
        - Как только выйдем — сразу руки в ноги — и бежать.  — Третьяков — Павлу, приватно, на ухо.  — Если понадобится — врассыпную. Встретимся у станции железной дороги.
        Павлу не давало покоя одно соображение: взрыв — силы, должно быть, необычайной — не поразил его на месте громом небесным, не оглушил, не контузил. Управдом сомневался, слышал ли он взрыв вообще. Волна лютого жара, взрывная волна — их он видел и осязал. А вот звук взрыва: был он тихим, или, наоборот, таким страшным, что память не удержала его в себе?
        Павла шатало. Хотя дезориентация отчего-то не вызывала тревоги. Пожалуй, больше всего это походило на первую алкогольную дрожь изголодавшегося по выпивке организма. Как будто кто-то играл ломким телом, как мячиком, перебрасывал его из одних огромных ладоней — в другие,  — но, при этом, мячику не угрожало упасть, потеряться, закатиться в темноту.
        Сознание Павла опять жило в сумерках. Он то отгонял пчёл, которые лезли в уши, то с любопытством исследовал, обшаривал глазами, эпицентр взрыва.
        Стену здания разворотило на уровне подвального этажа — фактически, рвануло под землёй,  — так что к уличным фонарям и свободе приходилось лезть по крутой горке, образовавшейся на месте бойлера. Кривые острые куски изорванного железа и обломки кирпичей делали почти невозможным и без того трудный подъём. И всё же — из густого липкого пара, наверх, используя любые, даже самые ненадёжные и крохотные, опоры,  — поползли узники подвала. При первом же взгляде на отвесный склон воронки сделалось ясно: выберутся не все. Даже жалостливая студентка молча попрощалась взглядом со вторым из бессильных — а может, и порадовалась за первого, лежавшего сейчас за чугунной ванной с пробитой головой. Попрощалась — и начала карабкаться к свету и запаху ночи, ежесекундно соскальзывая вниз и ругаясь, как ругается ребёнок, не понимающий истинного смысла бранных слов.
        Алхимик был на высоте: лез умело, почти не сползал вниз,  — хотя по-прежнему выглядел не то задумчивым, не то малость придушенным.
        Павел продвигался следом за ним, страховал его снизу. Но эта страховка пригодилась лишь пару раз. Зато Третьяков, лезший последним из троицы, то и дело ловил соскальзывавшую ногу управдома, а потом — умудрялся подыскивать для неё подходящий упор.
        - Несущие конструкции,  — пробормотал Павел невнятно.
        - Что?  — Не расслышал Третьяков.
        - Ты взорвал стену дома. Дом теперь упадёт?
        - Не уверен,  — после секундного замешательства ответил коллекционер.  — В любом случае, нам это на руку: тем, кто охотится на нас, придётся выводить людей из здания; мы станем не так интересны…
        Кряхтя, сбивая в кровь руки и колени, чумные ползли по скорбному пути. Отчего-то снизу вовсе не слышалось человеческих голосов. Преследователи мешкали. Возможно, их испугал взрыв и они осторожничали — не решались войти под покосившиеся подвальные своды.
        Наконец, Павла словно бы поцеловали в щёку холодные губы.
        Ветер.
        Настоящий ветер, принёсший запахи мокрой земли, выхлопных газов, жжёной резины.
        Управдому показалось — он только что выбрался из ада. Сбежал чёрным ходом. Разве дорога, связующая ад и город,  — не такова? Куда легче не цепляться за соломинку и катиться вниз. А может, и куда правильней. Но упрямые лезут вверх. Проживать жизнь заново!
        - Подай руку!  — Прикрикнул из воронки Третьяков, и Павел поспешил вытащить коллекционера наружу.
        Управдом ощущал умиротворение — да, вот оно — верное слово. Как будто ни он, ни Третьяков, ни алхимик не совершили ничего дурного. А даже если и совершили — то вот только что, минуту назад, показали такое яркое представление, такой фокус выживания, что всё прежнее им простится. Разве школьника, спасшего щенка из колодца, станут ругать за «двойку»? Вот, так и тут…
        - Стоять, не двигаться! Руки держать на виду!  — Бабахнуло сразу со всех сторон.
        - Поздно… Долго выбирались…  — Третьяков отчаянно закусил губу.
        В глаза ударил свет. Ослепительный, яркостью в тысячу солнц, не меньше!
        Мощные прожекторы осветили разрушенный угол общежития — дыру в стене, выведшую узников недр земных — во двор. У Павла на глаза навернулись слёзы. Из той полумглы, в которой барахтался сейчас его разум, картина, высвеченная прожекторами, показалась ему очень грустной. Всего шестеро беглецов. Таких жалких, таких крохотных, в сравнении с огромными тенями, плясавшими за их спинами, на стене. Павлу подумалось: прожекторы будто бы покопались в грязном белье, назвали его самого и его спутников — дураками и грязнулями, посмеялись над ними — над тем, что их руки и ноги — ободраны и кровоточат; прожекторы обесценили подвиг.
        - Не смейте!  — Закричал Павел, поднявшись в полный рост. Он и сам не знал, к кому столь гневно обращался. К тысячеваттным лампам, или к людям, их зажегшим.
        - Эй, а ну сядь,  — ухватил управдома за штанину Третьяков.  — Они могут стрелять на поражение.
        - Не смейте!  — Ещё раз повторил Павел. Он капризно дёрнул ногой и вырвался из-под третьяковского надзора.
        - Не двигайтесь! Сохраняйте спокойствие! Вы можете быть заражены и опасны для окружающих. В этом случае вам окажут помощь. Все попытки к бегству будут пресечены. Ради вашей собственной безопасности, не пытайтесь бежать!  — Наверное, гнусавые военные репродукторы так объявляли о потере городов на Западном фронте. Голос являлся оружием. Это оружие угрожало Павлу. Оно желало подчинить себе его волю. Управдом набрал воздуха в лёгкие. Он не сомневался, что выкрикнет сейчас что-то жуткое, разрушительное, уничтожит единственным словом своих обидчиков.
        - Не смейте!  — Мучительный свет закрыла собою огромная фигура.
        Павел поперхнулся непроговорённым. Подавился собственным проклятием. Он видел перед собою непонятно откуда взявшийся монумент — глыбу из чёрного камня,  — и всё-таки эта глыба была жива: говорила, защищала. Она подняла обе руки, развела их на ширину плеч и растянула между ними ткань плаща.
        Что-то знакомое. Павел как будто встретил призрака из прошлого. В памяти всплыло: мёртвый переулок, проблесковый полицейский маячок, младенец, поражённый чумой…
        Тогда у управдома тоже был защитник. Куда ниже ростом, чем этот гигант. Но тоже чёрный, как сама пустота, и тоже с плащом, гасившим электрический свет и звёзды.
        Или защитника не было? Ничего — не было? Лишь игра больного воображения сводила с ума тогда и сводит сейчас?
        - Ты видишь его?  — Павел обернулся к Третьякову.  — Ты видишь то же, что и я?
        Коллекционер не отвечал. Он словно бы замер во времени и пространстве. Да что там Третьяков — замерло всё вокруг! Студентка, обхватившая голову руками; студент-оборванец, с гримасой боли осматривавший сильно расшибленное колено. Алхимик, поднёсший к носу комок коричневой грязи. Они все превратились в статуи. В неподвижные изваяния.
        Защитник сперва тоже не двигался с места. Однако, как только Павел решил, что, наверное, умер — вырвался из страдания и всевозможных необходимостей,  — чёрный монолит зашевелился. Он развернулся. Так показалось Павлу. Стоял спиной — и вот уже крутанулся вокруг своей оси — оборотился к управдому лицом. Но ни лица, ни особых примет, ни покроя одежды,  — не раскрыл. Монолит жил в тени. Брал силы из тени. Ограждал себя тенью от любопытных глаз, оружия и пересудов.
        Он склонился перед Павлом — не почтительно, не небрежно — всего лишь так, как высокий человек наклоняется к уху низкорослого, чтобы без крика поговорить.
        - Держись за мою руку. Мы полетим.  — Пророкотал голос. Странный голос, лишённый выразительности и тона. Слова, что он произносил, походили на чётки — на бусины отдельных звуков, нанизанные на тонкую нить смысла.
        - Я могу взять с собою… других?..  — Выговорил Павел. Сама идея полёта с тенью отчего-то не взволновала его.
        Чёрный защитник словно бы задумался; потом тяжело кивнул. Управдому показалось, это был кивок.
        У ног Павла возник омут. Его форма отдалённо напоминала человеческую пятерню. Настоящий бездонный омут бездонного озера. Словно мальки, в нём плескались краски. Оттенки чёрного. Все оттенки чёрного, до единого: угольно чёрный; чёрный, как грешная душа; чёрный, как платок вдовы.
        Управдом протянул руку. Краски как будто почувствовали это: принялись порхать в невероятном темпе; сплетались друг с другом, расплетались, образовывали странные сочетания.
        Рука Павла коснулась омута.
        Он не ощутил ничего — ни воды, ни холода, ни боли. Ничего из того, с чем боялся встретиться.
        А Защитник словно бы слегка присел, согнул колонны-ноги,  — и вдруг резко оттолкнулся ими от земли. Он прыгнул прямиком в небо, в ночное звёздное небо. У Павла захватило дух. Ему казалось: скорость полёта такова, что намного превышает крейсерскую скорость авиалайнера. Его должно было разметать ветром, разорвать на молекулы. Но земля удалялась, а управдом оставался жив и невредим. Когда первый страх притупился, Павел огляделся по сторонам. Вся пятёрка выбравшихся из подвала, не считая самого Павла; вся пятёрка недвижных изваяний, летела вместе с ним. А помимо этих пятерых управдом с удивлением разглядел по правую руку от себя богомола. Откуда он здесь взялся? Так значит, он не погиб и не затерялся в подвале?
        - Зачем ты здесь?  — Спросил Павел у богомола, не надеясь на ответ. Но богомол вдруг повернул голову — единственный подвижный из неподвижных.
        - Затем, что ты этого захотел.  — Пропел он.
        - Зачем мне этого хотеть?  — Не поверил Павел.  — Ты причиняешь боль.
        - Затем, что ты ещё не похитил мою историю, как похитил истории всех остальных.
        - Я не…
        - Брось!  — Перебил богомол.  — Это твоё предназначение — похищать. Я мог бы сопротивляться, но не стану этого делать. Приступай! Путь предстоит долгий, а тебе нечем заняться.
        Павел огляделся вновь. Проник взглядом за границы стремительной тени, которая несла его в ладонях неведомо куда. Внизу, в голубой дымке, плыла Земля. Близкий, похожий на новогоднюю ёлочную гирлянду, млечный путь светил чистым белым светом. Кольца Сатурна выгибались огромной, идеальной, аркой. «В космосе — абсолютный ноль, минус двести семьдесят градусов.  — Подумалось Павлу некстати.  — А ведь ни за что не скажешь! А скажешь — никто не поверит». Он не желал верить богомолу, не желал признавать себя вором чужих историй,  — но уже понимал, что мозголом — прав. Как прежде был прав Людвиг. Как вечно прав Третьяков.
        Управдом вновь взглянул на богомола. Впервые — без страха. Впервые — с интересом.

* * *

        То, что городской ополченец слегка обрюзг и растолстел, подзабыл, как обращаться с оружием и подхватил постыдную хворобу — должно быть, от продажной девки, как раз в день разговения после Великого поста,  — ещё не давало никому в Руане права давить его лошадьми. А вот высокий незнакомец, явившийся в город с востока, не посмотрел ни на боевые раны ополченца, ни на его немощь — так зазвездил плетью по спине, что у бедняги аж глаза выкатились из глазниц, а зубы прикусили кончик языка.
        Незнакомец даже не оглянулся. Он торопился. Он был верхом на взмыленном жеребце,  — поджаром и отчаянно грызшем удила, второго такого же держал в поводу. Этот второй шёл налегке, но тоже не выглядел бодрым. Похоже, оба скакуна были обречены: едва ли сумеют оправиться от такой изматывающей скачки. Но лошади — они и есть лошади. Другое дело — люди. Надо бы понимать: ты играешь с огнём, когда сбиваешь с ног руанского ополченца и, не принеся извинений, да ещё вытянув его плетью на прощанье, исчезаешь за углом.
        Ополченец пару минут кипел негодованием и даже раздумывал, не ринуться ли в погоню за обидчиком — хотя бы на своих двоих. Но потом шумно выдохнул, громко рыгнул и порешил, что дело не стоит суеты. Не известно ведь ещё, что за человек этот обидчик. Выглядел тот странновато. Ополченец успел заметить на его плечах запыленный, стойкий к влаге, чёрный плащ безобидного пилигрима — из грубой шерстяной ткани буре. А под ним — пригнанный точно по фигуре гамбезон, от которого не отказался бы и рыцарь в крестовом походе. Так кем же он был — пилигримом, на которого у ополченца нашлась бы управа, или заправским воякой, от которого жди неприятностей. А ещё пулены на ногах, с огромными шпорами и неестественно длинными носами. Верно говорят: глядя на подобное непотребство, сам Христос гневается и насылает мор на модников.
        Ополченец потёрся ушибленной спиной о балясину трактирного крыльца. Саднило не так, чтобы невыносимо. Вполне терпимо. Ополченец плюнул вслед всаднику и, окончательно передумав свершать месть, отправился восвояси, к склочной жене и двум чумазым дочерям. Всех троих он почитал наказанием Божьим, посланным ему за неправедную жизнь,  — потому брёл домой без охоты.
        Он был гражданином Руана — этот ленивый ополченец. Частью сонного богатого города, в тавернах которого за вино платил король; города, который давно уж покупал всё то, за что другие не брезговали ввязаться в войну.
        А вот всадник, нанёсший оскорбление ополченцу, был с войной на короткой ноге. Он не часто отнимал жизни, но люди, которых он обездолил, порой молили его о милосердной смерти. Но он научился не замечать — ни мольбы, ни золота, ни помех на своём пути. По чести сказать, всадник едва заметил и ополченца — и забыл о его существовании, едва проскакав за поворот. Всадник торопился. В Руане его ждали. Дело не требовало отлагательств.
        «Руан — город, где чтут овец больше, чем святых,  — Так думал всадник.  — Недаром говорят: «Под овечьими ногами песок превращается в золото». В Руане это золото давно уж собрано и учтено. Оттого-то баран — на гербе Руана, и место его — рядом с королевскими лилиями».
        Правда, какой бы странной она ни казалась, всё же оставалась правдой. Суконщики и впрямь правили этим городом — да и всей Нормандией. Из сотни пэров Городского Совета очень многие знали, каково это — стричь овцу.
        Всадник замедлился, оказавшись на улице Больших часов. Его путешествие подходило к концу. Точней, подходили к концу двое суток бешеной скачки по Парижскому тракту, почти без сна. Чем далее углублялся всадник в богатый и многолюдный Руан, тем труднее становилось маневрировать среди пеших и конных горожан. Он едва разминулся с несколькими из них в той самой арке, в какую были встроены астрономические часы — гордость города. Улица получила название в их честь. По золотому циферблату кружила только одна стрелка. Выше располагался серебряный шар, показывавший фазы Луны. Чуть ниже, в отдельном оконце, сменялись символы дней недели: далеко не все горожане были грамотны, а узнать о приходе пятницы, или дня очередной публичной казни, не терпелось всем. На острие единственной, часовой, стрелки восседал золотой баран, кончиком копытца указывавший время. И временем, и пропитанием, и благодушием, и ненавистью руанцев ведала глупая скотина с пристальным грустным взглядом. Всадника забавляло это. И он, конечно, понимал, отчего именно здесь, в Руане, а не в ветреном и непредсказуемом Париже, свершается правосудие
по тому делу, для участия в котором его призвали.
        Он миновал Руанский собор, хранивший в свинцовом ковчеге сердце короля Ричарда Львиное Сердце. Подумал, что могучий Ричард умел справляться со своими врагами сам, без помощи судейских крючкотворов,  — и уж, по крайней мере, Ричард не воевал с женщинами,  — так что королевское нетленное сердце едва ли благословило бы всадника, не погнушавшегося дурной работой. Может, оно и к лучшему: слезать с лошади и заходить в собор всадник желания не имел.
        Наконец, шумные торговые улочки остались позади. На небольшом возвышении, перед всадником предстал Буврейский замок. Все семь его мрачных башен чёткими чёрными силуэтами разрезали закатное красноватое небо. Солнце садилось — огромное, отливавшее червонным золотом,  — но шум в городе не затихал. Город не то веселился, не то тосковал под властью англичан, сдавшись им без боя,  — и делал это без стесненья и робости. Зато Буврейский замок хранил молчание. Может, именно поэтому под его стенами не любили болтаться горожане. Замок походил на уродливое насекомое. Странное сочетание — крепости, резиденции юного десятилетнего короля Генриха Шестого, и тюрьмы для особо опасных преступников.
        Всадника интересовала единственная, последняя, ипостась замка. Прежде он бывал здесь лишь единожды, но твёрдо знал, куда направляться. Его ждали в башне Куроне — Коронованной башне,  — в той, что выходила «на поля»; в той, что словно бы отвернулась от жирного Руана.
        У ворот замка всадник спешился и, даже не привязав лошадей, подошёл к посту королевской стражи.
        - Я прибыл из Парижа, по приглашению его Преосвященства Пьера Кошона.  — Произнёс он ломким и тонким голосом.  — Позовите сюда графа Уорвика, коменданта замка. Пускай он проводит меня в тюрьму.
        - В тюрьму?  — Хохотнул стражник.  — А кто ты таков, чтобы граф Уорвик сделался твоим провожатым? В тюрьме для тебя, может, и найдётся место, но у коменданта Буврея уж точно нет времени на пилигримов. Здесь тебе ничего не перепадёт, иди-ка своей дорогой подобру-поздорову. Или вот что я тебе скажу…
        И тут стражник впервые соизволил взглянуть незнакомцу в лицо…
        На мгновение ему показалось, собеседник вовсе не имеет лица. Вместо него — непроницаемое белое покрывало; густая паутина, затянувшая рот, нос, глаза. Стражник был не робкого десятка — других не брали в охрану Буврейского замка,  — потому он, пытаясь разогнать морок, не отвернулся, не побежал. Он придвинулся поближе, прищурился, добавляя остроты взгляду.
        И только потом отшатнулся.
        Перед ним стоял бешеный. Тот самый, что едва не распорол его от макушки до пят своим страшным зазубренным мечом в битве при Кане. Тогда стражнику повезло: его брат, сражавшийся с ним плечом к плечу, принял удар жестокого меча на себя. Бросился вперёд, на бешеного, и остался без головы. Стражник видел, как подкатилась, приминая незабудки и высокую траву, ему под ноги голова брата. Он оплакивал его одно мгновение, а потом, пока громила распрямлялся для нового удара, поднырнул тому подмышку и простым кинжалом — не мечом,  — дотянулся до сердца врага. Тот бешеный был мёртв. Это стражник знал наверняка. И вот — он явился за ним, пришёл в Руан из-под самого Кана, или из преисподней?
        На стражника словно бы дунул ветер; охолодил лоб и бока. Морок развеялся. Пилигрим обрёл лицо — ничем не примечательное; такого встретишь на улице — и тут же забудешь. Но стражник был не дурак. Он уже знал, кто перед ним: сама смерть. Для какой-то нужды ей захотелось попасть в замок, и перечить — бесполезно. Стражник молча поклонился всаднику. Он склонился до земли. И отправился в замок.
        Коменданта Уорвика стражник привёл быстро. Тот, впрочем, и впрямь ждал гостя: даже не устроил подчинённому выволочку — мол, за каким дьяволом беспокоит по пустякам?
        Лорд Уорвик был англичанином до мозга костей. Много спеси и ни капли воображения. Безукоризненное платье. Меч всегда навострён и наготове. Всадник, в порыве вдохновения, смог бы справиться и с таким клиентом, но это потребовало бы немалого труда, потому он порадовался, что Уорвик — не тот человек, на котором ему придётся оттачивать своё странное мастерство.
        - Твое имя…  — Комендант сверился с бумагой.  — Авран? Верно?
        Всадник кивнул.
        - Я никогда не ошибаюсь в именах,  — Усмехнулся Уорвик.  — Не Авраам — Авран. Авран-мучитель. Так звали одного из военачальников Лисимаха. Старая история. Ты — история новая. Проходи и преумножь свою славу. Кошон заждался тебя, хотя я и сомневался, что ты появишься раньше завтрашнего вечера.
        Комендант и всадник вошли в замок, оставив умирать у ворот двух загнанных лошадей.
        Несмотря на то, что на улице цвёл май, в замке царила осенняя сырость. Каменные стены сочились влагой и зеленели плесенью. Факелы едва освещали высокие своды залов и низкие потолки длинных коридоров: языки пламени постоянно колебались, под воздействием сквозняков, и потому теней, порождённых трепетом огня, здесь было куда больше, чем крупиц света.
        - Его Преосвященство многое знает о душе,  — обернувшись к гостю, проронил Уорвик,  — В числе прочих, и о душе этой девки, лотарингской ведьмы. Этим знанием он поделится сам. А я пока расскажу, что ты увидишь в камере. Слышал, ты мастак в палаческом деле… Мастер, не оставляющий следов… Значит, в тюрьмах бывать приходилось… Но у нас тут… свои особенности… Камера заключённой — на втором этаже Коронованной башни. Мы содержим её в железах — днём и ночью,  — чтобы не дать ей призвать дьявола. На ночь цепь, которой она скована, прикрепляется к деревянной колоде, и та совершенно обездвиживает ведьму. За заключённой постоянно присматривают пятеро английских солдат. Некоторые — из числа гуспилёров: кабацких драчунов и сквернословов,  — но такие и нужны для подобной работы. Люди верные, способные действовать, а не болтать,  — и не страшащиеся колдовства. Двое из них ночуют в камере ведьмы, трое — сторожат за дверями. Знаю, кое-кто высмеивает эти предосторожности. Но с ведьмами — лучше перестараться, чем недоглядеть. Начала суда заключённая ожидала в подвале, в железной клетке, пристёгнутая к прутьям цепями.
По мне — так это было лучше всего. Но Кошон потребовал перевода… Теперь… она здесь…
        Лорд Уорвик поднялся по витой лестнице, распахнул тяжёлую дверь из крепкого дерева.
        С простого деревянного стула быстро поднялся человек.
        Огненное крыло епископской мантии, с изумрудным подбоем, полыхнуло, как молния, в каменном мешке. Аккуратный пилеолус на голове подчёркивал худобу и скорбность лица немолодого клирика.
        - Ваше Преосвященство, я привёл к вам мастера Аврана,  — произнёс лорд Уорвик с поклоном, скорее шутливым, нежели почтительным.  — Теперь оставляю вас наедине. Мои люди в камере ведьмы предупреждены — они удалятся, как только вы появитесь, и будут ожидать за дверью. Только молю: будьте осторожны. Господь да сохранит вас от колдовских чар!
        - Благодарю вас, милорд,  — Кошон тоже слегка покривился, увидев Уорвика.  — Я уповаю на Господа всю свою грешную жизнь, и ещё ни разу он не оставил меня своей милостью. Нет оснований полагать, что нынешней ночью будет по-другому.
        Комендант замка ещё раз поклонился, отступил спиной на лестницу. Чётко, по-военному, повернулся и начал спускаться туда, откуда пришёл. Епископ же протянул гостю руку для поцелуя. Пока тот выполнял христианский долг уничижения, Кошон внимательно разглядывал его.
        - Итак, сын мой, ты — палач.  — Проговорил, наконец, епископ.
        - Помощник палача,  — поправил гость.
        - Вот как…  — Кошон удивлённо изогнул брови.  — Не думал, что работа палача столь трудна.
        - В Париже — весьма трудна, ваше Преосвященство,  — человек, по имени Авран, осмелился выпрямиться в полный рост.  — Палач приводит в исполнение приговоры на Гревской площади. Я — занимаюсь дознаниями, выведываю правду… Есть ещё плотник, который сколачивает эшафоты и устанавливает виселицы.
        - Меня не интересуют ни твой наставник, ни плотник,  — вяло махнул рукой епископ.  — Меня интересуешь ты. Давно ты имеешь этот… дар… Пытать, не оставляя следов?
        - С тех пор, как меня однажды попросили излечить бесноватого, ваше Преосвященство.
        - Осторожней, палач,  — поморщился Кошон.  — Ты же не хочешь сказать, что осмелился взяться за дело, которое по плечу не каждому служителю божьей церкви?
        - Простите меня, ваше Преосвященство,  — голос гостя чуть дрогнул.  — Но у палачей есть такое право — пытаться изгнать бесов из тела бесноватого, если законная супруга того, или опекун, или отец дают на то своё согласие. Всем известно: надежнейший способ извлечь злого духа из человека — причинить человеку боль. Для беса тело, куда он вселился,  — дом. Разрушьте дом: пошатните его фундамент, разворошите кровлю — и в доме станет невозможно жить; бес уйдёт оттуда.
        - Довольно.  — Мягко проговорил Кошон.  — Я верю тебе. Но отчего, совершая экзорцизм, ты не воспользовался привычными орудиями пытки? Или ты был в то время мало искушён в своём ремесле?
        - О нет, ваше Преосвященство,  — с достоинством отозвался Авран.  — Я знал всё: как бичевать, переламывая кости; как ослеплять, поводя перед глазами раскалённым докрасна железом, пока глазные яблоки не сварятся; как обрезать уши; как вырывать щипцами куски мяса из рук и ног; как колесовать и четвертовать, отнимая жизнь в первое мгновение пытки; как делать это, оставляя приговорённого в ясном уме до последнего удара топора или железного шеста.
        - Так в чём же дело?  — Нетерпеливо перебил клирик.
        - Я понял, что пытка не исцеляет бесноватого… Хотел уйти, отказавшись от платы… И вдруг… Я увидел его изнутри…
        - Как это? Объясни!  — Прикрикнул Кошон.
        - Простите, ваше Преосвященство.  — Авран покаянно склонил голову.  — Мне трудно это объяснить. Представьте тело человеческое в виде стойкой крепости. Ординарная пытка — как штурм крепостных стен. Если стены падут — победители ворвутся в город, возьмут горожан в плен. Так палач открывает истину. Но город может не сдаваться до последнего воина. Тогда победители найдут за стенами лишь мертвецов и развалины. А я словно бы проникаю в осаждённый город по потайному лазу. Я вижу, что его оборона — не сломлена. Но я — позади обороняющихся воинов, за их спинами. Мне открыто всё то, что скрыто от победителя, пока тот не покорит город огнём и мечом.
        - Можно ли это назвать пыткой?  — Задумчиво произнёс епископ.
        - Когда я поступаю так, как рассказал,  — люди, в чью крепость я проникаю, испытывают сильную боль. Ведь я сам и рою этот потайной лаз у них в голове. Иногда, по их собственным словам, боль сильней, чем от кнута или горячего железа.
        - Что ж…  — Кошон замялся.  — Главное, ты добиваешься успеха. И не отнимаешь по неосторожности жизнь у тех, в отношении кого ведёшь дознание. Ведь это так?
        - Истинно так, ваше Преосвященство,  — откликнулся гость.  — Хотя разум некоторых из них погружается во тьму после моей работы.
        - Я доверюсь тебе,  — клирик, вероятно, решился. Мягкость в его голосе внезапно сменилась сталью.  — Ты знаешь, кем является наша узница?
        - Я слышал о ней.  — Ответил гость.  — О деве из пророчества, увенчавшей французской короной голову дофина Карла.
        - Она либо ведьма, либо святая,  — еле слышно проговорил Кошон.  — Высокий суд святой церкви признал её ведьмой. Я мог бы, как понтийский Пилат, умыть руки. Благоразумие подсказывает поступить именно так. Но я верю в Божий суд. Слышишь, палач? Мне нужно знать, предстану ли я пред ним, чист и праведен, выполнивши свой долг, либо же буду наказан за гордыню; за то, что был слеп и не увидел святости в той, на ком она опочила.
        - Я буду рад служить вашему Преосвященству,  — отозвался Авран.  — Но меня пугает то, что я слышал о лотарингской ведьме. Говорят, она сильна в колдовстве. Защитите ли вы меня от чар, пока я стану извлекать правду?
        - Она… не применяет чар…  — Нехотя выдавил Кошон.  — Она — крестьянская дева, по разумности превосходящая многих королев.
        Клирик сгорбился, словно бы внезапно потерял в росте: точь в точь нахохлившаяся кладбищенская ворона. Он замолчал. Гость тоже не решался нарушить тишину. Сперва было слышно только, как слегка потрескивает огонь в двух факелах, освещавших каменный мешок. Потом откуда-то сверху донеслись грубые голоса. Большинство звучали невнятно. Но один, самый громкий, отчётливо произнёс: «Арманьякская потаскуха». Его заглушил смех. Громкий смех напоказ — такой, каким робкие люди маскируют страх.
