Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
47 Алексей Георгиевич Чумаков


        В ваших руках дневник обычного человека, который случайно стал свидетелем страшного и загадочного происшествия, навсегда изменившего его жизнь. Здесь описана всего неделя, но те кошмары, с которыми ему пришлось встретиться, действительно сводят с ума. Вы окунетесь в мрачную, полную тайн историю, которая ужасает и заставляет задуматься о том, что такое может произойти с каждым.
        «Как мало мы знаем! Как часто боимся открыть глаза. И лишь ночью, вздрагивая от еле слышного скрипа двери и чувствуя чей-то взгляд из темноты, мы вдруг осознаем, насколько уязвимы».
        Новая книга Алексея Чумакова — блестящий, в лучших традициях Дина Кунца мистический роман, который потрясет самых искушенных читателей и поразит мастерским исполнением даже истинных ценителей жанра.

        Алексей Чумаков
        47
      

***


        Как мало мы знаем! Как часто боимся открыть глаза. И лишь ночью, вздрагивая от еле слышного скрипа двери и чувствуя чей-то взгляд из темноты, мы вдруг осознаем, насколько уязвимы.

        Не так уж много я скрывал в своей жизни. Не столько «скелетов» ютилось в моем «шкафу», чтобы запутаться в собственной лжи или хитрости. Но, видимо, я боялся признаться себе даже в этом.
        Я, как и многие, держал под замком в чулане свои чувства, переживания, страхи, беды, словно бешеную тварь в заточении. И это разрывало меня изнутри, желая вырваться на свободу. Порой мне хотелось рассказать обо всем первому встречному, лишь бы начать дышать легко, но я боялся. Боялся быть уязвимым в момент возможной искренности. Боялся стать еще более ненужным — с грузом своих никому не интересных проблем. Боялся в который раз убедиться в безразличии других, потому что и сам не подпускал к себе чужие переживания.
        В последнее время многое изменилось, стало каким-то странным, чужим. Все чаще возникает мысль: «Может, все это сон?» Но, увы, здравый смысл берет верх, подтверждая то, что ему же и противоречит. И, поскольку мне не с кем поделиться своей историей, я увидел единственный выход в том, чтобы записать ее. К тому же, не видя глаз собеседника, можно больше рассказать. Не видя глаз, проще защититься — расстоянием или собственным молчанием в ответ. Проще поделиться, признаться, расстаться… Отправляя свою историю в неизвестность — на суд одной или тысячи пар глаз, мне остается лишь верить в то, что кто-то поймет меня.
        Изо дня в день я жил привычной жизнью, мало чем отличающейся от банального существования многих и многих других. Работа, дом, попытки хоть как-то развлечь себя, разбавляя будни редкими подобиями праздников, напрочь лишенных шика. Так и текла моя жизнь, теряясь в калейдоскопе рассветов и закатов. Но некоторое время назад произошло то, что изменило мои дни и ночи. Нечто не поддающееся логическому объяснению. Во многом я не могу найти взаимосвязь, и мне остается лишь констатировать факты. В этой книге я постарался описать все как можно внятнее, с максимальной точностью и деталями, которые помогут вам представить произошедшее подробно и ясно.
        С каждым новым днем я все четче понимаю: порой возможно то, что сложно даже выдумать; то, с чем невозможно смириться; то, что в своей реалистичной противоестественности страшнее любых иллюзий; то, что вдруг меняет твой маленький мир и не дает шанса распутать паутину.
        Наступает утро, приходит день, опускается вечер, а за ним и ночь, извлекающая самые страшные мысли из закоулков моего сознания. Я стал бояться смотреть, слышать, чувствовать, словно попал под снежную лавину и перестал понимать, где небо, а где земля.


* * *

        В тот вечер шел дождь. Черное небо наваливалось на пустые улицы города, разглядывая себя в зеркале мокрого асфальта, наслаждаясь разнообразием собственных форм. Казалось, еще немного — и оно коснется земли.
        Я впервые по-настоящему увидел небо. Раньше пасмурные дни проходили мимо меня, как банальная непогода. Лишь сегодня, глядя на тяжелые тучи, я наконец пристально всмотрелся в эту бездну устрашающей бесконечности.
        Вечер был необычен во всем, от облаков причудливых форм, меняющихся от ветра, до странных силуэтов людей, исчезающих в пелене дождя между голых, скучных построек. Я увидел, о чем думают деревья, услышал их стоны, похожие на пение.
        А эти люди за окном? В тот вечер они двигались заторможенно, как в замедленном кино, будто на улице и не дождь вовсе. Плавно, почти синхронно, поднимая ноги так тяжело, словно на их щиколотках висят грузы, которые становятся все непосильнее с каждым новым шагом. Темные круги вместо глаз, сухие скулы и тонкая полоска плотно сжатых губ делали всех еще более похожими друг на друга. Я вглядывался в их черты и понимал, что вижу одно и то же лицо, помноженное на десятки.

        Было 20:00. На календаре красовалась цифра 16.
        «Шестнадцатое сентября безвозвратно пролетело,  — подумал я.  — Сегодня меня уже ничто не ждет. Нет ни дел, ни звонков, никакой занятости… Господи, неужели это и есть моя жизнь? Неужели я погряз в рутине настолько, что привык к ней и не вижу в этом и доли болезненности? Не чувствую своим существом ни тени протеста? Не испытываю никаких чувств, обратив все свои рецепторы в сторону инертности и обыденности? Неужели я омертвел, словно онемевшая во сне рука, которая превратилась в болтающийся кусок мяса с рефлекторными попытками сжать кисть в кулак, и вялые усилия пальцев бесполезны, поскольку рука не чувствует собственной жизни?»
        Мне стало не по себе. Знаете, как это бывает? Ни с того ни с сего становится плохо. Я подошел к окну, прислонился к стеклу и заплакал.
        Выплескивать из себя горечь и растерянность бывает важно и нам, мужчинам, хотя чаще мы стараемся сдерживаться и контролировать эмоции. Я плакал, зная, что, окунаясь в истерику с головой, можно надолго увязнуть в болоте жалости к себе и обиды на окружающих, но иногда это чертовски нужно. Позволив себе несколько минут слабости, я начал потихоньку приходить в себя. Ныло в груди, болели виски и сопел нос. Сквозь биение сердца я слышал, как вместе со мной плакало небо, как его слезы разбивались о холодный асфальт. Шел дождь.
        Я стоял у окна своей темной квартиры опустошенный, потерявший счет времени и машинально разглядывал сентябрь с высоты пятого этажа. Мое внимание привлек один силуэт. Он стоял посреди улицы спиной к моим окнам, сунув руки в карманы, словно крошечная копия человека, плотно вбитая в землю рядом с игрушечным деревом. Во всяком случае, с высоты это выглядело именно так. Дождь беспощадно хлестал его, а ветер теребил полы длинного плаща. Я подошел ближе к окну. Довольно долго фигура оставалась неподвижной, словно каменная статуя. Но вдруг голова дернулась.
        Я почувствовал странное волнение, словно что-то должно было произойти именно сейчас. Я ждал, но все оставалось по-прежнему, пока раскат грома не заставил меня вздрогнуть. Взглянув на сверкающую молнию, я отвлекся буквально на секунду и тут же перевел взгляд обратно на силуэт.
        О господи… Он стоял все так же спиной, только теперь неестественно запрокинув голову назад, и смотрел прямо в мое окно. Торчащий подбородок и кадык, а ниже — широко распахнутые глаза вызывали отвращение. Казалось, он улыбался. Я медленно отошел от стекла, пытаясь укрыться от его взгляда в темноте комнаты, но секунду спустя, словно под гипнозом, вновь подошел к окну, и то, что я увидел, заставило мое сердце почти вырваться наружу: все люди, только что шедшие под проливным дождем каждый в своем направлении, сейчас стояли как вкопанные, с неестественно запрокинутыми головами, и с улыбками смотрели в мое окно. Я видел их одинаковые глаза, раскрытые рты, руки в карманах, мокрые плащи, колыхающиеся на ветру. Они были повсюду. Даже сквозь плотную стену дождя я видел еле заметные, застывшие, зловещие силуэты. В глазах потемнело. Я упал на колени и закрыл лицо руками.


        Суббота, 21 сентября

        Это был обычный день. В десять утра меня разбудила соседка и попросила мясорубку.
        Знаете, когда утром в субботу к тебе стучится странная женщина в грязном домашнем халате, смотришь на нее в дверной глазок и понимаешь, какую глупость ты сделал, встав с постели и развеяв сладкое пробуждение. И в тот самый момент, когда можно смело возвращаться в постель, ты вдруг зачем-то произносишь: «Кто там?»
        — Здравствуйте, это ваша соседка!  — послышался глухой голос с обратной стороны двери.
        Я нехотя открыл дверь. Передо мной стояла очень старая женщина. Ее неряшливый вид вызывал брезгливость, а растрепанные волосы и неухоженное морщинистое лицо подчеркивали сумасшедшинку в глазах. Глубокие складки вокруг глаз и на щеках давали понять, что она любит улыбаться и, скорее всего, незлой человек. Оттянутые мочки ушей и обвисшая шея также выдавали почтенный возраст. Худые пальцы постоянно поправляли воротник грязного халата и суетливо убирали за ухо выпавшую из растрепанной прически прядь седых секущихся волос.
        — Здравствуйте!  — ответил я, язвительно улыбнувшись.  — Какими судьбами вы к нам?
        — Простите, что так рано беспокою, но вы не могли бы одолжить мне мясорубку на денек? Если она у вас есть, конечно.
        Соседка мило улыбнулась, при этом ее вставная челюсть достойно удержалась во рту и не выпала на мои тапочки.
        — Конечно. Вот только ее надо ополоснуть.
        Я направился к кухонному шкафу, ругая себя за излишнюю услужливость.
        — Знаете ли…  — я начал рыться в кастрюлях, гремя ими и перекладывая друг на друга.  — Я ею не пользуюсь, поэтому она немного пыльновата.
        Смахнув с мясорубки пыль, я направился в прихожую, но, подойдя к открытой двери, обнаружил, что соседки и след простыл. Я вышел на лестничную площадку, но и подъезд был пуст. В недоумении вернувшись в квартиру, закрыл за собой дверь. Мясорубку положил в прихожей в полной уверенности, что старушка еще вернется, и прошел на кухню. Налил себе сок и несколько минут спустя направился в спальню, предвкушая сладкие потягивания и остаток субботней дремоты под теплым одеялом.
        Сок мне выпить не удалось. Открыв дверь, я вскрикнул: у моей кровати, мило улыбаясь и оглядывая спальню, стояла соседка. От неожиданности при виде взъерошенной старухи я выронил стакан.
        — Вы очень чистоплотный человек,  — заявила она.  — Приятно иметь такого соседа! А кто эта женщина на фотографиях? Никогда не видела ее с вами…
        Она взяла ближайшее фото в рамке со столика у кровати.
        Я был взбешен. Выхватив фотографию и повысив тон, напомнил этой беспардонной старухе, что мясорубка ждет ее на пороге, что был очень рад помочь и теперь говорю «до свидания»!
        Соседка развернулась и вышла из комнаты, трясясь и продолжая улыбаться. Мне же остались благодарность и кошачье дерьмо на ковре, отлипшее от ее тапок.
        О, если бы вы знали, как быстро и тщательно я убирал эту гадость! Брезгливо осмотрев относительно чистый ковер, я подытожил: настроение испорчено. Если, конечно, не произойдет что-нибудь хорошее. Но ничего хорошего не предвиделось, это было очевидно.


        Суббота, мой самый любимый день недели! Именно в субботу сердце трепещет в предвкушении воскресенья. Именно в субботу мозг начинает расслабляться. Именно в субботу ты счастлив! Потом наступает воскресенье, и с раннего утра ты понимаешь, что жизнь — дерьмо, что через двадцать часов или меньше наступит сраный понедельник. Снова рабочая неделя и преклонение перед тупостью шефа. Притворство, будто ты не догадываешься, чем он занимается в кабинете со своей «невинной» секретаршей. Лица коллег, измученные нескончаемыми бытовыми неурядицами и погруженные в серость будней настолько, что даже цвет кожи соответствует их настроению.
        «Но сегодня суббота. Нужно забыться и насладиться этим. Суббота, суббота, суббота… Никто не испортит мне сегодняшний день!»  — думал я, лежа в своей постели в десять тридцать утра.


        Было пасмурно. Небо, затянутое темной пеленой, не пропускало ни единого лучика света. Завывал ветер, сгоняя хлопья туч в одно целое, чтобы пролить море слез на этот серый и без того унылый город. У природы двадцать первого сентября было отвратительное настроение, и мое было ему под стать. Мне это нравилось.
        Слякоть всегда приходит с размышлениями о вечном, оттеняя одиночество привкусом пессимизма. Я словно ждал чего-то, ждал с беспокойством, тревогой и странной рассеянностью.
        Желудок требовал завтрака. Я встал с постели и, не надевая халат, направился на кухню.


        14:52
        На кухне явственно ощущался запах, точнее, много оттенков, смешавшихся в один, въевшихся не только в занавески и сиденья стульев, но даже в стены. Здесь пахло всеми когда-либо приготовленными завтраками, обедами и ужинами. Это был потрясающий домашний аромат, содержавший в себе целую энциклопедию воспоминаний. Ведь каждый ужин — это маленькая вечерняя история, рассказанная друзьям за бокалом вина. Каждый обед — короткая история, рассказанная второпях самому себе, ведь нужно многое успеть до окончания дня. Ну а завтрак — это непроснувшаяся мысль, которая мучает тебя еще с ночи и исчезает с первым глотком горячего чая.
        Я наслаждался ароматом прошлого, пока не привык к нему и не перестал чувствовать.
        Холодильник порадовал лишь йогуртом. Съев его, я наполнил пивную кружку холодным кофе и рухнул в кресло, наслаждаясь неторопливым началом дня. Меньше всего мне хотелось сейчас думать о завтра.
        «Просто суббота, просто я, просто один». Или лучше так: «Просто суббота и просто я… И все равно один».
        Надо же, совсем один… Я не ищу жалости к себе. Это просто факт. И, когда осознаешь свое одиночество как данность, становится страшновато. Вы, конечно, скажете: «Все в жизни можно изменить!» Да, наверное. Легко рассуждать, но нелегко менять. Нелегко начинать с нуля и вот так взять и привыкнуть к кому-нибудь. Непросто радоваться солнцу, которое светит, но не греет, а если греет, то не тебя, а когда тебя, то случайно. И даже если не случайно, то ненадолго… Нелегко желать что-то изменить, если так прирос к привычному.
        Нелегко, но, наверное, возможно. Вот я и улыбаюсь, пытаясь хоть так изменить свою жизнь!
        Наверняка утомил вас философскими раздумьями. Знаю — и не претендую на гениальность написанного. Если вы походя не перевернули страницу и все еще читаете эту книгу, то вы терпеливы, и спасибо вам за это! Можете мне поверить, сейчас я улыбаюсь оттого, что вы внимательны ко мне, и благодарен за восприятие моей маленькой правды. Я ведь пишу, как могу, начитавшись разных книг значительно более профессиональных рассказчиков. И слава богу, что среди нас есть гении, рядом с которыми витает то вдохновение, которое и побуждает нас на такое сумасбродство, как, например, написание книги.
        Но вернемся в ту субботу.
        Ничего интересного не происходило ни в обед, ни во время ужина. Целый день я просидел наедине со своими мыслями и лишь поздно вечером решил прогуляться поблизости от дома. Я закутался в теплый плащ, прихватил зонт и вышел на улицу.
        Прохладный ветер резвился с деревьями, как ребенок. В свете фонарей тени качающихся ветвей выглядели очень причудливо. Дождя не было, но пахло осенью, и этим свежим воздухом невозможно было надышаться. Терпкий запах пара от остывающего асфальта вперемешку с дымом от сгоревших листьев — все это тоже осень, запахи детства…
        Когда-то я, как и сотни других мальчишек, бежал в школу, по дороге поджигая горки опавших листьев, оставленных дворником. Как давно это было!
        Я вспомнил многое, медленно шагая по улице. Вспомнил старую беззубую училку по математике, похожую на мою соседку. Бедная женщина, как же мы над ней издевались! Вспомнил молодых маму с папой, их глаза, сиявшие от каждой моей пятерки.
        «Это мой сын!»  — говорил отец, прижимая меня к себе.
        Вспомнил, как зимним утром не хотелось вставать и идти в школу. В такие моменты я мечтал быть неизлечимо больным. Ведь они не ходят в школу! Сейчас смешно, а в то время я молил лишь об одном:
        — Еще пять минут. Пять минут!  — и снова засыпал.
        А проснувшись, с закрытыми глазами шел в ванную и, умывшись двумя пальцами, толком не почистив зубы, ковылял завтракать. Потом надевал выглаженную мамой школьную форму, натягивал на пятки туфли, с вечера начищенные мною до блеска под присмотром отца, и нехотя топал в школу, никогда не опаздывая. А о том, чтобы прогулять урок, не было и речи! Сколько мне было тогда? Лет восемь…
        Ветер игриво подул навстречу. Кажется, он заметил меня, а я был не против почувствовать его свободу. В такие минуты забываешь обо всем, шагая по листьям и наслаждаясь их увядающей красотой. Совсем как люди — они тоже не хотят умирать.
        Я остановился и оглянулся. Мой дом остался далеко позади, пора было идти обратно. Развернувшись, я направился назад, вдыхая всей грудью аромат вечера, играющий на белых клавишах моих воспоминаний.