        - Что бы вы хотели узнать, ваше Преосвященство?  — Выговорил, наконец, пыточных дел мастер.
        - Узнать?  — Кошон как будто забыл, где он находится, и зачем он здесь.
        - Да. О чём я должен расспросить ведьму?  — Уточнил гость.
        - О голосах…  — Быстро, словно опомнившись, ответил епископ.  — Ты должен расспросить её о голосах. О тех, что звали её на войну и приказывали штурмовать укрепления англичан близ Орлеана. От кого они исходили — от святого Михаила, святой Маргариты Антиохийской и святой Екатерины, или же от демонов — Белиала, Сатаны и Бегемота, как на том порешили законники Парижского университета? Это всё, что я хочу знать. Меня не интересует, носила ли Иоанна, называющая себя Девой, на груди холщовый мешок с истолчённым корнем Адамовой головы. Зналась ли она в детские годы с феями у того целебного ключа, неподалёку от Домреми, куда крестьяне приходили лечиться от горячки. Я даже не хочу знать, как она сохранила невинность посреди похотливой солдатни. Только голоса. Спроси её о голосах.
        Взгляд епископа затуманился, на щеках выступил лихорадочный румянец.
        - О голосах,  — повторил помощник палача торопливо.  — Я расспрошу её о голосах.
        - Да, о голосах,  — ещё раз, словно уговаривая себя самого, повторил и Кошон.  — Теперь — мы можем подняться в камеру.  — Епископ, на мгновение замешкавшись, подобрал в углу каменной клетки небольшой свёрток, похожий на походную сумку. Потом бросил на гостя странный взгляд — словно ожидая от того осуждения или вопроса — и, не услышав ни слова, скомандовал.  — Следуй за мной.
        Ступени витой лестницы, по которой с видимым трудом начал подниматься епископ, были, отчего-то, куда круче тех, что преодолел помощник палача под водительством коменданта Уорвика. Здесь, должно быть, ходили реже: некоторые ступени крысились щербинами, морщинились широкими трещинами. Чем выше поднимались епископ и гость замка, тем громче становился шум человеческих голосов. Наконец, оба, тяжело дыша, остановились перед тесной коморкой, в которой скалили зубы солдаты. Их было трое. Завидев Кошона, они вскочили с утлых табуретов, отвесили епископу поклоны и неуклюже приложились к его руке. Похоже, Кошон был для них кем-то вроде капитана города — и они видели в нём не столько духовного пастыря, сколько важное воинское начальство.
        - Вы знаете, для чего я здесь?  — Пропыхтел не вполне отдышавшийся после подъёма Кошон.
        Солдаты переглянулись. Самый мрачный из них, имевший на щеках и лбу множество старых шрамов, помявшись, кивнул.
        - Комендант Уорвик сказал: вы придёте поговорить с ведьмой.
        - Наедине!  — Торжественно и строго проговорил Кошон.  — Я приду поговорить с ведьмой наедине.
        - Да, милорд, наедине,  — повторил солдат, отчего-то награждая епископа титулом, который тому не принадлежал. А может, для солдата, что «его Преосвященство», что «милорд»,  — всё было едино.
        - Ну, так откройте двери! И отзовите из камеры своих людей!  — Повысил голос Кошон.
        Солдат поклонился и зазвенел ключами.
        Дверь камеры, которую охраняли столь усердно, была снабжена тремя замками и одним массивным засовом. Пока они поддавались усилиям — один за одним — епископ нервно расхаживал посреди солдатской каморки. Он словно бы опасался чего-то — словно бы не верил, что эти люди послушают его, подчинятся ему беспрекословно. В Буврейском замке власть епископа Бове была мала. Да и юный король — жил здесь, но едва ли властвовал. Хозяином Буврея оставался лорд Уорвик, и только от его решения зависело, сбудется ли желание Кошона.
        - Ваше Преосвященство, могу ли я спросить…  — Подал голос Авран.
        Епископ кивнул.
        - Применялось ли дознание к заключённой до сих пор?.. От этого зависит, насколько она нынче терпелива…
        - Нет!  — Резко и коротко ответил Кошон.  — Суд святейшей инквизиции собирался по этому вопросу, и десять асессоров против трёх постановили, что не следует давать повода для клеветы на безупречно проведённый процесс. Ей показывали орудия пытки, но это зрелище не взволновало её…
        - Пожалуйте сюда, милорды,  — изрезанный шрамами солдат отчаялся привлечь внимание епископа громким кашлем в кулак и решился заговорить. Неловкость, которую он испытывал, объяснялась, должно быть, тем, что солдат до сих пор не придумал, как именовать расфуфыренного Кошона. А уж важная ли птица Кошонов спутник — не ведал и подавно: беседовал с Авраном епископ по свойски, но скромный плащ пилигрима едва ли был достоин общества цветастой мантии.
        Клирик нетерпеливо рванулся к двери. Помощник палача пристроился у него за спиной. С порога камеры, из-за спины Кошона, он не мог разглядеть, чудесное видение ожидает его впереди, или скалится навстречу дикий зверь.
        - Избавьте её от цепей!  — Приказал епископ солдатам. Но те медлили.
        - На то не было приказа коменданта…  — Начал было вояка в шрамах; вероятно, он числился тут за старшего.
        - Немедленно снимите цепи!  — Выкрикнул клирик в ярости.  — Сделайте это, пока я, Пьер Кошон, рукоположенный епископ Бове, не отлучил вас от церкви Христовой до конца ваших дней!
        Тот, что в шрамах, вновь — молча и нехотя — принялся перебирать тяжёлые ключи. Наконец, выбрав один, обогнул епископа, застывшего в дверях; проскользнул в камеру, постаравшись не коснуться дорогой мантии. Раздался тихий — не то женский, не то детский — всхлип. Затем ключник тем же путём выбрался наружу, а за ним вышли ещё двое английских солдат.
        - Я буду начеку.  — Мрачно вымолвил старший.  — Если ведьма станет одерживать верх над вами — кричите: «Господи, помилуй!» А ключи я вам доверить не могу — ради вашей же пользы. Так что уж не погневайтесь — запру вас снаружи. А вы кричите, если что дурное приключится.
        Кошон смерил солдата долгим недобрым взглядом; может, решался на гневную отповедь, но промолчал. Потом шагнул в открытую камеру. Помощник палача поспешил за епископом. Дверь с грохотом захлопнулась, заскрежетали ключи в замках. Авран-мучитель словно и не слышал этого: он разглядывал ту, за которую половина христианского мира молилась неустанно, и которую страшными проклятиями проклинала половина другая. Он не отводил взгляда от Иоанны — Орлеанской девы.
        Не сказать, чтобы гость обманулся в ожиданиях: это потому что он не ожидал ровным счётом ничего. Насмотревшись на своём веку на ведьм и колдунов,  — частью упрямых и дерзких, частью укрощённых и целовавших ноги палачам,  — он убедился, что служение Аду не накладывает на человека печати. Ведьмы с горящими глазами; ведьмы с суккубами; ведьмы, что летают, обмазавшись жиром, вытопленным из тел убиенных младенцев — всё это невероятная глупость, тема для досужего разговора за кувшином вина. А другие, подлинные, служители тьмы, имели столько же обличий, сколько лиц, по пути от рынка до церкви, встречаешь в толпе. Так оно и было: ведьмой могла оказаться любая горожанка, как и любой горожанин — колдуном.
        - Прошу прощения, что не приветствую вас, как вы того заслуживаете,  — Произнесла узница,  — и этими словами будто бы прогнала наваждение; страх и смятение оставили помощника палача; напротив, всё сделалось прозрачным, как если бы он заглянул в воды холодного чистого ручья в жаркий день.
        Иоанна дАрк — деревенская простушка,  — поднявшись с грубого топчана, чуть присела в дворцовом реверансе. Движение вышло неловким, шутовским, но Авран вдруг подумал, что причиной тому — затекшие в кандалах руки и ноги Иоанны, а совсем не отсутствие у неё грации. Дева походила на чуткого настороженного зверя, и эта готовность сорваться с места — скакать верхом, бежать, плыть,  — в то самое мгновение, как ей представится для этого хотя бы малейшая возможность,  — делала её противоестественно грациозной, а значит, чужой в отвратительном каменном мешке, с гнилыми стенами и грубым деревянным топчаном посередине.
        Она была молода и, наверное, в прежние годы совсем не слыла дурнушкой. Хотя от сверстниц-простолюдинок её отличала какая-то угловатость: острота всех черт. Возможно, долгое тюремное заключение заострило ей подбородок и придало худобы. А возможно, виной всему было платье: несуразное, старушечье одеяние, висевшее на плечах девушки, словно пыльный мешок. Оно было пошито и не к лицу, и не по мерке. Казалось, платье и человек в нём — ненавидят друг друга. Светлые волосы сбились в колтуны. Жидкие пряди сальными свечками свисали на плечи. Авран слышал, что лотарингская ведьма, в дни своей славы, стриглась коротко, как мужчина. За время заточения волосы её успели отрасти, но ведьма не заботилась о них.
        - Иоанна, называющая себя Девой, мы явились к тебе, чтобы задать вопросы, на кои призываю тебя отвечать честно,  — торжественно объявил Кошон.
        - Разве мало я отвечала на вопросы во время суда, Ваше Преосвященство?  — В голосе девушки слышалось искреннее изумление. Не ропот, нет,  — лишь изумление.  — И разве я лгала тогда?  — Закончила она.
        - Суд назвал тебя виновной во многих грехах.  — Мягко, но весомо произнёс клирик.  — И ты признала свою вину, когда мы готовили тебя к сожжению на кладбище аббатства Сент-Уэн. Верно ли, что ты забыла о ереси и идёшь по пути покаяния, дочь моя?
        - Я… верю святым отцам, указавшим мне на мои заблуждения…  — Неуверенно, почти робко произнесла узница,  — Я раскаялась в прошлых деяниях, чтобы мне позволили бывать на исповеди и причащаться святых тайн… Но иногда мне кажется, я совершила грех предательства, признав наваждением святые голоса, говорившие со мной.
        - Голоса, дочь моя…  — Вскинулся Кошон.  — Из-за них-то мы и явились сюда. На сей раз я не стану вразумлять тебя. Думай об этих голосах так, как ты думала о них до суда. Сумеешь ли ты сделать это?
        - Это странная просьба, ваше Преосвященство,  — Иоанна глядела на епископа исподлобья, словно нищенка, которую на городской площади подзывает к себе важный господин: не то накормит, не то даст пинка ради забавы.  — Ведь сами вы призывали меня забыть о наваждении.
        - Я и сейчас полагаю голоса наваждением,  — неторопливо выговорил Кошон.  — Может, даже болезнью особого рода. А болезнь стоит исцелить,  — разве не так? Иногда исцеление сопряжено со страданием — тебе, уж конечно, ведомо это. Не скрою, так будет и сегодня.
        - Я не смею возражать вашему Преосвященству,  — потупилась Иоанна.  — Тем более, что, когда вы здесь, на мне нет оков. Это приятно.
        - Что ж… Мой первый вопрос…  — Кошон обернулся к Аврану, коротко кивнул, словно позволяя начать дознание.  — О самом первом голосе, услышанном тобою, Иоанна Дева. Вспомни, как это было. Вызови в памяти тот день.
        - Это было так давно…  — Начала девушка и осеклась. Она вдруг осела на топчан, повалилась набок, будто кукла; её глаза закатились, с губ сорвался стон. Авран-мучитель начал свою работу.
        Он не лукавил, когда признавался Кошону, что не знает, как ему удаётся делать то, что делает. Помощник парижского палача всегда шёл по чужому разуму впотьмах, двигался наугад. Он словно бы слышал далёкий призыв,  — звуки голосов, смех, плач,  — в полной темноте. Он походил на неугомонного пса, которого в голодный год отвозят в лес — подыхать за ненадобностью,  — а тот возвращается домой, подчиняясь лишь тайному наитию. Каждый раз, когда помощник палача «ходил в голове»  — так сам он полушутя определял свои радения,  — он закрывал глаза. Впрочем, оставайся те открытыми, ничего бы не изменилось: потайной лаз Авран-мучитель всегда рыл в темноте — до поры до времени.
        На этот раз всё было иначе.
        Едва Авран незримо коснулся Иоанны, его озарил свет. Впрочем, толку от него было немного. Свет не походил ни на солнечный, согревавший землю, ни на лунный — зыбкий и больной, ни на свет факела или костра, каким грешные люди одолевают темноту. Этот новый свет был похож на туман, стлавшийся над болотами, который вдруг принялся светиться изнутри. Туман то разливался озером белого молока, то свивался в узлы, то жидкой кашей растекался под ногами. В нём то и дело мельтешили обрывки чего-то неуловимого: кто-то приветственно взмахивал тонкой рукой, кто-то поводил крыльями.
        Авран сперва испугался. Попятился назад. Но ноздри вдруг защекотал аромат свежеиспечённого хлеба. Сделалось тепло и спокойно. Как будто странные туманные болота источали дружелюбие, зазывали в гости.
        Помощник палача осторожно начал продвигаться вперёд. Каждый раз, как он останавливался, туман помогал ему, порождал быстрых призраков, ведших за собой. Наконец, пригодился и слух. Тонкий переливчатый шум бегущей воды послышался невдалеке. Авран, ожидавший подобного знака, рванулся на шум,  — и вдруг наткнулся на преграду. Деревянная стена? Высокий забор? Авран рассмотрел крупные узоры изгибов древесной коры. Перед ним было дерево. Туман начал отступать. Показались узловатые, выступавшие из земли, корни, выше трепетали на ветру ветви. Авран отступил назад — и увидел зелёную крону. Крона оставалась чиста, а вот на ветвях покачивались цветочные венки, с вплетёнными в них яркими лентами. Как будто дерево — огромный раскидистый бук — было невестой, приготовленной к свадьбе. Туман отступал всё дальше. Авран различил горку камней, из-под которой пробивался родник. Туман ещё отлетел,  — и перед глазами Аврана предстал большой валун, прислонившись спиной к которому, на траве сидела совсем юная девочка, в простом крестьянском бежевом платье.
        - Я нашёл её,  — громко и медленно произнёс помощник палача. Ему оставалось надеяться, что епископ Кошон слышит эти слова, потому как он сам не слышал себя, когда «ходил в головах».
        - Я внимаю тебе, сын мой,  — раздалось еле слышно в ответ, сразу со всех сторон,  — и Авран вздохнул с облегчением. Дальше будет проще,  — это он знал наверняка. Он тщательно осмотрел окрестности, и начал говорить.
        - Это день перед майским праздником. Иоанне тринадцать лет. Она возле родника, который окрестные крестьяне называют Родником Фей. Старики и женщины верят, что феи собираются здесь и танцуют. Даже местный священник верит: он приходил сюда из деревни Грю и устраивал крестный ход, чтобы изгнать нечисть. Жена мэра Обери видела фей своими глазами и рассказала другим. Многие видели их, но Иоанна — никогда. Ей обидно. В разговорах с подругами она хотела бы солгать, что видела фей тоже, но её сердце не приемлет лжи. Брат Иоанны однажды сказал ей: можно увидеть фей, если съесть полгорсти ягод белладонны. Иоанна знает, что, после белладонны долго болят глаза и голова кружится. Но она очень хотела увидеть фей. И вот она наелась ягод и села у родника, в ожидании.
        - Ты не ошибся?  — Голос Кошона был похож на комариный писк.  — Ты наблюдаешь это в голове Девы?
        - Передо мной девочка тринадцати лет, которая сидит у родника. В руках у неё — чёрные масляные ягоды. Голова откинута, зрачки закатились под веки. Ягод не так много; от такой крохотной горсти — не умрёшь: девочка осторожна. Её щёки раскраснелись. Она говорит. Она спрашивает, глядя в пустоту: «Ты — святой Михаил? Ведь верно же — ты святой Михаил?»,  — и добавляет: «Я узнала тебя. Ты точно такой, как в нашей церкви, в Грю. Ты прослышал, что я ищу фей и разозлился на меня. Но я не хотела тебя обидеть!».
        - И это всё?  — Кошон был изумлён.
        - Это её первый разговор с ангелом, ваше Преосвященство.
        - Дальше, дальше,  — нервно выдохнул епископ.  — Узнай, кто из святых велел ей переодеться в мужское платье. Как это было?
        Авран-мучитель тяжело вздохнул. Он снова погрузился в туман, догнал его на краю поляны. Вновь он брёл в небесном молоке, в чистом сиянии, от одного мимолётного движения — бледной руки или крыла — к другому. Трава под ногами сменилась чем-то скользким, вроде мокрой глины, а затем превратилась в камень. Из тумана выступили высокие крепостные стены. На стенах — там, где следует ходить дозорам,  — мелькнул огонь — красный мак. Да это юбка молодой девушки, что не прочь покрасоваться на людях.
        - Я вижу её!  — Выкрикнул Авран.  — Она в Вокулёре — маленькой крепости на границе Шампани с Барруа. Она поселилась у местного каретника Анри и его жены Катрин. Помогает на кухне и шьёт. Но всё это лишь для того, чтобы предстать перед Робером, капитаном Вокулёра. Она уже давно слышит голоса и верит в них. И она надеется добиться от капитана, чтобы тот снарядил отряд, который доставит её к дофину Карлу в Шеннон. Это смешно. Она не сомневается: ей легко удастся убедить дофина, что она — избранница небес. Но не знает, как убедить в этом простого капитана. Многие в Вокулёре слышали о ней. Некоторые уже почитают её за святую, другие — за безумную. Но она ещё и просто мила. Один нестарый бедный рыцарь зовёт её на прогулку по крепостной стене. Его имя Жан де Мец. Он встретил её около домика егеря, а вокруг — как назло для юной девушки,  — ни души. Но Жан не зол и вежлив — настолько, насколько это вообще в его натуре. Он зубоскалит: «Милочка моя, что это ты тут делаешь?» Она отвечает: «Я пришла сюда говорить с капитаном Робером, дабы отвёл меня к королю, или приказал своим людям сделать это. Он медлит, а
мне нужно предстать перед королём в первой половине поста, пусть даже для этого я сотру себе ноги до колен. Мне одной суждено спасти французское королевство, хотя — будь на то моя воля — я осталась бы с матушкой и пряла. Но мой господин требует, чтобы я шла в Шеннон, и я не могу противиться». Бедный рыцарь смущён. Он никогда не слыхал таких слов от девчонок в весёлых юбках. Он спрашивает: «Кто же твой господин?». И дева отвечает: «Господь». «Когда же ты хочешь идти?»  — Любопытствует рыцарь. И дева отвечает: «Лучше сегодня, чем завтра, а завтра лучше, чем позднее». И тогда рыцарь вкладывает свою руку в руку девы, в знак доверия к ней, и клянётся, что сам, с Божьей помощью, отведёт её к королю. Он не просто благороден — он практичен. Он предлагает ей одежду одного из своих слуг — шоссы, камзол, плащ, сапоги и шпоры. Мужскую одежду, удобную для похода и для войны. Иоанна соглашается на это. Они выезжают из ворот Вокулёра в первое воскресенье великого поста.
        - А голоса?  — перебил Аврана комариный писк.  — Желали ли голоса, чтобы Иоанна переоделась мужчиной?
        - Голос Жана де Меца решил дело,  — печально произнес помощник палача.
        - И не было ничего другого? Никакого понуждения свыше?  — Кошон взволновался.
        - В том, о чём вы спросили, понуждения не было, Ваше Преосвященство.
        - Если ты лжешь, Авран, помощник палача, ты поплатишься за это!  — Выкрикнул вдруг епископ так громко, что даже в скорлупе чужого мира «ходящему в голове» сделалось не по себе.
        - Я не лгу, ваше Преосвященство,  — Авран не знал, чем вызвал злобу Кошона.  — Какой мне резон лгать вам?
        - Хорошо… Хорошо…  — Клирик, в замешательстве, подбирал слова…  — Продолжай говорить мне всё, как есть,  — и будешь вознаграждён. Я задам ещё вопросы… Ещё вопросы!…
        И вот Кошон сам превратился в дознавателя, только его пытке теперь подвергались уже двое — лотарингская ведьма и парижский помощник палача. Последний боялся признаться епископу: долгое «хождение в голове» для него самого мучительно лишь немногим менее, чем для жертвы. Авран, повинуясь приказам Кошона, из последних сил рыскал в тумане чужой памяти. Он исходил холодным потом, дрожал мелкой дрожью, но на вопросы епископа старался отвечать твёрдо и внятно.
        Кошон спрашивал: «Как, в Шеннонском замке, из трёхсот придворных, Дева безошибочно сумела угадать дофина Карла, когда тот прятался за их спинами и не выдавал себя?»
        Авран-мучитель отвечал: «Это было в Шенноне. Иоанна и шестеро её спутников добрались туда в срок, пройдя по землям, занятым англичанами, не попавшись бургундским разбойничьим шайкам, переправившись через множество рек. Девушка в мужской одежде, подстриженная, по-мальчишески, «под горшок»,  — в первый же день своего появления в Шенноне, на перекрёстке Гран-Карруа, вызвала толки горожан. Но лишь её спутники, не обиженные знатностью рода, поднялись по крутой дороге к Шеннонскому замку. Иоанна, в сопровождении остальных, отправилась на постоялый двор — ожидать вызова к дофину. Ожидание было для неё мучительным. День, ночь и ещё один день провела она в убогой комнате, отказываясь спускаться к трапезе. В это время к ней явился незнакомец. Человек, чьё имя скрыто от меня геральдическим знаком лилии. Он показал… так странно… он показал Деве… монету… необычную монету… с профилем дофина Карла на одной из её сторон…».
        «Невозможно!  — Вступил Кошон.  — Монет, с изображением Карла Седьмого, не было прежде и нет поныне. Если только такую монету не сделали по его личному приказу…».
        «Я всего лишь скромный помощник палача.  — Хрипло напомнил Авран.  — Я не могу знать о том, кто и как чеканит монеты. Я лишь свидетельствую, памятью самой Девы, что она знала, как выглядит дофин, перед тем, как отправиться в Шеннонский замок».
        «Хорошо, хорошо!  — Как заведённый, повторял Кошон.  — А её меч? Как же её меч, за которым она послала в Фьербуа? Меч, якобы принадлежавший прежде самому Карлу Мартеллу. Меч, который, по одному её слову, нашли за алтарём церкви Святой Екатерины?»
        «Она бывала там прежде.  — Отвечал Авран.  — Она останавливалась в Фьербуа, когда шла в Шеннон. В тот день она согрешила… Оказавшись в мужском одеянии, она возжаждала попасть туда, куда не попадала прежде и не попадёт впредь,  — в церковный алтарь».
        «Кощунство!»  — Возглас Кошона.
        «О да, ваше Преосвященство!  — Устало соглашался Авран.  — За такое её не помешало бы наказать. За это нелепое чудачество. За допущенную вольность. Она не сумела сдержать любопытства. Я так и вижу, как оно распирает её. В церкви — никого, кто сумел бы образумить неразумную. Она уже совершенно уверилась в том, что и впрямь обречена на подвиг во имя Господа. Она полагает, что, молитва в особенном месте — позволительна для избранницы Божьей. И она раскрывает душу в алтаре. Страстно молится там, опустившись на колени. А затем… в мышиной норе… в глубоком разломе стены старой церкви… замечает рукоять… рукоять меча… Старого боевого франкского меча, в ржавчине и паутине».
        «А её знамя?  — Продолжал Кошон.  — Как могла неграмотная крестьянка придумать знамя, один всполох которого на ветру вызывал во французах гордость и жажду битвы?.. Почему ты улыбаешься, мучитель?»
        «Потому что это она улыбается, вспоминая о знамени.  — Отвечал Авран.  — Что изобразить на знамени, и что на нём написать, дал ей совет один старый вояка — бывший писарь, уставший от чернильных трудов. Скотт, по прозвищу Могучий. Ей понравилось, как тот всё изобразил коротким пальцем с отрубленной фалангой — на песке: в центре поля, усеянного лилиями,  — Господь, и он держит землю, в окружении двух ангелов».
        «Хорошо, хорошо,  — в голосе Кошона слышалось отчаяние, понять которое помощник палача был не в силах.  — Скажи мне главное. Как крестьянка, без Божьей помощи, могла снять осаду с Орлеана? Если она не умела читать в книгах — как прочла она военные карты? Как сделалась полководцем?»
        «Победила, не выказав, как боится французской крови…и своей крови…»  — Прошептал Авран и умолк.
        «Что ты сказал?  — Воскликнул нетерпеливо Кошон.  — Продолжай!»
        «Это всё, ваше Преосвященство,  — задыхаясь, выговорил Авран.  — Она верила… и воодушевляла верой… Для неё самой это было, как чудо. Вместо того, чтобы слушаться на военных советах господ капитанов, рыцарей, она переправилась через Луару с ополченцами и тем начала наступление. Ей было больно, когда она своими руками выдёргивала увязшую в её плече стрелу арбалета. Ей было страшно, когда она, по штурмовой лестнице, взбиралась на стены Турели. Но какой же гордостью наполнялось её сердце, когда люди слушались её. Она до сих пор не верит в это — в то, что поднимала дух, не умея красиво говорить».
        «А голоса?  — Упорствовал епископ.  — Где были голоса святых? От кого она получала пророчества, когда снимала осаду?»
        «Её голос.  — Авран испускал дух.  — Я слышу только её голос, восклицающий: «Все, кто любят меня — за мной!», или: «Не отступайте! Англичане не сильнее нас!» Странный голос: тихий, похожий на музыку,  — но слышный посреди боя каждому, в кого она верит!»
        «Невозможно! Смотри ещё!»  — Кошон тряс мучителя за плечо, но тот уже не ощущал этого: он лишился чувств; из ноздрей и из-под век у него струилась кровь.
        Но мучителю Аврану ещё никогда не бывало так хорошо. Его забытье полнилось запахом свежего хлеба, парного молока, майского дождя и полыни. Руки и крылья, прежде манившие его сквозь туман, теперь нежно касались его губ, щёк, лба. Пошевелиться — значило, причинить себе ошеломительную боль. И Авран оставался неподвижен. Пока руки и крылья не принялись поднимать его со сладкого смертного ложа. Они были настолько малосильны, настолько легки, что никак не могли справиться с жилистым крепким телом помощника палача. Тот проникся к ним жалостью — к их бесполезной маяте. И — одним могучим усилием — взлетел над туманом, над деревушкой Домреми, над Францией и Британией, над твердью земной. Авран открыл глаза.
        Он не поверил видению. Карий пристальный взгляд Орлеанской девы пронзал его насквозь. Её руки придерживали его голову.
        - Вы вернулись, сударь?  — Прошептала Дева.
        - Я… да… я вернулся…  — Прохрипел помощник палача.  — А ты? Как ты вытерпела это? Как ты терпела это так долго? Зачем ты лгала… себе во зло?.. Про голоса? Про пророчества?
        - О нет, она не лгала!  — Кошон, скрестив руки на груди, мрачно наблюдал за мучителем и Девой.  — Её воистину вёл Господь, а я не замечал этого.
        - Вы не поняли, ваше Преосвященство?  — Авран, захлёбываясь словами и пуская, как младенец, слюну заторопился.  — Она не слышала голосов. Она всё делала сама. По приговору суда, она виновна в том, что зналась с Диаволом. Этого не было. Был обман. Скажите это суду, ваше Преосвященство!
        - Это ты не понял, Авран, помощник палача из Парижа,  — грустно проговорил Кошон.  — Подумай, как прост путь того, кто слышит голос Господа нашего или его любимых святых — и следует их советам и повелениям. Разве может сам Господь, или тот, кто приближен к его престолу, дать неверный совет? А вот служить Богу, не получая от него вестей,  — и делать это усердно и честно — так, как если бы он ежечасно направлял тебя,  — это и есть подвиг праведного послушания. Бог посылал Деве встречи и обстоятельства, которые вели её из Домреми в Шеннон, из Шеннона в Орлеан, из Орлеана в Реймс, из Реймса в Руан. А из Руана…
        - В царствие небесное,  — выдохнул Авран.
        - Именно так.  — Подтвердил Кошон.  — Дочь моя,  — Он обернулся к Иоанне, в его глазах стояли слёзы.  — Скажи, что ты чувствуешь, отрекшись от прежних признаний в том, что с тобою говорили святой Михаил, святая Маргарита и святая Екатерина?
        - Я чувствую… что пуста, как винная бочка в таверне после майского праздника.  — Всхлипнула девушка.
        - Чего бы ты хотела сейчас более всего?  — Вкрадчиво прошептал епископ.