        23:47
        …Лет восемь, девять, неважно, вернее, не это было важно. Самое интересное началось, когда мне исполнилось десять лет! В день рождения мы накрыли огромный стол, собрались родственники, друзья родителей. А главное — пришел весь мой класс.
        Я очень готовился. Мама в честь праздника купила мне костюм, состоявший из бежевой жилетки, бежевого пиджака, бежевых брюк, светло-бежевой рубашки и огромной ярко-синей бабочки. Признаюсь, бабочка мне сразу не понравилась, тем более что носки и туфли были коричневыми. Мне это показалось чертовски безвкусным, и я по глупости сказал это маме, чем расстроил ее до слез. Мне хватило ума не снять бабочку и, рассмотрев себя в зеркало со всех сторон, заявить, что все-таки стиль «что надо»! А мама лишь улыбнулась в ответ, не объясняя мне, сколько сил было потрачено на то, чтобы накопить денег на этот костюм. Позже, во время праздника я «случайно» испачкал бабочку кремом, и от нее пришлось отказаться. Вот тогда костюм понравился мне по-настоящему.
        Мой десятый день рождения был потрясающим! Я помню его обрывками, но в душе сохранилось то состояние безграничного, настоящего счастья! С того дня прошло много лет, но и по сей день я ни разу не испытывал такого почти сумасшедшего удовольствия.
        Были конкурсы, песни, я вставал на кресло и с выражением читал стихи. Друзья следовали моему примеру, и каждый хвастал своими талантами. А потом мама вынесла торт с десятью свечами, и я задул их все сразу!
        И вот праздник завершен. Гости разъехались по домам, а я, уставший и счастливый, принялся распаковывать подарки. Мама на кухне гремела посудой, а папа передвигал сдвинутые к столу стулья в гостиной. Я же сидел у себя в комнате и с жадностью рассматривал тетради для школы, наборы карандашей, книжки с пожеланиями бывшему хозяину от неизвестно кого, по невнимательности передаренные мне.
        Помню, как на следующий день не пошел в школу. Законно, с разрешения родителей весь день пропадал во дворе с соседскими мальчишками, хвастаясь огромным биноклем, который подарил мне папа. А вечером, вдоволь наигравшись, я, уставший и чумазый, но бесконечно счастливый, взбирался по лестнице домой, где меня любили и ждали. Еле стоя на ногах, вымыв руки, ноги и лицо, не слыша слов мамы о том, что пора ложиться на бочок, я рухнул в постель и уснул самым крепким сном в своей жизни.
        Следующее утро началось как обычно: я еле встал с постели, умылся, позавтракал и вышел из дома в восемь тридцать. По дороге в школу, в автобусе вдруг пришла странная мысль: «Мне уже десять лет, и я не заметил, как они пролетели. Б?льшую часть из них я даже не помню. Еще каких-то десять лет — и мне будет двадцать. Плюс еще десять — и тридцать, сорок, пятьдесят…»
        Я был совсем ребенком, но осознание того, что жизнь когда-нибудь закончится, сильно напугало меня. Я вдруг понял, что все хорошее поздно или рано прекратится, уступая место неизведанному, а потому страшному, тому, что все мы называем смертью.
        В школу я приехал в дурном настроении, но, как всегда, вовремя. Положил учебники на угол парты и уселся в ожидании учителя, глядя сквозь одноклассников, которые сходили с ума, прыгая по классу. И тут произошло то, что изменило мою жизнь навсегда и мигом выбило дурные мысли из головы, заставив забыть обо всем на свете.
        Сквозь шум и гам скрипнула дверь, и на пороге появилась Она! В эту секунду все вокруг исчезло, так же, как затихло мое сердце.
        Следом вошел преподаватель, и все мигом успокоились. Учитель представил классу новенькую, но я уже ничего не слышал, словно с головой окунулся в морские глубины. Она стояла неподвижно и слегка улыбалась, а затем не спеша направилась к моей парте.
        Ее длинные темные локоны, тяжелые на вид, развевались, словно ветер, заблудившийся в школьных стенах, играл только с ними. Огромные, чуть испуганные глаза растерянно глядели по сторонам, но направлялась Она именно ко мне! Я опьянел от предвкушения и, затаив дыхание, ждал. Она подошла, смущенно улыбнулась и села рядом, бросив еле слышное:
        — Привет.
        В этот миг я был готов провалиться сквозь землю и, глядя на учителя, натянутый как струна, боялся задеть Ее даже боковым зрением.
        Начался урок, а в моей голове был сумбур. Я не воспринимал ни единого слова преподавателя, хоть и глядел только на него. Вдруг Она наклонилась ко мне и шепотом спросила:
        — Ты так и будешь сидеть, как истукан, или все-таки начнешь писать?
        Я вздрогнул и повернулся.
        Ее лицо было рядом с моим, и мы случайно коснулись друг друга носами. Она тихо засмеялась, а я, чувствуя, как кровь приливает к моим щекам, и стараясь сосредоточиться, взял ручку и начал писать. Мой нос все еще ощущал Ее прикосновение, и это было восхитительно!


        Я подошел к своему подъезду, оглянулся на пустынную, темную улицу и посмотрел на часы: 00:15.
        Похолодало. Ветер гонял листья. Фонари, уныло склонившись, рассматривали лужи, а я шагнул в теплый подъезд, закрыл за собой дверь и прошептал: «До свидания, суббота».
        В подъезде было темно. Я поднялся на пятый этаж, вслепую нащупал замочную скважину и открыл входную дверь. В квартире тоже не было света, и выключатель не реагировал. Я закрыл за собой дверь, снял обувь, плащ и прошел в комнату, по пути вспоминая, где у меня могут быть свечи. Порывшись в шкафах, нашел несколько штук и там же нащупал коробок спичек. Затем на ощупь налил себе сок и уселся в любимое кресло.
        В мерцании свечей привычная квартира выглядела иначе, словно я находился не у себя дома. Тишина и полумрак снова погрузили меня в воспоминания, и я, наслаждаясь уютом, продолжил свое грустное путешествие по закоулкам памяти в неисправимо-счастливое прошлое.


        …Она была божественна! Пусть это звучит громко, я готов повторять это тысячи раз. В Ней сочетались неподдельная мудрость и детская наивность, красота души и безупречная внешняя красота. Все это сплелось в одной женщине, ставшей моей первой и, как оказалось, единственной любовью. В тот миг, когда Она вошла в класс, я вдруг понял, что это часть меня. Как же я жил без Нее целых десять лет? И уже тогда я знал точно, что отныне мы будем вместе.
        С высоты прожитых лет я все больше восхищаюсь Ею, искренне не понимая, как десятилетняя девочка могла настолько ощущать меру — в общении, флирте, в высказываниях, во всем! Стоит ли говорить, что под Ее чары попал не только я?
        Помню, была ранняя весна, темнело быстро, и в один из таких вечеров я возвращался домой. За воротами школы меня поджидали четверо старшеклассников, эдаких местных бандюганов. Один из них подошел ко мне вплотную и, теребя спичку во рту, велел никогда больше не подходить к Ней. А для большей убедительности хорошенько меня отдубасил и разорвал старый дипломат.
        Тогда, лежа на земле и чувствуя вкус крови во рту, я был счастлив. Мне льстило, что они считали меня своим конкурентом и что Ее симпатия ко мне была очевидна.
        Отлупили меня, надо сказать, прилично. Две недели я пролежал дома с сотрясением мозга, проклиная каждый час, проведенный без Нее. Пока в один из скучных дней в мою комнату не вошла мама:
        — Сынок, тут к тебе пришли…  — в ее голосе была растерянность.
        На пороге стояла Она с огромной коробкой шоколадных конфет в руках.
        — Привет! Я очень…  — Она замялась.  — Как ты? Лучше?
        С тех пор мы не расставались.
        Школа осталась позади, началась взрослая жизнь: первый курс института, уверенный шаг к высшему образованию. Мы все так же были вместе. И хотя прошел не один год с момента нашей встречи, моя любовь к Ней становилась все сильнее. Но, с вашего позволения, я не стану рассказывать все и перелистну несколько страниц своей жизни.
        Я знал Ее почти всю свою жизнь, но, когда решил сделать предложение, почувствовал себя самым нерешительным идиотом, не сумевшим произнести ни единого слова. Она сидела напротив и улыбалась. Я же, как мальчик, не мог даже взглянуть Ей в глаза. Так мы и просидели несколько минут.
        — Дай мне подумать,  — нарочито серьезно произнесла Она.  — Ммм… Пожалуй, я согласна.
        А я так и не произнес ничего и просто смотрел, наслаждаясь Ее красотой и нашим счастьем.
        Дальше — пышная свадьба. Мне пришлось проститься со своим стареньким автомобилем, а родители достали последние сбережения, оставшиеся после продажи небольшой квартиры на окраине города.
        Мы были оглушены счастьем. Лучистые глаза родителей со слезами радости, пьяные выкрики друзей и завистливые взгляды подруг — все было незабываемо. Фейерверк улыбок и красоты! Затем первая брачная ночь, плавно перетекающая в медовый месяц… Все как у людей и даже лучше, поскольку в дальнейшем быт совершенно не исковеркал наши отношения. Все происходило с точностью до наоборот: с каждым часом, днем, месяцем, годом мы влюблялись друг в друга сильнее, и секунда разлуки стала равносильна пытке!


        «Она не может иметь детей». Слова специалиста звучали как смертный приговор. Мы оба прошли обследование повторно, но результат был тот же. Я долго не верил, и в глубине души что-то нашептывало мне: «Ошибаются». Но после нескольких тщетных попыток остатки надежды сменились страшной депрессией.
        Спустя время возникла мысль взять приемного малыша, но я не представлял чужого ребенка в нашей семье. Мне нужна была только моя кровинка — моя и любимого человека. Я так и не сумел перешагнуть этот барьер, добивая злосчастным эгоизмом собственную семью.
        — Ты разлюбил меня?  — спросила Она однажды.
        — Нет.
        — Я хочу тебе верить,  — я слышал в Ее голосе опустошенность.
        — Я тоже хочу верить себе.
        — Но ты перестал верить в меня.
        Я молчал, и мне было больно оттого, что Она права. Мы стали отдаляться друг от друга, хотя боялись этого всем своим существом.
        — А помнишь, как ты поцеловал меня в первый раз?  — Она неуверенно улыбнулась.
        — Да,  — я готов был разорвать себя в клочья за холод ответов.
        — Я тоже помню. Помню всего тебя. Каждый твой взгляд, каждый вздох.
        Я лежал в темноте в нашей постели и старался не заплакать. Она наверняка это чувствовала.
        — Ты у меня один, но я смогу жить без тебя, если буду точно знать, что ты счастлив. Если решишь так — я пойму. Это правда.
        Мне было трудно дышать. Горло опухло, и я больше не мог сдерживать слезы, стараясь хотя бы не всхлипывать. Я плакал тихо, сжав зубы и еле дыша, зажмурив глаза, не двигаясь ни единой мышцей, словно в судороге, держа эмоции в клетке под названием «я». Зная, что Она нуждается в понимании в тысячу раз больше, чем я, зная, что Она уже не может плакать, я продолжал молчать. Как мне хотелось обнять Ее! Как хотелось расцеловать мою жизнь, сосредоточенную в Ней, как хотелось… Но я не смог даже разжать кулаки, впиваясь ногтями в кожу все сильнее, чтобы хоть как-то наказать себя… Какой я был дурак! Бог мой, за что я так с Ней?
        Спустя годы боль утихла, и мы, истощенные стрессами, вернулись в прежнее русло, насколько это было возможно. И вдруг, словно луч солнца средь пасмурного неба, произошло то, что сделало меня самым счастливым человеком на земле: Она была беременна, и это было похоже на сказку. Я долго не верил, а после был готов кричать об этом во весь голос! Мы словно вступили в новую жизнь, где краски казались ярче. И по ночам, лежа в кровати, обнимая самых дорогих мне людей (теперь Она была не одна, внутри нее спал маленький человечек, свернувшись в комочек), я думал: «Как много мне дала судьба! У меня прекрасные родители, и я нашел свою любовь, когда мне было всего десять лет, а ведь многие не находят ее за всю жизнь. И вот теперь, несмотря на приговор врачей, судьба сделала мне настоящий, сверхъестественный подарок!» Я был безгранично благодарен Богу и столь же безгранично растерян.
        «Неужели заслужил?» В своей жизни я познал настоящее счастье и благодарен за это Небесам.
        Она умерла шестнадцать месяцев назад, на седьмом месяце беременности.

        Воскресенье, 22 сентября

        15:00
        Тусклый свет пробивался сквозь занавешенное окно, но солнца снова не было видно из-за туч. Я еле открыл глаза. В эту ночь я спал семь часов. Немало, но сонливость не покидала меня, сбрасывая скорость мыслей, бьющихся о стены черепной коробки.
        Обычно в воскресенье я делаю уборку, а вечером пытаюсь развлечь себя: иду в кинотеатр или на концерт, когда это случается в нашем маленьком городке. И это воскресенье я планировал провести так же. Я включил телевизор и направился на кухню.
        «И все-таки насколько все относительно в этом мире… Я только что встал и готовлю себе завтрак, хотя сейчас уже четвертый час дня и для многих уже закончился обед. Каждый живет своей жизнью, не имеющей ничего общего с окружающим миром. Мы — часть этого мира, но когда умираем, никому нет до этого дела…»
        Раздумывая о смысле жизни, я приготовил себе омлет, налил чай в огромную кружку, плюхнулся на диван и начал листать телевизионные каналы:
        — Сейчас, вспоминая классиков баскетбола, мы…
        — Я не смогу простить тебя! Ты вычеркнут из моей жизни…
        — Более того, самка этого подвида отличается особой агрессивностью…
        — А я говорю ему: «Парень, твоя мама такая толстая, что ей понадобится Тихий океан, чтобы один раз подмыться!
        — Отче наш, живущий на небесах…
        — Сегодня около шести часов утра скончался известный художник…
        — Бросок по воротам, го-о-ол!!!
        Я вернулся к предыдущей передаче: «Обстоятельства трагедии еще не выяснены. Чуть позже эксперты расставят все точки над i, но пока рассматривается основная версия — самоубийство. Мы расспросили ближайших друзей умершего:
        — Это был потрясающий человек. Бодрый, веселый. Оптимизм не покидал его даже в самые нелегкие минуты. Он не мог стать жертвой суицида, это исключено.
        К этим словам присоединились все, кто знал погибшего.
        Что заставило молодого художника совершить этот поступок? Кто подтолкнул его в бездну? В чем причина? Мы будем сообщать вам все новости об этой загадочной смерти по мере поступления. Не переключайтесь».
        Ох уж эти журналисты… Человек покончил с собой, а им лишь бы не переключали канал.
        Живем для того, чтобы умереть, умираем для того, чтобы забрать с собой еще кого-нибудь. Интересно, что чувствует человек в момент самоубийства? Чего боится и боится ли? От чего бежит? Иногда я задумываюсь: самоубийцы сильные или все-таки слабые люди? С одной стороны, уничтожить человека физически — элементарно, несложно убить и себя. Для этого не нужно быть профессионалом, достаточно порыться в Интернете и почитать форумы близких по духу. Раз — и все! Бывают, конечно, неудачные попытки, но это уже детали. Но сколько нужно силы, чтобы решиться на такой поступок, и сколько уверенности в своей правде! Это же безгранично страшно: боль, ужас, смерть. А что потом? С другой стороны, в этот момент человеком движет страх, затуманенный рассудок, усталость от происходящего вокруг. Суть самоубийства — неумение противостоять обстоятельствам. Неуверенность в своем прошлом, настоящем и будущем. Полное отсутствие иммунитета перед жестокостью мира и, как следствие, нежелание сопротивляться. Слабый человек выбирает страшный путь прекратить свои мучения, путь ужасный, до предела наполненный эгоизмом. Но завершает ли
он мучения? Как знать… Конечно, все субъективно, но мне кажется, что слабости и глупости в таком поступке больше, чем храбрости и ума.