        - Услышать их голоса!  — И ещё исповедаться и причаститься!  — Иоанна молитвенно сложила руки пред собой.  — Но я… я предала их… и они больше не говорят со мной…
        - Они говорят…  — Кошон протянул Деве мешок, что захватил с собой, отправляясь в её камеру.  — Здесь одежда, какую ты зареклась носить под угрозой смерти. Ты можешь одеть её — и умереть, не предав.
        - А исповедь?  — Глаза девушки загорелись.  — Вы её примете у меня?
        - Да, дочь моя,  — Кошон положил тонкую руку на макушку Иоанны.  — Я выслушаю тебя прямо сейчас. А завтра ты отойдёшь в царствие небесное мученицей и обретёшь своё место у престола Господа нашего.
        - Но ваше Преосвященство,  — Авран с трудом поднялся на ноги; его всё ещё била дрожь.  — Ведь так нельзя! Она не должна умирать! Она… Она — святая!  — Выкрикнул помощник палача гневно.
        - Ты прав, мучитель,  — Кивнул клирик.  — Она — святая. Дело будущего — донести эту истину до всего христианского мира. А сейчас моё дело — выпустить её из гнилой тюрьмы в небеса. Вернуть ей то, что наш суд у неё отнял — или хотя одни только достоинство и честь.
        - Я вам не позволю!  — Не веря себе самому; не веря в то, что осмелился возражать епископу, выкрикнул Авран.  — Это… неправильно!..
        - Уходи, сударь, и запомни меня,  — вдруг нашептал ветер в ухо помощнику палача. Или это сказала Дева.  — Уходи!  — Её губы не двигались, но душа её говорила громко и страстно.  — Ты знаешь меня лучше, чем любой другой. Епископ спасает меня от меня самой. Спасает меня от моей слабости. А ты — унеси частицу меня в Париж и дальше — туда, куда отправишься сам. Скоро Франция станет свободной, и ты освободишься вместе с ней.
        - Я… свободен…  — Пробормотал Авран.
        - О нет, сударь, ты в тюрьме, в худшей, чем я. И останешься в ней, пока не перестанешь страшиться смерти. А я… освободилась… только что… Если хочешь — приходи проститься со мной — здесь, в Руане, на Старорыночной площади, через два дня. Но не плачь, когда я, босая, в митре еретика, попрошу с эшафота крест.
        - Нет!  — Помощник палача отчаянно мотал головой.  — Нет! Нет!
        - Господи, помилуй!  — Возгласил Кошон. Его услышали. Загремели дверные замки. Дверь распахнулась.
        - Уведите мастера Аврана,  — потребовал епископ, презрительно оглядев всполошённых английских солдат.  — Не причиняйте ему вреда! Проводите его в королевскую башню и проследите, чтобы он дождался меня. Я хочу наградить его за службу. Сам я остаюсь здесь. Ещё на час.
        Старший, в шрамах, недовольно кивнул. Его не радовала перспектива прислушиваться к разговорам в камере ведьмы ещё битый час. На плечо Аврану-мучителю легла рука. Рука солдата — рука Господа — рука Орлеанской девы — рука немочи и предательства. И всё для него кончилось, лишь жизнь — напрасная жизнь — осталась.

* * *

        - Ты не Гавриил.  — Деловито произнесла девочка, лет семи. Она рассматривала Павла внимательно, с серьёзным видом. Склонилась к его физиономии так низко, что рассевшийся прямо на земле управдом различал аромат пастилы, слетавший с её губ. Лицо девочки казалось самым обыкновенным, живым и милым, как лица всех детей. А вот одежда была не вполне обычной: красный сарафан, поверх плотной белой толстовки, пошитой, как будто, из мешковины; вокруг головы — яркая алая лента. Обувь — нечто среднее между балетками и индейскими мокасинами. Словом, девочка слегка походила на героиню русской народной сказки. Павел, уже привыкший, что его мозг то и дело встряхивают, как разноцветные стекляшки в трубе калейдоскопа, вообразил было, что девочка — мираж. Её слова выковали в его голове странную цепь ассоциаций, на дальнем конце которой поводил серебряными крылами именитый небесный архангел.
        - У меня… нет крыльев…и меча…  — Павел попытался выдавить улыбку. Это оказалось нелегко: мышцы лица болели, хотя и не так сильно, как мышцы плеч. Неприятное открытие: его управдом сделал, рискнув опереться спиной поудобнее о хилый ствол безлистой берёзки, под которой себя обнаружил.
        - Ты не дядя Гавриил. Тот нам привозит краски и бумагу,  — уточнила девочка с лёгким презрением в голосе: шутка Павла, надо думать, не удалась, весельчак из него получился неважный.
        - А почему ты решила, что я — это он?  — Управдом дёрнул шеей, попробовал её изогнуть, осмотреться по сторонам, но девочка стояла так близко, что загораживала весь обзор.
        - Потому что от него шума — почти как от тебя,  — девочка очень по-взрослому скрестила руки на груди и нахмурила бровки.  — Папа говорит, дядя Гавриил — грязнуля. У него грязный… двигатель внутреннего загорания.  — Последнюю фразу сказочная героиня произнесла чуть неуверенно. Потом делано вздохнула — наверняка подражая кому-то из взрослых,  — и закончила.  — Но мы не можем полностью отказаться… от солизации… У меня краски кончились… акварельные…
        - И у меня нету…  — Ничего умнее Павлу в голову не пришло. Слишком завзятым рационалистом он был ещё месяц назад, чтобы сейчас воспринимать абсурд происходящего, как должное. Чтобы запросто беседовать со сказочной девочкой в неведомом лесу, не представляя, как здесь очутился. Собеседница, похоже, слегка обиделась: повернулась спиной и собралась уходить. Вдруг передумала, с надеждой поинтересовалась.
        - А другие, которые с тобой… Другие чужие… Они тоже не привезли красок?
        - Вряд ли привезли…  — Управдом сперва ответил на автомате, а потом встрепенулся: так значит, он здесь не один. Что бы ни привиделось ему,  — то же самое, вероятно, привиделось и остальным беглецам из общежитского подвала. В странном леске, под берёзкой, он не останется без компании.
        - Глупые!  — Неожиданно громко воскликнула девочка.  — Зачем на такой большой машинке летаете просто так? Глупые…  — Ещё раз повторила она и припустила бежать по толстому ковру пожухлой осенней травы.
        Павел, наконец-то, сумел окинуть взглядом окрестности. И его тут же едва не замутило от увиденного: он — в который уж раз — ощутил себя чьей-то безвольной марионеткой. Теперь он понимал «арийца»: это страшно, когда у тебя крадут прошлое, каким бы кратким ни был отрезок, провалившийся в тартарары. А на сей раз Павлу казалось — утерянный отрезок не так уж и короток.
        Вокруг, куда ни кинь взгляд, рос березняк. Это ничуть не походило на субтильную берёзовую рощу в каком-нибудь городском парке. Ни следа инородной заботы. Настоящий лес — хотя и светлый, просторный. Справа от Павла деревья расходились по дуге, образовывая широкую поляну. Посреди неё возвышался крест с резным треугольным навершием, сколоченный из обработанного бруса. А рядом с ним, почти касаясь его тупой металлической мордой, слегка покосившись на бок, стоял вертолёт. Самый настоящий вертолёт — совершивший, надо полагать, не самую удачную посадку в своей жизни. От вместительной многоместной стрекозы, с символикой МЧС на борту, доносились запахи горячего машинного масла, металла и палёной резины. В чреве машины до сих пор что-то еле слышно гудело и потрескивало.
        Павел, облапив берёзовый ствол, подтянул себя руками вверх. Распрямился, разогнулся, поохивая. Подумал, что похож в эту минуту на забулдыгу, проснувшегося с перепоя под забором. Ноги, впрочем, держали,  — да и мышцы болели вполне терпимо — как у неопытного бегуна, сдуру покусившегося на норму чемпиона.
        Управдом побрёл к вертолёту. Тот выглядел живым — этаким усталым мастодонтом, притомившимся после долгого пути. Добравшись до края поляны, Павел разглядел человеческие тела, в беспорядке лежавшие возле «вертушки». Сердце захолодело, отстучало: «Покойники!»,  — но тут же взгляд поймал движение возле переднего массивного колеса вертолёта. Эту фигуру управдом нипочём не перепутал бы ни с чьей другой: «ариец», неубиваемый «ариец»  — единственный из всех на поляне — выглядел довольно бодро и уж точно не торопился превращаться в хладный труп. Управдом вдруг испытал чувство благодарности к Третьякову. Оно нахлынуло неожиданно,  — но Павел не стал заключать коллекционера в объятия: лишь кивнул тому издалека. Тот заметил, ответил таким же кивком.
        Остальные тела были не столь подвижны. По одежде управдом опознал алхимика: тот лежал, уткнувшись лицом в траву. Радовало, что из этого неудобного положения сеньор Арналдо пытался выйти, подёргивая руками и ногами. Павел помог ему. Алхимик, с интонацией ученика, сдающего экзамен по малознакомому языку, выдавил: «Большое спасибо».
        Студенты, которых Павел помнил по общежитскому подвалу, тоже были здесь — хотя их осталось всего двое: девушка и тот понятливый парень, что первым, после «арийца» и самого Павла, использовал носовой платок для защиты от газа. Подойдя к девушке, управдом немедленно понял: её дела плохи. Чёрные чумные пятна, будто мерзкие клопы в темноте спальни, выбрались на обнажённые ключицы и шею. Теперь они виднелись отчётливо. Губы девушки шептали какой-то бред, глазные яблоки под веками дрожали — Павел вспомнил Таньку, у той было точно так же. Сердце вновь заныло: Еленка и Татьянка — они как будто остались в параллельном измерении. Шальная гонка со смертью, в какой — не по доброй воле — участвовал Павел,  — и приступы беспамятства, которые он теперь уже был не в состоянии даже подсчитать, словно бы отдалили управдома от самого драгоценного. От самого важного. Но и от самого страшного — тоже. Телефон был ножом, удавкой. Павел ходил будто бы израненным, полузадушенным, во всё то время, пока мог видеть измученных Босфорским гриппом жену и дочь. И потом — пока мог слышать их голоса. Пока не разорвалась с ними
связующая нить. А когда мобильная связь отказалась работать — управдом начал действовать без оглядки и колебаний. Хотя… Что он сделал?.. Нашёл потерявшегося «арийца», который оказался коллекционером Вениамином Третьяковым? Вызволил из психбольницы Струве, за которым нужен глаз да глаз, и чья полезность — под большим вопросом? Павел вспомнил Людвига. Юного министранта, внушающего — иногда — страх. На сколько дней его хватит в качестве сиделки? На сколько дней Еленке и Татьянке хватит его заботы? Сам Людвиг несколько дней тому назад уверял: нужно действовать, отыскивать всюду знаки судьбы. Павел действовал — и очутился неведомо, как, неведомо, где… Управдом решительно запустил руку в глубокий карман куртки. Вот это чудо: телефон был там, целый и невредимый. Дисплей матово отливал чёрным. Павел повозил по нему пальцем, несколько раз утопил большую кнопку включения питания. Безуспешно! Чудо не состоялось: телефон оказался не то сломан, без внешних повреждений,  — не то попросту разряжен.
        Девушка, поражённая Босфорским гриппом, дёрнулась. С размаху ударила рукой по траве. Павел смотрел на неё изумлённо, словно видел впервые: мысли о Еленке и Татьянке полностью вытеснили из головы мысли о ком-то ещё. Обычный человеческий эгоизм — ничего больше.
        - Она умирает?  — Парень-студент напугал управдома, нависнув над плечом.
        - Ещё нет,  — Павел отшатнулся, но тут же застыдился своего страха и вернул отступившую на шаг ногу на прежнее место. Искоса взглянул на студента. Тот еле держался на ногах, но бодрился.
        - Что я могу для неё сделать?  — Парень присел перед девушкой на корточки, робко и неумело погладил её по голове.
        - А я почём знаю?  — Управдом удивился, что вопрос адресован именно ему, хотя вопрошавший, скорее всего, попросту не знал, к кому ещё обратиться.
        - Всё, что могли, вы уже сделали!  — Раздался громкий незнакомый голос за спиной.  — Привезли нам заразную болезнь. Стали убийцами, хотели этого или нет!
        Павел медленно обернулся. Прямо ему в лицо смотрело дуло ружья. Ничего изысканного. Ничего, напоминавшего антикварный мушкет с серебряным литьём и рубиновой змейкой. Обычная охотничья двустволка — потрёпанная жизнью и наповал уложившая, вероятно, не один десяток жирных уток. Но зато и стреляла она, надо думать, бесхитростно, уверенно и быстро.
        Если двустволка казалась самой обыкновенной, владелец оружия, напротив, словно бы только что спрыгнул с театральных подмостков. Густая, чуть седоватая, шевелюра; монашеская борода. На плечах ладно сидела расписная рубаха-косоворотка, в какой не побрезговал бы предстать перед новгородским вече былинный Садко. Штаны на завязках сильно напоминали кальсоны. А на ногах красовались самые настоящие лапти. Правда, те были сплетены не вполне по-древнерусски: гибкие лыковые концы доходили до голени и образовывали что-то вроде невысокого голенища.
        Человек с ружьём явился не один. Ещё один, вооружённый травматическим двухзарядным пистолетом, также держал Павла и студента на мушке. А третий, с электрошокером, «опекал» Третьякова с алхимиком. Управдом криво ухмыльнулся: агрессоры не сумели верно оценить степень опасности противников, что выдавало в них людей невоенных. Пожалуй, Третьяков, при желании, легко бы справился и со всеми тремя.
        Человек с травматом и человек с шокером были не столь колоритны, как «охотник»: походили — в своих фуфайках и резиновых сапогах — на обычных грибников.
        - Мы не хотим неприятностей.  — Павел слегка приподнял руки, хотя прямого приказа сделать это от «охотника» и не поступило.  — Если вы сориентируете нас на местности,  — мы немедленно уйдём отсюда в направлении любого крупного населённого пункта.
        - А она?  — «Охотник» мотнул ружьём в сторону девушки.  — Она тоже уйдёт?
        - Если понадобится, мы понесём её,  — нехотя выдавил управдом.
        - Поздно!  — Выкрикнул человек с ружьём с таким отчаянием, что Павлу сделалось страшно; он бы не удивился, если бы, после такого возгласа, и его самого, и всех незваных гостей на поляне, нашпиговали дробью.  — Вы уже принесли сюда болезнь! Вы говорили с Мартой! Как вы могли позволить ей приблизиться к вам — она же ребёнок!
        - Плюнь ты на них, Стас!  — Тонким голосом, дрожавшим не то от злобы, не то от волнения, попросил владелец травмата.  — Пускай идут! Чёрт с ними! Эй, вы!  — Он повернулся к Павлу. Потом, отчего-то, перевёл взгляд на «арийца».  — Здесь у нас экопоселение «Светлая дубрава». И делать вам здесь нечего — это уж точно. Если двинете на восток, по грунтовке, выйдете к Кержачу. Дуйте! Ну!
        Воцарилось молчание. Над поляной повисла неловкая пауза. Павел ожидал, что в разговор ввяжется Третьяков,  — на худой конец, просто поднимется и поможет нести девушку,  — но тот рта не раскрывал и с места не вставал. «Охотник», в качестве предводителя экопоселенцев, тоже не лез на рожон. Не гнал чужаков вон, но и не возражал односельчанину с травматом, да и ружья не опускал.
        - Когда у неё… всё это началось?  — Наконец, нарушил он тишину.  — Сколько дней назад?
        - Дня два…  — Протянул студент.
        - У тебя то же самое?  — Раздражённо повернулся к нему «охотник».
        Студент еле заметно кивнул.
        - А у вас?  — «Охотник» повёл двустволкой, как будто прочертил широкую дугу и связал ею управдома с «арийцем».
        - У нас иммунитет.  — Твёрдо сказал Павел.
        - Врут они!  — Выкрикнул поселянин с травматом.  — От этой пакости иммунитета не бывает. И вылечиться от неё — нельзя. Гони их. Или грохни!
        - Вылечиться…  — Тихий голос, выговаривавший каждое слово с устрашающей правильностью, вмешался в неприятный разговор.  — Вылечиться… Возможно всегда… Собирать составляющие части для… териякум… для лекарства… смешать цельный териякум… и вылечиться…
        «Бомм!»  — В голове у Павла будто ударил тяжеленный оглушительный колокол. Это захолонуло сердце.
        Как всё просто — сделать лекарство — и выздороветь.
        Более злой насмешки — и не придумаешь!
        Павел-то это понимал прекрасно. Он — за неполную неделю — научился жертвовать, как не жертвовал прежде ничем и никогда. И вот — немой, или болтавший прежде ерунду, алхимик заговорил — и словно бы осквернил великую жертву.
        Так казалось управдому.
        Но и остальные были удивлены. Пожалуй, «удивлены»  — не то слово.
        Алхимик произвёл фурор. Сказанное им прозвучало, как пророчество или откровение. На тщедушного пророка уставились все — и друзья, и враги. Даже Третьяков — невозмутимый Третьяков — заинтересованно приподнял бровь.
        - Вы — врач? Иностранец?  — «Охотник», похоже, и сам не знал, ответ на какой из двух вопросов его более интересует.
        - Хи-ми-я.  — Выговорил сеньор Арналдо по слогам — точно так же, как сделал это после взрыва бойлера,  — и умолк.
        А дальше — случилось странное. Взгляд «охотника» сперва налился гневом. Гнев был готов слететь и с его губ, превратиться в грозные и обидные слова — может даже, стереть шутника с лица земли. И вдруг — в гневливом словно бы щёлкнул тумблер. По лицу пробежала стремительная тень. Человек внешне почти не изменился — остались прежними поза, взгляд, острая злая морщинка на лбу. Но, казалось, направление его мысли — поменялось. Так случается, когда кто-либо без чувства юмора принимает неудачную шутку на свой счёт, а потом неожиданно понимает, что его хотели развеселить, а не обидеть. Павел наблюдал за этой трансформацией с любопытством и лёгким испугом. Она завладела почти всем его вниманием — почти всем, без остатка. И всё же он, краем глаза, заметил — готов был поклясться, что заметил,  — как в сам краткий момент свершения перемены в «охотнике», в березняке мелькнула длинная нескладная фигура. Объявилась — и тут же исчезла, будто бы слилась с одной из берёз.
        - Даже если вы хороший химик, или фармацевт,  — и не лжёте,  — вам понадобятся реактивы, ингредиенты. Всего этого у нас нет.  — Проговорил «охотник», опустив, наконец, двустволку. В его голосе не слышалось больше раздражения — только раздумчивость.  — Назовите, что вам нужно.
        - Чтобы сварить териякум?  — Теперь задумался алхимик.  — Много. Я знаю не всё… на вашем языке… На своём — всё… Мясо змеи… сернистое железо… щепоть опия… мёд… ещё шесть десятков и три вещества…  — Алхимик с улыбкой развёл руками.
        - Да ты что, Стас!  — Взорвался поселянин с травматом.  — Ты поверишь первому встречному? Поверишь этому бреду? Да он смеётся над тобой. Над всеми нами!
        - Мы ничего не потеряем, если поселим их в доме Лазаря,  — медленно процедил «охотник».  — Дом стоит на отшибе. Лазарь был чудаком, но и травником — непревзойдённым. Дело своё знал. До самой смерти собирал корешки-лепестки, и лунным светом не брезговал, и утренней росой. Сейчас не до сказок, но запасы у него — богатые.
        - Стас, ты ополоумел!  — Начал было всё тот же спорщик,  — но тут вступил Третьяков. Как всегда, весомо и жутковато.
        - Заприте нас в доме и оставьте еды на сутки!  — Отрезал он.  — Если, к завтрашнему вечеру, у нас не окажется лекарства — и доказательств того, что оно — действует,  — поджигайте дом!
        Экопоселенцы — медленно, медленно, будто устрашившись — переглянулись между собой.
        - Вот это…  — Главный спорщик смешался, несколько раз мотнул головой, взмахнул рукой с нелепым пистолетом.  — Вот это… правильно!.. Так и надо… Я смогу… Да, сам пожгу вас…
        - Конечно, сможешь,  — спокойно подтвердил «ариец».  — Ты ж не людей жечь станешь — а болезнь: совсем другой коленкор!
        - Да, да… смогу…  — Отчаянно повторил обладатель травмата и при этом совсем уж театрально сморщил нос, как от вони. Павел, не сдержавшись, ухмыльнулся.
        - Идёмте!  — Решился «охотник».  — Мы проводим вас. Здесь недалеко. И запрём. Еду принесём позже — у нас общая трапеза. Если что останется — вам достанется. Дурацкое чувство — что я должен вам верить. С чего бы?..
        Снова, за вертолётом, мелькнула тень — и снова на мгновение застыло гипсовой маской лицо говорившего. Затем тот слегка покачнулся и закончил решительно.
        - Хуже не будет.
        Казалось, за время перепалки люди устали. Утомились не только переговариваться на повышенных тонах, но и ощущать раздражение, злобу друг к другу. Потому на «охотника» даже «свои» с облегчением смотрели теперь, как на «крайнего»: он позвал, он решил — ему и отвечать.
        В процессии, направившейся по едва приметной тропе вглубь леса, так и не произошло разделения по ролям: на конвоиров и подконвойных. Все двигались вперемешку: возглавлял шествие, как ни странно, безмолвный обладатель электрошокера. За ним студент и Третьяков — попеременно подставляя плечи под живой груз — несли девушку. За ними ковылял Павел. Дальше двигался «охотник», причём двустволку он легкомысленно нёс на ремне за плечом. С ним рядом держался человек с травматом. А замыкал расхлябанную колонну алхимик. Тот мог скрыться из глаз поселенцев в любой момент — да хотя бы и попросту отстать от остальных пешеходов,  — но намерений таких не выказывал. Напротив — несколько раз наступал на ногу «травмату», поспешая за последним.
        - Другого времени поговорить, объясниться, всё равно не будет…  — На плечо Павлу легла рука «охотника».  — Так что давайте сейчас…
        Управдом, не понимая, чем заслужил доверие здешнего «старшего», коротко кивнул.
        - Мы — экопоселенцы. Знаете, что это такое?
        - Секта,  — вырвалось у Павла.  — Э… религиозная община?  — Поправился он, с вопросительной интонацией.
        - Мимо.  — Грустно усмехнулся «охотник».  — Насчёт религии — это не про нас. Мы живём так, чтоб ладить с природой. Не только брать у земли, но и отдавать. А верит каждый, в кого желает и во что желает. Но многие чужие действительно думают, что мы — сектанты. А раз сектанты — значит, на христианских крестах пляшем, свальный грех у нас в чести, многоженцы, детей развращаем. Как в город кто из наших выедет — такого наслушается — что самого себя бояться начинает.
        - Нечасто, наверное, выезжаете,  — не без ехидства заметил Павел.
        - Нечасто,  — подтвердил «охотник».  — Хотя — мы почти все тут — городские. К крестьянскому труду не приучены. Так что без цивилизации пока прожить не можем. И без её плодов — тоже. Приезжает тут к нам один — Гаврила разбойник. Спекулянт из Кержача. Грузовик у него… Привозит нам всякого — щётки зубные, мясорубки, таблетки из аптеки, если попросишь.
        - Краски акварельные..  — Пробормотал управдом.
        - Да, и краски…  — В глазах «охотника» вспыхнула былая злоба.  — Марта давно краски ждёт. Она у нас художница. Услыхала, как ваша «вертушка» тарахтит — вот и прибежала.
        - У меня правда — иммунитет.  — Не отвёл взгляда Павел.  — Если она только ко мне подходила — не заразилась, отвечаю!
        - Об этом я и хотел…  — Неожиданно замялся «охотник».  — Поговорить хотел… Наш Гаврила давно уж не появлялся. Дня три. А когда был тут последний раз — каким-то чудным казался. Говорил — ломает его, всё тело ломает, простуда, мол. А девчонок незамужних всё равно лапал — охоч до этого дела. Ну — уехал-таки, восвояси укатился. А у нас после него две поселянки слегли. Температура. Сбить не можем, чего только не пробовали. Я их обеих в бане закрыл — вроде как берёзовым духом надышаться. Так и остальным сказал: пропарим, простуду выведем. Но какой им пар — при таком жаре в крови. В общем, это я своих пока обманывать могу — они тут осмелели, страшного в миру не боятся, за новостями — не следят. А вам… вам объяснять не надо: это болезнь. Я прав?
        Павел осторожно склонил голову. Так, чтобы полупоклон можно было принять и за согласие, и за раздумье. Но «охотник» не сомневался.
        - Прав. Значит, и нам, как всем кержачским или московским,  — или помирать, или своими силами спасаться. Ясно теперь, почему я за вас, как за соломинку ухватился? Когда мор приходит — во всё иначе верится. И чёрта своим носом унюхаешь, и бога не на иконе, а наяву, увидишь. А вдруг вас, как ангелов, сюда ради нас спустили? Вы где вертолёт-то взяли? В супермаркетах, на распродажах, таких не предлагают.
        - Не знаю… Не помню…  — Вопрос застал Павла врасплох. Он понимал, что ответ прозвучит нелепо — может, даже разрушит хрупкое доверие, возникшее между ним и «охотником»,  — но и лгать — не хотелось,  — да и не придумывалось сходу никакой убедительной лжи.
        - Ну-ну,  — буркнул тот, кого называли Стасом.  — Не помните — так не помните. Пришли мы.  — Он зачем-то снял двустволку с плеча и дважды ударил прикладом по поваленному, замшелому древесному стволу — словно постучался в чужую дверь или, в качестве циркового шпрехшталмейстера, объявил номер.
        Было ли чему здесь дивиться? Это как посмотреть!
        Лес здесь не кончался и не уступал усилиям человека.
        Из него — точней, из болотистой, в ягодах, почвы, из грибницы в ажурных поганках,  — произрастало деревянное одноэтажное строение, никак не вязавшееся с цивилизацией. Оно не принадлежало миру мегаполисов, но оставалось чуждым и здешнему уединённому мирку. Тот источал дымы, смеялся женскими голосами и звенел на все лады железом и стеклом совсем невдалеке. Через широкие просветы между редкими деревьями можно было видеть целый выводок хлипких модульных домиков, свежие срубы капитальных изб, кукольные уличные баньки и сортиры. Кое-где посверкивали зеркальные панели солнечных батарей. Экопоселение представлялось не маленьким и прочно вросшим в землю. Но то строение, перед которым остановился «охотник», было иное. Старое. Составленное из тёмной, будто выпачканной в дёгте, древесины. Из толстенных сучковатых стволов. Оно не имело ни собственного света, ни голоса. Длинное, как деревянный амбар, и безыскусное, как барак, с узкими кривыми окнами, затянутыми целлофаном вместо стёкол,  — оно удручало.
        - Вот тут Лазарь и жил.  — Будто поддавшись настроению ветхого несуразного дома, тихо и неприветливо проговорил «охотник».  — Тут и похоронен,  — хоть на холме, да всё равно в болоте. Так сам захотел.
        - Это вы построили? Для него?  — Задал Павел мучивший его вопрос.
        - Нет,  — Стас сплюнул, утёрся рукавом театральной рубахи.  — Это до нас стояло. Тут раньше староверы жили. Века два этой рухляди. Но Лазарь говорил: она всех нас переживёт. Перестоит… Потому как — на костях, на крови. Чёрт его знает… может, и так.
        - А кто он сам был — Лазарь?  — Подал голос Третьяков. Он привалил тело девушки к высокому пеньку и дышал устало.
        - Травник.  — «Охотник» пожал плечами.  — Нас всех лечил. Лучше любых антибиотиков. Он не из наших — уже тут жил, когда мы строиться стали.
        - Здесь травы собирал?  — От взгляда Павла не укрылось, что Третьяков выглядел насторожённым.
        - Кое-что — здесь искал. Кое-что — всегда при нём было. Увидите… Сундуки у него… Банки-склянки…  — Стас говорил о Лазаре неохотно. Было ясно: расспрашивать его — бесполезно, проще увидеть всё самому.
        И за этим дело не стало. Не прошло и пяти минут, как Павел, поборов страх перед мрачным жилищем, ступил на вросшее в землю крыльцо. Дверь оказалась не заперта. В крохотных сенях гостей встретила чёрная жирная крыса. Она приподнялась на задние лапы и чуть согнулась в талии — словно вышколенный слуга в ожидании приказаний. Убежала из-под ног неохотно. Судя по обилию шариков крысиного помёта на лестничных ступенях и полу, в доме хватало её товарок.