        15:27
        Раздался стук в дверь. Я нехотя встал:
        — Кто там?
        — Уважаемый, здравствуйте!  — раздался скрипучий голос.  — Это ваша соседка.
        Я открыл дверь. На пороге снова стояла старуха, но вместо убогого халата и растрепанных волос я увидел пусть и увядшую, но все-таки женщину и ее глупую и неудачную попытку выглядеть нарядно. Редкие белые волосы были собраны в пучок. Веки неровно подведены черным карандашом, а ярко накрашенные губы казались еще краснее на фоне морщинистого, выбеленного пудрой лица. На ней было странное платье, похожее на сшитые куски пыльной занавески, и бирюзовая брошь в виде цветка на груди. Смотрелась она не наряднее прошлогодней рождественской елки, но ее неугасающее желание быть красивой поразило меня. И я вдруг проникся к ней таким уважением, таким чувством искренней, доброй жалости, что весь мой сарказм бесследно улетучился.
        — Проходите,  — растерянно произнес я.
        — О нет, что вы…  — она смущенно улыбнулась и кокетливо опустила глаза.  — Очень вам признательна, но не могу. У меня сегодня гость и совсем нет времени — очень много дел. Такой день!  — она игриво поправила свою шевелюру.  — Я, собственно, принесла вашу мясорубку и испекла пирожков в честь такого события! Вот, решила поделиться и с вами.
        Она протянула мне небольшой сверток бумаги, пропитанный маслом.
        — Ой, ну зачем же?  — воскликнул я.
        — Возьмите, возьмите, это вам!  — она сияла.
        Я взял сверток и до блеска вычищенную мясорубку, еще раз поблагодарив соседку. Она тут же попрощалась и удивительно легко вспорхнула по лестнице.
        Я закрыл за ней дверь и прошел на кухню. Давно моя мясорубка так не блестела! Открыв первый попавшийся шкафчик, затолкал ее поглубже.
        Пирожки выглядели очень аппетитно — жирные, но с прожаренной корочкой, именно так, как я люблю! Их аромат моментально наполнил квартиру уютом, и под чавканье и довольное сопение я вновь погрузился в информационный мир телевидения.
        Чай с лимоном, удобное кресло и начавшееся ток-шоу напомнили мне о воскресном настроении. Стало очень тепло глубоко внутри.
        Давно мне не было так комфортно. Казалось бы, всего лишь пирожки — ан нет, мне давно никто не пек… Насколько мы невнимательны к таким повседневным мелочам! Осенний вечер, дождь и пронизывающий ветер, уставший человек приходит домой, где его ждут… Вы только вдумайтесь: человек пришел домой! Его встречают несколько пар сияющих от радости глаз, а он снимает пальто, закрывает дверь на все замки и оказывается в мире, полном любви и тепла. За окном беснуется ветер, рыдает небо, и лишь холодная луна спокойно выглядывает из-за черных туч. Она в этот миг — единственное светлое пятно в бездонном и мрачном небе. Но здесь — рай. Из кухни доносится пьянящий аромат уже почти готового пирога, такой, что можно захлебнуться собственной слюной. Долгожданный ужин. Все в сборе. Все рядом.
        Как давно мы радовались таким минутам? Почему мы разучились ценить эти мгновения подлинного счастья? Зачем это превратилось для нас в обыденность и банальность? Как жаль… Зато сейчас я, как мальчик, обрадовался четырем остывшим пирожкам.
        Что имеем, не храним, потерявши — плачем.


        18:20
        Надо как-нибудь отблагодарить соседку. Но как и чем? Немного поразмыслив, решил подарить ей мясорубку. Все равно лежит без пользы.
        Я вытащил из ящика подарок, завязал на талии домашний халат и вышел на лестничную площадку.
        Старушка жила прямо надо мной. Поднявшись наверх, я увидел старую, обшарпанную дверь с проржавевшими металлическими цифрами «47». По всей видимости, она была ровесницей хозяйки: криво прибитые цифры почти слились с фоном, образуя тандем грязно-коричневого дерева и потускневшего металла.
        Вся нижняя часть была расцарапана кошками, которых старушка периодически выпускала на прогулку. Подойдя ближе, хотел было позвонить, но дверь оказалась открытой. Я постучался, придерживая ручку, немного подождал и заглянул в коридор. В квартире не горел свет, и мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Несколько секунд спустя я робко шагнул на порог, машинально прикрыв за собой дверь. Раздавшийся при этом скрип эхом пронесся по пустому подъезду.
        — Простите, это ваш сосед. Кхм-кхм… Буквально на минутку,  — с этими словами я медленно прошел по коридору к приоткрытой двери в гостиную.  — Я тут подумал и решил…  — толкнув дверь, заглянул в зал.  — Все равно не пользуюсь мясорубкой, может, вам она пригодится?
        В гостиной никого не было. В центре комнаты стоял круглый стол, накрытый светлой целлофановой скатертью, и два стула. На столе — ваза с пирожками и две пустые тарелки с приборами. На краю лежала короткая, чуть увядшая роза. Стены были оклеены засаленными, местами ободранными обоями. Всюду валялись вещи и лоскуты выцветших занавесок, словно из них пытались что-то сшить. Видимо, насчет материала для платья я не ошибся.
        В углу виднелась древняя швейная машинка, и пожелтевший тюль свисал с нее на пол, словно фата. Стрелки на старых часах с кукушкой остановились ровно на двенадцати, а антикварный сервант под ними был набит всяким барахлом. В квартире царили полумрак и прелый, затхлый запах. Подняв голову, я увидел, что в патроне, сиротливо свисающем с потолка, нет лампочки.
        «Старушка точно не в своем уме»,  — подумал я и прошел на кухню.
        Первое, что бросилось в глаза,  — это огромная гора грязной посуды. Словно кто-то устраивал пир несколько недель назад и забыл убрать за собой. Из крана размеренно капала вода, и капли глухо били о кастрюлю с точностью метронома. Старая кухонная мебель была покрыта толстым, почерневшим слоем жира. Электрическая плита поражала способностью все еще работать, а холодильник всем своим видом умолял: «Не открывай меня». Отвратительно пахнущая кухня кишела тараканами. Эти твари не только не разбежались при виде меня, а, наоборот, выказали свое хозяйское превосходство абсолютной невозмутимостью.
        «М-да, а пирожки все-таки были вкусные. Знал бы, где их делали…»  — я скривился и вышел из кухни.
        — Эй, есть кто-нибудь? Ау!
        Дверь в спальню была закрыта. Я вернулся в коридор и хотел было уйти, как вдруг заметил приоткрытую дверь в ванную. Я заглянул туда. Прелый и зловонный воздух старой ванной резко ударил мне в нос. Здесь было влажно, словно кто-то недавно принимал горячий душ. И без того затхлая квартира тут же наполнилась еще более тошнотворным запахом. Я скривился и вспомнил о кошках: «Эта чокнутая подбирала их во дворах и тащила домой, а где они сейчас? Впрочем, дверь была незаперта, возможно, они выбежали из квартиры».
        И тут я сделал глупость, о которой жалею до сих пор. Найдя в кармане халата спичечный коробок, лежавший там еще со вчерашнего вечера, я зажег спичку и зашел в ванную.
        Бог мой! То, что я увидел в тусклом свете пламени, повергло меня в такой ужас, что очнулся я, когда догорающий огонь обжег мне пальцы. До тех пор я стоял как вкопанный, не в силах даже вдохнуть.
        Не помню, как оказался у себя в квартире, но тяжелое дыхание и выскакивающее из груди сердце давали понять, что я бежал сломя голову, без оглядки. Быстро заперев за собой входную дверь, я оперся о нее и, словно мякиш, сполз на пол. Ноги отказывались держать. Сердце не успокаивалось. Немного отдышавшись, попытался сосредоточиться, но в голове царил хаос. Я поднес отяжелевшие руки к лицу. Ледяные кисти были мертвенно-бледными, с еле заметной желтизной. Пальцы стали тоньше. Я собрал их в кулак и снова разжал. Розовые пятна сразу же растворились в бледном восковом оттенке кожи. И тут мне на ум пришла первая внятная мысль: «Я наверняка выгляжу настолько дерьмово, что подходить к зеркалу чревато таким же шоком, какой я испытал минуту назад».
        Картина, увиденная в ванной соседки, словно фотография, застыла перед глазами. Я запомнил все до мелочей, словно часами смотрел на этот ужас, тщательно вглядываясь в подробности. И от осознания того, что прямо над моей головой, буквально в двух метрах «красуется» такая тошнотворная картина, меня еще больше бросило в дрожь.
        Немного придя в себя, я побрел в ванную и умылся холодной водой. Тошнота подкатывала к горлу, а ноги еле держали меня, будто пластилиновые. Я склонился над раковиной и не смог сдержать рвоту.
        «Боже мой, зачем я зашел в эту чертову ванную? Для чего вообще поперся в эту квартиру?»
        Эти мысли все настойчивее пульсировали в висках.
        «С твоей-то впечатлительностью,  — говорил я сам себе,  — ты никогда в жизни не сможешь выкинуть это из головы».
        Я неохотно поднял трубку телефона и набрал номер.


        19:35
        В дверь позвонили. Я посмотрел в глазок: на пороге стояли три человека в строгих костюмах. Их лица казались каменными масками. Справа стоял высокий, крепкий парень, державший кисти рук в замке в районе паха. Посредине — сухой мужчина среднего роста с короткими ухоженными волосами цвета мокрого асфальта. Он был в темных очках, несмотря на позднее время суток. Слева, чуть позади стояла девушка с незапоминающейся внешностью; таких обычно называют «серыми мышками».
        — Слушаю вас,  — сказал я, не торопясь открывать.
        В ответ они представились. Я щелкнул замком, и незнакомцы, не разуваясь, прошли в квартиру. Мой ковер из прекрасного подарка родителей на свадьбу тут же превратился в грязное покрытие для пола. Гости без церемоний расселись на диване, разрешив присесть и мне. Повинуясь, я сел на край кресла.
        — Уважаемый,  — начал мужчина в солнцезащитных очках-капельках, полностью скрывающих глаза.  — Звонок поступил от вас?
        — Да,  — робко ответил я.
        Он повернулся к девушке и кивнул ей. Она достала ручку и несколько листов бумаги, аккуратно сложила их в стопку и приготовилась записывать.
        — Вы живете один?  — продолжил мужчина.
        — Да.
        — Один?
        — Один.
        — Родители?
        — Они живут в другом городе.
        — Животные есть?
        — Нет.
        — Были?
        — Никогда не было.
        — Женаты?
        — Да, был.
        — Разведены? Дети есть?
        — Детей нет и не разведен. Я вдовец.
        — Давно умерла?
        — Год и четыре месяца тому назад.
        — Причина?
        — Их переехал автобус.
        — Их?  — Он приподнял бровь.
        — Она была беременна.
        — Понятно. На каком месяце?
        — На седьмом,  — капелька пота тонкой и прямой линией скатилась по моей щеке.
        — Хоронили из квартиры или из морга?
        — Простите,  — я был в замешательстве.  — Это так важно?
        — Так,  — перебил меня мой собеседник.  — Задавать вопросы — это моя профессия, а ваша — отвечать на них и не задавать вопросов в ответ.
        — Да, но, на мой взгляд, все это не имеет отношения к конкретному обстоятельству,  — продолжил настаивать я.
        — Давайте мы с вами договоримся вот как,  — мужчина нервно вздохнул.  — Вы отвечаете на наши вопросы, а мы обещаем не обращать внимания на ваши взгляды на то или иное обстоятельство. И мы подружимся. Договорились?
        — Из морга,  — тихо произнес я.
        — Отлично!  — при этих словах он лениво наклонился к рядом сидящему парню и что-то шепнул на ухо. Девушка продолжала записывать каждое слово.
        — Паспорт, будьте любезны,  — не отрывая глаз от исписанной бумаги, сказала она.
        Я встал с кресла, пошел в спальню, нашел в письменном столе паспорт, тщательно завернутый в прозрачный полиэтиленовый пакет, и, вернувшись в гостиную, протянул сверток девушке:
        — Вот, пожалуйста.
        Она кивнула.
        — Есть контактный телефон?
        — Домашнего нет, но есть мобильный и рабочий.
        — Диктуйте.
        Она записала все данные и вернула мне документ.
        — Так,  — продолжил мужчина.  — Давно живете в этом доме?
        — Относительно давно, лет пять.
        — С соседями контактируете?
        — Я бы так не сказал. Живем как-то обособленно, каждый сам по себе. Ограничиваемся приветствием, и то не всегда.
        — С кем-нибудь враждуете?
        — Нет, я вроде мирный сосед,  — я нервно улыбнулся.
        — Так, понятно. С хозяйкой сорок седьмой квартиры общались часто?
        — Нет. Иногда пересекались на лестничной площадке, приветствовали друг друга, не больше. Когда супруга была жива, я и вовсе не видел ее. Старый человек, может, было что-то со здоровьем… Во всяком случае, чаще я стал встречать ее последний год, хотя живет она здесь, похоже, очень давно.
        — Замечали в ее поведении что-нибудь странное?
        — Ну, если странности и были, то, безусловно, в силу возраста. Забывчивость, вялость, может, некая придурковатость, простите.
        — Так,  — не отставал мужчина в очках.  — Если вы не общались с соседкой, то каким образом попали в ее квартиру? Вы же не могли проходить мимо и случайно заглянуть, поскольку она живет отнюдь не по пути к вам,  — он улыбнулся, и даже сквозь черные очки я почувствовал холодный и пронзительный взгляд.
        — Конечно, не проходил мимо. Я специально поднялся, чтобы…
        — Чтобы что?
        — Чтобы подарить ей мясорубку.
        — Мясорубку?
        — Да, мясорубку. Вчера соседка заходила ко мне и одолжила ее ненадолго. А сегодня после обеда занесла обратно — и пирожки в придачу.
        — Пирожки?
        — Да, пирожки. А что здесь удивительного? В знак благодарности за мясорубку.
        — За мясорубку,  — повторил «гость».
        Все это время я чувствовал себя полным идиотом. Он оттачивал на мне сарказм, даже не скрывая этого:
        — И где же пирожки?
        — Я их съел.
        — Так, значит, пирожки… Значит, на пороге сорок седьмой квартиры лежит ваша мясорубка?
        — Да, я ее там оставил.
        — Оставили?
        — Выронил после того, как заглянул в ванную. Я вообще ничего не помню после этого. В себя пришел уже в своей квартире.
        — Так, мясорубка в подарок? Странно.
        — А что в этом странного? Просто мне она оказалась не нужна, а у старушки ее не было. И я подумал, почему бы не сделать приятное человеку?
        — Так… Я понимаю, понимаю. И цветок принесли в придачу?
        — Вы шутите?
        — Нет, просто вы же хотели сделать человеку приятное. Мало ли.
        — Нет, только мясорубку.
        — Хорошо. Ну, а животные?
        — Что животные?
        — У нее были животные?
        — Да, кошки…
        — И сколько примерно кошек у нее было?
        — Понятия не имею,  — я пожал плечами.  — Но точно не одна.
        — Вы говорите, что соседка заходила к вам и вчера, и сегодня?
        — Именно так.
        — Постарайтесь вспомнить, может, в эти два дня в ее поведении было что-то необычное?
        Я на секунду задумался:
        — Знаете… Если это можно считать необычным, вчера, когда она пришла в первый раз, она выглядела по-домашнему, немного неряшливо. А сегодня совсем иначе.
        — Точнее.
        — Нарядней, что ли… Нелепо, конечно, но все-таки не в старом халате.
        — Хм… Нарядней?  — не унимался тот.
        — Чувствовалось, что она к чему-то готовилась. Прическа, помада, пудра… Перед уходом она сказала что-то вроде: «У меня сегодня много дел» или: «Я должна многое успеть».
        — И?
        — И поднялась к себе, очень торопясь.
        Гость потер подбородок, задумчиво посмотрел на коллег и резко повернулся в мою сторону:
        — Расскажите, что вы увидели в сорок седьмой квартире,  — он четко выговаривал каждое слово.
        Я вздрогнул.
        — Ни в коридоре, ни в зале, ни на кухне, ни в ванной не было света. В патронах просто не было лампочек.
        Над очками мужчины снова показалась приподнятая бровь:
        — Продолжайте.
        — Пройдя в зал и на кухню, я понял, что соседка отсутствует. Пошел к выходу, но решил заглянуть в ванную. Ничего не увидел и достал спички.
        — Так, скажите, вы всегда носите с собой коробок спичек?
        — Нет, просто они валялись в кармане халата с тех пор, как у нас отключали электроэнергию.
        — Так-так, продолжайте. Вы зашли в ванную — и?
        — Да… Я зашел в ванную и в свете зажженной спички увидел отвратительную картину.
        — Точнее. Подробнее.
        — Мой взгляд словно сфотографировал все до мельчайших подробностей. Сначала в полумраке я увидел несколько натянутых бельевых веревок. На веревках висели вывернутые мясом наружу шкуры, по всей видимости, кошек. Там же висели и тушки. Весь кафель на стенах и на полу был в крови. Стены были не забрызганы, а измазаны кровью, повсюду были отпечатки ладоней и пальцев. Судя по тому, что цвет варьировался от ярко-красного до почти черного, занимались этим долго.
        — Хм…  — мужчина круговыми движениями потер виски.  — Надо же, вы так хорошо разбираетесь в особенностях свертывания крови! Увлекаетесь медициной?
        — Нет, я не связан с медициной. Для того, чтобы знать о том, что кровь темнеет от свертывания, необязательно заканчивать медицинский колледж. Достаточно изредка смотреть телевизор.
        Мой собеседник снисходительно усмехнулся уголком рта.
        — На полу из запекшейся лужи торчали клочки светлых волос. Рядом лежали старые швейные ножницы. В раковине невысокой горкой лежали внутренности, а над ними висело небольшое зеркало, почерневшее и вздувшееся от старости. На нем было что-то написано. Что именно — я не разобрал, но писали кровью и очень аккуратно, без подтеков. Сама же ванна была наполнена густой багровой жидкостью вперемешку с внутренностями. И в этом месиве лежал труп старухи,  — я почувствовал тошноту, встал, открыл окно и жадно вдохнул прохладный воздух.
        — Так, как именно выглядел труп?
        — Вы явно стремитесь к тому, чтобы меня стошнило,  — возмутился я.  — Вы же видели его!
        — Да, но нас интересует, что видели вы.
        — Не думаю, что есть отличия.
        — Вот это мы и хотим уточнить.
        — Я не стал его разглядывать. Мне сложно смотреть на такое, как и любому нормальному человеку.
        — А я, по-вашему, ненормальный человек?  — улыбнулся незнакомец.  — Мне же несложно.
        — Вы — привыкший человек. Профессия у вас такая.
        — Значит, дело не в ненормальности?
        — А что нормального в равнодушном отношении к изуродованному трупу?
        — Человек ко всему привыкает.
        — Я не хочу к такому привыкать.
        — Ну, хорошо, мы отвлеклись,  — поправляя очки, произнес он нестрогим тоном.  — Я все-таки хочу услышать подробности.
        — Из всей этой мерзости, которой была наполнена ванна, выглядывали лишь лицо, кисти рук и пальцы ног, а туловища я не видел. Голова была лысой. Пострижена, но очень неаккуратно. Видимо, теми самыми ножницами, которые лежали на полу. На лице не было никакой гримасы, лишь приоткрытый рот и открытые глаза. Правда, ни зрачков, ни белков видно не было, потому что их залила кровь.
        Все еще стоя у приоткрытого окна, я глубоко вдохнул и вернулся к креслу, стараясь не думать о тошноте и настраиваясь на официальный лад. Тишина длилась недолго. Первым вновь заговорил он:
        — Так, ясно. Увидев все это, вы направились к себе в квартиру?
        — Направился?! Я бежал сломя голову!
        — А там ничего не трогали?
        — Конечно, нет! О чем вы? Я даже мясорубку выронил!
        — Так, придя домой, вы?..
        — Я отдышался и позвонил…
        — А почему сразу нам, а не в скорую?
        — Ну, как мне показалось, соседка была мертва. Я ошибся?
        — Нет, конечно,  — они рассмеялись.  — Она мертвее всех мертвых! Сколько прошло времени с момента, как вы увидели труп, до того, как позвонили нам?
        — Может, минут пять-семь.
        — Так, так… Мы только что были в той ванной комнате. Но, видите ли, в чем дело…
        — В чем?
        — А в том,  — продолжил гость, переглянувшись с коллегами,  — что в сорок седьмой квартире мы увидели почти такую же картину, какую описали вы, за исключением одного: труп лежит лицом в воде или… как хотите, называйте эту жижу! И лысый затылок никак не перепутать с лицом. Если не верите, можем подняться и посмотреть еще разок все вместе.
        Я онемел и уставился на свое отражение в его очках.
        — По мнению наших специалистов, работающих сейчас на месте, старушка мертва около двух часов. Мы, конечно, склонны вам верить, но как объяснить то, что, будучи мертвой, она смогла перевернуться?
        Я молчал.
        — Вы уверены, что видели лицо с открытым ртом и глазами?
        — Уверен.
        — Не могли ли вы что-то перепутать от шока?
        — Нет. Это как моментальный снимок у меня в голове…
        — Мы поняли. Не нужно нервничать.
        — Я спокоен. Просто не понимаю… Я не трогал ее, правда!
        — Хм…  — мужчина откинулся на спинку дивана и задумчиво уставился в потолок.  — Я верю вам. Такую гадость мало кто захочет потрогать. Хотя я знаю парочку таких извращенцев.
        Они негромко рассмеялись. Девушка прикрыла рот рукой и еле заметно покраснела. Затем главный кивнул ей, и она тут же протянула мне листок бумаги.
        «Кисонрукигонеыннилдогенутишыдолежятноюьревдазьседзно».
        — Что это?  — я заинтересованно крутил его перед глазами.  — Какой-то бессмысленный набор букв!
        Я читал эту чушь, видя боковым зрением, что все трое внимательно смотрят на меня. Отложив лист, я непонимающе пожал плечами.
        — Не узнаете ничего?
        — В каком смысле?
        — Ну, это не кажется вам знакомым?
        — Нет…
        — Точно?
        — Вполне.
        Мужчина улыбнулся.
        — Зеркало.
        — Что зеркало?
        — Именно это было написано на том самом зеркале, «кровью и очень аккуратно», как вы сказали.
        — Возможно, но я не запомнил надпись и ничего не могу сказать по этому поводу.
        — Прочтите еще раз,  — не унимался тот.
        Я прочитал еще раз и опять ничего не понял.
        Мужчина снова улыбнулся.
        — «Но»  — это «он».
        Я взял листок.
        — Написано задом наперед? «Онздесьзадверьюонтяжелодышитунегодлинныеногикурносик». Странная предсмертная записка,  — пробубнил я.
        — Как вы думаете, кто такой Курносик?
        Я пожал плечами.
        — Понятия не имею!
        — Вы раньше не слышали это прозвище или похожее описание?
        — Нет.
        — Ясно. «Тяжело дышит за дверью». Какие у вас ассоциации?
        — Ассоциаций конкретных нет, но подходит под описание какого-то странного существа. Чего-то неестественного. И еще «длинные ноги»… Если учесть контекст, то жутко.
        — Так,  — мужчина в очках снова потер подбородок.  — Ну что же, уважаемый, прояснилось немного, точнее, все только запуталось. Но все равно спасибо. Прощаемся мы ненадолго. Уверен, нам еще придется коротать не один десяток минут в поисках интересного.
        Поднявшись, мужчина протянул мне свою сухую крепкую руку, и я ответил рукопожатием.
        — Кстати, о руках,  — он продолжал сжимать мою ладонь.  — Нам нужны ваши пальчики. Это не займет много времени, буквально пару минут.
        — В каком смысле?
        — Отпечатки.
        — А, да, конечно…
        — Пусть будут,  — он улыбнулся и кивнул коллеге.
        Впервые у меня брали отпечатки пальцев. Ощущения не из приятных. Вроде ничего плохого, но ощущаешь себя преступником. Совесть чиста, а сердце почему-то заводится, и глаза начинают бегать из стороны в сторону. Беспрекословность, смирение накрывают с головой, и ты стоишь с черными, как смоль, руками, киваешь и думаешь: «Пошли вы в задницу, служители закона! Не там ищете».
        — Всего хорошего,  — попрощалась девушка, закончив процедуру. Третий же человек так и не произнес ни слова. Они подошли к двери, и мой главный собеседник вновь повернулся и изобразил двумя пальцами вызов рвоты.
        — Я бы вам посоветовал освободиться от пирожков.
        — Уже,  — кивнул я и проводил визитеров за порог.
        На этот раз я запер дверь на все замки.