        Дом изнутри производил не лучшее впечатление, чем снаружи. Он был разделён на две равных части: слева от входной двери шли жилые комнаты, справа — что-то вроде сарая. Полы повсюду провалились, сохранившиеся половицы лежали неровно. Мебели почти не имелось. Внушала известное уважение, разве что, кровать — высокая, с железной спинкой, с продавленным пружинным матрасом. Она занимала одну из комнат целиком. Всё остальное пространство было уставлено разнообразной тарой для хранения немыслимых гербариев. Пучки трав, связки кореньев, грибов и даже чьих-то шкурок помещались в картонных коробках из-под обуви, фанерных ящиках для почтовых отправлений, трёхлитровых стеклянных банках, дешёвых пластмассовых вазах, цветочных горшках. И в сундуках. «Охотник» не зря их упомянул. Огромные кованые сундуки, попавшие сюда будто бы прямиком с музейных витрин, навевали мысли о Кощее Бессмертном, чахнувшем над златом, и о пиратах Карибского моря. Что же касается содержимого всех этих вместилищ — гербарии и прочий сухостой источали странные, иногда тошнотворные, а иногда и церковные, ароматы. Смесь их кружила голову.
        Дом был уродлив. Но и болезненно притягателен, как притягательно чужое уродство.
        Павел рыскал по здешним комнатам, едва различая краем уха, на пределе слышимости, как «ариец»  — сухо и делово — ведёт переговоры с экопоселенцами. Он требовал горячей еды для всех, включая больную девушку. Хотел заполучить в своё распоряжение кофейник и керосиновую горелку. Настаивал на генераторе — хоть бензиновом, хоть на аккумуляторных батареях, заряда которых хватило бы на всю ночь. Похоже, торг у него вполне получался. Это было ясно по обиженным возгласам человека с травматом. Павел тем временем добрёл до последней из жилых комнат дома. Прямо в её окно проросла толстая ветка соседнего дерева. Управдом не знал его названия: что-то крючковатое и гладкокожее, но ничуть не похожее на добросердечную берёзку. Ветку бывший хозяин дома не удосужился отпилить. Теперь она, как скрюченная ревматоидная рука, придавливала к стене небольшой секретер. Павлу показалось — тот выглядел гораздо новее, чем прочая обстановка. Даже тёмная полировка, покрывавшая его, не растрескалась до конца.
        Из трёх ящиков секретера два были пусты. Павел не смог бы с уверенностью сказать, что ожидал там обнаружить, но полная пустота его отчего-то огорчила. Крышку третьего ящика блокировала та самая зловредная ветка. Управдом попытался отодвинуть её, но ветка прилегала к секретеру плотно и почти не сгибалась — словно закаменела. Тогда Павел, обозлившись, ухватился за неё обеими руками и дёрнул на себя. Послышался треск. С излома брызнула зелёная жидкость, мало похожая на древесный сок. Израненная ветка словно бы плюнула в Павла ядом, и тот увернулся с большим трудом. Однако теперь третий ящик секретера открылся легко. Управдом с любопытством исследовал его. Удача! На дне лежала толстая кожаная папка. Павел немедленно завладел ею. Раскрыл. И вновь разочаровался.
        Большую часть содержимого папки представляли собою пожелтевшие листы формата А4, исписанные мелким нечитаемым почерком. Многие были залиты чем-то,  — их строчки как будто плакали. Из середины бумажной кипы Павел извлёк несколько печатных листков. Эти оказались в ещё худшем состоянии, чем рукописные. Управдому удалось лишь разобрать набранное на каждом крупным шрифтом слово «патент»  — и цифровые обозначения. На самом дне папки пальцы Павла вдруг нащупали прямоугольник мягкой кожи. Управдом достал находку — измочаленную, и оттого казавшуюся мягкой, выцветшую, тёмную книжечку. На лицевой её стороне было оттиснуто: «Диплом доктора наук». Слева на развороте надпись повторялась. На правой стороне значилось: «Решением Высшей Аттестационной Комиссии от 30 мая 1962 года (протокол Љ28) Лазареву Серафиму Генриховичу присуждена учёная степень доктора медицинских наук». Ниже стояли размашистые подписи председателя Комиссии и Учёного Секретаря.
        Кем бы ни был травник в час кончины — святым, юродивым, или выжившим из ума стариком,  — когда-то его имя было напрямую связано с медициной. Павел отчего-то испытал огромное облегчение, узнав это. Словно безнадёжное дело, которым его подельники намеревались заняться в мрачном, полном безнадёжности, доме, всё-таки не было таким уж мертворожденным.
        Павел осторожно спрятал диплом покойника в папку, а папку — в секретер.
        «Прости»,  — прошептал он вслух.  — «Извини, правда».
        - Вот ты где!  — Голова Третьякова просунулась в дверь. На лице было написано недовольство.  — Помочь не хочешь?
        - Что? В чём?  — Дёрнулся управдом.
        - Установить генератор. Приготовить кофе. Сделать холодный компресс девчонке. Тебе всё перечислять?
        - Я иду,  — Павел улыбнулся и удивил этим «арийца».  — Я уже иду.



***

        Свечи плавились: воск стекал тонкими струйками на ветхие столы, стулья, шкафы, на гнилые и кривые половицы. Настоящий воск — пчелиный дар — не чета дешёвому парафину. От таявшего воска по всему мёртвому дому разливался сладкий медовый аромат. Однако он был не в силах перебить запахи сырой дрянной мешковины, источенного короедами дерева, крыс и тысячи засушенных трав. Дом, и при свете дня не вызывавший желания поселиться в нём хотя бы на час, ночью превратился в уродливый замок безобразного чудовища. Тени, убегавшие от пламени свечей, стлались по стенам, танцевали дикарские танцы, бросались под ноги. Павел боялся их. Он боялся всего, что окружало его на болоте — а это и было болото: внутри стен такое же, как снаружи. Потому он не выходил за пределы убежища, созданного Третьяковым.
        Тот, в самой большой, первой от сеней, комнате оборудовал что-то вроде штаба. Там разместил все блага цивилизации, выторгованные у экопоселенцев: газовую горелку, турку для кофе, большой армейский кухонный термос, полный овощного рагу (поселенцы оказались убеждёнными вегетарианцами), отличный немецкий бензиновый генератор и две двадцатилитровых канистры бензина — к нему. Экономить топливо Третьяков, по-видимому, не собирался: генератор надрывался на пределе возможностей. Это позволяло освещать штаб и часть сарая, направо от сеней, полноценным электрическим светом. На остальные помещения дома не хватало ни ламп, вкупе со светильниками, ни розеток, ни шнуров-удлинителей. Там горели свечи. Там плавился воск и мироточил мёдом.
        Впрочем, причудливые тени пугали далеко не всех. Алхимик, похоже, в кои-то веки, был счастлив. Изучая сокровища, накопленные покойным Лазарем за долгие годы, он демонстрировал детский, ничем не замутнённый, восторг. Третьяков сперва следовал за ним, выполняя работу телохранителя. Затем, надо думать, понял, что сеньору Арналдо никто, кроме крыс, не угрожает, и занялся делами поважнее. Правда, он всё же зажёг по паре-тройке толстых свечей в каждой комнате, куда не доставал электрический свет. Теперь, когда ночь наступила всерьёз, положение дел в доме сложилось следующее. Павел, оседлав скрипучий табурет, глотал горячий и очень крепкий кофе. Третьяков варил свежий. Студент, в соседней со «штабной» комнате, прикорнул на винтажной кровати с металлической спинкой, в обнимку с девушкой. Парню тоже поплохело. Но он умудрялся оставаться в сознании и даже менять холодные компрессы на голове, животе и груди подруги. Павел внутренне настраивался на то, что, через пару часов, именно ему придётся заняться уже обеими жертвами Босфорского гриппа.
        Ну а алхимик собирал из разрозненных змеиных шкур и семян мака — и ещё из шести десятков компонентов — грандиозный пазл — идеальное лекарство.
        Был ещё один член команды. Богомол. Инквизитор. Помощник парижского палача. Авран-мучитель. Мозголом. Павла не оставляло чувство, что он — где-то поблизости. Может, притаился за окном. Может, застыл у самого порога, перед дверью. Вот только зачем он там — охраняет чумоборцев от беды, или выжидает, пока те потеряют бдительность и волю сопротивляться?
        - Если хочешь поговорить, сейчас самое время.  — Третьяков пристально смотрел на управдома. Тот ощутил досаду: даже не раскрывая рта, он выбалтывал проницательному коллекционеру все свои тревоги.
        - Ты знаешь, как мы здесь оказались?  — Вопрос, созревавший, как гнойник, несколько часов — опасный и тревожный вопрос,  — вопрос мучительный для обоих собеседников,  — наконец, был задан.
        - Нет.  — Односложно и устало ответил Третьяков.  — Но догадываюсь. Наверняка, опять не обошлось без твоего приятеля…
        - Инквизитора?  — Перебил Павел.  — Ты говоришь о нём? Но ведь его нет здесь…
        - Он рядом. Да ты и сам его видел… С того момента, как мы оказались в этом лесу, он попадался мне на глаза раза четыре. Хотя нужно отдать ему должное: маскироваться умеет.
        - Да.  — Управдом решительно кивнул.  — Я видел что-то похожее на человеческую фигуру — среди деревьев. Но не стану утверждать, что это был богомол.
        - Забавное прозвище,  — невесело ухмыльнулся «ариец».  — Этот тип и вправду похож на насекомое. Не могу сказать — чем именно,  — но похож.
        - Постой!  — Павел наморщил лоб, задумался.  — А какое это имеет значение?.. В смысле — какое имеет значение, здесь этот… это существо…  — или нет? Он умеет копаться в мозгах, но вряд ли умеет летать…  — Управдом чуть замешкался: «а вдруг умеет?».  — Ни летать, ни перенести на своём горбу на сотню километров четырёх взрослых человек,  — закончил решительно, чтобы уверить в этом себя самого.  — Вопрос в том, как мы сюда добрались?
        - А ты как думаешь?  — Третьякова, казалось, позабавила горячность собеседника.  — Я бы сказал: на вертолёте Ми-8 — скорее всего, в медицинской модификации — между прочим, это самый массовый двухдвигательный вертолёт в мире.
        - Ты думаешь, мозголом умеет управлять вертолётом?  — Недоверчиво хмыкнул управдом.
        - Ему это и не нужно,  — ворчливо отозвался Третьяков.  — Достаточно взломать мозг того, кто умеет.
        - И кто же это?  — Поддавшись иронии, Павел вдруг поперхнулся: ответ на риторический вопрос был очевиден. Третьяков, подтверждая подозрения, склонил голову в шутливом поклоне.
        - Не знал, что тебя и этому обучили.  — Буркнул управдом.  — Ну ладно, допустим… А вертолёт? Он-то откуда взялся?
        - Чёрт!  — Третьяков неожиданно вскочил с места, расплескал кофе, который только что, аккуратно, «по стенке», налил в высокий гранёный стакан.  — Чёрт! Чёрт! Да откуда мне-то знать? Почему ты думаешь: я знаю всё? Не помню!.. Не имею ни малейшего представления!.. Взорвался бойлер, мы вылезли из подвала… Лезли долго, нас поймали прожекторы наверху… Всё! Это — всё! Доволен? Следующее, что помню: лежу физиономией в траве. Трава сырая… Мерзость!..  — «Ариец» нахохлился — будто обиделся на весь мир,  — и не ясно было, раздражило ли его воспоминание о сырости, или он проклинал вора, покусившегося на главную его драгоценность — память.
        - Кто тебя нёс?  — Павел сдержал волнение. Спросил так, как если бы спрашивал подобное каждый день.
        - Что?  — Вздрогнул Третьяков.  — Я не понимаю…  — Он отвёл глаза.
        - Мне казалось: меня несёт огромный крылатый голем… или ангел… ростом с колокольню. Такой была моя персональная галлюцинация. А какой была твоя?  — Управдом говорил чётко, медленно, словно бы упрашивая коллекционера вспомнить и ответить.
        - Я падал…  — Изо рта Третьякова вырвался страшный шёпот.  — Я падал… в Ад… В тот, который знаю… Не к чёрту на рога… В человеческий Ад… Там змеи и колья…
        Свет в «штабной» комнате мигнул, задрожал, будто в ознобе, потом расплевался тремя ослепительными вспышками. Третьяков, заметив это, словно опомнился: засуетился, склонился над генератором и принялся колдовать. Свет успокоился, чуть потускнел; нити накала в лампах вернулись к скучной работе.
        - Богомол… Он не всегда забирает…  — Павел старался не смотреть «арийцу» в глаза.  — Иногда он отдаёт… Делится… Я знаю, кто он… Его звали Авран-мучитель шестьсот лет назад… Ты веришь мне?
        - Ты это увидел?  — Третьяков задумчиво потёр подбородок.
        - Да.  — Выдохнул управдом.
        - Тогда чем ты отличаешься от него?
        Павел, ошеломлённый, молчал. Он попытался найти ответ. Очень важный для него ответ на очень важный вопрос. И не сумел. Молчание разбухало, как вата, опущенная в воду.
        - Ты — зритель, он — мастер пытки.  — Третьяков вдруг заговорил сам.  — Ты видишь только то, что тебе позволено. Он — забирает, что хочет, как головорез и грабитель. Ты подглядываешь за представлением сквозь замочную скважину, он — заставляет танцевать перед ним до упаду, а нерадивых артистов — стегает хлыстом. Да, такой, как он, может пригодиться такому, как ты.
        Павел с испугом следил, как меняется выражение лица Третьякова, пока тот говорил. Снисходительная гримаса уступила место волнению, потом раздражению, злобе, ярости, бешенству, наконец, глаза коллекционера словно бы умерли, выцвели до серой пустоты.
        - Я только хочу вылечить жену и дочь от Босфорского гриппа!  — Выкрикнул Павел. Ему внезапно показалось: ещё миг — и он потеряет Третьякова, облачит того в волчью шкуру, оборотит в своего заклятого врага.  — Мне не нужна твоя память! Клянусь тебе их жизнями и своей! Я — не вор! Клянусь — не вор!
        - Успокойся!  — Рявкнул коллекционер. Павел с облегчением услышал в его голосе знакомые — ворчливые и деловые — нотки.  — Я верю тебе. Не суйся в мою голову, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. И тогда — сработаемся.
        - Сработаемся.  — Нервно и по-дурацки поддакнул Павел.
        - А чтобы работа спорилась.  — Третьяков прихлебнул из стакана недоразлитый кофе.  — Расскажи всё, что ты знаешь о Босфорском гриппе. Сдаётся мне, в отсутствие средств массовой информации в радиусе пары десятков километров, твои сведения — самые полные.
        - Хм… На данный момент — неизлечим…Если ничего не изменилось…  — Управдом споткнулся на слове, замолчал. Вопрос застал его врасплох. Он понял, что ответить на него не получится вот так, запросто. Надо навести порядок в голове. Главная проблема и помеха — видения. Те самые, приходившие отовсюду и ниоткуда, в любой час, когда им самим было это удобно. Третьяков как-то не удосужился, проводя различие между Павлом и Авраном-мучителем, упомянуть ещё и это. Инквизитор управлял своим даром сам, Павла же, независимо от его воли, бросало из огня да в полымя — из Пистойи в Авиньон, из чумной палаты средневекового госпиталя в камеру мученицы. Видения… Они превращали вопрос Третьякова в загадку с подвохом. Неожиданно вспомнилось школьное: «Шёл Кондрат в Ленинград, а навстречу двенадцать ребят. У каждого — лукошко, в каждом лукошке — кошка, у каждой кошки двенадцать котят, у каждого котёнка в зубах по четыре мышонка. Сколько котят и мышат ребята несли в Ленинград?». Ответ: «ни одного». В Ленинград шёл сам Кондрат. Остальные же — удалялись от города-героя. Так и сейчас, с Босфорским гриппом… Нужно понять, в чём
подвох…
        - Это не чума.  — Выпалил Павел.  — Не та чума, которая опустошила пол-Европы в средние века. Не та, которую называли Чёрной смертью. Хотя, при взгляде на больного Босфорским гриппом, приходит на ум сравнение симптомов — с чумными. Тёмные пятна на теле. Нарывы, похожие на бубоны.
        - Верно,  — Третьяков одобрительно кивнул.  — Суть в том, что мы знать не знаем, что означают эти пятна и бубоны на теле больного Босфорским гриппом. К примеру, появись они на теле чумного веке этак в пятнадцатом, тогдашние доктора, при взгляде на них, диагностировали бы ту или иную стадию болезни. Скажем, пятна размером с пуговицу — больной протянет ещё неделю. Стали размером с раскрытую ладонь — чума заберёт бедолагу через пару дней. Что-то в этом роде. Для нас внешние проявления болезни ни о чём не говорят. А что мы знаем точно?
        - Точно…  — Павел сосредоточился.  — Мы знаем точно, что первый симптом Босфорского гриппа — высокая температура, которую невозможно сбить. Больной может потерять сознание, начать бредить. А может ещё некоторое время оставаться на ногах.
        - Как долго человека сжигает этот жар — до момента выздоровления или наступления смерти?
        - Неизвестно.  — Управдом вспомнил раздувшегося мертвеца в доме под Икшей, передёрнулся. Добавил.  — Но смерть может наступить очень быстро.
        - А процент выживших, переболевших?
        - Неизвестно. Когда я смотрел телевизор в последний раз — говорили, что кризис не переживают около семидесяти процентов больных. Но тогда было известно только о двух разновидностях гриппа. Возможно, сейчас их стало больше.
        - А может, болезнь всё время трансформируется, видоизменяется? Понимаешь, что это значит?
        - Что её невозможно исцелить?  — Павел брякнул первое, что пришло в голову, и заметил, как Третьяков нахмурился.
        - Угадал!  — Пробормотал тот.  — В таком случае, против Босфорского гриппа будет действенно только универсальное лекарство — панацея от всех болезней. Тот терияк, который пытается сейчас соорудить наш профессор.
        - Но… У него же есть шанс?..  — Осторожно предположил Павел, не понимая, куда клонит взволновавшийся собеседник.
        - Босфорский грипп… Похож на наказание…  — Цедя каждое слово, выговорил Третьяков.  — В этом всё дело. Он — текучий, как мёд… или воск…  — «Ариец» погладил пальцем одну из незажжённых, остававшихся в резерве, свечей.  — Как будто мы должны что-то сделать — вычислить источник, а не найти противоядие…
        - Я тебе говорил то же самое,  — управдом в удивлении уставился на собеседника.  — Ты помнишь?
        - А ты был прямо-таки уверен, что я должен внимать каждому твоему бреду про бога и чёрта и про болезнь в человеческом обличии?  — Взорвался вдруг Третьяков.  — На богослова меня не учили! Чертовщину — тоже не жалую! В то, что люди бывают хуже чертей — верю безоговорочно!
        - Это не чертовщина.  — Упрямо и вызывающе буркнул Павел.
        - Знаю.  — Отмахнулся «ариец».  — Теперь знаю, не заводись…  — Он взял с подоконника толстую книгу — на вид, не слишком старую, в современном твёрдом переплёте. Павел изумился: книг в доме травника он видел совсем немного; при той сырости, какая стояла тут, их судьба была бы незавидной.  — Вот послушай… Это я нашёл здесь… Там была закладка…  — Третьяков чуть сощурился. Павел подумал: возможно, у чтеца не идеально зрение. И ещё подумал: как мало они знают друг о друге — при том, что сделать сообща должны столь многое. «Ариец» раскрыл книгу и начал читать.
        - «В устье реки Твид, во владениях шотландского короля, высится благородный город Бервик. В этом городе один человек — очень богатый, но, как впоследствии выяснилось, большой жулик — был похоронен. Однако не упокоился в могиле навечно, а, по происку Сатаны, вышел из земли и стал ходить туда и сюда, в сопровождении своры громко лаявших собак, внушая тем самым великий ужас соседям. Он блуждал по дворам и вокруг домов — и в то время все люди запирали двери, и ни для какого дела, ни за что, не смели выходить наружу от начала ночи и до восхода солнца. Но эти предосторожности не принесли никакой пользы, так как атмосфера, отравленная причудами этого грязного тела, из-за его тлетворного дыхания, заполонила каждый дом болезнью и смертью. Когда горожане пресытились отчаянием, они схватили лопаты и, различая, где их острые края, поспешили на кладбище и начали рыть. И думая, что им придётся рыть достаточно глубоко, они внезапно, ещё до того, как большая часть земли была вынута, обнажили голый труп, раздутый до огромной толщины, с чрезвычайно полным и залитым кровью лицом, тогда как саван, в который тело было
обёрнуто, оказался почти совершенно разорванным. Два самых отважных молодых человека взялись рубить чудовище лопатой, и рубили его так, пока не хлынула чёрная кровь — а затем сожгли. Чума, так жестоко уничтожавшая людей, полностью прекратилась сразу же, как только тварь, бывшая некогда человеком, сгорела. Как будто оскверненный воздух был очищен тем огнём, что истребил отвратительное животное, заражавшее и губившее всё вокруг себя».
        Коллекционер отложил книгу. Пока он читал, его лицо казалось Павлу одухотворённым, радостным. Закончив, Третьяков словно бы вынырнул из родной стихии — понурился, как человек, сразу после увлекательного сна вынужденный отправляться на убогую службу.
        - Что это?  — решился спросить управдом.
        - «Historia Regum Anglicarum»  — «История Англии»,  — усмехнулся коллекционер.  — Авторства Вильяма Ньюбургского. Точней, в руках у меня — что-то вроде хрестоматии с выдержками из исторических документов средних веков. Но текст — оригинальный, в хорошем переводе.
        - И что?  — Осторожно уточнил Павел.  — Зачем ты мне это прочёл? Тебя волнует содержание, или само открытие: как книга оказалась здесь, с закладкой на этом самом месте?
        - Нет, не это.  — Раздражённо отмахнулся Третьяков.  — Это, как раз, понятно. Всех нас — ведут куда-то. Может, и таким способом, таким путём… Я о другом… Пожалуй, я соглашусь с твоим предложением…
        - Каким?  — Управдом не понимал.
        - Застрелить чуму.  — «Ариец» беспомощно развёл руками, как будто признавался в чём-то постыдном.  — Если, по твоему просвещённому мнению, это могу сделать только я — это и сделаю я. Только будь я проклят, если знаю, как охотиться на чуму. Ты не нашёл Стрелка, которого искал. Но ты нашёл меня — и я сделаю, что должен.
        Павел замер. Он только сейчас понял, через какую гору, через какой внутренний Эверест, перевалил Третьяков. Тот, незримо, вёл борьбу с самим собой всё то время, пока скитался с Павлом от одного ненадёжного убежища — к другому. Наверное, считал управдома вралем, а может, сумасшедшим. А может, и верил в его правоту, но не готов был ввязаться в сомнительное предприятие. Павел помнил: ещё недавно Третьяков категорически отказывался становиться Стрелком; бежал из своей московской квартиры отнюдь не выполнять миссию — лишь чтобы спастись от богомола, от безжалостного дознания, от насилия над волей, мыслью и памятью, которое для Третьякова было тем страшней, что он, вооруженный сотнями умений, никак не мог ему противостоять. И вот — через бездну тёмных событий и мучительных раздумий — коллекционер решился. Пожалуй — на одну из самых безнадёжных, в его жизни, авантюр. Что тут скажешь? Что вообще тут можно сказать?
        - Спасибо.  — Буркнул Павел. Взглянул Третьякову в глаза, встретил в них облегчение и понимание.  — Спасибо тебе!
        - Териякум! Нашёл всё! Компоненты…  — В «штабную» комнату вломился алхимик. Его было не узнать: запылённый, как пилигрим, вымазанный глиной, паутиной, зелёным соком трав,  — он широко улыбался.  — Собирать всё — в одно: три часа. Варить — три часа. Выветривать — три часа. Теперь надо…  — закончил он.
        - Ты сделаешь лекарство?  — Вскочил на ноги взбудораженный Павел.  — Лекарство от Босфорского гриппа? Им можно будет вылечить всех людей?  — Управдом крутанул рукой над головой, попытавшись показать, что имел в виду — весь человеческий мир.
        - Не так,  — улыбка сползла с лица алхимика.  — Для пять человек. Хватит для пять. Больше нет… частей… компонентов…
        - А если собрать? Отыскать?  — Упорствовал Павел.  — Ты сможешь сделать ещё лекарства?.. терияка?..
        - Сложно…  — Сеньор Арналдо, в прошлом профессор Струве, скривился.  — Некоторые компоненты… части… сами испытывают… потребность в приготовлении… Две из всех потребно готовить по два годовых цикла… Весна, лето, осень, зима, весна, лето, осень, зима — два раза… Здесь были готовые части. Может, есть такие ещё… не здесь — в другом месте… Если есть — смогу смешать териякум ещё.
        - С богом!  — Третьяков сделал широкий приглашающий жест. Алхимик взглянул на «арийца» насторожённо — наверное, про бога не всё понял.  — Приступайте, господин профессор,  — поправился Третьяков. Наша помощь — нужна?
        - Нет нужды в помощь,  — отозвался адепт Великого Делания.  — Есть нужда в свободное время.
        - Три, плюс три, плюс три — итого девять часов.  — Подсчитал Павел.  — Это значит, работа до утра.
        - Я не сплю. Работаю до утра.  — Согласился алхимик.
        - И мы — не спим.  — Ввернул Третьяков.  — Верней, спим по очереди.  — Он обернулся к управдому.  — Чьё дежурство будет первым?
        - Моё,  — Павел выпятил грудь.  — Это оказалось забавно. Третьяков весело хмыкнул, даже алхимик улыбнулся — то ли уяснив, в чём здесь комизм, то ли за компанию.
        - Ладно.  — Третьяков от души зевнул.  — Тогда я — спать. Разбуди через четыре часа.
        Не тратя времени даром, он подкормил генератор порцией горючего, а затем и вправду соорудил себе лежбище из трёх стульев и растянулся на нём. Павел сомневался, так ли уж «ариец» истосковался по покою. Может, после только что состоявшегося разговора, тому попросту не о чём больше было говорить. Если не улечься — значит, вести светские беседы о пустяках. Занимать ночь пустой болтовнёй. Это, пожалуй, претило Третьякову больше, чем безделье. Впрочем, до храпа дело не дошло. А вот засопел «ариец»  — сонно, довольно и совсем быстро: и четверти часа не прошло. В конце концов, даже воины сделаны не из железа: они устают, как и простые смертные. Павел тоже ощущал усталость. Он был не настолько слабохарактерным, чтобы прикорнуть рядом с подельником и наплевать на дежурство, однако, чтобы стряхнуть сон, решил пройтись по дому.
        Сперва он не планировал удаляться за пределы той его части, что освещалась электричеством. Заглянул в спальню, прислушался к тревожному дыханию студента и девушки. От тех так и веяло жаром, как от печки, но они не метались в бреду, что, в их положении, уже казалось благом. Павел поменял компрессы девушке и, обнаружив небольшой запас тонких кухонных полотенец, соорудил из них ещё пару — для студента.
        Потом управдому пришло на ум, что свечи, за которыми никто не следит, могут вызвать в доме пожар. Ему самому не слишком-то верилось в это: берлога травника, казалось, отсырела от кровли до фундамента (если последний вообще имелся). Однако Павел понимал: мысль о пожаре, в принципе, здравая,  — потому, запасшись мужеством, углубился в комнаты, освещённые одними только свечами.
        Свечи оказались долговечней, чем представлялось управдому: многие не догорели ещё и до половины. И всё же Павел волновался не зря: дважды он обнаружил восковые столбики, поваленные на бок. Их фитили полыхали, как факелы, над лужицами воска. Ещё одна свеча упала на пол и закатилась под стол. Оставшись без внимания, она, пожалуй, и впрямь натворила бы бед. Управдом поморщился: наверняка свечи повалил алхимик, когда копался в здешнем барахле. Следы активности сеньора Арналдо виднелись повсюду: тот явно не стремился сохранять в доме травника порядок,  — должно быть, выхватывал из ящиков, коробок и сундуков всё, что вызывало его интерес, а, рассмотрев поближе изъятое, зачастую бросал его прямо на пол, за ненадобностью. Павел поразмыслил, не стоит ли потребовать от алхимика немедленно переместить все необходимые для зелья ингредиенты в «штабную» комнату. Тогда свечи стали бы более не нужны. Нужда в освещении всего дома целиком отпала бы. Но ему претило объясняться с Арналдо. А ещё — его пугала темнота. «Выключить» весь дом, кроме «штаба»  — означало согласиться с тем, что темнота — побеждает, а он,
Павел, капитулирует перед ней. Наконец, управдом принял компромиссное решение — оставить в каждой комнате по одной свече, остальные — погасить. С этой целью отправился в путешествие по дому.
        Звуки грызни крыс, как ни странно, подбадривали Павла: всё лучше, чем мёртвая тишина. Углубившись в «сарайную» половину дома, управдом расслышал далёкие голоса и смех, доносившиеся из экопосёлка. На душе у него чуть повеселело. В приподнятом настроении он пошагал в направлении комнаты, окно которой пронзала толстая ветка. За спиной оставлял втрое, а то и вчетверо меньше источников света, чем затеплил их изначально Третьяков.
        В комнате с веткой благодушие оставило Павла: едва переступив порог, он заметил, что там царит сумрак: из трёх свечей горела только одна, да и у той язычок пламени отчаянно трепетал — то разгорался, то съёживался до крохотной синей точки. Наверняка, дело было в распотрошённом окне: из него сильно дуло; тянуло ночной свежестью. Да что там свежестью — могильным холодом. Павел удивился: «штаб» Третьякову удавалось согревать неплохо. Неужели так кочегарила газовая горелка? Здесь же, в дальнем углу дома, изо рта заструился пар, когда управдом шумно выдохнул; нервы шалили! Павел подумал: через «рваное» окно в дом может попасть, кто угодно. С другой стороны, кому понадобится сюда прорываться! На всякий случай, управдом склонился к окну и рассмотрел странную ветку получше. Узкий оконный проём она перекрывала почти полностью. Злоумышленникам пришлось бы поработать пилой, чтобы устранить преграду. Да и после этого — протиснуться в окно сумел бы, разве что, цирковой гуттаперчевый мальчик. Или кто-нибудь, такой же гибкий…
        Богомол!..
        Павел не успел зажмуриться. Из окна на него уставились глаза.
        Подчинили. Заморозили.
        Он отчётливо ощущал, что не в силах отвести от них взгляда. От глаз, похожих на два простоватых камешка бирюзы, светившихся изнутри. А потом, в ничтожный, полный дрожи, круг свечного пламени, стал просачиваться человек. Павел видел каждое его движение, и всё же не смог бы объяснить, как именно богомол огибал ветку. Тот втёк в комнату, будто густая древесная смола. При этом никакой трансформации — смоляного озера — в человека,  — не произошло. Казалось, мучитель связал все свои конечности в единый длинный канат, и эта витая змея, состоявшая из рук и ног, извив за извивом, проскользнула в комнату.
        В голове у управдома сгустились сумерки. Однако ментального удара не последовало. Головная боль то усиливалась, то отступала — словно какой-то радиолюбитель крутил верньеры радиоприёмника, настраиваясь на нужную волну.
        - Ты меня понимаешь?  — Ударило вдруг в голове. Оглушило.
        Павел постарался ответить. Объяснить, что не выдержит такой звуковой атаки. Но рот был будто запечатан сургучом.
        - Не говори — думай!  — Бомба сдулась до громкой петарды.
        «Понимаю,  — Послушно подумал Павел.  — Но твой голос звучит слишком громко. И у меня болит голова».
        «Сожалею,  — послышалось в ответ.  — Мне очень трудно… говорить так… контролировать себя и тебя. Боль, которую испытываю я, гораздо сильней твоей. Не знаю, насколько хватит моих сил… поддерживать связь. Потому сперва послушай, что скажу. Потом — задавай вопросы, если их имеешь».
        «Я слушаю»,  — Павел сжал зубы. Только бы не вскрикнуть! В каждое ухо ему как будто воткнули по длинной вязальной спице.
        «Моё имя — Авран, я пытаю, не оставляю увечий на теле и узнаю истину. Я пытал тебя и твоего друга, как и прочих. Но ни к тебе, ни к нему, у меня нет злобы. Теперь — нет, прежде — да… Я полагал, вы оба — служите чуме. Невозможно отличить призванных служить от тех, что избраны противостоять. Я умею видеть метки… Меня обучили этому много лет назад… Я отыскал человека, по имени Арналдо, в теле другого человека. Он мог быть послан сюда чумой. В твою жизнь, в твою эпоху. И я пытал его. Потом отыскал вас. Теперь знаю… Все трое — чисты. Все трое — избраны. Все трое — имеете метки. Я тоже — чист, избран, отмечен. Я буду с вами, но не всегда. Не каждую минуту. Когда во мне возникнет нужда — я окажусь рядом. Когда нужды не будет — останусь невидим для тебя и твоих ближних. Призывай меня в голове. Зови по имени — «Авран»,  — или по прозвищу — «Мучитель».
        «Ты умеешь оставаться невидим?»  — Не удержавшись, перебил канонаду в голове Павел.
        «Люди видят, во что верят. Когда не верят — не видят,  — откликнулся Авран.  — Я отнимаю у вас и других веру в Аврана-мучителя. Вы не верите, другие — не верят, что видят меня — глаза не видят того, чего не позволяет видеть безверие».
        «Извини, я перебил тебя. Продолжай».  — Павел поспешил исправиться. Он жалел, что прервал исповедь богомола.
        «Я сказал, что хотел,  — ответил тот.  — Теперь, столько, сколько выдержу я, и пока сам ты сможешь терпеть меня в своей голове — спрашивай».
        «Ты хорошо говоришь на моём языке. Как научился этому?»  — Управдом испытывал соблазн распрощаться с мучителем немедленно, но любопытство оказалось сильнее боли.
        «Я не говорю. Ты говоришь на нём. Сам не зная того, ищешь в голове слова, чтобы те повторяли мои мысли на понятном тебе наречии. Потому так трудно… Мне трудно… Заставить твою голову ловить то, что я рисую. Образы… Ты называешь это — «образы»… Твоя голова ловит их и делает из них слова. Слова — самое трудное. Легче — поступки. Я вызываю в тебе образ… работы… важного дела… ты — выполняешь работу так, как её выполняют в твоём мире, в твою эпоху».
        «В чьё тело ты вселился, оказавшись здесь?»
        «Сложно понять. Не интересно понимать. Тело человека без родни… Оно умеет… обращаться с электричеством… Оно знает слово — «электричество»; не знает ни как то выглядит, ни откуда берётся… Знает, как связать провода, но не знает — что под ними… Меня поселили в него, потому что оно… имело доступ… доступ в место, где жил и был заточён Арналдо».
        «Кто поселил? Кто?»  — Павел, несмотря на боль в голове, чуть не выкрикнул это вслух.
        «Не ведаю.  — Авран помедлил. Добавил неуверенно.  — Не человеческая воля. Не человеческое желание. Не кто-то такой, как ты или я».
        «Ты поминал чуму?  — Управдом вспомнил недавний разговор с Третьяковым.  — Как можно служить ей? Чума — это болезнь, вирус. Если ты располагаешь моими знаниями — ты знаешь, что это такое».
        «Чума — живая. Умеет мыслить, как ты и я. Призвана для своего дела. Избрана, как ты и я».
        «Кем призвана? Кем избрана?»  — Вновь, страстно желая получить ответ, спросил Павел.
        «Не ведаю.  — Вновь пророкотал в голове мучитель.  — И моя сила — иссякла. Один вопрос. Последний. Потом — уйду».
        «Ты сказал, что поможешь мне. Чем?»  — Торопливо и безгласно выкрикнул управдом.
        «Чума — хитра. Она прячется от тех, кто ищет её.  — Неожиданно громовые раскаты в голове Павла стихли. Не успел управдом порадоваться этому и укорить мучителя за небрежность — ведь можно ж было постараться и с самого начала настроить громкость беседы как следует,  — как тихие слова сделались еле слышны; потом и вовсе превратились в шёпот. Словно бы могучий водопад на глазах пересох и выродился в жалкую капель.  — Чума — хитра.  — Повторил богомол.  — Но она не может всё делать в одиночку. Есть… приспешники… слуги чумы… Я… стану пытать их… Сумею дознаться, где прячется чума…».
        Туман в голове пропал. К Павлу вернулась способность двигаться. Теперь он мог говорить — не только мысленно, но и во весь голос. И ему вдруг подумалось: богомол опять исчез, как фантом. Доказать, что тот был здесь, в доме,  — невозможно. Толстая ветка в окне словно бы и не сдвигалась с места. Не оттого ли, что никто и не думал её сдвигать? И уж тем более — никто не подныривал под неё, не извивался ужом, не демонстрировал чудеса ловкости. Так был ли Авран-мучитель собеседником управдома? Был ли разговор в уютной пещере черепной коробки? Или на Павла обрушилась очередная галлюцинация, его заворожил свежайший — с пылу, с жару — мираж?
        Чувство досады нахлынуло. Досады, перемешанной с обидой. Долгой, затяжной, истребить которую был способен, разве что…
        Стук в окно.
        Деликатный, тихий стук.
        Павел обернулся на него так стремительно, что заныла шея.
        В окне, еле различимое на границе ночи и света свечи, мельтешило лицо богомола. Впервые Павел был чертовски рад его увидеть. И, может, именно поэтому богомол впервые казался ему самым обыкновенным, только уставшим, как после трудного рабочего дня, человеком. Тот слегка искривил губы: улыбнулся? Неужели — улыбнулся? Потом вытянул грязноватый палец и указал им на Павла.
        - Что? Что ты хочешь?  — Не понял управдом.
        Богомол продолжал играть в немого мима: тыкал пальцем куда-то, в направлении управдомова пупа, потом складывал ладонь «ракушкой» и прикладывал её к уху. Павел проследил взглядом за пальцем мучителя. Тот указывал на карман куртки Павла, из которого торчал краешек «Айфона».
        - Тебе нужно позвонить?  — Изумлённо прошептал управдом. Он достал аппарат из кармана, повернул дисплеем к богомолу, нажал несколько раз кнопку включения питания.  — Не работает.  — Объявил, чётко выговаривая слова, словно ожидая, что собеседник прочтёт по губам.  — Батарея разряжена. Понимаешь? Ты же знаешь, что такое электричество? Здесь его нет…
        Мучитель не успокаивался. Даже наоборот — начал постукивать себя ладонью по уху — с каждым ударом всё сильней и сильней.
        - Держи!  — Решился Павел и протянул богомолу «Айфон».  — Только не разбей. Его ещё можно зарядить… Наверное…
        Человек за окном, похожий на тощее угловатое насекомое, схватил трубку — и был таков.
        Павел ахнуть не успел.
        Он никак не мог привыкнуть к манере богомола — исчезать без предупреждения.
        А может, тот всего лишь «выключил» себя — своё «изображение»  — в голове Павла?
        Да что за беда — дурные манеры. Мерзавец утащил телефон. Это куда серьёзней!
        Попросту спёр, прикарманил, умыкнул!
        В голову вдруг пришла несвоевременная мысль: следовало переписать телефонный номер Людвига из памяти «Айфона»  — на любой обрывок бумаги любым огрызком карандаша. Наверняка у экопоселенцев есть свои телефоны. Наверняка удалось бы уломать кого-то из них позволить воспользоваться трубкой.
        Ёлки-палки, ну и глупость!
        Ореол тайны, окружавший прежде богомола, исчез. Но от этого не становилось легче.
        Управдом хотел было крикнуть в темноту что-нибудь злое. Даже, чтобы его голос был слышен дальше и громче, засунул нос под ветку и глотнул полной грудью ночного холода.
        - Спать не хочешь?  — На плечо Павлу легла рука Третьякова.
        Управдом не слышал, чтобы к нему приближались хоть чьи-то шаги, потому вздрогнул.
        - Я ценю, конечно… Заботу… Но мне чужого не надо.  — Проговорил коллекционер.  — Твоя очередь отправляться, так сказать, в сонное царство. А моя — дежурить.
        - А что — четыре часа прошло?  — Глуповато улыбнулся Павел.
        - Да уж больше.  — Третьяков зябко крякнул и потёр руки.  — Ну и нашёл ты место для бдения, нечего сказать.  — Он осмотрел окно, попробовал на прочность ветку, проросшую из ночной темноты — в человеческое жилище.  — Хотя… мыслишь правильно: если б мы отбивались от превосходящих сил противника,  — скажем, от вурдалаков,  — как раз здесь оказалось бы самое слабое звено обороны. Хорошо, что мы никому даром не нужны.
        «Ариец» похлопал Павла по плечу — на сей раз уже слегка раздражённо.
        - Давай, давай,  — повернулся на бок, и молчок! Можешь моё лежбище временно оккупировать. Всё лучше, чем ничего.
        Павел и не подозревал, насколько сильно устал. Едва он послушно доковылял до троицы ветхих стульев, выстроенных в ряд,  — сомнения в том, что конструкция выдержит его; в том, что его бока воспримут такой ночлег с радостью,  — испарились, как капля воды на горячей сковороде. Алхимик всё ещё колдовал над чудодейственным зельем. Что-то бормотал, иногда тихо напевал — не то мантры, не то заклинания. Подбрасывал на руке нечто, похожее на крупу или крупную соль. Эта магия, в другое бы время вызвавшая к себе интерес Павла, а то и страх, сейчас только крепче убаюкивала. Управдом ощутил, как сон накрывает его, словно тёплое шерстяное одеяло. «Так вот почему Третьякову не холодно спать»,  — успел подумать он,  — и, в следующую минуту, музыкально, с присвистом, захрапел. Без притворства.

* * *

        Она говорила: «Я всё понимаю. Тебе тяжело. Но крайности — это та же истерика. Операция — да, она стоила того. Она стоила всех денег. Но потом? Ты думаешь, если бы реабилитацию ты проходил бесплатно, наравне с другими, она была бы менее удачной или быстрой? Думаешь, если бы ты ездил на процедуры из дома, раз в два дня, как тебе предлагали, а не лежал в отдельной палате за сумасшедшие деньги — ты бы хромал как-то иначе — меньше или больше? Почему ты отказался от всех планов? Почему плюнул на собственное турагентство? Артём — всё ещё твой компаньон. Он слёзно просил, чтобы я уломала тебя вернуться. Не обязательно бегать по Москве — хватает и сидячей работы, которую ты мог бы делать. Но даже если не хочешь всего этого — почему ты пьёшь? Всё самое страшное — позади. Ты не потерял ногу. У тебя есть дочь. Я — тоже с тобой, если тебе это ещё важно. Деньги — дело наживное. Зачем пьёшь? Зачем сидишь в комнате сутками, с задёрнутыми шторами? Зачем отказываешься видеть тех, кто хочет видеть тебя,  — даже собственную мать?»
        Она говорила всё это, слушала тишину и, с поникшими плечами, уходила прочь. Он сперва просто отворачивался от упрёков, сидел спиной к болтливой жене, разглядывал выцветший узор обоев. Потом научился облачаться в старый пиджак с высоким воротником и, едва жена переступала порог комнаты-убежища, поднимал воротник — как некогда поднимали флаг над городами, где свирепствовал мор: «Держитесь подальше, странники!». Наконец, он купил тяжёлый амбарный замок и повесил его на дверь со своей стороны.
        Он не знал, как ещё оборониться от сочувствия жены и её мягких упрёков. Поговорить? Объясниться? Ему нечего было сказать. Кроме того, что он боялся — до смерти боялся вернуться в тот Вавилон, который едва не погубил его, едва не обезножил. Он боялся выходить из дома. На него накатывал ужас, едва он оказывался перед светофором,  — перед серой полосой шоссе. Он боялся бега времени — каждый, прожитый впотьмах, час отдалял его от себя самого — себя прежнего, себя до инцидента. Но он и торопил время: требовал от солнечного диска, чтобы тот быстрее катился по небу; требовал от часовой стрелки, чтобы та бежала со скоростью секундной. И только ночью, когда всё стихало, он выбирался из своего укрытия. Ночь сделалась его отдушиной, его жизнью. По ночам он выходил на балкон, дышал промозглым воздухом — часто и жадно,  — словно недоутопленник, за мгновение до смерти, на пределе сил, вынырнувший из чёрного омута. Часто на балконе к нему присоединялась жена. Здесь она не была в тягость: стояла, молчала, как и он, изредка клала ему руку на плечо, или робко гладила по голове.
        По ночам он спускался за спиртным. В палатку, возле которой всегда толпился сомнительный люд. Этих полуночников он, как ни странно, не опасался. Те принимали его за своего — по настроению, по духу безнадёжности, витавшему над пьяным шалманом.
        Он понимал, что алкоголь корёжит, изменяет его. Не подчиняет — это было бы уж слишком,  — но соседствует ежеминутно. Он научился ему сопротивляться. Играть с ним в игру: кто кого поборет на кулачках. В отличие от алкоголиков, лгавших, что могут завязать в любую минуту, он и вправду это мог. Больше того: опьянение не приносило ему ни радости, ни забвения; после него отчаянно болела голова. Однако это было дело: пьянеть. Это было занятие: сопротивляться туману в голове. Оставишь его — и ничего не останется от бытия. Человеку необходимо занятие — любое. Даже самому опустившемуся, деградировавшему человеку нужно осознавать, что он — небесполезен. Умеет спать на морозе — и не подхватить воспаление лёгких; умеет шевелить ушами; умеет читать на фарси; умеет пародировать Горбачёва; умеет пить и не пьянеть.
        Однажды он позабыл запереться в своей комнате от всех живых. В комнату вошла дочь. Заинтересованно огляделась.
        - Папа, ты ещё болеешь?  — В её голосе было напополам осторожности и укоризны.
        - Да.  — Он поднял воротник. Он отвернулся к стене. Он сделал всё, что делал, чтобы защититься от жены. Но дочь, в силу малолетства или любопытства, завладевшего ею, не поняла намёков.
        - А ходишь ты хорошо?  — Она приблизилась к кровати, коснулась журнального столика, уставленного пустыми бутылками. Те мелодично зазвенели. Девочке, похоже, понравился этот звук; она качнула столик сильней и тихо засмеялась.
        - Плохо хожу,  — буркнул он.  — Хромаю.
        - Но у тебя ходят обе ноги?  — Девочка спросила по-взрослому: «ноги». Не сказала: «ножки», или «пяточки»  — слово, которое так любила её мать. Да и выражение её лица было серьёзным.
        - Обе. Одна — почти никак.  — Он поднялся, укутался в пиджак. С некоторых пор, после аварии, это стало возможно: обмотаться фалдами пиджака; худоба пришла на смену дородности, небольшому солидному брюшку; многое из одежды переросло скукожившегося человека. Он поднялся, чтобы выставить дочь за дверь — осторожно, деликатно. Вытеснить, выдавить, как надоедливого щенка. Коленями, коленями, лёгкими толчками. Так, чтобы та и сама не осознала, что её выгнали вон. Так, чтоб толчея показалась ей шутливой. Но любопытная не уходила.
        - А зачем ты купил такую плохую новую ногу?  — Брякнула она.
        - Купил?  — Он напрягся. Ему послышалось что-то злое, взрослое, в этом вопросе. Что-то, что дочь услышала от матери и переделала у себя в голове.  — Я не покупал.
        - Я слышала: мама говорила, твоя нога — как новая. И что она досталась тебе…  — Девочка нахмурилась, вспоминая.  — Задорого… За дорогую цену. Зачем тебе такая плохая нога задорого? Если б ты её не покупал — ты бы мне «Лего» купил, да? А теперь потом купишь?
        - Если б я её не покупал — я жил бы без ноги. Понимаешь?  — Он смотрел на дочь, словно не узнавал её. Словно выкормил врага. Обида, злоба, отчаяние — всё навалилось сразу. «Это Елена!  — Размышлял он.  — Её слова! Готова продать меня. Отобрать для себя то, что я же и скопил! Не вышло! Накося выкуси! Кукиш с маслом! Всё, как в кино: «Сам заработал — сам и пропил, имею право!»
        «Чего они от меня хотят?  — Думал он.  — Чего все они от меня хотят?».
        Они.
        Неведомые они. Какие-то кентавры, или многорукие великаны. Воплощённое зло. С телом Елены и головой дочери.
        «Чего все они от меня хотят?»  — Кружилось каруселью в мозгу. Кружилось, раскручивалось, набирало обороты.
        Что мельтешило во всей этой галиматье? Какие зверские личины скалились в круговерти?
        Гордость: «Не показывать слёз!»
        Бессилие: «Спасите меня, ну спасите же! Слушайте, что говорю — и делайте наоборот: не уходите — стойте над душой! Не оставляйте в покое — нарушайте покой!»
        Злоба: «Только деньги — вот что им от меня нужно! Нужно всем им!»
        Боль: «Нога болит! Ведь вы не знаете, каково это! Вы не знаете, как больно!»
        - Без ноги трудно?  — Спросила дочь.  — Хуже, чем с плохой ногой?
        Она была невинна.
        Чёрт возьми! Невинный голос, невинный вопрос, невинный взгляд.
        Мол, посмотри, мужик,  — посмотри, скотина,  — как ты обижаешь малых сих.
        «Лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Университетскую мудрость — штудии по религиоведению — так просто не пропьёшь, при всём желании.
        - Я тебе покажу!  — Пробормотал он и вышел из своей комнаты-убежища — в соседнюю.
        Подсмотрел краем глаза, убедился: дочь семенила следом.
        Помещение казалось перегруженным вещами. Как будто кто-то имитировал нормальную жизнь в четырёх стенах, из которых жизнь ушла. Всё просто: в убежище — пусто, и много звонкого стекла; здесь — густо и сгрудилось всё остальное.
        Он не испытал жалости ни к комнате, ни к её обитателям.
        Он приблизился к россыпи игрушечных сокровищ дочери.
        Та не бедствовала: правила целым королевством. Две пластмассовые куклы с анарексичными фигурками, белокурые, длинноволосые, модные — пили фальшивый чай. Сувенирный стеклянный ослик беседовал с сувенирным глиняным скакуном о чём-то важном: даром, что скакун превосходил ушастого в размерах раза в три. Оба, наверняка, гордились тем, что не были игрушками в чистом виде: Елена привезла обоих откуда-то из Крыма — давным-давно, когда сама была беззаботной и лёгкой на подъём студенткой. Две плюшевые собаки с грустноватыми мордочками охраняли небольшой замок, с крышей на крохотных стальных петлях.
        Он поднял скакуна, взглянул на дочь. Та словно почувствовала приближение чего-то страшного. При этом в её глазах жила вина. Она знала, что виновата,  — хотя, может, и не догадывалась, в чём именно.
        Он ухватился покрепче за правую переднюю ногу скакуна.
        Чуть поднажал.
        И тоненькая конечность, увенчанная подкованным копытцем, осталась в руке.
        Она отломилась легко, без глиняного крошева. Со вкусным звуком, какой раздаётся, когда ломают твёрдый горький шоколад.
        - Папа!  — Взвизгнула дочь.  — Не надо!
        - Теперь конь без ноги.  — Спокойно, спокойно, как будто читал вслух скучное стихотворение, объявил он.  — Как думаешь, далеко ли убежит?
        Поставленный на пол, скакун на мгновение будто задумался — сохранять ли устойчивость, или завалиться на бок. И вдруг, с грохотом, упал мордой вниз. Это стало сигналом — отмашкой флага, ознаменовавшей начало катастрофы.
        Дочь — медленно, медленно,  — начала отодвигаться от отца и всхлипывать. Она словно собиралась с духом. Как будто её горе было таким огромным, таким неодолимым, что враз выплакать его — представлялось невозможным. Только постепенно — по капле, по крохе,  — пока не побежит по щекам мощная Ниагара.
        - У коня — четыре ноги,  — провозгласил он.  — А у меня — две. Вот как у них.  — Он поднял обеих кукол, захватив в каждую пятерню — по одной. Хрупкие фигурки царапали ладони всеми, весьма натуральными, своими выпуклостями. Он сжал их обеих и услышал, как хрустнула пластмасса. Куклы сплющились, у одной отвалилась голова. Та, что была зажата слева, лишилась руки и ноги. Её-то он и протянул дочери.
        - На, посмотри, будешь ли ты играть с безрукой, дружить с безногой.
        Девочка быстро спрятала собственные руки за спину, словно кто-то ударил её по ним. Её лицо напоминало сморщенный носовой платок. Она смотрела на отца не с ужасом — с каким-то небывалым удивлением. Как будто ей показали домашнюю ленивую кошку, которая — в кои-то веки — поймала мышь.
        Он бросил кукол под ноги дочери и поднял с пола плюшевого мопса.
        Тот был похож на неваляшку: круглый, пузатый, глуповатый с виду. Этакий пушистый шар, с крохотными лапками и чёрной пуговицей носа. Абсурдный и обаятельный зверь.
        Он дёрнул мопса за ухо — проверить, крепко ли то держится. Ухо выдержало рывок.
        Он отодвинул мопса от себя на вытянутых руках. Рассмотрел его.
        Что-то назревало в голове. Что-то чесалась в мозгу. Что-то… весёлое…
        «Это же шар, футбольный мяч с носом и ушами,  — вдруг подумалось ему.  — Можно приклеить руки и ноги, лапы, уши и носы к мячу, но оторвать их — невозможно. Мяч — есть мяч: ему конечности без надобности».
        - Это мяч!  — Крикнул он зычно, вслух,  — и, подбросив мопса в воздух,  — поймал его на подъём ноги, запулил им в телевизор. Тот, не причинив вреда экрану, тяжело плюхнулся на пол.
        - Это мяч! Мяч!  — Орал он бешено, поддавая плюшевого пса ногой, гоняя его до ванной и обратно.
        После одного из ударов мопс угодил в игрушечный уголок и разметал всё дочкино поголовье зверей и кукол. Скакун без ноги звонко ударился об ослика; стекло всхлипнуло, и ушастый раскололся пополам.
        - Я — вандал! Я — Герострат. Аттила!  — Взревел разрушитель.  — Рррр!  — Рыкнул по-тигриному, по-бенгальски. Схватив со стола фломастер, пририсовал себе роскошные синие усы.  — Я — почётный член истерического…исторического клуба университета… и знаю всю эту собачью чушь! Аттила — в меховой шапке, гнёт мечи голыми руками. Герострат — бегает по церкви с зажигалкой. Я — Павел Глухов, уничтожаю глиняных лошадей!
        Истерика взвилась пионерским костром. Дочь уже не плакала. Она, распахнув глаза так, что не двигались веки, открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыбёшка. Ей не хватало ни воздуха, ни мысли: как из отца выползло, проросло вот это.
        Он вдруг вспомнил: где-то на магнитофоне у него записана дискотечная песенка. Весёлая — обхохочешься! Принялся искать запись. Нашёл быстро: они с Еленкой прежде любили отплясывать под эту музыкальную шутку.
        - Купила мама коника, а коник без ноги.  — Завопил, принялся подпевать. Скорей давиться словами. Или выплакивать из себя смертную боль.  — Яка чудова играшка, бу ги-ги-ги-ги! Купила мама другого и другий без ноги…
        Он подхватил скакуна и начал размахивать им, как будто резал кого-то до самых печёнок, как будто разрубал от макушки до паха. Он кружил по комнате,  — упоённо, почти не хромая. Он не слышал, как в стену стучат разгневанные оглушительной музыкой соседи. Он был балетным танцовщиком, фигуристом из телешоу, акробатом из Цирка «Дю Солей». В эти мгновения он был всем, кем не стал и никогда не станет из-за злосчастной хромоты… И ещё из-за того, что никто его не любил… Только деньги. Только работу. Только его красноречие. Только шутовство. Только мягкий характер. Только то, что он — недурной отец. Но не его самого!
        - Купила мама мени коня. Але ж заднёй ноги у нёго нема. А що замисть той ноги у нёго було? Бо так добро перемагае за зло!.. А-а-а-а-а!  — В ногу будто вонзили раскалённый шампур. Черти взялись за него! Им потребовалось совсем немного мяса для шашлыка. Им не нужен человек целиком. Они оставляют его жить на земле. Зачем им лишнее тело в многолюдном аду, если и здесь можно отрезать кусок человечьей ноги и приготовить его на самом медленном и мучительном огне!  — А-а-а!  — Вопил Павел Глухов: не Герострат, не Аттила — всего лишь неудачник,  — бездельничающая пьянь,  — потерявшийся в собственных боли и горе.
        - Господи! Что здесь происходит? Паша?  — Еленка стояла посреди осколков. Наверное, только вернулась с работы — ворвалась фурией, вбежала — и ослабла, осела на глазах. Ухватилась за дверцу платяного шкафа. Потом потрогала сердце, словно не веря, что оно — там, под блузкой.  — Паша?… Это ты сделал?..
        Дочь подбежала, закуталась в юбку Еленки. Она почти совсем утонула в её складках — как будто хотела, чтобы для неё померк свет,  — тот, что освещал игрушечную бойню. Она хотела что-то сказать, но не могла сдвинуться с первого слога; вертела его так и этак: «Ах…ха…ах… ха…».
        - Купила мама коника, а коник без ноги… Больно!  — Павел Глухов не плакал — тихо, тихо выл по-собачьи, кусая губы до крови. Зная, что убил…Зная, что не искупить уже этих, оборотившихся в пепел, стекла и глины… этой крови…

* * *

        - Я убил! Убил её!..  — Павел решил было, что сон продолжается: это его голос произносит покаянное признание. Но за словами последовали удары — гулкие злые удары чем-то тяжёлым по дереву. За ударами — тихий вопль боли.