        Без одной минуты понедельник. Обычно для меня новые сутки начинаются не в ноль часов, а в момент пробуждения. Сегодня я был уверен, что объятия Морфея меня не коснутся, но ошибся. Едва я закрыл дверь и сел на диван, как окунулся в молчание, и, пытаясь вникнуть в хаос в своей голове, сам не заметил, как задремал.
        Мне снилась радуга. Как будто я вишу в воздухе и медленно поднимаюсь к ней. И вот она рядом, совсем близко. Я трогаю ее рукой, и от моего прикосновения она вдруг становится черно-белой…
        Я открыл глаза. Затекшая шея и шум в голове — странное состояние. Окутанный пеленой мозг еще не проснулся. Иначе, как «тупить», это не назовешь. Я уставился в одну точку и просидел так несколько минут. Над телевизором тикали часы, отбивая точный ритм происходящего. Именно так звучит жизнь: «тик-так, тик-так». Но думал я не об этом. Несколько первых секунд после пробуждения, вспоминая последние события, я был уверен, что это дурной сон, но вскоре убедился, что все очень даже по-настоящему. Радуга стекла, как акварель, и исчезла. Я прищурился и махнул рукой, отгоняя от себя дурные мысли.


        Понедельник, 23 сентября

        02:12
        Никогда не любил просыпаться среди ночи. Вроде не хочешь в туалет, ничего не беспокоит, кругом тишина, но отчего-то просыпаешься. Не знаю, как вы, а я всегда пугался таких моментов. Я встал с дивана, разделся, погасил свет и подошел к двери ванной. Мысль, прострелившая мне висок, была неприятной: «Теперь, заходя сюда, я всегда буду представлять лежащий труп».
        — Придурок,  — произнес я вслух и резко открыл дверь.
        Специально не включая свет, словно проверяя себя на вшивость, почистил зубы, помочился и, напевая, вышел в темный коридор.
        — Завтра будет новый день,  — прошептал я.  — Все будет по-новому. Даже радуге иногда нужно отдыхать.
        Я открыл форточку, завел будильник и лег в постель. Закрыв глаза, старался думать о хорошем, но заснуть не получалось. Быстрый монтаж сумбурных картинок не давал мозгу отключиться. Частые вспышки, словно стробоскоп, мелькали перед глазами: коридоры, лица, пальцы. Какие-то обрывки фраз, свист в ушах… Переутомление — отвратительная вещь. Очень хочешь спать, а уснуть не можешь. Словно организм издевается над самим собой.
        Провалявшись неизвестно сколько времени, я задремал.
        Разбудило меня пришедшее смс-сообщение — первое за несколько месяцев. Сообщение было отправлено с неизвестного номера и к тому же оказалось пустым. Я посмотрел на часы: 4:00. Сказать, что это удивило меня,  — не сказать ничего.
        «Простите, а кто это?»  — ответил я, с трудом находя нужные буквы.
        Через минуту снова пришло сообщение без текста.
        «Может, не стоит так поздно и столь немногословно?»  — снова отписался я.
        Не заставляя себя долго ждать, кто-то на другом конце «провода» вновь ответил пустым смс. Я отложил телефон, повернулся на бок, закрыл глаза и поймал себя на мысли, что жду ответа.
        Телефон молчал, а я так и лежал на боку, закинув левую ногу на одеяло, положив правую руку под голову.
        Мой ночной собеседник замолк на некоторое время, но сигнал оповещения все-таки прозвучал снова. Загорелся яркий дисплей, и, взглянув на него, я почувствовал, как резко сузились мои зрачки. Это было немного болезненно. Глаза пытались сфокусироваться, с трудом привыкая к яркому прямоугольнику экрана.
        В меню телефона я нашел папку «входящие сообщения», в ней отыскал «непрочитанные» и вновь обнаружил пустое смс. Я выключил телефон и через некоторое время наконец уснул.


        07:30
        Зазвонил будильник. Ох уж это утреннее пробуждение! Никак не могу к нему привыкнуть. Лежишь себе в теплой, мягкой постельке, на улице накрапывает дождь, дует холодный ветер, и так не хочется вылезать из-под нагретого за ночь одеяла. К тому же по утрам особенно холодно даже в квартире. Да и сон становится родным, и нет ни сил, ни желания с ним прощаться. Но, увы, будильник, словно хладнокровный палач, убивает сказку. Веки весят тонну, а в глазах — весь песок Сахары. В этот момент можно отдать все деньги в портмоне, лишь бы побаловать себя еще часиком сладкого и липкого сна, но уже без двадцати пяти восемь — пора вставать на работу.


        Долго ждать автобуса не пришлось — всего минут десять. Он почти всегда приходит вовремя, за исключением дней, когда выпадает много снега. Но в дождливое сентябрьское утро автобус пришел почти по расписанию. Я всегда прихожу на остановку чуть раньше, чтобы подышать воздухом, рассмотреть обложки новых журналов и заголовки газет на витрине маленького киоска. Приветливо здороваюсь с другими ждущими автобус людьми, живущими в этом районе или оказавшимися здесь проездом. Чаще всего пропускаю мимо ушей банальные разговоры о погоде и новых выходках политиков. Наблюдаю за женщинами и мужчинами с опухшими, не проснувшимися лицами, с отпечатком вечных проблем и постоянного недосыпания. Одеты они, как правило, в серое или черное, усугубляя этим пасмурность сентября.
        Сегодня, как и в предыдущие дни, на скамейке сидел пожилой мужчина, одетый более чем скромно, но всегда опрятно. Зашитый в нескольких местах старый плащ, растянутый свитер и коричневые вельветовые брюки из шестидесятых. Его кисти заметно тряслись, а пальцы непроизвольно барабанили по бедрам. Не помню, как называется эта болезнь; очевидно, он не мог контролировать тремор. Густые седые волосы средней длины, серебристая щетина и безнадежно грустные глаза в который раз привлекли мое внимание. Он был нищий, но его глаза, глубокие и усталые, глядели безо всякого намека на агрессию. Я ни разу не видел, чтобы он общался с кем-нибудь или просил подаяние.
        — Мерзкий денек намечается,  — завел со мной разговор полный мужчина в темно-зеленом пуховике.
        — Да уж, «погожий»!  — с улыбкой ответил я.
        — Говорят, в октябре похолодает до минус десяти! Климат ни к черту! Засрали природу, вот и получите! Заводы, машины, атомные бомбы…
        Я натянуто улыбнулся в ответ и отвернулся, выискивая взглядом автобус.
        Мужчина разговорился:
        — Уже восемь сорок! Обычно он приходит в половину. Из-за этого автобуса я опоздаю на работу! Дела ни к черту… У моей жены климакс, сложное время. Всегда была дурой, а теперь больная дура. И врут, что чем больше секса, тем позже женщина «вянет». Я заколебался оттягивать ее увядание, теперь хоть отдохну,  — он нервно засмеялся, собрал мокроту и смачно плюнул перед собой.  — А у тебя как с этим?
        — С климаксом? Пока я не женщина, климакс не будет играть важную роль в моем сексуальном мироощущении. Постараюсь отделаться недолгой депрессией,  — отшутился я.
        — Что значит «пока я не женщина»? Ты же не можешь стать женщиной, ты же мужчина!
        — Это ирония,  — констатировал я.
        — А, ирония…  — так же спокойно произнес он.
        На горизонте блеснули фары. Красное пятно на сером фоне улицы. Люди подошли ближе к проезжей части, мой собеседник резко отвернулся и направился в ту же сторону. Только седой мужчина из шестидесятых не тронулся с места и не изменил траекторию взгляда.


        Двадцать минут — и я стою перед стеклянными дверями в офис небольшой компании, занимающейся изготовлением всяких рекламных безделушек. Ну, знаете, логотипы на майках, зажигалках, спичечных коробках или чашках… Это и есть моя работа. У нас это называется «серьезное рекламное агентство», но три маленьких комнаты и штат из девяти человек я бы не стал так громко величать.
        — Доброе утро!  — с улыбкой поприветствовал меня охранник.
        — Доброе!  — ответил я, проходя через турникет.


        9:10
        Я на месте.
        Здесь все как всегда. Все те же персонажи с мелкими проблемами, которые раздуваются до вселенских масштабов. Вечный поиск виноватых и уникальный профессионализм в переведении стрелок друг на друга. В общем, все как у всех.
        — Всем здрасте!  — выкрикнул я, войдя в офис, включил компьютер и уселся в протертое кресло.
        Сегодня мне нужно показать боссу варианты логотипа маленькой компании «Чаша Грааля», изготавливающей фетровые шляпы. Затем заняться новой работой, хотя уверен, что буду доделывать старую, так как у моего шефа странный вкус, абсолютно непредсказуемый и никогда не совпадающий с моим. Я всегда удивлялся статистике: чем тщательнее делаешь свою работу, тем вероятнее, что она не понравится большинству. И наоборот: чем небрежнее, тем круче эта халтура ценится. Видимо, лень настолько глубоко сидит в людях, что те, сами того не замечая, выбирают в чужой работе схожее дерьмо. Как расти, если все попытки творить сводятся к уничтожению твоих стараний? Хотя, может, все не так. Возможно, я субъективен и вижу талантливость в собственном творчестве, как родитель, уверенный в красоте своих детей.
        Я нажал кнопку «печатать» на мониторе компьютера и подошел к принтеру. Медленно, но честно он выплевывал листы бумаги, изувеченные моей дизайнерской мыслью.
        — Я кое-что обнаружил. Привет,  — раздался сиплый шепот за спиной.
        Я обернулся. Это был наш системный администратор, высокий худой парень лет двадцати с редкими волосами цвета древесной коры и с лицом, покрытым угревой сыпью. Его длинные пальцы держали кружку с чаем, а в уголках губ собрались остатки печенья, которое он только что прожевал.
        — Привет,  — ответил я.
        Он ткнул пальцем вверх.
        — Есть кое-что еще более интересное…
        — Что?
        — С компьютером какая-то хрень, похоже на вирус, но я пока не могу разобраться. Вот.
        — В смысле?
        — Комп как бы пишет сам.
        Я непонимающе улыбнулся:
        — Что пишет сам?
        — Короче, я сижу в онлайне, и мне приходит пустой месседж. Потом приходит какой-то набор букв, и таких сообщений штук двадцать, вот. Я проверяю IP-адрес, а он наш, офисный. Комп, по ходу, сам пишет какую-то херню. Вот я и не понимаю…  — Он рассеянно поднес к губам кружку и сделал громкий глоток.
        Я аккуратно собрал распечатанные листы.
        — Наверное, кто-нибудь из наших?
        — Не-а. Я им всем Инет отрубил и сеть заблокировал. Понимаешь? Но он мне, один хрен, пишет: то пустая страница, то чушь непонятная.
        — И что ты думаешь?
        — Пока не думаю, но буду. Вот,  — ответил он и посмотрел на бумагу в моих руках.  — Это че?
        — Это?  — я пересчитал листы, их было семь.  — Это варианты логотипа «Чаши Грааля».
        — Че за чаша?
        — Фетровые шляпы делают.
        — Мм…  — он задумчиво уставился на мои рисунки.  — Я думал, это сиська.
        — Где сиська?
        Он ткнул на один из эскизов.
        — Если не присматриваться, то похоже на сиську. Типа, сиська, только без соска. Вот. Или нет, вообще сосок крупным планом, ну, тот, что на сиське! Понимаешь?
        — Нет, это форма шляпы, умещающая в себе название и элемент чаши.
        — Сиська прикольней, вот,  — произнеся свой вердикт, сисадмин удалился.
        Я же стоял у принтера с вариантами «сисек» в руках и думал: зачем живут эти люди?


        В четырнадцать тридцать приехал шеф, бросил в воздух «привет» и прошел в свой кабинет. По пути, не касаясь меня взглядом, он резко гаркнул: «Зайди»  — и исчез в дверном проеме.
        Через минуту, захватив семь своих шедевров, я пошел «на ковер».
        В кабинете было прохладно из-за открытого настежь окна. Телевизор и компьютер были выключены. Начальник сидел за большим стеклянным столом, плечом прижимая к уху телефонную трубку. Ослабляя узел галстука одной рукой, а другой набрав добавочный номер секретарши, он потребовал двойной эспрессо без сахара.
        — Чего стоишь?  — сухо произнес шеф.  — Садись.
        Я сел.
        — Что принес?
        — Вот семь вариантов «Чаши».
        — Ну-ка.  — Он без особого интереса подвинул к себе листы и уставился в них. Повисла тишина. Было слышно лишь тяжелое дыхание толстяка и мат рабочих из открытого окна. Босс рассматривал мои работы с каменным лицом. Рыжеватая редкая щетина, расплывающаяся по мясистому второму подбородку и чуть более густая над верхней губой, напоминала живот эрдельтерьера. Глазки были маленькие, как у свиньи, утопающие в раздутых щеках и презрительно прищуренные. Засаленные волосы рыжего цвета, чуть завивающиеся на кончиках и прилипшие ко лбу от постоянной испарины, тоже не облагораживали его облик.
        — Так, так, так…  — задумчиво произнес он.  — А тебе какой вариант больше нравится?
        — Думаю, интересней всего…  — Тут меня перебила секретарша, которая принесла кофе.
        — Спасибо, деточка!  — Босс улыбнулся и аккуратно взял чашку двумя пухлыми пальцами.  — Или эта, или вот та,  — так и не выслушав меня, сказал он, ткнув пальцем на картинки.  — Скорее эта…  — Он сделал глоток. Вдох, сопение, выдох. Вдох, сопение, выдох.
        — Сегодня опоздал?  — причмокивая, поинтересовался жирдяй.
        — Кто?
        — Ты,  — прозвучал сухой ответ.
        — Да нет, вроде вовремя пришел.
        — А у меня другая информация,  — глоток кофе, сопение.  — Рабочий день у тебя с девяти?
        Я молча кивнул.
        — А ты пришел в десять минут десятого. Так что еще раз задам вопрос: сегодня опоздал?
        Я улыбнулся, понимая, что фактически он прав, но это слишком похоже на придирку.
        — Получается, опоздал,  — ответил я.
        — Хм… А говоришь, что не опаздывал. Обманывать плохо, ты знаешь?  — Меня отчитывали, как первоклассника за двойку.
        Вновь сопение и мат за окном, схожий с мыслями, что рождались у меня в голове в тот момент. Так мы просидели с минуту: я — глядя на него, а он — глядя на разложенные на столе листы бумаги.
        — В общем, вот этот,  — он пальцем отстранил листок от себя и развернул ко мне.  — Вот этот.
        Я спокойно встал и вышел из кабинета, так как начальник уткнулся в только что включившийся монитор, давая понять, что разговор закончен. Опустошенный беседой, я сел на свое рабочее место.
        Стоит ли говорить, что из семи предложенных вариантов он выбрал именно ту «сиську», которая приглянулась дегенерату-сисадмину?


        19:40
        Я все еще на работе.
        Вообще мой рабочий день заканчивается в восемнадцать часов, но я уже не помню, когда уезжал отсюда раньше двадцати. Шеф к этому времени уже отсутствует, как и те, кто мог бы сообщить ему, что я все еще работаю. Опоздал на десять минут — об этом докладывается моментально, а то, что я ухожу на два часа позже,  — это не в счет, вот как получается! Видимо, несправедливость стала нормой сегодняшнего дня.


        20:10
        Открылись входные двери, и в поры моего лица впился свежий осенний воздух. Было уже темно, и грузное небо опустилось почти до самых крыш домов. Над головой шептались деревья, под ногами шелестела листва. Доносились собачий лай и карканье ворон.
        — О, прилетели…  — улыбнулся я.  — Да, ваше время.
        Спешащие по домам люди хоть как-то наполняли жизнью городской пейзаж. Несмотря на слякоть и промозглый ветер, я решил прогуляться пару остановок перед тем, как сяду в автобус и проеду оставшиеся семь.


        21:10
        Вот и мой дом. Серая многоэтажка сливается с небом. Ее окна, как большие звезды, сверкают теплым оранжевым светом; в них видны силуэты вернувшихся домой хозяев. Ужин, телевизор и спать, а утром снова на работу. И так до выходных — день за днем, год за годом, жизнь за жизнью.

        21:20
        Я дома.
        В квартире было прохладно. Я умылся, надел домашний халат и направился на кухню. Мне не хотелось есть, разве что горячего чая и сухариков с изюмом и маком. Я люблю макать их в чай и наслаждаюсь вкусом больше, чем любым тортом с кремом. В этой простоте я чувствую уют, и в такие минуты мне даже нравится, что мне нечем кичиться в жизни.
        По телевизору показывали старое выступление Тони Беннетта. Интеллигентность происходящего на сцене согревала меня еще больше. Я уселся в кресло рядом с обогревателем, захрустел сухарями и, запивая их горячим чаем, погрузился в легкий джаз с привкусом мака и изюма. И тут мне в голову пришла отличная мысль — принять ванну! В обыденной суете мы часто забываем о таких приятных мелочах. Мы объясняем это усталостью, занятостью или забывчивостью, изо дня в день ограничиваясь быстрым душем и лишая себя фантастического удовольствия.
        В ритме свинга я наполнил ванну, добавил пену, насыпал морскую соль с ароматом цитруса, когда-то и кем-то подаренную, и зажег свечи. Романтика! Это так просто, дело десяти минут,  — и вот оно, блаженство!
        Я медленно погрузился в удовольствие. Прохладная пена и горячая вода напоминали слоеный пирог: снизу тепло, а сверху холодит и пощипывает от миллионов лопающихся пузырьков. Еле слышный треск — словно убаюкивающий шепот… Я почувствовал, как тяжесть, прилипшая ко мне за день, растворяется в воде. Стало легче дышать.
        — Господи, как хорошо!  — прошептал я и незаметно провалился в дремоту.