        - А ну, спокойно!  — Голос «арийца» не оставлял сомнений: что бы тревожное ни происходило по соседству,  — оно происходило за пределами сна; иллюзией тут и не пахло. Управдом разлепил глаза. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Третьяков вырывает из рук студента нечто, похожее на тяжёлую керамическую пепельницу. Тот, похоже, пытался использовать её, как оружие,  — но угрожал лишь себе самому, порывался проломить себе пепельницей лоб.  — Успокойся!  — Выкрикнул «ариец» громче. В пылу борьбы чуть отвернул лицо от соперника и встретился глазами с проснувшимся Павлом.  — Помоги, что ли!  — Выплюнул уже в управдома.  — Или нравится быть зрителем… в первом ряду?..
        Павел вскочил, почти вломился в потасовку.
        И замешкался.
        На его глазах соперники словно бы сплелись воедино. Причём оба крепко сжимали запястья друг другу. Подступиться к студенту так, чтобы не затронуть Третьякова, не получалось. Павел лихорадочно соображал: как помочь «арийцу», а не помешать. Приходило в голову только одно: обхватить студента за талию и дёрнуть на себя.
        Павел так и сделал. Но, взбудораженный и полусонный, не рассчитал силы рывка: оба — и он сам и его жертва — повалились на гнилой пол, с грохотом разметав вокруг какие-то склянки, толчёные кости и пустые канистры. Перед падением Павел успел заметить, как алхимик, с ловкостью макаки, отскочил в дальний угол «штабной» комнаты. Он спасал широкую картонную крышку обувной коробки, уставленную баночками — наподобие тех, в каких, в дни Павловой юности, полагалось сдавать мочу на анализ.
        Пепельница выпала из рук студента. «Ариец» тут же воспользовался неразберихой и навалился на соперника всем весом. В руках у него объявилась тонкая бельевая верёвка. Вероятно, гнилая, как и всё в этом доме, поскольку, при первой же попытке связать студента, её пожелтелые волокна с треском порвались. Третьяков чертыхнулся и сделал вторую попытку.
        - Не давай ему подняться!..  — Пыхтя, потребовал от Павла. И тот не придумал ничего лучше, чем обрушиться задом на левую руку студента.
        - Всё! Всё! Закончили!  — «Ариец» приподнял соперника и силком усадил того на стул. Смутьян энергично дёргал связанными руками, пытался разорвать путы, но верёвка пока держала. Третьяков, всё ещё тяжело дыша, внимательно вгляделся в лицо побеждённого, приподнял тому веко и зачем-то заглянул в ухо.  — Ты сражался, как лев, но проиграл.  — С видом, вполне серьёзным, обратился он к студенту.  — Если бы не болезнь — ты был бы сильнее. Так что смирись и расскажи, что случилось. Зачем расколотил руки в кровь? Зачем хотел раскроить башку? На то была веская причина?
        - Я… не доглядел… Она… умерла… Настёна… умерла…  — По щекам студента покатились огромные слёзы. Павлу они показались ненатуральными. Бутафорскими.
        - Твоя девушка?  — «Ариец» нахмурился.  — Когда это случилось?
        - Я… не…  — Студент разрыдался. Слюняво, не сдерживаясь, а потому особенно жутко.  — Я не… знаю точно. Во сне… Я сам… заснул… Не менял ей компрессы… Она — сгорела! Сгорела!
        - Так…  — Третьяков взъерошил волосы на голове. Он выглядел не намного бодрей студента — то ли вымотался, стоя на часах, то ли заснул на дежурстве и был разбужен воплями.  — Никуда не уходите, господа, я мигом…  — Он направился в спальню. Павел тем временем проверил, как там сеньор Арналдо. Алхимик чуть осмелел. Он выбрался из-за массивного сундука, за который спрятался в начале потасовки, и по-прежнему бережно, как святыню, удерживал перед собой картонку с грязноватыми баночками. Павлу показалось: в них что-то густое и тёмное, как замазка,  — но тщательней разглядеть содержимое помешал «ариец».
        - Девушка мертва.  — Мрачно объявил он, не обратив внимания на гримасу страдания, перекосившую рот студента.  — По самым смелым прикидкам, Босфорский грипп съел её за три дня. Что и требовалось доказать: болезнь видоизменяется.
        - Моя жена! И Татьянка!  — Выдохнул Павел. Он тоже жестокосердно позабыл о несчастном студенте.  — И они могут быть уже мертвы!
        - Не думаю,  — покачал головой Третьяков.  — Они подхватили одну из ранних разновидностей гриппа. Значит, у них больше времени.
        - Но я даже не знаю, как долго их не видел.  — Жалобно пролепетал Павел.  — Может, неделю… Я потерял счёт времени…
        - Это верно,  — жестоко подтвердил «ариец».  — Время играет против всех нас. А лекарства — нет.
        - Есть… немного…  — В неприятную беседу комариным визгом ворвался полузадушенный тенор алхимика. Павел подумал: даже научившись говорить по-человечески, тот не перестал удивлять одним лишь тем, что обладает речью.
        - Есть?  — Осторожно, недоверчиво, Третьяков окинул сеньора Арналдо долгим взглядом.
        - Есть,  — подтвердил алхимик.  — Для пять штук человек… Каждый лечит себя пять дней… Одна малая ложка вот это…  — Он указал подбородком на картонку с баночками.  — Пять раз в один день, три раз в следующую ночь. И так дальше, пока не увидит дно сосуда.
        - Как быстро больной почувствует эффект?  — «Ариец» задал вопрос. Наверное, тут же решил, что тот слишком сложен для понимания алхимика. Перефразировал.  — Как быстро больной начнёт поправляться?
        - Три дня.  — Широко улыбнулся зельедел.  — Три дня — эффект. Видно для других… Видно со стороны…
        - Плохо,  — буркнул Третьяков.  — Долго! Местные не поверят нам. Как мы докажем им, что получили действенное лекарство от Босфорского гриппа, если у нас — мертвое тело вместо исцеления.
        - Она не тело!  — Воскликнул студент.  — Мрази! Она не тело! Не смейте!.. Её зовут… Анастасия!..
        - Да-да,  — коллекционер медленно кивнул.  — Я прошу прощения у тебя, парень. Эта девушка… Анастасия… она была дорога для тебя. Но и ты пойми нас. Теперь у нас остался только ты, понимаешь? Ты — наш паспорт. Наш билет отсюда.
        Павел удивлённо уставился на Третьякова: о чём это он?
        - Гады!  — Студент не слушал и не удивлялся. Он так сильно дёрнул связанными руками, что, Павлу показалось, верёвки слегка подались.  — Это всё из-за вас! Зачем вы затащили нас сюда? Надо было остаться там… В городе… Нас бы отвезли в больницу… Гады!..
        - От него сейчас мало толку,  — Третьяков повернулся к Павлу.  — Пойду, прогуляюсь.
        - Куда? Где?  — Управдом не скрывал удивления.
        - Всюду и везде,  — коллекционер неопределённо развёл руками.  — Разведаю пути к бегству. Бежать, в нашем положении, и не солидно, и не вполне порядочно, но, быть может, придётся.
        Он приподнял канистру с водой. Приложился к раструбу, сделал пару глотков. Ещё немного воды вылил на ладонь и размашисто шлёпнул ладонью по шее. Потом, через спальню, которую занимала теперь одна лишь мёртвая девушка, направился вглубь дома.
        Павел, наедине со студентом и алхимиком, ощущал себя неловко. Он попытался разобраться в чувствах. С удивлением обнаружил, что испытывает перед студентом — лёгкий стыд, словно тот имел право на упрёки,  — а перед алхимиком — робость.
        - Есть… проблема…  — Последний вдруг заговорил.  — Лекарство… териякум… лечит, но ослабляет…
        - Как это?  — Не понял Павел.
        - Ты берёшь.  — Алхимик поставил самодельный картонный поднос на стол и взял с него одну банку, словно для демонстрации собственных слов.  — Ты ешь… Лечишь себя… Здоров… Потом видишь того, кто болен… Снова болеешь… Больше, чем раньше… Сильнее… Умираешь быстро…  — Сеньор Арналдо задумался — наверное, подбирал выражения.  — Смерть — быстрее лекарства… во второй раз…
        - Иммунитет!  — Понял управдом.  — Твоё лекарство ослабляет иммунитет. Если человек, после выздоровления, остаётся среди больных — он вновь заболеет и уже не сумеет противиться болезни.
        - Так, да,  — кивнул алхимик и улыбнулся. Павел поймал себя на мысли, что эти улыбки — раздражают. Арналдо — скорее всего, не желая никому ничего дурного,  — обладал дурацкой способностью улыбаться не вовремя и некстати.
        - Ты вылечишь мою жену.  — Управдому так отчаянно захотелось, чтобы это оказалось правдой, что, вместо вопроса, получился приказ.  — Ты спасёшь мою дочь. У тебя пять порций лекарства… терияка от всех болезней… две ты отдашь им.
        - Я дам им териякум…  — Вновь улыбнулся алхимик.  — Если они живые — станут здоровы. Если станут здоровы — держи их далеко от чумы…
        - Входные двери заперты снаружи.  — Беседу прервал басовитый Третьяков.  — Чёртов дом! С виду — дунешь, плюнешь — развалится. А брёвна — о-го-го. Века простоят. Через окна не пролезем: узкие, заразы. Чердак вроде есть, но, как туда забраться, я не нашёл.
        - А сломать дверь — не выйдет?  — Павел насторожился.
        - Нужен таран,  — «Ариец» пожал плечами.  — Хотя попытаться можно. Я вот что нашёл.  — Он потряс сокровищами, зажатыми в ладонях: игрушками-карапузами, позвякивавшими изнутри.
        - Неваляшка?  — Управдом вспомнил, как называется игрушка. У него в детстве тоже была такая — и уже тогда — старая, вручённая матерью, «чтоб доламывал».
        - Целлулоид!  — Поправил Третьяков.  — Там много таких,  — он махнул рукой в сторону сарая.  — Седая древность. Жалко портить. Сейчас таких не делают. Травник, наверно, с самой Октябрьской революции берёг.
        - А зачем портить?  — Павел принял у «арийца» неваляшку из рук в руки. У игрушки было глуповатое выражение лица и жёлтое круглое пузико, покачиваясь на котором, она сохраняла устойчивость.
        - А?..  — Коллекционер, похоже, не расслышал вопроса; задумался над чем-то.  — Потом покажу,  — закончил небрежно.
        Он склонился над генератором, щёлкнул тумблерами. Размеренное машинное «тук-тук-тук» захлебнулось, смолкло. Третьяков подошёл к окну, быстро пробарабанил пальцами по подоконнику — и вдруг — резким, «каратистским», движением руки — пробил дыру в целлофане, заменявшем оконное стекло. Ухватился за края дыры-раны обеими руками, рванул тонкую плёнку на себя. Холод наполнил комнату. Павлу почудилось: вместе с холодом в дом вполз тяжёлый клочковатый туман. А в окне замельтешил серый рассвет. Едва заметный: в это время года темнеет быстро, а светлеет — неохотно. И всё-таки, сквозь туман, проступал нарождавшийся день.
        - Эй, на берегу!  — Во всё горло выкрикнул Третьяков, просунув голову в окно.  — Глухарь вызывает Гнездо орла. Короче, где вы там? Поговорить надо!
        Некоторое время ответа не было. Как не было и тишины: лес полнился звуками пробуждавшейся звериной и птичьей жизни. И вдруг послышался громкий и близкий треск веток под чьими-то тяжёлыми ногами.
        - Чего тебе?  — Раздался недовольный голос.
        - У нас новости.  — Выкрикнул Третьяков.  — Хорошие и плохие. Зови старшего: обсудим.
        - Мне докладывай!  — Откликнулся голос.  — Что там у вас? Или пан, или пропал — чего темнить-то?
        - Не пойдёт!  — Уверенно возразил «ариец».  — Есть обстоятельства… Зови, в общем. Скажи: «архисрочно и архиважно!»
        - Весточку ему пошлю,  — ворчливо отозвался часовой.  — А там уж: придёт — не придёт,  — не моя забота.
        - Вот и славно! Жду!  — Третьяков спрятался в доме. Зябко потёр ладони. Его взгляд странно блуждал. Он словно бы обдумывал сразу многое. Покосился на Павла. Зыркнул на алхимика — не по-доброму, колюче. Наконец, уставился на студента.
        - Эй, парень, ты в порядке?  — Он положил руку на плечо связанному, но тот раздражённо сбросил её.
        - Отвяжитесь! Я — убийца, но и вы — тоже убийцы!
        - Помнишь, я сказал тебе, что ты — наш билет отсюда?  — Коллекционер словно бы не заметил раздражения студента.  — Так вот — это правда. Лекарство готово.  — Он придвинулся к обиженному вплотную, только что носом его носа не касался.  — Понимаешь? Нам нужно испытать его… На человеке… На тебе…
        - Спятили?  — Студент выглядел испуганным.  — Почему на мне? Идите к дьяволу!
        - Хм…  — Третьяков отодвинулся, распрямился, скрестил руки на груди.  — Тогда тебе придётся бежать. Вместе с нами. Если я тебя развяжу — что будет?
        - Кончу тебя, гада, или себя кончу!  — Выкрикнул студент. Павел неожиданно подумал, что с крикуном болезнь играет в жестокую игру; ведёт себя, как кошка с полузадушенной мышью. Да и грипп ли у него? Слишком уж он бодр для человека, с температурой сорок по Цельсию.
        - Так я и думал.  — Третьяков кивнул — будто утвердился в чём-то важном.  — Если не хочешь с нами бежать — придётся тебе нам послужить.
        А дальше — произошло нежданное.
        Быстрое и слепящее, как проблеск молнии.
        Внезапное для всех, кроме самого «арийца».
        Тот подошёл к затуманенному окну, несколько раз глубоко вздохнул — жадно, словно насыщаясь влажной прохладой — и вдруг, как кузнечик из-под велосипедного колеса, прыгнул к студенту. Тут же набросился на него со спины, сдавил ему ладонью горло.
        В его руке, как будто выпрыгнув из-под манжеты, появился нож — должно быть, не здешний, не из травнического дома: толстый, швейцарский, с миллионом бессмысленных лезвий.
        Павел шарахнулся в сторону, зацепил ногой газовую горелку. Та затанцевала юлой, но не упала. Алхимик — заученным движением — юркнул за сундук.
        Третьяков совершал убийство — расчётливое, умелое, хладнокровное убийство на глазах свидетелей.
        Студент хрипел, дёргался.
        Его кровь кипела от жара,  — и уже лилась… Лилась ли?..
        Может, и нет, но сталь ножа уже кроила, уродовала ему лицо… Уродовала?.. Кроила?..
        Павлу подурнело. Никогда и нигде он не видел ничего подобного. Только в кино — в заэкранной жуткой сказке.
        Покойников, уродства, муки — это да. И немало, в последнее время. Убийство… В голове стучало: «убийство!» Пульсировало: «зверь, зверь…»
        У зверя напряжённое лицо.
        У зверя шевелятся губы — он как будто поедает жертву.
        - Очнись! Ты оглох?  — Третьяков обернулся к Павлу и прямо-таки полыхал гневом.  — Я сказал: подай склянку!
        - Ка…какую склянку?  — Управдом потряс головой. И морок слегка рассеялся. «Ариец» не душил студента — он запрокидывал тому голову. И, одновременно, разжимал ножом его сжатые зубы.
        - С зельем! С терияком! Ну! Быстро!
        На сей раз Третьякова услышал не только Павел, но и алхимик. Рука последнего высунулась из-за сундука. В ней была зажата майонезная «баночка для анализов». Рука и баночка — обе дрожали. Управдом перехватил дар. Уловил едкую вонь, поднимавшуюся из сосуда. Жжёный сахар, в смеси с французским заплесневелым сыром и палёной автомобильной покрышкой.
        - Сколько надо этой гадости съесть за раз?  — Третьяков, казалось, выдыхался; студент, несмотря на болезнь, сопротивлялся отчаянно.
        - Сколько?  — Нервно переспросил Павел, отыскав глазами алхимика.
        - Ложка! Маленькая ложка!  — Поспешно — и очень понятливо, незамедлительно,  — откликнулся тот.
        - Чайная ложка!  — Перефразировал Павел.
        - Так и засовывай в него столько!  — Коллекционер был в бешенстве.  — Он мне сейчас нож перекусит!.. Или я ему зубы сломаю, что верней!..
        - Я? В него?  — Управдом, в смятении, переводил взгляд с баночки на студента.
        - Да! Да! Не сиди сиднем!
        Павел вдруг ощутил, что рядом разыгрывается трагедия. Да что там трагедия — катастрофа. Как будто его потомственную хрущёвку сотрясает землетрясение, а он, вместо того чтобы спасаться, вместе со всеми соседями,  — бежать на улицу в одних трусах,  — смотрит скандальное ток-шоу. Эта мысль отчего-то взбодрила, отрезвила его. Он и не заметил, как сорвался с места и пересёк комнату наискось. Страх даже не успел вспыхнуть ярким красным: «осторожно!»  — в голове. Но, даже если полдела было сделано, оставалась вторая половина: накормить студента замазкой из майонезной банки.
        Управдом огляделся: ни ложки, ни вилки, ни даже ножа в пределах видимости. А ведь где-то они есть: чем-то же ели вегетарианское рагу накануне! Были — и сплыли. Единственный «столовый прибор»  — в руках Третьякова.
        - Скорей!  — Тот, должно быть, воспринял замешательство Павла, как робость.
        И тогда управдом, со страдальческим всхлипом, поддел замазку пальцем и — широким художническим мазком — размазал её по губам студента. Большая часть месива осталась на губах, но и между зубами просочилось немало.
        - Пить! Дай ему пить!  — Прикрикнул Третьяков.  — Много! Чтоб не выплюнул!
        Павел поспешно освободил руки, избавился от баночки, дрожавшими руками поднял ополовиненную канистру с водой — и вылил почти всю на запрокинутое лицо студента. Он перестарался: парень сперва вдохнул воду, как вдыхают воздух, потом закашлялся, затрясся — может, залил водой лёгкие. При этом он изловчился — и обеими ногами саданул управдома под дых.
        Павел скрючился и отлетел к стене.
        - Дело сделано!  — Когда управдом сумел поднять голову, Третьяков уже обтирал нож о брюки. Лезвие так и не испило крови, зато было заляпано слюной.  — Извини, друг,  — он похлопал студента по плечу.  — Ты всё равно помирать собирался. Так что, если тебе повезёт, желание сбудется. А если нет — выздоровеешь. Чем плохо? И при одном, и при другом исходе, есть свои преимущества, ведь верно?
        - Сволочь!  — Прошипел студент, всё ещё продолжая кашлять.
        - Она самая,  — покорно и устало выдохнул коллекционер.
        Оба драчуна замолчали. У Павла тоже не возникало желания привлекать к себе внимание хоть словом. Однако тишина продолжалась недолго. С улицы послышались шаги, голоса.
        - О чём ругаетесь?  — В разорванный Третьяковым целлофан засунулась физиономия «охотника». На сей раз на нём был надет какой-то древнерусский мешок — так сперва показалось Павлу. Но вскоре тот разглядел в зипуне Стаса (пришлось поднапрячься, чтобы вспомнить имя гостя) подобие толстовки, или якутской малицы, пошитой из цельной оленьей шкуры. Впрочем, сидела она на нём кривовато, топорщилась на плечах и пояснице — возможно, по причине того, что на встречу с Третьяковым «охотник» собирался второпях.
        - Нам мало одного дня.  — «Ариец», без любезностей, приступил прямо к делу, взял быка за рога.  — Нужно ещё три. Если у нас будет столько времени,  — и ни на полдня меньше — мы докажем, что можем лечить Босфорский грипп. Иначе результатов лечения вам не видать. Уничтожите нас — результатов вам не видать. Выгоните — результатов вам не видать.
        - Вот как…  — Стас, казалось, сильно задумался.  — А как насчёт самого лекарства? Оно готово?
        - Готово.  — Третьяков кивнул.
        - Его приняли ваши больные?
        - Только один.  — «Ариец» замешкался — словно решал, насколько откровенным следует быть с поселенцем.  — Девушка мертва.  — Закончил твёрдо.
        - Вот как,  — повторил «охотник». Но теперь первое слово прозвучало протяжно: «вооот». Протяжно и тоскливо.  — У нас… то же самое.
        - В каком смысле?  — Не выдержав, вмешался Павел.
        - Одна из заболевших… скончалась.
        - Мы уверены — лекарство подействует!  — Павлу показалось: «ариец» был ошеломлён новостью, но не подал и вида; пауза, которую он сделал перед тем, как обнадёжить поселенца, оказалась крохотной, почти незаметной.  — Мы твёрдо уверены. Но нам нужно ещё время.
        - Дайте мне немного лекарства,  — решительно, через окно, протянул руку «охотник».  — И у вас будет это время.
        - Невозможно,  — запротестовал Третьяков.  — Мы сперва должны испытать его на себе… на нашем больном.
        - Не обсуждается!  — Отрезал поселенец.  — Это моё условие. Две дозы лекарства.
        - Две? Почему две?  — Павел опять встрял в беседу.  — Вы вчера сказали: заболевших — двое. Если одна… умерла…
        - Марта!  — Выдавил «охотник».  — У неё… поднялась температура… ночью… Может, это всего лишь простуда — осень, обычное дело…
        - Хорошо!  — Третьяков, сдавшись, протянул собеседнику две баночки с густой вонючей массой. Принимать внутрь. А дозировка…
        - Одна ложка, пять раз в один день, три раз в одну ночь — потом. Через одинаковое время для часов дня и ночи.  — Лучился радостью алхимик. Павел вздрогнул, услышав его голос.
        - Воняет…  — «Охотник» осторожно повёл носом.
        - Советую выждать, не рисковать.  — Третьяков не казался таким уж убедительным.
        - Нет,  — поселенец мотнул головой так энергично, что борода не поспела за движением подбородка. Это выглядело комично.  — Не смейте советовать нам!..  — Он погрозил пальцем с какой-то жалобной, детской, обидой и, повернувшись к дому спиной, побрёл в туман.  — Три дня!  — Донеслось из тумана. У вас — три дня. Еду и всё остальное передадим вам через час.
        Шаги и голоса утонули в клубившейся кашице. Как будто выключили звук. Вот он был,  — внушал уверенность в близости людей, в том, что человеческая раса ещё жива и здравствует,  — а вот — пропал.
        - Подай мне вон ту картонку,  — надо закрыть окно,  — скомандовал Третьяков, обернувшись к Павлу.
        Тот не двигался с места. Набычился, насупился, молчал.
        - В чём дело?  — «Ариец» обошёлся без всегдашней иронии.
        - Почему ты решаешь за меня? Решаешь за всех нас?  — Буркнул управдом.  — У нас тут мёртвая девушка. Ты забыл? А у меня нет трёх дней в запасе… У меня…
        «Дзинь-дзззииинь-та-там!»
        Что-то звонкое — как шмель, пуля или курьерский поезд — ворвалось в дом травника.
        - Это оттуда!  — Третьяков метнулся в направлении комнаты, распоротой веткой.
        Павел, осторожничая, бежал позади, отставая на несколько шагов.
        Странный звук повторился. Обрёл на миг мелодичность, и снова скатился в сиплое жужжание.
        Третьяков остановился на пороге комнаты, громко — и, как будто, недоверчиво — хмыкнул. И расслабился. Павел, за время знакомства с ним, научился понимать, когда «ариец» собран и готов к драке, а когда — пребывает в покое. Даже руки тот держал по-разному, даже изгиб плеч по отношению к шее, даже наклон головы — менялись. Сейчас, ещё не видя источника шума, Павел понял, что Третьякову тот не страшен.
        - Сюрприз.  — Проговорил коллекционер и обернулся, осторожно, двумя пальцами, как удивительное насекомое, подхватил надрывавшийся Айфон.  — Твоё?  — Протянул он аппарат Павлу.
        Управдом немедленно признал трубку, похищенную богомолом. Теперь она была жива и полна энергии. Трелей, издаваемых устройством, управдом прежде не слыхал, но не сомневался: перед ним — тот самый, выданный ему Людвигом, Айфон. Павел растерялся. Вся сцена отдавала жульничеством; в ней отчётливо угадывался подвох. Управдом не представлял — какой именно. Но ему казалось: едва он прикоснётся к трубке — та взорвётся, или окатит его водой, или превратится в звёздочки конфетти. Фокус-покус! Только вот фокусник — кто? Неужто богомол? Павел и не подозревал, что у того имеется чувство юмора. Или всё-таки Авран-мучитель проявил заботу? Но как он догадался? «Образы»  — Вспомнил вдруг Павел. Богомол говорил об образах. О том, что пользуется чужими головами, чтобы образы переработать в действия и слова. Тогда — всё возможно. В голове управдома постоянно живёт забота: неотвязное беспокойство за свою семью. К семье приближает телефонная трубка. Для богомола она — часть действия, а действие — выход на связь, живой разговор. Устранить препятствие для разговора — значит, заставить белый пластиковый прямоугольник —
ожить. А как его оживить — он мог узнать у поселенцев. Узнать своими методами.
        - Это моё.  — Решительно объявил Павел и забрал аппарат у «арийца». Тут же нажал «приём».
        Какофония звуков сперва оглушила его.
        Кто бы ни озаботился зарядкой трубки, он, похоже, не преминул поиграть с настройками. Звук из динамика теперь ударял в барабанную перепонку так, что приходилось держать Айфон на значительном расстоянии от уха, чтобы не оглохнуть.
        - Я слушаю,  — прокричал Павел в трубку.  — Кто это? Кто говорит? Я слушаю!
        Из неистового белого шума раздалось не то чавканье, не то рычанье.
        - Говорите! Говорите!  — Управдому казалось: с другого конца мира к нему приближается что-то жуткое, немыслимое. И это оно звонит ему — пророчит собственный приход, требует накрыть стол и застелить кровать для гостя.
        -… невозможно… глушь…  — Прорвалось сквозь пелену.
        - Плохой приём!  — Павел еле заметил: Третьяков что-то втолковывает ему.  — Здесь плохой приём.  — Повторил коллекционер.  — Пройдись по дому: может, повезёт — найдёшь место, где связь — устойчивей.
        Шаг, два, три.
        Управдом, не поблагодарив за совет, метался по дому.
        Он не знал, хорошо ли, когда в трубке усиливается шум, или, наоборот, лучше лёгкое электрическое потрескивание. Его метания были беспорядочны и диктовались отчаянием.
        «Штабная» комната. В трубке — шелест листвы и мышиный шорох.
        Сени. В трубке — камнепад и свист ветра.
        Спальня. Тишина.
        Павел испугался, что связь полностью прервалась. Он придвинулся к окну. В трубке раздался еле слышный шёпот. Дальше — только нависнуть над мёртвым телом девушки-студентки.
        Её глаза были распахнуты. Словно, перед смертью, ей довелось увидеть что-то чудесное. Эти глаза, даже потухнув навсегда, оставались красивы,  — как камешки-голыши в весеннем ручье. Павел смотрел только на них. Всё остальное вызывало омерзение. Лицо девушки почернело и пошло складками, словно слоновая кожа. В складках чернела запекшаяся кровь и что-то, похожее на застывшее на морозе подсолнечное масло. Но, как только Павел случайно коснулся плеча мёртвой, трубка заговорила — и мысли о смерти и разложении немедленно рассыпались золой, испепелённые куда более сильным страхом.
        - Повторяю. Поддерживать связь — невозможно. Сигнал глушится — может, проблемы сети,  — не знаю. Мы в беде. Нас окружили местные — по всему периметру забора. Они думают, мы — источник болезни. Они выкуривают нас огнём и дымом, как лисиц из норы. Окружение — не полное. Я мог бы перебраться через забор, но женщины — не смогут. Нас забрасывают бутылками с зажигательной смесью — коктейлями Молотова,  — если я правильно понимаю. Я сумел запереть ворота изнутри. Они сдерживают толпу. Никто из толпы пока не пробовал штурмовать забор. Среди них — очень многие больны. Возможно, дело в этом. Но есть и здоровые. Насколько хватит их терпения — не имею понятия. Состояние женщин — критическое, но они живы. Дым стоит столбом. Удушливый дым. Это не считая Босфорского гриппа. Павел, я не слышу вас. Если вы слышите меня — попробуйте вызвать помощь. Если это возможно. У нас нет электричества. Нет доступа к телевидению. Мы не представляем, что происходит за забором. Как далеко всё зашло. Я включаю телефон раз в три часа, пробую дозвониться вам. До сих пор у меня не получалось. Держать телефон включённым — не могу:
разрядится аккумулятор. Сейчас контакт есть, но я вас не слышу. Повторяю: я вас не слышу. Если слышите меня — попробуйте вызвать помощь!