        Между сном и явью… Колыбель для тела и свобода для души. Я слышал, что когда человек засыпает, душа или какая-то ее часть покидает тело, отправляясь в путешествие по иным мирам, и сновидения — это отрывки увиденного за время странствий. В момент дремоты, на грани сна можно почувствовать или увидеть нечто сверхъестественное, то, что практически невозможно встретить в состоянии бодрствования. Это пугает и интригует одновременно.
        В детстве я часто застревал в полусне. Часть меня уже спала, тогда как другая полностью отдавала отчет в происходящем — как на «физике», так и в «астрале». Я словно контролировал себя в двух реальностях. Так, застревая в этом состоянии, я нередко чувствовал чье-то присутствие и даже прикосновения. И, хотя в момент пробуждения здравый смысл списывал все на дурной сон, где-то глубоко в подсознании я точно знал, что это совсем не так, поскольку есть разница в ощущениях и в послевкусии. На уровне инстинкта человек точно понимает энергию смысла. Сон, каким бы глубоким он ни был, останется лишь сюжетом со смыслом. А бывает бессмыслица, на первый взгляд, которая позволяет чувствовать нечто тонкое и настоящее — то, что заставляет запомнить увиденное и думать о нем. К тому же, если непонятен смысл, это еще не значит, что его нет. К счастью, мы не одиноки в ощущениях, иначе можно было бы окончательно запутаться и сойти с ума от прикосновения с чем-то противоестественным. В общем, именно на таком рубеже я и застрял тогда.
        Я лежал, закрыв глаза. В полусне вдруг почувствовал во рту вкус шоколада — густой, чуть горьковатый, но нежный, молочный с кофейным привкусом и еле ощутимым ароматом орехов.
        Из крана падали капли — одна в несколько секунд. Я видел удар каждой из них о воду и тягучие брызги, как при макросъемке. С закрытыми глазами я видел всю ванную комнату в подробностях, словно мои веки прозрачны. Похоже, меня нет, и я — лишь комок ощущений…
        Горячая вода, еле слышно шипящая пена и капли: кап-кап… кап-кап… кап-кап… кап-кап… Руки и ноги полностью расслаблены, я перестал их чувствовать, как и все тело. Мне нравилось это состояние почти космической невесомости. Состояние спокойствия и комфорта. Тишина вокруг и капли… Легкий гул, словно падают и разбиваются они в большом холле; звук начал летать, стал объемным. Я заметил, что погружаюсь все глубже в мир сновидений, но, как ни старался отключиться полностью, не переставал контролировать происходящее. Осматриваясь в этом пространстве подсознания, я пытался уловить каждый звук, каждое изменение в ощущениях, которые оставались обычными, но воспринимались совсем под иным углом. Словно я смотрел в зеркало под таким ракурсом, что не видел своего отражения, и малейший сдвиг, малейшее изменение наклона — и все вернется в привычное русло. Но я не спешил.
        Кап… Кап… Эхом разлетались брызги от падающих капель. Я поймал себя на том, что неосознанно считаю их, понимая при этом, что знаю точное количество, но не могу озвучить, поскольку цифры слишком непринципиальны. Я ощущал намного больше того, что можно измерить простой человеческой мерой. Очень странное чувство: больше свободы, меньше привязанности ко всему окружающему. Я, казалось, мог делать то, что думаю, и даже не думать о том, что делаю. Я ничего не делал, но при этом заранее ощущал полную палитру всех чувств от любого своего действия, которое мог себе представить. Я слышал аромат утра в Альпах, осязал кожу питона на кончиках своих пальцев, чувствовал удушение и давление земли в момент погребения заживо — достаточно было просто подумать об этом.
        Кап… Кап… Кап… Словно в огромном храме… Кап… В пустом храме… Кап… Кап… В храме, не имеющем ничего общего с добром и злом, жизнью и смертью, сиюминутным и вечным. Он просто есть. Странное пространство, где все иначе.
        Я застрял на грани, где было хорошо и страшно, любопытно и в то же время очень знакомо. Я уже бывал здесь, но каждый раз находил все новые и новые оттенки происходящего. Это иной мир, в котором мы бываем каждую ночь, не замечая, что нам открыты двери как входа, так и выхода. Пока живы, мы спокойно путешествуем туда и обратно. Но однажды мы сможем лишь войти туда, надолго потеряв выход обратно — в наш мир. Окажемся там, где нет тех границ, к которым мы так привыкли, которые нам необходимы, чтобы чувствовать себя защищенными. В сущности, мы всю жизнь защищаемся от отсутствия границ. Охраняем жизнь, в которой все построено на том, чтобы сделать себе лучше, безболезненнее, слаще, безопаснее. Всячески ограждаемся от неминуемого финала. Все те мгновения, которые подарены нам свыше, мы тратим на предотвращение того, что предотвратить невозможно. Бессмысленный и глупый сценарий, по которому мы живем ежесекундно. Пребывая в полусне, я понял, насколько это глобально и ничтожно одновременно. Ничтожно то, что мы с этим сделали — возвели в культ собственную тюрьму под названием «страх».
        Я лежал в воде и улыбался. Мне нравилось то, что мне открывается. Каждая мысль была почти осязаема.
        Резкий удар заставил меня вздрогнуть. Он был четкий, громкий, но далекий. Всего один удар.
        Кап… кап… В тишине все так же звучали капли. И вдруг снова, на этот раз чуть ближе и не так громко,  — глухой, плотный удар. Природа и источник его мне были не ясны. И вновь тишина, гул в ушах и глубокая тишина. Второй удар мне запомнился особенно…
        Давным-давно, когда я был маленьким мальчиком лет шести, мы с мамой стояли в очереди в небольшом магазинчике — не помню, за чем именно. Было жарко и душно, люди стояли слишком близко, грубо вторгаясь в личное пространство друг друга. Прелый, спертый воздух кишел запахами тел, духов и пота. И в этом букете ароматов угадывались лишь головная боль и нервозность, следующая по пятам за духотой. Помню, я не мог найти себе места и, переминаясь с ноги на ногу, мечтал поскорее уйти из этого муравейника.
        Рядом с нами стояла полная женщина с грубыми, почти мужскими чертами лица, а перед ней — старичок лет восьмидесяти, сутулый и опрятный. Посреди суеты и недовольства он был совершенно спокоен и отрешен. Я смотрел на него некоторое время, не отрываясь, и старик, почувствовавший мой пристальный взгляд, медленно обернулся. У него было симпатичное, доброе лицо, усеянное пигментными пятнами и чуть искаженное паутиной морщин, с отпечатком потерянности во времени оттого, что не успел заметить, как оно пролетело. И глаза, в которых совсем не было жизни. Мертвый взгляд, смотрящий сквозь меня, глаза с матовой пеленой, без блеска, точно высохшие на солнце. Глаза восковой куклы. Не прошло и пары секунд, как вдруг его ноги подкосились, и, не отрывая от меня взгляда, старик рухнул на копчик, шлепнув расслабленными кистями рук об пол. От удара голова запрокинулась назад и потом стукнулась о бетонные плиты с таким звуком, словно череп раскололся надвое. Звук был похож на хлопок в ладоши и одновременно на стук деревянной палкой по пустой пластмассовой коробке. Я навсегда запомнил гул бетонного пола магазина и
неестественную вялость его тела. Он напоминал марионетку, которую ни с того ни с сего отпустил кукловод. Подбежали люди, кто-то крикнул:
        — Врача!
        Некоторые отстранились. Но большинство, глядя с любопытством, даже не сдвинулись со своих мест, поскольку действительно важным для них было лишь место в очереди.
        Деда пошлепали по щекам, и через минуту он открыл глаза, непонимающе глядя на всех снизу вверх, потерявшийся уже не только во времени, но и в пространстве.
        Я видел его глаза за секунду до потери сознания и сразу после; это были два разных человека. Перед падением он казался не от мира сего, а сейчас и не помнил меня — того, кто почему-то заставил его обернуться.
        …Лежа в ванне в тишине, я вспомнил этот звук — необычный, сильный, рисующий перед глазами ударяющегося головой об пол человека. Вряд ли бы я спутал его с сотней схожих. Любой, кто хоть раз слышал, как падает человеческое тело, подтвердит, что это особенный звук.
        Я чувствовал, что удар повторится, и мне не пришлось долго ждать. Звук шел сверху. Из сорок седьмой квартиры.
        Удар. Еще удар. Настойчивые, тяжелые, перемежающиеся биением моего сердца. Я не мог представить, что может стучать там, где еще вчера лежал труп? Квартира пустая, ее опечатали, я знал это наверняка.
        «Возможно, звуки исходят вовсе не сверху. Скорее всего, я путаю направление и зачем-то ищу в этом смысл. Надо мной пустая квартира, и там никто ничем не может ни обо что биться. Я просто слишком впечатлителен»,  — убеждал я себя. И только стал успокаиваться, как вновь раздался мощный удар сверху, и на сей раз что-то покатилось из ванной в коридор, словно уронили шар для боулинга. Теперь, когда звук был продолжительным и я успел распознать его траекторию, стало понятно, что сорок седьмая квартира не столь пуста, как я думал. Кто-то был там, не скрывая своего присутствия.
        Кому и зачем это понадобилось? Я вновь прислушался: тишина. Возможно, этот кто-то понял, что был неосторожен, и теперь старается быть тише.
        Мне стало холодно, словно с меня стянули теплое одеяло и оставили лежать обнаженным под проливным дождем. Сжались скулы, и я почувствовал, насколько напряжен — будто зацепился пальцами за уходящее тепло и вишу над ледяной пропастью. Любое движение — и я навсегда провалюсь в безграничный и безликий холод.
        Почему я так резко замерз?
        Минуту спустя над моей головой снова послышался невнятный звук, словно кто-то скреб потолок чем-то острым. Очень тонкий, назойливый скрип. Я уже не вслушивался, а просто лежал и слушал. С каждым разом этот звук все глубже и наглее врезался в мою черепную коробку — так, что я начал ощущать его физически.
        Все быстрее и жестче! Уверенные скребки чем-то твердым по полу соседской ванной, как по холсту, по моему мозгу — как по экземпляру на столе у патологоанатома, еще и еще. Казалось, если так продлится больше минуты, я вот-вот увижу что-то, прорывающееся сквозь штукатурку моего потолка. Раз за разом, все громче и громче! Все настырнее и уверенней, уже совсем рядом! Четче и четче! Еще секунда — и кто-то, прижавшись к полу в ванной сорок седьмой квартиры, взглянет на меня сверху через процарапанную полоску, соединяющую мою квартиру с тем ужасом, что застыл в глазах мертвой старухи…
        Я открыл глаза и громко вдохнул. Темно. Сердце выскакивало из груди. Грудная клетка была сдавлена водой, которая выплеснулась за края ванны от резкого движения, то и дело шлепая по моему подбородку. От пышной пены не осталось и следа; очевидно, прошло немало времени с того момента, как я решил здесь погреться. Я замерз, и от напряжения свело челюсти. Оглядевшись по сторонам, не понимая, что произошло, я запрокинул голову и посмотрел наверх. Там плясали тени от догорающей свечи, и спокойный серый цвет штукатурки не был испорчен никакими царапинами. Прислушался: тишина.
        «Господи, почему вдруг так тихо?»  — подумал я, пытаясь уловить хоть какие-то звуки, но слышал лишь собственное дыхание, отражающееся от стен, и редкие всплески воды.
        Глядя на потолок, я все еще ждал пугающих звуков, но прошло несколько минут без каких-либо шорохов сверху. Умыв лицо замерзшими руками, я с трудом поднялся на ноги и, дотянувшись до полотенца, шагнул на кафель.
        Неужели приснилось? Неужели я настолько устал, что уже не отличаю явь от сна?
        Я хорошенько обтерся, надел халат и спустил воду. Она зашумела, исчезая в сливном отверстии, образовав небольшую воронку. По мере того как уходила холодная вода, в мое тело возвращалось тепло.
        Сидя на краю ванны и согреваясь под полами халата, я вспомнил, что зажег свечу, но при этом не выключил свет. Непонятно, почему тогда я сижу в темноте, которая пожирает последние всплески догорающего пламени? Я встал, щелкнул выключателем: ничего. В этот момент погасла и свеча, выплюнув из последних сил немного дыма. Я вышел в темный коридор, проделал с выключателем то же самое, но тщетно.
        «Опять нет электричества. Черт».
        После неприятного пробуждения отсутствие света казалось немного зловещим. Я достал из ящика на кухне свечу и зажег спичку. Искры, пламя и два пальца, оранжевых от огня,  — я это видел много раз. Но после того, как проделал то же самое в сорок седьмой квартире за секунду до того, как увидеть труп, мне и это показалось пугающим.
        «Взрослый человек, а боишься, как малыш». Я попытался улыбнуться.
        В собственной квартире мне было страшно и неуютно, и я ничего не мог с собой поделать. Хотелось горячего чаю. «Ага, попробуй подогреть его спичкой». Плотнее запахнув халат, я подошел к окну.
        За окном царила ночь. Пустые улицы были погружены в глубокую темноту. Фонари стояли, как бесполезные столбы,  — без света в них не было никакого смысла. И лишь изредка проезжающие машины напоминали этому городу о наличии в нем цивилизации, разрезая кромешную тьму неяркими лучами фар.
        «Видимо, отключили электроэнергию во всем районе».
        Дождь и ветер набирали обороты, хозяйничая в безжизненных переулках. Я смотрел на все это с пятого этажа; перед моими глазами буйствовала непогода, а за спиной правила тишина. Единственное, что связывало два мира по разные стороны стекла,  — это мгла, окутавшая собой все вокруг и прилипшая к моим зрачкам. Дождь хлестал листву, и капли, словно раненые птицы, пытались влететь в окна, разбиваясь о стекла вдребезги. Ветер скашивал потоки воды с небес, то и дело меняя направление, задевая кроны деревьев и ощипывая ветки, разбрасывал вокруг полумертвые листья.
        «Интересно, который час?» Я отошел от прохладного стекла к маленькому журнальному столику, на котором рядом со свечой лежал мобильный телефон, и, усевшись в кресло, включил его. Яркие краски маленького экрана резали глаза; я настолько привык к темноте, что зажмурился.
        На часах было пятнадцать минут первого. Несмотря на легкую сонливость, я понимал, что уснуть сейчас не смогу.
        «Ни почитать, ни посмотреть телевизор…»
        Так я и сидел бы в кресле, не понимая, что делать дальше, если бы не сигнал о том, что пришло новое сообщение. Я вздрогнул. Нервы совсем сдали! Уставившись в дисплей, я снова увидел пустое смс от неизвестного абонента. Но сегодня меня это скорее обрадовало: общение было весьма кстати, хотя бы виртуальное.
        «Здравствуйте»,  — я нажал клавишу «отправить».
        Минуту спустя вновь пришло пустое смс: « ».
        «Интересное общение получается, не правда ли?:)».
        « »
        «Для чего вы это делаете?»  — не унимался я.
        « »
        «Так и будем молчать?»
        « »
        «Тогда спокойной ночи. Больше не вижу смысла писать».
        И вдруг одна буква:
        «ъ».
        «Это уже что-то! Вы делаете успехи!:)».
        Переписка выглядела глупо, но я не хотел прекращать ее. Мне было важно, что кто-то, как и я, не спит в эту жуткую ночь. К тому же твердый знак в ответ на несколько моих вопросов еще больше интриговал.
        «ь».
        «Ух ты, другая буква! Попробуем весь алфавит? А потом попытаемся собрать несколько букв в слово!»  — я пытался шутить.
        Ответ не заставил себя долго ждать.
        «Темно».
        «Темно?»  — уточнил я.
        «Темно»,  — повторил незнакомый абонент.
        «Так включите свет!»
        «Включить свет?»  — переспросил он.
        «Да, просто включить свет!:)»,  — улыбнулся я.
        «А почему ты просто не включаешь свет?»
        «А с чего вы решили, что я его не включил?»  — я сохранял некую игривость.
        «А почему ты решил, что темно у меня?»
        «Я ничего не решал, это вы написали, что темно».
        «Никто не писал, что темно вокруг меня».
        «Значит, темно вокруг меня?»  — уточнил я.
        «А разве нет?»  — ответил абонент.
        Надо признать, такой атаки я не ожидал и немного растерялся, поскольку искренне не понимал, откуда этот кто-то может знать, что я сижу в темноте.
        «Света нет по всему городу»,  — я решил блефовать.
        «Ты видишь весь город?»  — пришел ответ.
        «Конечно, нет, но я знаю».
        «Я тоже знаю».
        «И что ты знаешь?»  — поинтересовался я.
        «Я знаю то, что вижу, а вижу то, что вокруг тебя темно».
        «Не знаю»,  — я был немного растерян.
        «Мы знаем одно и то же».
        «Что именно?»
        Мой собеседник помолчал несколько минут и написал:
        «Мы оба знаем, что темно не во всем городе».
        «Почему вдруг такой вывод?»
        «Какой?»
        «Что темно не во всем городе. Весь город видишь ты?»
        Собеседник снова ответил:
        «Конечно, нет, но о многом можно знать наверняка, даже не видя этого».
        «Значит, ты знаешь наверняка, что не во всем городе нет света, не видя этого?»
        «Я знаю наверняка то, что ты в темноте».
        «Тоже не видя этого?»
        «Нет, я вижу».
        Эта переписка могла бы казаться полным бредом, если бы я не находился в полной темноте, и кто-то странный не сообщал мне об этом.
        «Ты видишь меня сейчас?»  — прямо спросил я.
        «А как ты думаешь?»  — пришел ответ.
        «Думаю, что нет».
        «На то и дана темнота людям, чтоб ничего не видеть».
        «Значит, ты не видишь?»
        «Все относительно».
        «И загадочно… Откуда у тебя мой номер?»  — я был в замешательстве.
        «Ты думаешь, это проблема?»
        «Не проблема, но тем не менее…»
        «Это было просто».
        «А для чего?»
        «Чтобы написать тебе».
        «Зачем?»
        «Потому что ты ответишь».
        «А что, многие не отвечают?»
        «Многим не пишу».
        «Значит, моя уникальность в том, что я точно отвечу на смс?»
        «Не думаю, что одиночество можно назвать уникальностью»,  — последовал ответ.
        «А я одинок?»
        «Убери вопросительный знак. Это и есть ответ».
        «Мы знакомы?»
        «И да, и нет».
        «Может, хватит загадок?»
        «Может, и хватит».
        «Как тебя зовут?»
        «Имя — лишь набор букв».
        «А что, лучше порядковый номер?»  — сострил я.
        «Возможно. Он хотя бы не повторяется».
        «И какой номер у тебя?»
        «Сорок семь».
        «Почему именно сорок семь?»
        «Хорошее число».
        «А почему не сорок восемь?»
        «Потому же, что и не сорок шесть».
        «Юмор?»
        «Нет».
        «Надоела твоя загадочность»,  — подытожил я.
        Мой собеседник не отвечал. Я битый час ходил вокруг да около, так ничего и не выяснив. Во всяком случае, я так и не понял, кто этот человек, который пишет мне ночью странные сообщения. Сидя в кресле, закинув ноги на маленький журнальный столик, я чувствовал себя идиотом, потому что продолжал держать телефон в руке.
        Дисплей погас. Сообщения не обновлялись, придавая переписке еще большую запутанность. Я сидел, уставившись в одну точку, видя лишь очертания квартиры в блеклых оттенках маленького пламени и ни о чем не думая, ни в чем не разбираясь, слушал тишину.
        Казалось бы, тишина означает беззвучие. Но, вслушиваясь, понимаешь, что это совсем не так. В суете и шуме мы забываем о спокойствии. И, как только привычное прекращает издавать звуки, мы называем это тишиной. Машины, люди, музыка, все это и многое другое, от чего устают уши,  — неотъемлемая часть нашей жизни. Но когда мы оказываемся вне всего этого, мы погружаемся в комфорт. Мы разучились слышать то, что тише интересующих нас децибел. То, что может быть не менее важным. Не слушая этот особый тихий мир, мы перестаем слышать самих себя. Давно ли мы слушали, как живет наш дом? Как внутри стен бежит электричество, как стонут трубы? Как общаются деревья с ветром? Как отвечают раскаленные плафоны фонарей своим маленьким назойливым гостям — всевозможной мошкаре? Давно ли мы слушали биение собственного сердца? Давно. Даже находясь вне привычных шумов, мы все равно погружаемся в мысли о телефонных звонках, пробках, о завтрашнем отъезде или о вчерашнем скандале. А вокруг нас целый мир — мир тишины. Мир со своей палитрой звуков и неисчерпаемым изобилием мыслей и информации.
        Я сидел и слушал. Смотрел на пламя и слушал…
        Треск огонька на конце фитиля. Шипение не успевающего закипать и сгорающего воска. Тиканье часов над телевизором, отчетливое и отрывистое, как метроном, и тонкое, как острие иглы: тик-так, тик-так. А сквозь отсчет секунд доносился еле уловимый ритм часового механизма, суетливый, но безупречно ровный. Чуть левее был слышен низкий гул труб: тяжелый, но в то же время прозрачный звук, то надвигающийся, то исчезающий в стенах. Еле слышная редкая капель из крана в ванной… Или, например, стекла, их невнятная тональность, похожий на песню стон, который они издавали, выдерживая резкие порывы ветра. Чуть дребезжа, сопротивляясь натиску стихии, они пели гимн самим себе, как моим единственным защитникам от разгулявшейся за окном бури.
        Капли, бьющиеся о стекла, далекий скрип деревьев. Шелест листьев, настолько густой, что сродни шуму океана. И тонкое сопрано ветра, попавшего в щель крыши, прохудившейся от дождей и снегопадов… Все это я впитывал в себя, как губка, словно закодированную информацию, которую так и не расшифрую до конца своих дней. Все, что является частью меня и этого странного мира с истиной, непостижимо большой и потому непонятной, с ненужной, ничтожно мелкой суетой, которая возводится в ранг необходимого, главного… Я слушал тишину. Я слушал себя.

        Вторник, 24 сентября

        Впервые за несколько последних дней выглянуло солнце. И, несмотря на то что заснул я довольно поздно, разбудил меня не будильник, а солнечные лучи, ворвавшиеся в спальню сквозь занавешенное окно. Открыв глаза, я первым делом взглянул на часы: двадцать минут восьмого. Мысль о том, что я мог не услышать сигнал будильника, окончательно разбудила меня, но увидев, что в запасе еще целых десять минут, рухнул обратно на подушку. Совсем как воскресным утром, я понежился в постели, протирая глаза, встал и лениво направился в ванную, затем на кухню, затем к шкафу с одеждой, и автоматически, не замечая ничего вокруг, вышел из подъезда.
        Утренний чистый воздух, шум просыпающегося города и солнечные лучи, то и дело прорывающиеся сквозь хлопья облаков, улучшили мое настроение, и я подошел к автобусной остановке, улыбаясь новому дню.
        Насколько все-таки мы зависим от погоды! Достаточно выглянуть солнышку и подуть теплому ветерку, как на лице расцветает улыбка, и все вчерашние хлопоты кажутся не такими уж важными.
        Люди на остановке не замечали погожего дня. Подъезжали автобусы и сигналили машины, а я чувствовал, что кто-то свыше подарил нам утро, наполненное красками и солнечным светом. В такие моменты хочется поделиться радостью с окружающими, обратив их внимание на то, что происходит вокруг — такое обыденное и одновременно такое чудесное.
        Я огляделся, выискивая хоть одно лицо, не исковерканное гримасой повседневности и печали. Увы, но даже женщины, с их чувственностью и неистребимой верой в романтику, похоже, сдались в борьбе с серостью и позабыли, что такое свет в глазах. Наверное, снова и снова встречая прекрасного принца на белом коне, который на глазах превращается в пузатый мякиш на грязном осле, поневоле разочарованно склонишь голову. Может быть, вера в сказки не так полезна для восприятия мира таким, какой он есть. Да и какой он есть, этот мир, со всеми его горестями и скитаниями, радостью и успехом? Сразу и не разберешь.
        До прибытия автобуса остались считаные минуты, а я, думая о своем, разглядывал обложки журналов на витрине киоска.
        — Удивительно — солнце!  — произнес сиплый голос за спиной.
        Обернувшись, я увидел сидящего на краю скамейки старика. Того бездомного, который всегда здесь. Впервые услышав его голос, я улыбнулся:
        — И правда, удивительно. Учитывая ночной ливень, и вовсе чудо! Надо же, куда подевались все тучи?
        Старик еле заметно прищурился:
        — Все в этом мире появляется из ниоткуда и уходит в никуда.
        — Да,  — подхватил я.  — Можно рыться в научных работах и искать объяснения, но, находя их, только лишаешь себя веры в чудеса.
        Он улыбнулся.
        — Моего внука никакими объяснениями не убедишь в том, что подарки под елкой оставляет не Дед Мороз. Если сам не захочешь, никто не лишит тебя веры: ни доводы ученых, ни факты материалистов.
        Я немного удивился тому, как этот человек строил свои фразы: его внешний вид говорил о простоте и не намекал на образованность. Понятно, что люди могут выглядеть по-разному, и не надо встречать по одежке,  — бла-бла-бла!  — но я действительно был удивлен. Все мы порой забываем взглянуть в глаза собеседнику и увидеть там мысли, прежде чем услышать эти мысли в его словах.
        — У вас есть внук? Сколько ему?
        Старик продолжал улыбаться и смотреть прямо перед собой.
        — Ему уже десять лет, смышленый мальчик. Говорят, главный заводила в классе. При этом пишет всем контрольные, помогает.
        — И все еще верит в Деда Мороза?  — улыбнулся я.
        — Он верит в чудеса. А Дед Мороз — это ведь не чудо, он и правда есть. В то, что он существует, не нужно верить, это достаточно знать.
        Я смотрел на пожилого человека, и улыбка не сходила с моих уст. Он как будто и сам верил в Деда Мороза.
        — Вынужден с вами согласиться,  — сказал я.  — Иногда сам гляжу под елку и ловлю себя на надежде увидеть там подарок. Не купленный, а самый настоящий волшебный подарок!
        Старик улыбался, и я улыбался. Внутри все цвело и искрилось. Я почти ощутил аромат мандаринов, снега и тайн,  — аромат Рождества. Вдохнув полной грудью свежий осенний воздух, я закрыл глаза. И лишь резкий сигнал клаксона вернул меня на землю.
        — Вот и мой автобус,  — с сожалением произнес я.
        Он медленно поднял глаза, и мы встретились взглядом.
        — Торопитесь, а то затолкают, да еще и настроение испортят,  — тихо произнес он, бросив добрый взгляд на толпу, спешащую в открытые двери автобуса, словно в райские врата.
        Мне стало стыдно за суетливых невежд перед этим спокойным и умным мужчиной, который казался не от мира сего. Я повернулся и шагнул в сторону автобуса, но снова услышал сиплый голос бездомного.
        — Когда вы вернетесь, я еще буду здесь.
        Я едва успел запрыгнуть в автобус. Издав шипящий звук, похожий на выдох, консервная банка на колесах медленно тронулась с места, а пассажиры — кильки с каменными лицами — уставились кто куда. Сквозь заляпанное стекло я видел, как мой собеседник провожает меня взглядом. В его глазах читались и грусть и радость одновременно. Мудрость, уверенность и в то же время растерянность и беззащитность. Глаза несчастного человека, который в глубине души своей, возможно, счастливее многих. Взгляд отца и деда, взгляд старости, принимающей свою безысходность достойно. И я вдруг почувствовал умиротворенность, увидев в отражении его души правильное отношение к финалу: спокойствие. Когда остановка исчезла из виду, я развернулся, оперся о двери и подумал: «Надо позвонить папе».


        9:00
        Я на работе.
        Зайдя в офис и снимая пальто, как всегда поздоровался с секретаршей. Сегодня придраться к моей пунктуальности ни у кого не получится.
        — Доброе утро.
        — Здрасте, исправившийся работник.
        — Солнышко на улице, так хорошо!  — произнес я, поправляя вешалку и не обращая внимания на колкости.
        — Ага, только толку с того? Один хрен, тебе здесь торчать до вечера,  — ответила она, жуя жвачку с открытым ртом.
        — Солнце в любом случае приятнее, чем тучи и дождь.
        — Да ну? В дождь хоть сидеть и тупить можно, а когда солнце — жалко.
        — Тупить?
        — Нет, дождь!  — она презрительно прищурилась.  — Конечно, тупить!
        — Тогда представь, что за окном пасмурно.
        — Ага, непременно, только вот с воображением плохо,  — съязвила секретарша.
        — Ну, тогда остается тебе тупить в солнечный день!  — парировал я и направился в сторону своего рабочего стола, заметив ее ухмылку мне вслед и вытянутую руку с торчащим средним пальцем.
        Я громко поздоровался с коллегами и включил компьютер. На удивление, в офисе было спокойно, словно перед выходными. Всматриваясь в лица сотрудников, я попытался разгадать причину их умиротворенности — то, что мне еще неизвестно. Оставив это, открыл последние документы и, всматриваясь в свои работы, попытался найти ляпы, которые, возможно, не смог разглядеть замыленным взглядом вчера.
        «Вроде все в порядке. Почти гениально». Я откинулся на спинку кресла.
        И все-таки мне не давал покоя тот факт, что от меня что-то скрывают. Учитывая настроение, царящее в стенах офиса, похоже, я один был не в курсе событий. И я решил отправиться к месту для разговоров — к кофеварке, неторопливо выпить кофе и, по возможности, разузнать обо всем.
        Там я встретил лишь нашего прыщавого системного администратора, который, как всегда, что-то жевал. Печенье — судя по крошкам в уголках его губ.
        — Привет!  — я начал разговор.
        — Здорово!  — ответил прыщавый парень.
        — Приятного аппетита!
        — Спасибо, чувак.
        — Как тебе денек?
        — Охереть — солнце!  — воскликнул он.
        — Да… Солнце — как весной, но пахнет все равно осенью.
        — Не знаю. Когда я ехал на работу, вокруг меня пахло только дерьмом — и на улице, и в автобусе. Когда уже и в офисе завоняло, я, типа, понял — что-то не то. Вот. Прикинь, у меня кошак насрал на кресло, а я сел на его дерьмо!  — он искренне засмеялся, выплевывая остатки пищи при каждом выдохе.  — Охренеть, я-то думал, вокруг воняет, а это я вляпался, прикинь!
        — Да уж, прости, что я тут тебе про аромат осени…  — я улыбнулся в ответ.
        Тот не унимался:
        — Домой приеду — оторву ему яйца и сделаю из них пирожки!
        — Пирожки? Хм. Из кошачьих яиц? Креативно,  — я брезгливо фыркнул, всячески отгоняя мысль о том, что пирожки из кошек — это слишком яркое и актуальное для меня впечатление.
        — Ты так скривился, будто ел такую херь!  — парень захохотал, явно чувствуя себя королем юмора.
        Я улыбнулся в ответ и, чтобы не выдать то, что меня задело его случайное попадание, отшутился:
        — Да я последние лет пять, кроме кошачьих яиц, вообще ничего не ем.
        — И что, помогает?
        — От прыщей разве что.
        Он замолк.
        — Котам не нужны яйца, а людям — прыщи! Так почему бы не воспользоваться этим круговоротом яиц в природе?  — я хихикал над противником, поверженным в этой словесной дуэли тупого юмора.
        — Ладно, не парься,  — я по-дружески хлопнул его по плечу и подошел к шкафу с чистыми чашками.  — Информирован — защищен! Теперь ты знаешь, что делать.
        Паренек зашагал по коридору, сверкая мокрым пятном на джинсах. Видимо, оттирал-таки то, на что сел. А я сделал себе кофе. Нотки горьковатого и вязкого, но в то же время нежного и очень ароматного кофе впились мне в язык, звуча, словно бразильские конго в долине безлюдных плантаций. Я почувствовал прилив сил и получил эстетическое удовольствие от того, что держу маленькую чашечку двумя пальцами одной руки, придерживая крошечное блюдце другой. Прямо как эстет в шикарном ресторане на дегустации. Мне нравилось сидеть на барном стуле, наблюдая начало дня, окаймленного солнечными лучами. Правда, я так и не узнал, почему сегодня все ведут себя слишком спокойно и нарочито отрешенно. Чувствовал, что что-то не так, но человека, который мог бы удовлетворить мое любопытство, я только что ткнул носом в его собственные прыщи.
        Допив кофе и сложив грязную посуду в раковину, я вернулся к своему компьютеру, наслаждаясь по пути солнечными бликами на гладких поверхностях офисной мебели.
        — Ты доделал «Чашу Ггааля»?  — вдруг раздался голос коллеги, симпатичной девушки, не выговаривающей букву «р».
        — Да вроде,  — я сел за компьютер.  — Сделал несколько вариантов, шефу понравился один. Его сейчас добью — и вроде как все с ним. А что?
        — Да ничего, пгосто поинтегесовалась. Ты вчега показывал?
        — Да, вчера.
        — А я только что показала свою габоту, так он сказал все пегеделать. Видимо, надо было вчега показывать.
        — А он у себя? В такое время?
        — Ага.
        — А что вдруг случилось?
        Она уткнулась в монитор, давая понять, что большего мне от нее не узнать, во всяком случае здесь и сейчас. И через пару минут спросила:
        — Ты кугить пойдешь?
        — Я не курю, но составлю тебе компанию.
        Мы вышли на лестничную площадку и спустились вниз на один пролет. Окно было чуть приоткрыто, а в углу на подоконнике стояла полная пепельница.
        — Вчега он был в хогошем настгоении,  — сказала она, прикуривая сигарету.
        — А сегодня в плохом?
        — Злой, как чегт. Уже тгоих вызывал к себе и, видимо, жестко «пгополоскал». Во всяком случае, все выходят от него, как кголики зашуганные.
        — Так что случилось?
        — Когда я пгишла, он был уже здесь, а я пгишла пегвая сегодня,  — она выпустила густой дым из легких.  — Он гасстгоен. Я была у него недолго, но по его телефонному газговогу с кем-то поняла, что кто-то умег. Годственник вгоде.
        — Ого…  — я приподнял бровь.  — Плачет?
        — Ага, гыдает!
        — Серьезно?
        — Да нет, там, видимо, какие-то пгоблемы. Пгосто непохоже, что его беспокоит именно годственник, точнее, теперь уже отсутствие его.
        — Хм… Значит, лучше к нему сегодня не соваться,  — констатировал я.
        — Да уж. Он и так не особо любезен, а сегодня вообще как с цепи согвался. Только жаль, что вся моя габота насмагку.
        — Ну, почему же насмарку? Не уверен, что он тщательно запоминает все, что ему показывают, тем более сейчас. Думаю, тебе нужно подождать денек-другой и снова прийти «на ковер», мол, «вот, исправила».
        Она несколько раз подряд затянулась и, удерживая дым, кивнула.
        — Попгобую. Но все гавно надо чуть изменить дизайн, вдгуг попгосит показать, как было до этого…
        Я невольно улыбнулся, так как фраза «все гавно» звучит специфически из уст человека, не выговаривающего «р».
        — Что повеселел?  — поинтересовалась она.
        — Да так,  — замялся я.  — Представил, как ты обводишь его вокруг пальца и утверждаешь-таки свою работу.
        Она потушила сигарету и, понюхав пальцы, скривилась.
        — Надо бгосать кугить. Волосы, одежда, гуки — все воняет!
        — Твой бойфренд не против того, что ты куришь?
        — Он сам дымит так, что уже и не замечает запаха. Но вот мой бывший не кугил и всегда повтогял, что «целоваться с кугящей девушкой — то же самое, что лизать пепельницу».
        Мы поднялись к двери в офис. Я пропустил ее вперед:
        — Я никогда не курил и уж тем более не лизал пепельницы. Так что не могу ни возразить, ни согласиться.
        Мы зашли внутрь. Услышав мою реплику, секретарша оживилась.
        — Что ты там и кому не лизал?
        — Ух, как хорошо мы слышим,  — с улыбкой произнес я.
        — Да вроде бананов в ушах не имеем!  — последовал ответ.  — Так что ты там не лизал?
        — Много чего, даже не задумывайся!
        — Мне-то что задумываться? Мне все равно.
        — Вижу, насколько тебе все равно!
        — Что, даже лизнуть никто не дает?  — уколола она.
        — Не то чтобы не дают, но в количестве предметов, когда-либо прикасавшихся к моему рту, я, безусловно, проигрываю тебе.  — И вновь ехидная ухмылка и выставленный кулак с торчащим средним пальцем мне вслед.
        «Так. Шеф не в духе. Сегодня нужно постараться быть стойким, если он решит сорвать свою злость на мне. Да, нужно быть стойким».
        Я начал рыться в компьютере. Фото, старые работы, наброски, какие-то договоры и куча присланных идей от заказчиков… О да, «шедевры» глав компаний, бездарно нарисованные от руки в качестве некоего ориентира для дизайнера,  — это нечто! Смесь сюрреализма с патологической безвкусицей, которую они называют «идеей» логотипа. Вы не представляете, насколько сложно сделать продукт, который устроит всех! Люди, не имеющие ни малейшего представления о вкусе в дизайнерском деле, рисуют карандашом непропорциональные буквы, странные зигзаги, какие-то палочки и затем обращаются к нам: «Высылаем вам набросок нашего заместителя генерального. Мы бы хотели что-нибудь в этом стиле — креативно и неожиданно».
        В такие моменты я задаю себе два вопроса: «Где тут, на хрен, креатив?» и «Почему я все-таки не стал космонавтом?»
        Размышляя об этом, я и не заметил, что кто-то стоит за моей спиной. Я вздрогнул и, развернувшись, уткнулся в живот секретарши.
        — Что?
        — Смотрю, как ты тут мечтаешь.
        — Мм… Ну и как?
        — Да никак.
        — Ну, прости.
        — Прощаю!  — выпалила она, глядя на мой монитор.
        — Чем-то могу помочь?
        — Думаю, скоро тебе нужна будет помощь,  — ухмыльнулась секретарша.
        — Ну, если просить о помощи тебя, то это верный провал.
        — Да я палец о палец не ударю!
        — Хм, если так, то лучшей помощи от тебя и не придумаешь.
        — Тебя вызывают в кабинет, умник. Иди и не обосрись.
        — Ну, зачем же так,  — я улыбнулся.  — Не все же делают это в кабинете. Кто-то ведь приучен к унитазу.
        — Я рада, что ты к нему приучен. Иди уже.
        — В твоем голосе я слышу нотки зависти. Тебя так и не приучили?
        — Приучают животных,  — возразила она.
        — Ты права. Их легче приучить к чему-либо, нежели тебя.
        — Ммм, что еще скажешь, неудачник?  — скривив лицо в псевдоулыбке, поинтересовалась она.
        — А что тут скажешь? К горшку ты не приучена… Надеюсь, умеешь хотя бы протягивать лапу. Вот только подавать голос зря тебя научили.
        Я встал из-за стола, кивнул ей в знак того, что перепалка окончена, и не спеша направился к кабинету шефа.
        Меня одолевали смешанные чувства. С одной стороны, я винил себя за то, что откровенно хамлю женщине. Вроде бы иначе воспитан, да и окунаться в такую грязь — признак глупости. Но эта представительница слабого пола настолько раздражает всех своей «короной» и шваброй наперевес, что иногда даже приятно ответить ей хамством, да еще на глазах у всех. В конце концов, я долго терпел ее оскорбления, стукачество и сегодня, в силу своего солнечного настроения, решил рискнуть и не подставлять другую щеку для удара.