        Павел пытался кричать, выговаривал имя Людвига чётко, внятно. Несколько раз ударил трубкой по спинке кровати, рискуя расколотить её вдребезги. Всё было тщетно: то ли телефон отказывался передавать голос управдома в осаждённую крепость, то ли прав был Людвиг, и безбожно глючила мобильная связь.
        Управдом не сомневался: динамик говорил голосом Людвига. Это Людвиг — неустанно, терпеливо, слыша в ответ тишину,  — вновь и вновь взывал о помощи. Юнец-латинист, не оставивший Еленку с Татьянкой, несмотря на то, что имел возможность сделать это. Наконец, голос в трубке закряхтел, как старик, начал захлёбываться, как утопленник,  — и оборвался.
        Павел продолжал стоять истуканом, с телефоном в руке, ещё минуты три.
        Потом, ошеломлённый, потерянный, взъерошенный и страшный, встретился глазами с Третьяковым.
        - Мне надо… надо идти…  — Выдавил управдом. Внутри, под ложечкой, под сердцем, ныла пустота. Слова не находились. Никакие, кроме самых пресных.
        - Чёрт!.. Я слышал… Извини…  — «Ариец» тоже был растерян, раздражён, а может и испуган — и всё это сразу. Едва ли не впервые за всё время знакомства, Павел ощущал это: разваливалась каменная стена. Исчезала уверенность Третьякова — та, которой он — вольно или невольно — заражал других.  — Но ты не можешь!.. Нас не выпустят отсюда!
        - Я уйду один, ты останься здесь.  — Голова управдома превратилась в стерильную и пустую больничную палату: ничего лишнего, ничего личного, всё — на виду,  — зато ни за одним ответом не приходилось лезть в чулан.
        - Ты не понимаешь…  — Третьяков старательно отводил глаза.  — Мы — под колпаком. Все мы. И мы — нераздельны. За нами наблюдают. Но это — полбеды. Представь, где мы, и где — твои жена и дочь.
        - Икша,  — объявил Павел.  — Мои — рядом с Икшей.
        - А мы с тобой — под Кержачём.  — Терпеливо пояснил «ариец».  — Обе точки — к северу от Москвы. Это плюс. Но между ними — больше сотни километров. И это лесами, напрямки. По дорогам — под две сотни. А что творится на дорогах — тебе известно? Мне — нет.
        - Вертолёт!  — Вдруг всплыло в голове Павла.  — Ты говорил: умеешь им управлять. Отвези меня! Я помню дорогу. Налево от шоссе, после городка…
        - Послушай меня!  — Третьяков размашисто ударил раскрытой ладонью по подоконнику. Сорвал кожу. Глубокая царапина пролегла от указательного пальца до запястья, но подранок словно и не заметил этого.  — Послушай!  — Он протянул обе ладони к управдому — раненую и другую,  — предостерегая, удерживая от необдуманного шага.  — Всё не так просто! Понимаешь? Я не помню, как оказался в том вертолёте. Я не знаю, осталось ли в нём горючее. Посадка была совершена нештатно… Чёрт!.. Мы сели криво… Так понятно? Взлететь — проблема. Если взлетим — не факт, что сумеем приземлиться, где нужно, даже по соседству. Там просто не окажется подходящей площадки. Воздушное пространство — контролируется. Это Подмосковье, как-никак. Здесь есть ПВО. Нас запросто перехватят, продиктуют нам курс. Не станем слушать — собьют к чертям собачьим. Ну как тебе ещё это объяснить? Как разжевать?
        - Сюда мы как-то добрались,  — резко возразил Павел.  — Причём в полной бессознанке. Ну не полетим — так не полетим: пешком дойду. Дорога в тысячу ли начинается с первого шага: китайская народная мудрость.  — Он чувствовал себя странно: раздвоившимся, распавшимся надвое. Одна его половина полнилась отчаянием, не могла вымолвить ни слова, беззвучно стенала и рыдала. Другая — была хирургически точной, злой, рассудочной. Помнила китайские пословицы. И та, другая, достала-таки Третьякова. Тот вздрогнул, посмотрел, наконец, на управдома в упор, выдержал жёсткий и злой, ответный его взгляд.
        - Так значит, настаиваешь? Пойдёшь? Полетишь? Поползёшь?
        - Прямо сейчас.  — Подтвердил Павел.  — Неси свой таран. Мне плевать: пускай стреляют. Авось не попадут. Я дам стрекача. Рвану бегом. Хромоногий, но быстрый.
        - Нет, минут через двадцать. Вместе.  — Поправил коллекционер.  — Нам доставят припасы: бензин для генератора, еду. Откроют двери, чтобы это всё внести в дом. Это — шанс.
        - Согласен.  — Полуживой Павел доверился Павлу рассудочному,  — и тот дал ответ.
        - Нам осталось решить один вопрос.  — Третьяков медленно двинулся в «штабную» комнату. Управдом поплёлся следом. Оба остановились перед связанным студентом. Тот — с недавних пор — притих, голоса не подавал. Теперь прояснилась причина этой нескандальности: парень вырубился, пускал слюни, покрылся странными, бордово-серыми, пятнами.
        - Жар?  — Павел кивнул на студента.
        Третьяков — слегка брезгливо — прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу парня. Его брови удивлённо приподнялись. Он ощупал щёки, уши, даже подбородок студента.
        - Жара нет. Представляешь? Скорее озноб. Он в холодном поту.
        - Может, умер?  — Пробормотал Павел.
        - Да нет, жив!
        Парень, словно подтверждая слова «арийца», еле слышно кашлянул и издал губами неприятный булькающий звук.
        - Эффект изнутри. Уже. Снаружи — через три дня.  — Как чёртик из табакерки, нарисовался перед глазами жизнерадостный сеньор Арналдо.
        - Парень, очнись!  — Третьяков встряхнул студента за плечи, слегка похлопал того по щеке.  — Не притворяйся мёртвым. Я точно знаю — ты живой.
        Голова студента дёрнулась, подбородок слегка приподнялся, взгляд чуть прояснился.
        - Что… вам… надо?..  — Слюняво просипел он.
        - Мы уходим, парень.  — Проговорил «ариец» мягко.  — Тебя не сможем взять, да ты и сам не горишь желанием таскаться за нами. Оставляем тебе одну склянку с лекарством. Будешь принимать его… принимать…
        - Одна ложка, пять раз в один день, три раз в одну ночь — потом. Через одинаковое время для часов дня и ночи.  — Алхимик как будто только и ждал своего выхода на сцену.
        - Вот-вот, именно так. И ты поправишься, парень, понимаешь?
        - Всё… равно…  — Пролепетал студент.  — Мне… всё… равно…
        - Сейчас — да.  — Серьёзно подтвердил Третьяков.  — Потом будет не всё равно. Вот увидишь. Ну — пока. Не держи зла. Да, и ещё…
        «Клац-клац-клац»,  — донеслось из сеней.
        - Внимание!  — Третьяков прервался на полуслове, рванулся в тёмный коридор, прислушался, метнулся обратно в комнату. Сграбастал оставшиеся баночки с лекарством. Всучил их алхимику: «Держи! Храни!»
        Повергая в недоумение Павла, подхватил неваляшек: «Спички! Давай спички!»
        Управдом сообразил, что призыв адресован ему. Быстро обшарил стол «штаба». Спички нашлись и перекочевали в карман Третьякова.
        - Чёрт! Не туда! Не туда!  — Вскипел «ариец».  — Не мне! У меня — это!  — Он потряс неваляшками.  — Ты поджигай!
        - Что? Поджигать — что?  — Недоумевал Павел.
        - Да вот это! Что же ещё?  — Третьяков сунул неваляшку управдому под нос.
        - Игрушку?  — Тот искоса, подозрительно, взглянул на бешеного: не шутит ли.  — Поджечь игрушку? Ты уверен?
        - Целлулоид!
        В коридоре послышались шаги. Кто-то буркнул: «Осторожней, не пролей». Кто-то запнулся, громыхнул ботинком о порог. Павел, не размышляя далее, чиркнул спичкой. Полыхнула сера. Занялся бок неваляшки. И тут же вокруг игрушки начало раскручиваться дымное удушливое облако. Казалось, небо коптила целая свалка, или, как минимум, подожжённый хулиганами, доверху забитый не вывезенным мусором, контейнер.
        - Готовы?  — Прошептал Третьяков.
        Павел кивнул. Алхимик — тоже; хотя скорее он клюнул носом — как курица, полакомившаяся зерном.
        - Ложись! Бомба!  — Громово сотряс «ариец» темноту коридора. И швырнул туда неваляшку.
        Что-то посыпалось на пол. Что-то зазвенело. Казалось, по коридору пронёсся камнепад.
        - Вперёд!  — Коллекционер двинул локтем в бок управдома.
        Адреналин оглушал. Включал невесомость. Ускорял мысли и конечности.
        Павел побежал…
        Чужие ноги. Кастрюли. Половица торчком, похожая на айсберг. Кто-то кричит на одной ноте: «а-а-а!». Кто-то матерится. Покатая, лысая, как бильярдный шар, голова под подошвой кроссовка: не наступить! Кашель. Тяжёлый, надрывный кашель. Нельзя не закашлять!
        - Живы?  — Управдом, со всей дури, ворвался в дневной яркий свет. Врезался в Третьякова. Тот, наверное, ждал отставших. Был готов послужить стопором. Повторил.  — Живы? В порядке?
        - Вы что тут делаете?  — Со стороны поселения, выстроившись полукругом, приближались пятеро мужчин. Среди них отчётливо выделялся бородатый «охотник» в своей малице. Он и прокричал вопрос. Поселенцы, скорее всего, не вполне осознавали, что происходит. Вряд ли, после договорённости, заключённой между Третьяковым и «охотником», от пришлых ожидали неприятностей, тем более — побега.
        - Поджигай!  — «Ариец» протянул Павлу вторую игрушку. Эта изображала собою деда мороза. На месте больших круглых пуговиц его красного тулупа прошлый владелец неваляшки проковырял дырки.
        - Готово!  — Выкрикнул управдом, подпалив новогоднему деду целлулоидный мешок с подарками.
        - Граната! Убьёт!  — Третьяков запустил снаряд.
        Павел заметил, как поселенцы, во главе с колоритным Стасом, попадали на землю; потом их накрыло едкое дымовое облако.
        - За мной!  — Коллекционер припустил сквозь березняк. Павел едва поспевал следом. Даже алхимик обогнал его на очередном повороте. Управдом надеялся: Третьяков знает, куда ведёт подельников. Сам Павел, хоть никогда и не страдал географическим кретинизмом, в лесу ориентировался с трудом.
        Из-под ноги прыснул заяц. Самый настоящий серый. Павел даже не удивился. На удивление не хватало сил. Он бежал. Замыкал тройку недорезанных спортсменов.
        Сердце колотилось о рёбра грудной клетки.
        Изломанная коряга.
        Ручей.
        Огромный пень, в гнилых опятах. Огромный, как будто из-под африканского баобаба.
        Крест! За деревьями промелькнул высокий свежесколоченный крест с простым треугольным навершием.
        Поляна!
        Нет, не так. Павел запыхался настолько, что даже думать мог только по слогам: «По-ля-на! Вер-то-лёт!»
        Винтокрылая машина была на месте. Перед ней замер Третьяков.
        - По-ух-летим?  — Невнятно, по-совиному, поинтересовался управдом.
        - Что?  — Голос «арийца» звучал ровно. Как будто тот и не мчался, на манер олимпийца, на протяжении четверти часа по мягкому, прелому, травяному ковру.
        - Полетим?  — Поправился Павел, тщетно стараясь не показывать усталости.
        - Ну что мы за угонщики грёбаные. Дорвались до вертушки-шарманки. Вывалились — а чехлить чужое имущество кому оставили? МЧС?  — Третьяков бормотал себе под нос — заунывно, как будто от него требовали речи, а мысли в голову не шли.
        - Это ты мне? Ты о чём?  — На всякий случай, уточнил управдом.
        - Я говорю: редуктор не зачехлён. И вентиля.  — Буркнул коллекционер.  — За такое в приличном обществе канделябрами бьют. Это я хорош: вчера даже не подумал…
        - Какие вентиля?  — Павел окинул летающую машину беглым взглядом; скорее чтобы показать, что слушает коллекционера, чем надеясь узнать ответ.
        - Вентиляционные установки, говорю. Не закрыты брезентом. Те, что под винтом.
        - Это важно?
        - Ещё как…  — Заметив недоумение Павла, Третьяков раздражённо махнул рукой.  — Важно, что я в кабине не сидел лет десять, если не больше! Да и чёрт с ним! Попробуем! Давайте внутрь. Была — не была.

* * *

        Управдом не сразу приноровился парить над крышами, гулять по воздуху, топтаться по облакам. Но, через четверть часа болтанки,  — выучил этот урок.
        Полёт — он и есть полёт; располагает к поэзии, на худой конец — к литературной, не матерной, прозе. Даже когда летишь на войну или поминки. Однако в первые минуты после отрыва от поляны Павел ощущал исключительно робость; та преобладала над всеми прочими чувствами. Третьяков усадил его в кабину, на откидное кресло бортмеханика. Как раз посередине между креслами первого и второго пилотов. Не просто перед стёклами колпака кабины, но перед стёклами, скруглявшимися до самого пола. Если обоих пилотов отделяли от высоты приборные панели с бесчисленными датчиками, циферблатами и тумблерами, то перед бортмехаником было почти пусто: тот смотрел на мир под ногами не из-за баррикады — открыто, свысока. Павел видел грязноватые подошвы своих кроссовок, на фоне проплывавших под ними крон деревьев. Время от времени он отодвигал ноги подальше от ветрового стекла, прятал их за небольшой кожух с аппаратурой. Управдом словно бы стеснялся показывать немодную потрёпанную обувь бескрылому человечеству.
        Слева от него, сосредоточенный и злой, сидел Третьяков. Он здесь единственный занимался делом. Справа — слегка напряжённый, но и счастливый,  — алхимик. Последний казался удивительно безмятежным для человека, родом из средневековья. Управдому подумалось: наверное, мечтал о крыльях — о том, чтобы взобраться на колокольню и отправиться оттуда в свободный полёт. А теперь вот — мечта сделалась явью. Летит, как божия птаха. Тьфу! Павлу стало стыдно, что в голову лезут киношные стереотипы. Может, сеньор Арналдо всего лишь умел владеть собой и, как любой учёный муж, начинал исследовать необыкновенное раньше, чем его бояться.
        Вертолёт гудел оглушительно, со странным тонким стрёкотом и подвыванием. Казалось, рядом с многотонной трансформаторной будкой кто-то врубил циркулярную пилу. Низкий и высокий звуки сливались в одну мощную какофонию, создавали адский шум. Шум грозил разорвать барабанные перепонки. С первыми оборотами винта, Третьяков надел на голову наушники с микрофоном, которые подобрал со спинки кресла. Павел вскоре последовал его примеру и помог разобраться с похожей гарнитурой — алхимику. Он предполагал, что, с помощью этих хитрых приёмо-передающих устройств, члены экипажа могли общаться между собой,  — но, как включить своё, не знал,  — а «ариец», похоже, не горел желанием завести беседу в воздухе. Так и получалось, что наушники всего лишь защищали управдома от шума,  — ничего больше.
        Что до Третьякова — тот не выглядел человеком, уверенным в собственных силах. Вертолёт, в его руках, вёл себя, как необъезженный мустанг: дёргался, клевал носом — «рыскал»  — слово всплыло из глубин памяти Павла. Впрочем, управдом сомневался, вина ли это Третьякова, или сознательный выбор. Вспомнилось ещё кое-что: просмотренный однажды документальный фильм о действиях боевой авиации в условиях современной войны. Некий ас — закалённый в боях пилот — рассказывал журналисту, что, во избежание попадания на вражеские радары, нужно водить «вертушки» на малой высоте и постоянно менять курс. Может, и Третьяков был осведомлён об этом? Во всяком случае, вертолёт почти всё время летел довольно низко. Позволяло ли это уберечься от ненужного внимания ПВО — Павел предпочитал не думать. Хорошего — понемногу. Они же взлетели — чего ещё желать?
        Взлетели. После того, как проникли в нутро тяжёлой машины. После того, как Третьяков рассадил бесполезных пассажиров в кресла второго пилота и бортмеханика.
        Павла слегка уязвило, что перед штурвалом и приборной панелью второго пилота уселся алхимик: уж всяко, от того ожидать помощи не приходилось. Но, вероятно, Третьякову гость из тёмных веков представлялся таким же бессмысленным балластом, как и современник Павел.
        Экопоселенцы, до самого взлёта, так и не появились в поле зрения. То ли испугались продолжать погоню, то ли сбились со следа. Управдом не исключал, что и богомол постарался. Да, может, прямо сейчас Авран-мучитель болтался где-то в «вертушке». Третьякову, с его нелюбовью к мозголому, об этом лучше было не знать. Ну, по крайней мере, в кабине никто четвёртый, видимый глазу или невидимый, поместиться бы попросту не сумел: по причине тесноты.
        «Ариец» ни разу не спросил, куда лететь. Ни разу, одев тяжёлые наушники, не заговорил с Павлом. Запускал двигатели он долго и, как будто, нерешительно. Многократно изменял шаг винта, вслушивался в шум; норовил пробежаться по всем тумблерам — и тем, что украшали приборную панель перед ним, и тем, что свисали откуда-то сверху. Слегка пощёлкал галетниками радиостанций. Тряхнул головой, как будто сбрасывал с себя не то тревогу, не то наваждение. И, наконец, подчинил летающую машину собственной воле. Не слишком-то могучей. Вертолёт, раскачиваясь, как утлая лодка в шторм, подскочил над поляной. Без технического разогрева, рисково, набрал высоту, выровнялся, тут же снова дал крен,  — и так и поковылял, будто подстреленная утка, по осеннему небу, едва не касаясь деревьев.
        Павел не сумел бы в точности описать, что ощущал во время полёта. Тревогу, неопределённость, желание действовать? Злобу на собственное, хоть и вынужденное, безделье? Все эти эмоции,  — «нервы», как говаривала Еленка,  — походили на стадо бегемотов, толкавших управдома в бока по пути на водопой. Толчки и удары со всех сторон — вот что ему доставалось. Но сперва всё-таки нахлынул страх — продиктованный вечным инстинктом самосохранения. Он вытеснил даже мысли о Еленке с Татьянкой. Павел вспомнил английское: «стыд на меня!»,  — в подстрочном, неокультуренном, переводе. Вспомнил книжное: «Чума на оба ваши дома!». Он обязан был бояться до умопомрачения за жену и дочь. Только за них — не тревожиться ни о ком и ни о чём другом. Но, до немоты, до холода под сердцем, боялся разбиться. Сверзиться с высоты прямиком в березняк.
        В кабине вертолёта было совсем светло: утро бесповоротно наступило. Но «ариец»  — должно быть, случайно,  — включил освещение приборных панелей. Выключать не стал — просто не придал этому значения. Зато Павла искусственный свет растревоживал ещё больше. Тот лился отовсюду багряной тревогой. «И кому пришло в голову сделать подсветку красной?»  — Мысленно негодовал управдом. Лишь зелёный глаз авиагоризонта казался живым и тёплым. Остальные циферблаты — бешеные будильники — светили, как раскалённые угли. Они притягивали взгляд. Магнетизировали. Глаза пытались обшарить весь грандиозный кокпит — прочесть всё, что светилось: «Гидросистема», «Противопожарная система», «Топливонасосы», «Внешняя подвеска», «Запуск двигателей». «Столько всего!  — Внутренне сжимался Павел.  — Как справится со всем этим Третьяков? Что в нём осталось от профессионального пилота?»
        Но вертолёт продолжал — медленно, неутомимо — пожирать пространство, и Павел устал дрожать, а потом и оставаться настороже.
        Вернулись мысли о своих.
        Шум, стоявший в кабине, убивал в зародыше саму возможность выйти с ними на связь. Впрочем, Павел сильно сомневался, что попытка дозвониться до Людвига оказалась бы успешной.
        Мысли перескочили на Босфорский грипп как таковой. Поразительно, но Павел по-прежнему не имел ни малейшего понятия, что происходит в соседней столице и на земном шаре в целом. Как развивается эпидемия? Может ли быть так, что, в крупных городах, людей уже вовсю прививают какой-нибудь чудодейственной вакциной, и только в глубинке пока ещё торжествует смерть? Есть ли надежда вызволить жену и дочь из осады с помощью правоохранителей, как предлагал латинист? Закон и порядок — они ещё существуют хоть в каком-то виде, или наступила анархия?
        Впрочем, связаться с полицией, даже если она функционирует, вряд ли получится. Интересно, работает ли рация в вертолёте. Или хотя бы радио?
        Поборов страх, Павел вгляделся в узоры расстеленного под ногами лоскутного одеяла земли и воды, болот и лесов, песчаных карьеров, автотрасс и просек. Попытался разглядеть хоть что-то — может, отыскать жалкие полуответы на мучившие его вопросы. Колпак кабины не отличался чистотой. Следы грязи, каких-то жёлтых подтёков, покрывали стекло повсюду. Но и за стеклом картинка не радовала. Пожухлые, выцветшие, осенние краски — везде, куда хватало взгляда. Даже зелёный цвет елей и сосен тяготел не то к серому, не то к чернильной жидкой сини.
        Особенно долгим взглядом Павел провожал нити шоссейных дорог — артерии цивилизации, как ни крути. Если цивилизация чувствует себя погано — это не может не сказаться на артериях. Но, как ни таращился управдом, никакого движения по шоссе разглядеть не смог. Однажды, впрочем, ему почудилась ползшая вдали колонна бронетехники — штук пятнадцать карликовых танков с крошечными пушечками: с высоты всё казалось игрушечным и ненастоящим. Но Третьяков резко вывернул штурвал — и вертолёт тут же начал быстро удаляться от колонны,  — из чего Павел сделал вывод, что «ариец» старался не мельтешить ни у кого на виду. Вероятно, именно поэтому он вёл летающую машину над малозаселёнными землями: города, даже небольшие, на пути не встречались вовсе; иногда внизу проплывали небольшие дачные посёлки без признаков жизни. Хотя, в преддверии зимы, эта безлюдность и безо всякой эпидемии была неудивительна.
        Павел задумался: сколько времени занимает полёт на расстояние в сотню километров? Ми-8, конечно, не реактивный истребитель, но и не рыдван-автобус. Четверть часа, если напрямки? Полчаса, если выбирать дорогу? По его прикидкам, они летели уже минут сорок-сорок пять. Не пора ли усомниться, что время в воздухе течёт точно так, как на земле? Или лучше воззвать к «арийцу», потребовать от того ответа: куда летим?
        - Слышишь меня?  — Прогрохотало в ушах. Управдом чуть не подпрыгнул в своём неудобном кресле. А Третьяков, как ни в чём ни бывало, щёлкнул каким-то тумблером, быстро пробежался пальцами по гарнитуре Павла — тот даже не понял, с пользой или без пользы: изменились ли настройки звука после манипуляций «арийца».  — Проверяем связь. Скажи что-нибудь.  — Тише в наушниках не стало, зато фразы начали звучать намного чётче.
        - Когда мы… долетим?  — Неуверенно произнёс управдом. Вести беседу с помощью гарнитуры было странно: Павел почти не слышал собственного голоса, зато голос сидевшего по соседству Третьякова походил по звучности на глас Божий. Не исключено, «ариец» просто поленился выполнить более точную настройку динамиков и микрофона.  — Ты правильно летишь?  — Вопрос прозвучал жалко. Наверное, с такой интонацией истеричная барышня обратилась бы к подозрительному таксисту, завёзшему её ночью на безлюдный пустырь. Третьяков кивнул. Прикоснулся к галетникам. Чуть отодвинул от губ микрофон на гибком креплении. Наблюдая за подельником, Павел сомневался — расслышал ли тот его вопрос. Похоже, кивок не был ответом. Разве что, ответом, который дал Третьяков себе самому, разрешив собственные невысказанные сомнения. Павла начала охватывать ярость: не такой уж он самовлюблённый болван, чтобы требовать безоговорочного внимания к себе, даже в особых обстоятельствах. Но у него — миссия. Да, именно — миссия. Как у голливудского супермена. Он не выбирал её. Он не заслужил её — ни мужеством, ни жизненным опытом, ни прежним
геройством. Он не хотел её. Но он не мог от неё отказаться. Уж лучше — камнем в воду, чем не увидеть жену и дочь — пускай даже в свой, или в их, последний, смертный час!
        Вода!..
        Словно в ответ на мрачные мысли Павла, словно поддразнивая его и бередя рану, внизу блеснула вода. Целая прорва серой, недвижной, воды. Ртутное, тяжёлое бремя. Не то море, не то озеро. С четырёхгранником похожей на донжон рыцарского замка белой башни на песчаной косе.
        - Икшинское водохранилище!  — щедрым широким жестом обвёл Третьяков водную гладь,  — а там — заградительные ворота.  — Он махнул рукой в сторону башни.
        Сердце Павла забилось быстро и тревожно. Всё утро он отчаянно рвался в этот край подзвёздного мира. Полминуты назад готов был проклясть Третьякова за задержку. А теперь чувствовал неготовность влезть в драку — с кем бы та ни назревала: с людьми, временем, болезнью. Наверное, Павла понял бы христианин, которого вывели на арену Колизея и отдали на расправу голодному льву, не позволив перед тем помолиться.
        Вертолёт прострекотал над серой свинцовой водой. Совершил сложный поворот. Горизонт на мгновение завалился, кроме серой краски, не осталось ничего. Потом Третьяков резко вывернул машину влево, и вернул под ноги Павлу землю, усмирённую промозглой осенью.
        Внизу промелькнули скорлупки рыбацких лодок, вытянутых до весны на берег. Дома — деревянный «частный сектор» и типовые многоэтажки. Из трубы одной приземистой избушки — вероятно, баньки — шёл чистый белый дымок. Полотно железной дороги отчётливо виднелось под ногами. У платформы стоял состав. Павел пригляделся. Не электричка и не длинный грузовой поезд. Пять тяжёлых локомотивов, составленных вместе. И что-то ещё — маленькая чёрная точка перед головным локомотивом. Похоже, картина заинтересовала и Третьякова. Тот направил вертолёт к платформе, снизился, прошёлся на бреющем полёте над железнодорожной насыпью.
        - Дрезина!  — выкрикнул, едва не оглушив Павла.  — Рабочая дрезина путейцев. А это…  — он ткнул пальцем в локомотивы,  — заградотряд.
        - Что?  — Павел успел заметить: дрезина — обожжена, обезображена. То ли со всего разбегу врезалась в локомотив, то ли была уничтожена уже после остановки.
        - Это как положить бетонную плиту на шоссе,  — пояснил Третьяков,  — и дешевле, и надёжней, чем КПП. Бетон или куча железа против человеческого фактора.
        - Кто-то куда-то бежал на дрезине?  — не поверил управдом,  — не на автомобиле, не пешком — на дрезине? Бежал — а его не пустили? Это так просто — угнать дрезину и поехать кататься?
        - Всё возможно,  — буркнул «ариец».  — Если эпидемия — возможно всё.
        На подъезде к платформе со стороны города стояли, полностью перегородив узкую дорогу, три полицейских фургона. Никакой активности возле машин Павел не наблюдал. Были ли в них живые люди — в форме и на службе,  — приходилось лишь гадать.
        - Сможешь показать путь?  — Третьяков будто бы задался целью не допустить, чтобы взгляд Павла сосредоточился на чём-то одном; вертолёт, в его руках, мотался над городом, трясся мелкой дрожью, зависал то над водонапорной башней, то над школьным двором. Потому вопрос был форменным издевательством.
        - Мне нужен ориентир. Шоссе.  — Павел постарался не давать воли чувствам, не материть единственного пилота в кабине.
        - Шоссе…  — «Ариец» поднял машину повыше. Крутанул её вокруг оси. Потом резко бросил вперёд и вбок. И вдруг — снайперски — нацелил на широкую асфальтовую полосу, убегавшую к горизонту. Вертолёт ухнул вниз, пассажиров чуть вдавило в кресла. Как на гигантских качелях в парке аттракционов. Шум в кабине неожиданно стих. Павел уже решил было, что вся железная громада МИ-8 рухнет сейчас на городок, но потом расслышал стрёкот — тот самый, который прежде сливался с натужным гулом и почти заглушался им. Он понял: стрекочут винты; двигатель же резко сбавил обороты.
        - Это шоссе?  — спокойно спросил «ариец».
        - Нужно то, что из Москвы…  — растерянно проговорил Павел.
        - Москва — позади.
        - Да… тогда это оно…  — Управдому стало стыдно: он мямлил, как двоечник, вызванный к доске. Прежде ему казалось, ориентироваться сверху будет куда легче. А выходило не так.  — За городом — прямо, первый поворот налево. После ручья!  — Выпалил он всё, что помнил.
        Пока Павел давал ориентиры, внизу что-то изменилось. Он пригляделся… Люди…
        Из длинного барака — вряд ли жилого, скорее, склада или мастерской — выбрался человек. Он выглядел странно: весь укутан в какие-то тряпки, на голове — похоже, меховая шапка-ушанка; не по сезону. Человек сильно перегибался в поясе — словно его постоянно мутило, или он норовил встать на четвереньки. Его голова запрокинулась. Это было странно и пугающе чудесно: грудь наклонена к земле, а голова — запрокинута к небу. Человек потряс кулаками. Что-то подобрал с земли — и запустил в «вертушку». Та висела низко, и, даже с притихшим движком, создавала вокруг себя маленький ураган. Вряд ли находиться под шумной и ветреной железной птицей было приятно. Но человек всё поднимал и поднимал какую-то грязь, а может, камни с обочины и швырял эти смешные снаряды в вертолёт. Его слабых сил не хватило бы и чтобы докинуть камень до цели, вдвое приближенной к нему. Однако он всё старался, не оставлял усилий — словно поразить вертолёт стало делом его жизни.
        Из длинного приземистого здания показалась ещё фигура. Потом ещё.
        На свет Божий выбирались, выползали человеческие существа — нелепые, скособоченные, похожие на ленивцев или обезьян. Некоторые просто смотрели на вертолёт, задрав головы. Другие — потрясали кулаками и выкрикивали небу свои проклятия. Трое или четверо принялись забрасывать «вертушку» подножной грязью.
        - Что с ними?  — Павел дёрнул «арийца» за рукав.  — Они — как будто из блокады. Просидели в темноте полвека — и вылезли только теперь. Что с ними?
        - Босфорский грипп в башке. Ненависть. Их оставили на произвол судьбы. Им не могут помочь. Понимаешь?  — Третьяков внимательно посмотрел на управдома.  — Лучше тебе побыстрей это понять. Пользы от тебя — и так немного. А не поймёшь — будешь переспрашивать — с соплями, воздыханиями — и того меньше будет. Ладно, смотри в оба. Увидишь знакомое — сигналь.
        Вертолёт вновь взревел. Оставаясь точно над шоссе, плавно двинулся вперёд. Павел не знал, великое ли требуется мастерство, чтобы удерживать механическую птицу на одной линии и одной высоте. Подозревал, что изрядное. «Ариец» с задачей справлялся неплохо. Управдом выдохнул с облегчением: наверстать потерянное время — вероятно, удастся. Минута! По воздуху до чумного поместья здесь минута — пять минут максимум.
        Пять — максимум.
        Они истекли.
        И десять — истекли.
        Вертолёт срезал угол: шоссе изгибалось петлёй. Этой петли Павел не помнил. Когда он был за рулём роскошной труповозки — этой петли он не проезжал.
        Да и ручей — всё никак не встречался.
        - Что-то не так!  — Управдом воззвал к Третьякову, не представляя, какого ответа или поступка от того ждёт.
        - Вижу,  — ворчливо отозвался «ариец».  — Ладно… полетаем…
        Он перестал придерживаться дороги. Аккуратист сделался лихачом, хулиганом. И опять «вертушку» начало мотать и лихорадить. Желудок Павла жаловался на жизнь. Пару раз овощное рагу экопоселенцев подступало к горлу. Управдом сглатывал желчь, не показывал слабости, вертел головой, совершенно позабыв о страхе высоты. Павел нутром ощущал катастрофу. Он обмишурился, оказался неэффективен — ни как спаситель родных, ни как штурман. Суетой он пытался исправить вину. Суетой — компенсировать недостаточные внимательность и зоркость.
        Но, со своей всегдашней непосредственностью, мерзковатой невинностью, на сцену вышел сеньор Арналдо. И — обыграл управдома; нанёс улыбчиво удар.
        - Огонь!  — выкрикнул он во всё горло.
        Снял наушники, вскочил с места, стукнул раскрытой ладонью в окно.
        - Огонь!
        - А ну, сядь! Сядь!  — Одёрнул его Павел. Но и сам — невольно приподнялся, замер, покачиваясь на полусогнутых.
        - Что-то горит,  — констатировал Третьяков.  — На западе. Километрах в пяти отсюда. В темноте разглядели бы лучше.
        - Туда! Давай туда!  — нетерпеливо потребовал управдом.
        Пилот недовольно крякнул; птица легла на новый курс.
        Павел, в тревоге, мысленно её подгонял. В мышцах и мыслях зудело: «Скорее!»
        Скорее обмануться — ещё раз,  — или убедиться в том, что огонь имеет к нему прямое касательство, а ему — есть дело до этого огня. Что лучше — и не поймёшь. Это как выбирать между гильотиной и электрическим стулом.
        Вертолёт перепорхнул просеку, поле…
        Вот тут Павел отбросил сомнения: места были знакомые. Даже с высоты. Даже в виде игрушечных пригорков и замков. В виде детских кубиков. Деревенские дома и садовые участки — те самые, мимо которых он проезжал дважды — сперва, впотьмах, за рулём, а потом — спозаранку — на переполненном местном автобусе.
        По полю скакала лошадь.
        Свысока казалось: подмосковная глубинка напиталась духом свободных прерий. Мчит по сырой листве, по увядшей траве резвый иноходец, не знавший седла,  — и люди улыбаются ему вслед: а что ещё делать, не ловить же ветер! Но вертолёт прошёл совсем близко от лошади, и Павел понял, чем объяснялась необычная прыть: животное было напугано до полусмерти, будто вырвалось с живодёрни; двигалось неуклюже, то рысью, то какими-то заячьими скачками.
        Павел узнал её — эту загнанную лошадь. Одну из тех, чьё дыхание согревало конюшню, сделавшуюся лечебницей для Еленки с Татьянкой. Это ей он давал корм. Это она касалась рук тёплыми губами, ела деликатно, осторожно. Управдом не мог рассмотреть толком ни масть, ни фигуру лошади, но твёрдо знал: это она. Покинула конюшню и, ошалев от ужаса, мчит по склизкому перегною. А на кого она оставила товарку — смешную маленькую пони с огромными лукавыми глазами? Отчего ей не сиделось в конюшне? И как обходятся без лошадиного дыхания больные?
        - Сад горит. И пристройка!  — выкрикнул Третьяков,  — и Павел, до сих пор отказывавшийся видеть картину мира целиком, наконец, впустил в себя ужас, клокотавший под брюхом вертолёта; заглотнул крючок с ядом.
        Людвиг добился своего: вымолил помощь,  — вымолил приход крылатой машины с небес,  — но спасатели прибыли слишком поздно.
        Всё, что скрывалось за высоким забором поместья, было охвачено огнём. Горели яблони сада, горели фигурно выстриженные кусты, горел ветряк. Конюшня полыхала весёлым огнём и уже завалилась на один бок. Горел дом.
        Впрочем, дом, выстроенный из кирпича и камня, ещё только начинал умирать. Его густо обступили люди. Павлу они казались чёрными — все, как один. Угольными силуэтами, тенями, контурами. То ли они и впрямь были опалены — прокоптились возле огня, вымазались в саже,  — то ли злую шутку играло воображение.
        Хотя даже веривший в тени управдом осознавал: существа, обступившие дом,  — вполне материальны, не имеют ничего общего с безобидными призраками и бесами.
        Они осаждали высокое помпезное здание.
        Похоже, сперва попытались взять его штурмом, выломать парадную дверь тараном — на крыльце лежала массивная железобетонная шпала. Но дверь выдержала,  — и нападавшие изменили тактику. Теперь они не рвались внутрь. Некоторые из них били стёкла окон первого этажа палками и кулаками; остальные — метали в цель бутылки с зажигательной смесью. Этакие коктейли Молотова. Свора была неплохо организована. Да и горючие коктейли — никак не заканчивались: значит, застрельщики всего дела готовились к штурму не один час, а может, и день.
        Нападавших было немало — как минимум, десятка два человек,  — может, и больше: некоторые одинокие фигуры держались вдали от заварушки, или попросту бесцельно бродили по полыхавшему саду. В полном соответствии с наблюдениями Людвига, некоторые производили впечатление физически крепких и неутомимых, другие же казались истощёнными до последней степени. И тех, и других будоражил азарт расправы; он гнал вперёд молодых, бодрых и боевых, он же удерживал на ногах изъеденных болезнью. Наверняка, все эти люди давно уже потеряли былых себя. Утратили последнюю связь с реальностью прошлого мира — мира законов, добрососедства и коммунальных платежей. Жажда крови толкала их на верную смерть — не от собственного огня, так от истощения последних телесных и душевных сил. Но в минуты травли, бойни, не бывает опасений, не бывает и мыслей — только ненасытная жажда. Оттого безумные не испугались зависшего над ними вертолёта. Они не выказали даже удивления.
        Поначалу, когда Третьяков попытался рассеять их воздушной струёй и оглушить шумом винтов — казалось, его затея удалась. Нападавшие — прыжками, перебежками и ползком — отодвинулись от ураганного, почти осязаемого, столпа. Но потом кто-то поздоровей изловчился, швырнул горючую бутылку в летающую машину.
        Ещё удивительней оказалось то, что он добросил свой снаряд. То ли был силён, то ли ярость придала ему силы.
        - Горим!  — Павел увидел, как стекло кабины лизнул огонь.
        - Не горим, не горим!  — Рассерженно ответил «ариец», возносясь над толпой. Своим манёвром он моментально сбил огонь, но снижаться по новой не решался. Вместо этого повёл вертолёт по широкой дуге — так, чтобы осмотреть весь сад. Из окон первого этажа дома уже валил густой дым; нападавшие, похоже, добились своего и подпалили особняк. Даже с высоты было видно, как многие из них грозно потрясали кулаками, праздновали победу.
        Казалось, они не боялись даже языков пламени — плясали перед ними, как бессмертные фениксы. Ещё немного — и они не испугаются проникнуть в самое сердце огня: вползут по-змеиному в окна.
        Один уже сделал это: забрался на крышу и вздымает к небу винтовку, как совершивший революцию повстанец.
        - Стой!  — крикнул Павел Третьякову. Он вдруг понял, что человек с винтовкой, на крыше особняка, не согласуется с обстоятельствами.  — Смотри! Это Людвиг! Это свои!
        Управдом ничуть не был уверен в собственной правоте. При всём желании, он не сумел бы признать в человеке на крыше латиниста с такого расстояния. Но заставлял себя верить. Кому же ещё там быть? Это не захватчик — это тот, кто выдерживает осаду. И в руках у него — не повстанческая винтовка, а мушкет, украшенный серебряным литьём и рубинами.
        - Вижу,  — Третьяков кивнул и заложил крутой вираж, прерывая движение по дуге.  — Иду к ним!
        - К ним?  — переспросил управдом.
        - Там трое,  — подтвердил «ариец».  — Три человека!  — Для верности, он показал три пальца.
        Теперь и Павел видел это. Три фигурки на гладкой, покатой крыше, покрытой дорогой черепицей. Но только одна — на ногах, две другие — неподвижные, распластанные на скате, тела. Он понял, почему не заметил их прежде, когда вертолёт висел над толпой нападавших. Двускатная крыша, с небольшой башенкой посередине и полосой ровного, без наклонов, пространства — возле неё — одним скатом нависала как раз над фасадом дома. Людвиг же — если это и впрямь был он — обосновался на противоположном скате, скрывшись от глаз за той самой, декоративной, башенкой.
        - Молодой мужчина,  — похоже, ранен. Женщина и ребёнок — без чувств или мертвы!  — Хладнокровно объявил Третьяков. Зрение у него было явно получше, чем у Павла. Хотя тот тоже разглядел третью, крохотную, детскую, фигурку возле башенки.
        - Мы можем вытащить их?  — управдом коршуном навис над пилотом. Его злило молчание Третьякова, хотя то продолжалось не более пары секунд.  — Ну, что думаешь? Мы вытащим их?
        - Я не знаю…  — «ариец» поднял глаза, выдержал взгляд Павла.  — Сесть я здесь не смогу. Да если и сяду — нас тут же покрошат в винегрет.
        - Тогда я прыгну!  — управдом не чудил, не пугал: он был готов на этот подвиг супермена. Мозги размягчились, и картинка прыжка рисовалась в воображении даже не страшной.
        - Не мели чушь!  — отрезал Третьяков.  — Твой труп не поможет здешнему кордебалету.
        - Ты о чём?  — Павел не понял метафоры и от того слегка смутился, а смутившись, опомнился. О прыжке теперь думалось как о самоубийстве, но он по-прежнему не видел иного способа оказаться на крыше. И знал, что не имел права не оказаться там.
        - Мы не сможем сесть. Ты не сможешь прыгнуть. Сумеем ли снять людей с крыши…  — Третьяков задумался,  — будет зависеть от того, чем располагаем. Так что не суетись. Иди в пассажирский отсек и описывай всё, что видишь. Понял меня?.. Всё — важное и неважное.
        - Времени нет!  — Павел едва не разрыдался, когда фигурка Людвига исчезла из вида,  — но «ариец» выровнял вертолёт, и опять стал виден мушкет, которым потрясала Людвигова рука.
        - Нет ни минуты,  — быстро согласился Третьяков.  — Потому поднимай зад и делай, что говорю!
        Управдом едва не взвыл от беспомощности. Спорить дальше не стал. Откидное кресло схлопнулось, освобождая проход.
        Мотаясь от стены к стене, в такт рывкам вертолёта, Павел ввалился в салон.
        Пожалуй, небольшое помещение, размером с маршрутку, и впрямь могло бы называться салоном, окажись в нём кожаные кресла с подголовниками, мини-бар с текилой и коньяком, приличная видеосистема и, конечно, длинноногая стюардесса с фальшивой улыбкой. Но борт МЧС, на котором, волей богомола и провидения, оказались чумоборцы, был оборудован иначе.
        Скорее всего, Третьяков не ошибался, когда предполагал, что данный МИ-8 имеет медицинскую специализацию. На синей клеенчатой лавке, вытянутой вдоль левого ряда больших круглых иллюминаторов, стояли медицинские саквояжи с большими красными крестами на крышках. По правую руку от Павла возвышались странные конструкции, больше всего похожие на двухъярусные койки плацкартного вагона. Всего конструкций было две. Казалось, плацкартное купе располовинили, и обе половины, вместе со стенками, прислонили к правому ряду иллюминаторов, на расстоянии метра друг от друга — лежанками в проход. Ещё вся эта инженерия походила на две пары двухэтажных носилок. Хотя, наверняка, устройства были куда функциональней и сложней: на жёстких металлических креплениях, над каждым из четырёх лежачих мест, теснились многочисленные датчики, кожухи электронных приборов, тумблеры и ручки настройки, розетки и разъёмы всех мастей.
        «Модуль медицинский вертолётный двухместный (ММВ)»,  — Прочёл Павел надпись, выгравированную на боку ближней конструкции.
        - Отлично!  — гаркнул в наушниках Третьяков. Управдом вздрогнул: он и не заметил, что читал — вслух.  — Давай детали!  — потребовал «ариец».
        В следующие несколько минут Павел изучал комплектацию модулей. Толку от изучения было немного: большая часть рассмотренного представляла собою для него тёмный дремучий лес. К счастью, несмотря на очевидную потрёпанность самой «вертушки», оборудование оказалось совсем новым,  — потому Павлу удалось прочесть некоторые названия и транслировать их Третьякову.
        - Дефибриллятор,  — бубнил он,  — шприцевой насос, электрокардиограф, пульсоксиметр, баллон для кислорода медицинского, двадцать литров, ещё один баллон…
        - Это интересно,  — пробормотал Третьяков.
        - Что?  — переспросил Павел.
        - Кислородные баллоны… Могут пригодиться… Давай дальше.
        - Да где искать-то?  — взорвался Павел.  — И что искать?
        - У входной двери… Есть такой… барабан — типа швейной катушки с нитками?  — Третьяков не смеялся, не иронизировал, иначе управдом, наверное, немедленно бросился бы на него с кулаками. Вместо этого, виляя по «салону», как пьяный, двинулся к двери. Вертолёт сильно дёрнулся, Павла бросило на лавку. Он ушиб локоть. Но, как только машина выровнялась, снова устремился к цели.
        - Есть сиденье… на цепях… как на карусели… а над ним — над дверью — барабан… ЛПГ150М… тут написано…. Это что?  — голос управдома звучал слегка смущённо.
        - Лебёдка. Для спасательных работ,  — Третьяков сильно повеселел.  — Это хорошо. И люлька — ещё лучше! Хотел прыгать — а будешь скользить.
        - Я?.. Скользить?..  — Управдом удивлённо разглядывал лебёдку.
        - Слушай внимательно,  — «ариец» заговорил командным тоном.  — Ты сейчас откроешь дверь. Будет шумно. Ветрено. В общем, совсем фигово. Тебе придётся самому — слышишь меня?  — самому спуститься вниз. Я научу… Придётся самому себя пристегнуть. Самому эвакуировать всех троих с крыши. Связи со мной — не будет. Нам и так преподнесли подарок — беспроводную болтовню — вай-фай, или что-то в этом роде — от носа «вертушки» до хвоста. Большое достижение. Когда я учился летать — такого и не знали. Но окажешься за бортом — связь оборвётся, это я гарантирую. Так что станешь действовать сам, один. Закрепишь каждого потерпевшего ремнями, проконтролируешь подъём. И так — трижды. За потерпевшими твой приятель, полиглот, спустит люльку. Он же поможет тебе облачиться… Он уже неплохо говорит по-русски. Наверное, и читать выучился. Главное, две кнопки на пульте не перепутает.
        - Какие две кнопки?  — Павел был ошеломлён услышанным. Ему вдруг подумалось: прыгнуть на крышу без страховки — куда безопасней, чем довериться алхимику. А уж если речь заходит о том, чтобы тот участвовал в подготовке экипировки… Что тот знает обо всём этом? Откуда ему знать?
        - Две кнопки на пульте управления. Одна — спуск, вторая — подъём. Он разберётся.
        - А своими силами — не справлюсь? Не разберусь? Не сумею без него обойтись?  — едва не сорвавшись на крик, спросил управдом.
        - Справишься, разберёшься, сумеешь — к вечеру,  — отрезал Третьяков.  — Тебя это устроит?
        - Что надо делать?  — Павел стиснул зубы, резко выдохнул с присвистом, прогоняя сомненья.
        - Сначала — дверь. Не знаю, как объяснить… Пошарь там… Должен быть замок, чуть сложней, чем в автомобиле. Да и дверь — сдвижная, как в «Газели»,  — тоже похоже. Отойдёт фиксатор — толкай дверь. Не вывались!
        Павел взялся за дело.
        Он лихорадочно дёргал за какие-то ручки, налегал на дверь плечом. Наверное, слепец справился бы с задачей быстрее. Глаза только мешали, всё портили, заставляли искать аналогии. В отчаянии управдом принялся хвататься за всё подряд, как мультяшный многорукий осьминог. И, после одной манипуляции, вдруг ощутил сильнейший толчок в грудь.
        Дверь распахнулась. Ветер накрыл Павла с головой, как бурный поток, прорвавший плотину. Незадачливый спасатель еле устоял на ногах. Он, ухватившись за пластиковую ручку возле дверного проёма, с опаской высунул голову наружу. Сперва невольно залюбовался мельтешением лопастей большого винта. Безукоризненные прямые линии из металла — лезвия, лучи — порхали с лёгкостью и быстротой птичьих крыльев. Рисовали в воздухе узор. Павел заставил себя отвести от них взгляд, посмотреть вниз — и поджилки его затряслись, а руки ослабли. Страх за жену и дочь — чуть приглушённый суетой, к которой понудил управдома Третьяков,  — вернулся и сдавил Павлу и сердце, и горло.
        Внизу, на крыше,  — там, где латинист и его подопечные искали убежища,  — плясал огонь. Управдом поначалу не понял, как такое возможно. Потом сообразил, что нападавшие сумели поджечь и второй этаж особняка. Густой дым валил из-под самой крыши. А на черепицу языки пламени перетекли, надо думать, с чердака, через узкую дверь в декоративной башенке. Но черепица… могла ли она гореть? Глина трескается от жара, глазурь — обращается в смрадный пар. А вот хитроумные подделки под настоящее — пластики, и полимеры, и прочая, и прочая,  — ещё как горят!
        Теперь Павел видел, что огонь, распространявшийся по крыше, был не худшим злом. Искусственная черепица чадила — даже до вертолёта доносилась вонь,  — и «текла», как воск. Видимо, огонь нагревал крышу снизу, и прямоугольные бруски, размягчаясь, становились похожи на вязкие, полежавшие на солнце, пчелиные соты.
        Посреди этого текучего воска суетился Людвиг. Он то и дело перегибался в поясе — должно быть, задыхался от кашля, наглотавшись ядовитого дыма. Но, и такой, обожжённый и полузадушенный, он рвал жилы, чтобы перетащить беспомощные тела женщин подальше от огня. Начал с маленького — с тельца Татьянки. Потом вернулся за Еленкой и отвоевал его у смерти — на одну минуту… или на четверть часа… Время было врагом. И Павел возненавидел время.
        Явился алхимик. Без улыбки — и то ладно.
        Он был взволнован. Но совсем не грядущей высадкой управдома на крышу.
        Он повторял, как заведённый: «Азот, азот…»
        - Что — «азот?»  — раздражённо проговорил Павел.  — Узнал новое слово? Химический элемент таблицы Менделеева?
        - Другой, не тот, инакий!  — сеньор Арналдо тоже вспылил.  — Такой, каким владел Парацельс Великий. Схожий. Сродни. Оружие. Не клинок — порох! Наша надежда!
        Павел попытался вслушаться в этот бред, вычленить из него крупицы смысла.
        Но не смог.
        Он опять раздвоился, как уже не раз с ним случалось.
        В одной половине сознания жил страх за родных. Страх не успеть. Застилавший глаза, вызывавший слёзы и немощь. Но в другой — стрекотал, подмигивал светодиодами безупречный компьютер. Умудрявшийся учиться новому за доли секунды.
        Координировавший движения, подключавший логику, пробуждавший внимательность к деталям.
        Если бы отчаяние оставляло место для любопытства, первая половина Павлова сознания с удивлением наблюдала бы, как управдом, вслед за Третьяковым и под его диктовку, произносит слова, каких прежде не знал — и тут же овеществляет их: надевает беседку с тормозными карабинами, цепляет страховку, крепит люльку к металлической раме, а к той присоединяет крюк лебёдки, плавно нагружает собою верёвку и начинает спуск… Это уже не в полумраке… это — в ясном уме и твёрдой памяти… ветер неистовствует, пытается сорвать с управдома и тряпьё, и кожу…раскачивает человека, как маятник Фуко.
        «А-а-а!»  — Не то в мыслях, не то наяву завопил Павел. И мягко, пружинисто, приземлился. Точно на ровную полосу крыши, без крена и уклона.
        Нога его коснулась черепицы.
        В голове словно сошлись все ответы, раздвоенная телевизионная картинка, задрожав, обрела чёткость.
        Управдом осознал, где он, и как здесь оказался. Запоздалая слабость стремительно охватила его — и так же быстро отступила.
        Ей не было места. Для неё не было времени.
        Где Людвиг? Еленка? Дочь?
        Связь с кабиной вертолёта отсутствовала: Третьяков никогда не ошибался.
        Павел сдёрнул с головы гарнитуру — и немедленно услышал мучительный кашель за спиной. Это казалось удивительным: грохотали винты «вертушки», трещал огонь, пожиравший особняк, шипела плавившаяся пластиковая черепица. Каждый звук походил на огромную ладонь, ударявшую управдома наотмашь по ушам. И всё-таки, среди них, он расслышал кашель.
        Повернулся осторожно — ноги скользили.
        И оказался с Людвигом лицом к лицу.
        Тот был плох — совсем плох: веки распухли, как будто его изжалил пчелиный рой. Из узких щёлок между мешками век катились слёзы. Кашель не просто душил его — разрывал горло. Людвиг сипло выдавил:
        - Я постарался… спасти… тащил… на горбу… может, ещё живы…
        Он упал на одно колено, словно латник, ожидавший от Павла посвящения в рыцари. Колено утонуло в раскисшей черепице, как в масле.
        И тогда управдом схватил его за плечо и поволок к люльке. Та уже спускалась с небес. Третьяков и тут не ошибся: у алхимика хватило ума разобраться с двухкнопочным устройством. Пластиковое сиденье, похожее на подвесную скамью старой карусели, приближалось медленно, неуверенно, но неуклонно.
        Три минуты назад, летя по ветру в тугой обвязке, Павел намеревался сделать всё иначе. Первой предложить спасение Татьянке. Затем вызволить из горящего ада жену. А уж потом спасти латиниста. Но, увидев Людвига, отчего-то испытал такой невозможный стыд перед ним — стыд беспричинный,  — что решил отправить его с крыши вне очереди — с глаз долой.
        - Держись! Только держись — и всё! Сумеешь?  — Павел поймал люльку за репшнур.  — Справишься?  — Он собирался проигнорировать наказ Третьякова — не привязывать латиниста ремнями к люльке, сэкономить время…
        «Крррраххххх…»  — прокатилось по крыше. Как будто огромный ворон, человеческим языком, прокаркал жестокое слово.
        Едва ли не треть крыши провалилась в тартарары. От башенки — до дальнего конца дома. Ближняя половина ещё держалась, но огонь вылезал на неё теперь, как грозный великан из ямы.
        Враг перешёл в контрнаступление. Враг время. Время, хоронившее надежду.
        Эвакуация не получалась. Нужно было жертвовать кем-то одним, или двумя. Кем-то, наименее ценным. Люлька уж точно не успевала обернуться трижды, да и дважды — бог весть…
        - Не поднимать! Не поднимать!  — Отчаянная мысль взбудоражила Павла. Он замахал руками, молясь, чтобы алхимик правильно понял его жест и не начал вытягивать пустую люльку.  — Не садись! Отойди!  — Для верности, крикнул Людвигу и рванул того за плечо, прочь от люльки.
        Бросился к Таньке.
        Огонь, плясавший по фальшивой черепице и поглотивший часть крыши, удлинил к ней путь. Пришлось сойти с ненаклонной полосы и ступить на скат. Ноги предательски дрожали, склизкие химические бруски разъезжались под подошвами кроссовок. Нос приходилось прикрывать рукавом куртки — горло уже воспалилось, и кашель накатывал с каждой минутой всё победоносней и безжалостней. К тому же на скате управдом сделался мишенью для нападавших. Один из них, увидев его, заверещал так громко, что воплем перекрыл рёв вертолётного винта и треск огня. В Павла полетели камни. Бутылка с зажигательной смесью воспламенила кровлю в трёх шагах от него.
        Но управдом был вознаграждён. Танька встретила его широко распахнутыми глазами. Живыми. Она пролепетала что-то, чего Павел не расслышал. Всё её лицо покрывали кровавые прожилки — будто его поразил неведомый варикоз. И всё же Танька предстала перед Павлом обычным, страдавшим от болезни, ребёнком — не монстром, не уродцем. И он чуть не разревелся от радости.
        Павел бросил взгляд на Еленку. Та лежала без движения, обезображенная болезнью. Как же безумно тянуло его приблизиться, послушать дыхание жены, стук сердца — есть или нет? Всего одно прикосновение… Жена… Он поймал себя на мысли, что никогда не переставал думать о ней, как о жене… Потом ухватил дочь поудобней и, не оглянувшись, рванулся к люльке.
        Ускорение, как военный манёвр…
        Приём удался: камни полетели с опозданием, мимо.
        - Держи!  — Павел протянул Людвигу Таньку, как хлебный каравай.
        - За… чем?  — Еле выдавил, сквозь кашель, из себя тот.
        - Вы с ней подниметесь первыми. Останетесь там. Скажешь, чтобы через три минуты спускали люльку за мной и Ленкой.
        - Вы… держит?  — Задал латинист неудобный вопрос.
        - Ещё как!  — Павел кивнул головой.  — Даже с запасом.
        Ложь.
        Это была ложь с первого до последнего слова.
        В памяти всплыл инструктаж Третьякова.
        Нормальный вес, который выдерживает люлька,  — чуть больше ста килограмм. Для юнца и ребёнка — так-сяк, для двух взрослых… но это позже…
        И нет выхода… иного выхода, кроме смерти…или люльки…
        - Тяни-и-и-и!  — Едва убедившись, что латинист уселся сам и угнездил Таньку на коленях; что подпоясался кое-как крепёжными ремнями,  — прокричал управдом. Он не обманывался: даст он слабину, задумается о чём угодно — от риска обрыва каната до правил техники безопасности,  — и сил не хватит осуществить то, что задумал. Даже не дождавшись, пока люлька доберётся до «вертушки», Павел бросился на второй штурм огненной преграды.
 &nbs