        10:35
        В кабинете было очень прохладно. Несмотря на яркое солнце, воздух, свободно проникавший в настежь открытое окно, был холодным и благоухал снегом. Именно в этот момент я почувствовал, что совсем скоро, может быть, через пару недель выпадет первый снег.
        Шеф сидел в кресле в полной тишине, повернувшись спиной к письменному столу. Даже из окон не доносились голоса и брань рабочих. Я подошел ближе и кашлянул, сообщая о своем присутствии, но он остался неподвижным. Постояв у края стола, я понял, что ожидание может затянуться, и присел на стул. Минуты через три, когда я уже решил, что толстяк заснул, кресло качнулось и медленно повернулось.
        — Денек, да?  — спокойно произнес босс.
        Я кивнул в ответ, понимая, что через несколько секунд от его любезности не останется и следа.
        — Чай? Кофе?  — предложил он.
        — Спасибо, я только что выпил кофе, спасибо,  — ответил я, предвкушая бурю.
        Начальник молчал и сопел, тяжело выдыхая воздух из ноздрей, почти потерявшихся на фоне выпирающих щек.
        — Конфеты?  — пробубнил он.
        — Нет, спасибо… Я как-то не очень люблю сладкое,  — глупо улыбнулся я.
        — А вот я люблю,  — тихо произнес он.  — Сладкое и мучное. Думаешь, я от воздуха пухну? Нееет! Это я ем столько. Потому и такой жирный.
        Я растерянно молчал. Вот тебе раз! За все то время, что я работаю в компании, ни разу не слышал даже подобия самокритики от этого человека.
        — Шоколад, эклеры, торты, молоко, варенье, мороженое — все это просто обожаю,  — продолжал босс.  — Особенно люблю кисель! Ты любишь?
        Я неуверенно посмотрел ему в глаза:
        — Кисель? Ну, так… Не могу сказать, что очень.
        — Воот!  — не унимался тот.  — А я люблю. Пирожки с капустой люблю, глазунью с беконом, мммм…  — Он прикрыл глаза и приподнял подбородок, слегка улыбнувшись, словно вдохнул аромат всего перечисленного.  — Ну, что смотришь на меня? Я знаю, что ты думаешь: «Жирная свинья, или нет, скорее слон. Огромная, потная тварь с амбициями Наполеона и мозгом насекомого», правильно?
        Он не повышал голоса и, казалось, не злился. Скорее, ему даже было интересно.
        — Ты, наверное, думаешь: «Как этот комбайн по переработке еды еще дышит? Видимо, он жрет больше, чем гадит, потому и жирный, потому и воняет, и говнит всем подряд», правильно?  — босс спокойно и пристально смотрел на меня.
        — Ты еще ума не можешь приложить: «Как этот боров находит свое достоинство в складках живота?» Впрочем, слово «достоинство» не имеет отношения к тому, о чем мы. Слишком громко сказано, да? Прости, малость запутался в твоих мыслях… Так на чем я остановился? Ах да, «достоинство»: «Когда он видел его в последний раз?» Это тебя интересует? Или нет… Подожди-ка,  — он закрыл глаза и выставил открытую ладонь вперед.
        — Подожди-ка… Ага, поймал: «Как этот мутант занимается сексом?» Воооо!!!  — он открыл глаза и растянул губы в подобии улыбки.
        Его глаза блестели, а кисть сжалась в кулак, дескать, есть, попал в точку!
        — «И как только его терпит эта сучка, что приносит ему кофе в рабочее время? Это же как нужно любить деньги, мать ее?» Да? Ну, скажи, я правильно прочитал твои мысли?  — шеф сиял от восторга.
        По его щекам лился пот, а по моей коже гулял холод. Я был шокирован таким поворотом. Неожиданно толстяк поднял трубку и нажал кнопку вызова секретаря. Из динамика послышался игривый женский голос:
        — Да?
        — Эй, сучка, принеси мне кофе!  — выпалил шеф и отключил связь.  — «И, самое главное, зачинался этот кабан без прогнозов на жирдяйство. Вроде родился когда-то мальчик в порядочной семье, улыбался в люльке, ел пюре из яблок и бренчал погремушками. Кто знал, что этот ребенок превратится в мешок говна, жира и отрыжки? Кто же знал?»  — он засопел и вытер ладонью мокрый лоб. Затем снова вызвал секретаршу. Четыре зуммера и менее игривое «да» в ответ.
        — Эй, сучка, и моему другу принеси кофе,  — кратко и жестко.  — Представляешь изумление родителей, когда их маленький ребенок с каждым годом все быстрее и быстрее превращается в большую, жирную свинью? Сначала сжирает весь запас хлопьев для завтрака, потом все варенье. Карлсон, мать его, только живет не на крыше и без пропеллера над жопой… Так вот, сжирает все варенье и принимается за булочки для ужина. Представляешь, какой аппетит у этого урода?! Ууу… А родители смотрят на эту мерзость и пожимают плечами: вроде как любить надо это создание, свое же, как-никак.
        Он снова позвонил секретарше.
        — Эй, сучка, не надо никакого кофе. Меня не беспокоить. Я занят,  — конец связи.  — Совсем забыл, ты же не хотел кофе, а я просто за компанию выпил бы. Но раз ты не хочешь, то и я не буду… Так на чем я остановился?  — Он уставился на меня.
        Я молчал, не понимая, что ответить, даже не пытаясь скрыть свою ошарашенность неожиданным монологом.
        — Ах да, вспомнил!  — он взмахнул руками.  — «Так кто же еще, кроме нас, может любить эту мерзость?»  — думали родители, глядя, как их чадо заглатывает очередной шоколадный батончик. «Вот еще сынок, вот еще! На, возьми и эту баночку и эту!» И чем больше он ел, тем сильнее становилась их любовь! А все почему? Да потому, что хорошего человека должно быть много! Видишь, сколько меня?  — он замычал.  — «Вот еще, сынок, вот еще! Может, скорее сдохнешь от обжорства, и холодильник, наконец, будет полным!» Но нееет, он любит еду, а еда любит его! Фиг вам, а не смерть Дюймовочки! И пусть сердце похоже на курдюк, а кишки — словно канализационная труба в лохмотьях из ваты, ну и пусть! Пусть потеет и воняет, как сырный завод, пусть! Главное ведь не это, а то, что эта гадкая и толстая скотина — начальник! Главный! Король говна и пыли! Потому и спят с этим ублюдком, и улыбаются ему при встрече! И вроде как не зря родители выкармливали эту прорву. Зато есть на кого оставить папин бизнес! Да, жадный и злой, ну и что? Ммм?  — босс медленно и тяжело встал со своего кресла и подошел ко мне.
        От него пахло табаком и чем-то кислым. Он стоял и сопел, уставившись на меня, а я с непониманием смотрел то в его глаза, то на огромный живот, который почти касался моего лица. Вдруг босс взял меня за подбородок своей пухлой рукой, похожей на огромный пончик с пятью сосисками, и медленно наклонился, впиваясь в мои зрачки своими мелкими поросячьими глазками. Наши носы коснулись друг друга, рука сильнее стиснула мою нижнюю челюсть. Воздух из его ноздрей касался моей верхней губы, а пальцы, как тиски, все крепче сдавливали лицо. Я не понимал, как мне быть. Несколько секунд спустя босс открыл свой смрадный рот и прошипел:
        — Если вы, твари лицемерные, думаете, что я настолько слепой и тупой, что ничего не понимаю, то вы очень, очень ошибаетесь. Я вижу ваши ненавидящие взгляды, слышу ваши колкие фразы и грязные сплетни. Я знаю наизусть каждую вашу мысль, сволочи. Я знаю, что бы вы сделали со мной, будь ваша воля. Я чувствую ваше отвращение. Оно воняет сильнее, чем дерьмо. Я чувствую это. И все вы, худые и стройные поцы, заслуживаете медленной и болезненной смерти, каждый из вас… Но вы ждете, когда подохну я, чтобы все раздербанить по кусочкам. Шакалы, падальщики!  — Пот лился градом, слюна брызгала во все стороны. Он трясся и смотрел на меня не мигая.
        — И ты, жалкая гиена, расскажи всей своей вонючей стае, что лев не повержен и все останется при нем! Пусть заткнут свои гнилые пасти и высматривают себе другую добычу. Ничего вы от меня не получите! Ничего, ровным счетом ничего! Я внятно объяснил свою позицию, тварь?  — Он скривил рот.
        Я мог лишь догадываться, насколько я сейчас смешон, со сжатыми губами и широко раскрытыми глазами.
        — Повторяй за мной, говнюк: «Я все понял, мой король». Повторяй!  — Он начал двигать моей челюстью вверх и вниз.  — Повторяй: «Я все понял, мой король», ну же!
        — Я фсе фонял, фой король…  — неразборчиво произнес я, даже не задумываясь, насколько это безумно и унизительно.
        — Громче, шакал!!!
        — Я фсе фонял, фой король.
        — Ммм…  — Он улыбнулся во весь рот и медленно ослабил хватку.  — Так-то лучше.
        Затем он выпрямился и, разминая только что сжатую кисть, хрустнул пальцами. Я молчал и смотрел на него, в надежде хоть как-то оправдать такое поведение. Всматривался в его черты, пытаясь уловить малейший оттенок шутки, пусть и идиотской. Но, кроме удовлетворенного, надменного взгляда и маниакальной ухмылки, ничего не видел. Лишь теперь я начал осознавать, что этот жирный урод был совершенно серьезен. Он сорвал на мне всю накопившуюся злость, ненависть к другим и к самому себе и, пользуясь своим положением, унизил меня, понимая, что я не отвечу.
        «Хотя — почему не отвечу? Почему за заработную плату я должен терпеть такие выходки?» Видимо, эти мысли тут же отразились в моих глазах отблеском решительности и наступающей агрессии. Он явно прочитал это. И в момент, когда я встал с кресла и сделал вдох для начала своего ответного монолога, я успел лишь увидеть кулак, услышать шлепок и почувствовать резкую боль в районе переносицы. Доля секунды — брызги ярких точек, похожих на бенгальские огни, и темнота.


        — Может, ему воды принести?  — где-то далеко послышался женский голос.
        — Да, солнышко, наверное, вода все-таки нужна,  — последовал ответ.
        Я приоткрыл глаза и увидел две мутные фигуры. Моргнул несколько раз, зажмурился и снова открыл глаза. Надо мной склонились шеф и секретарша.
        «Симпатичный плафон, но слишком громоздкие карнизы. Надо же, с такого ракурса я еще не рассматривал этот кабинет».
        У меня ныли виски, не дышал нос, раскалывался лоб и слезились глаза. Несколько секунд я не понимал, что делаю здесь и почему рядом со мной эти люди. Но с каждым мгновением все яснее вспоминал случившееся. Единственное, чего я не знал наверняка, так это сколько времени валяюсь на холодном паркете.
        — Вот, принесла воды,  — приближающиеся шаги, и снова надо мной лицо молодой женщины, которой я хамил совсем недавно.
        — Ну что, пришел в себя немного?  — Шеф поднял меня за шею и поднес стакан с водой к моим губам.
        Я сделал глоток и медленно сел, облокотившись о край дивана.
        — Ну, ты даешь! Что с тобой случилось?
        Я внимательно посмотрел ему в глаза. В них читались недоумение и любопытство.
        — У тебя такое часто?  — снова спросил он.
        — «Такое»?  — уточнил я.
        — Ну, такое… Когда ты заходишь в кабинет и, не сказав ни слова, падаешь навзничь, снося носом все, что стоит на столе!
        — Хм,  — я попытался улыбнуться,  — прямо-таки зашел и упал ни с того ни с сего?
        — Не знаю, с чего ты рухнул, я сидел спиной к столу, когда ты вошел. Но грохот, я тебе скажу, стоял такой, что я чуть не обкакался от неожиданности.
        Я все еще пытался улыбаться, с укором глядя на человека, который так умело лжет и не краснеет.
        — Солнышко,  — обратился он к секретарше,  — закрой, пожалуйста, окна, а то он на полу, его может еще и продуть вдобавок.
        Девушка отошла, а тот наклонился ко мне:
        — Ты болен?  — спросил он негромко.  — Что случилось? У тебя такое не в первый раз?
        Я смотрел на него, не зная, что и сказать. Видимо, я совсем отвык от такой наглости.
        — Ты слышишь меня?  — не отставал босс.
        — Слышу.
        — А чего не отвечаешь?
        — А что мне ответить? Кажется, мы оба знаем, как все было на самом деле,  — прошептал я.
        — В каком смысле «на самом деле»?
        — В прямом. В самом прямом.
        — М-да… Ты меня пугаешь.  — Он отклонился.
        — Думаю, это взаимно.
        — Ну, я, во всяком случае, не падал на твой письменный стол.
        — Зато помогли мне упасть на свой.
        Он никак не отреагировал на мои слова.
        — Ты пойми, если у тебя такое бывает, нужно провериться на всякий случай. Это еще хорошо, что у меня в кабинете. Бог с ним, со столом. А если бы на проезжей части или на лестнице? Кто тебя знает, где ты еще шандарахнешься?
        — Думаю, если меня не бить в нос, то я не шандарахнусь.
        — Ну, если бить в нос, любой упадет. При чем тут это?  — Он непонимающе взглянул на меня.  — Тебя и бить-то не надо, сам падаешь как подкошенный.
        — Издеваетесь?  — уточнил я.
        — Почему издеваюсь?
        — Стукнули меня в нос, после чего я и оказался на полу, а сейчас полны сочувствия и изображаете из себя спасателя Малибу.
        Шеф поднял глаза на секретаршу, которая расставляла по местам снесенные мною письменные принадлежности и рамки с фотографиями.
        — Солнышко, ты слышишь? Теперь я бью своих подчиненных,  — произнес он серьезно и вновь посмотрел на меня.  — Если бы ты не так сильно долбанулся лицом об стол и об пол затылком, то я бы подумал, что ты все это инсценировал, чтобы подать на меня в суд за избиение.
        — По-вашему, это бред?  — Я был возмущен.
        — Я не знаю, какое замыкание произошло у тебя в голове, но то, что ты несешь чушь, очевидно. Во всяком случае, для меня очевидно. У нас не крепостное право, чтобы я лупил своих работников. Что за ерунда? Меня пугает то, что ты и правда в это веришь. Послушай, если тебя начнет тошнить, то это…
        — Сотрясение, я знаю.
        — Да… Так что ты прислушайся к своим ощущениям и, если хочешь, возьми больничный. Мне не нужно, чтобы ты потом обвинил меня еще и в жестоком обращении с людьми, в злоупотреблении должностным положением и в неоказании помощи, ко всему прочему.  — Тут он с отцовской заботой помог мне встать с пола и поправил воротник моей рубашки.
        Если бы не сегодняшняя история, можно было бы с полной уверенностью сказать, что этот человек доброжелателен и заботлив по отношению к своим работникам и к людям в целом.
        Ничего не понимая, я вышел из кабинета и направился в туалет, чтобы умыться и окончательно прийти в себя. К тому же это единственное место в офисе, где можно побыть в одиночестве. Я заперся, включил воду, подставил ледяные руки под струю горячей воды, почувствовав, как озноб, словно одиночный разряд, прокатился по всему телу. Затем умылся и, не вытирая лица, уставился на свое отражение.
        Переносица раздулась и покраснела. Щека и бровь слева были поцарапаны, несильно, но достаточно заметно, чтобы вызвать у коллег нездоровый интерес. Поскольку до визита к боссу я был гладенький и совершенно не помятый, сплетен не избежать. Крови и синяков не было, кожа не слишком пострадала, но ноющая боль в районе скул, бровей и переносицы, а также нарастающий гул в голове, похоже, нескоро дадут забыть о случившемся. Видимо, я действительно ударился лицом об стол, ведь невозможно задеть кулаком сразу пол-лица взрослого человека. Нос или часть челюсти — понятно, но уж точно не половину лица.
        Я смотрел на себя, прислушивался к шуму в голове и пытался понять, почему начальник так повел себя после того, как я пришел в сознание.
        «Испугался, что отвечу тем же? Хм, не думаю, что представляю для него серьезную угрозу. Сыграл перед секретаршей, чтобы не раскрыть правду? А зачем? Она была бы только рада, если бы мне кто-нибудь заехал в челюсть. Да он бы мог и вовсе не звать ее к себе, а просто дождаться, пока я приду в сознание, оставаясь со мной один на один… Не понимаю. Учитывая его недавнюю агрессию, он мог скорее вышвырнуть меня из кабинета, чем поить водой, придерживая голову. А уж разговоры о том, чтоб подать на него в суд, и вовсе смешны. Совершенно провальное дело, даже если просто сравнить количество купюр в его кармане и в моем. Доказывать правду абсолютно бесперспективно, и он это понимает лучше, чем я. Тогда зачем? Может, ему стало стыдно? Прекрасная идея, но лучше не надо».
        Аккуратно промокнув ссадины, я вытер лицо, заправил рубашку и вышел из уборной.
        Кто пил кофе, кто рассуждал на тему новых тенденций в цветокоррекции, кто молча сидел за компьютером. Я незаметно проскользнул на свое место и тоже уткнулся в монитор.
        — Ну что, покугим?  — снова напомнила о себе симпатичная коллега, с которой мы так мило сегодня беседовали.
        — Так я же не курю,  — ответил я, не поворачиваясь в ее сторону разбитой стороной лица.
        — Жаль. Хотя молодец! Я тоже собигаюсь бгосать. Ну, пойдем за компанию!  — настаивала она.
        — Ну, пойдем.  — Я неохотно встал из-за стола.
        Она взяла пачку сигарет, зажигалку и вышла на лестничную площадку. Следом и я вышел в курилку, пройдя мимо секретарши, которая не обратила на меня никакого внимания.
        Девушка затянулась.
        — Ну что? Как сходил к шефу?  — спросила она, чуть прикрывая левый глаз от дыма.
        — Да ничего, пообщались по работе. Как всегда, немного претензий и критики, чуточку хамства. Но, в целом, позитивно.
        — Позитивно? Хм… Я у него до тебя была, так он на когню загубил всю мою габоту. Блин. Надо было завтга ему показать, может, настгоение у него было бы получше.
        Я улыбнулся.
        — Он сегодня какой-то уж очень аггессивный,  — продолжила она.  — Я, когда у него была, слышала его газговог с кем-то по телефону. Поняла, что у шефа умег какой-то годственник.  — Она вновь затянулась.  — Пгичем, как я поняла, босс гасстгоился не из-за смегти, а из-за каких-то пгоблем, котогые обгазовались. Видимо, что-то будут делить… А ты ему показывал свои габоты по «Чаше Ггааля»?  — Она резко сменила тему.
        — Да, вчера. Я же говорил уже…
        — И что, утвегдил что-нибудь?
        — Утвердил один вариант.
        — Блин, зачем я ему сегодня все отнесла? Сказал, что надо все пегеделать. Пгедставляешь?
        — Думаешь, он запомнил все, что ты ему показывала?
        — А какая газница?
        — Ну как, какая? Завтра покажешь ему на свежую голову, скажешь, что переделала.  — Второй раз за сегодняшний день предложил я.
        — Да нет,  — она покачала головой.  — Надо все гавно пегеделать немного. Вдгуг попгосит показать, как было? Тут-то я и спалюсь. Ладно, пгидется еще попотеть,  — резюмировала девушка и, затянувшись в последний раз, потушила сигарету; затем, понюхав свои руки, произнесла:
        — Надо бгосать кугить, а то гуки воняют. И не только гуки — волосы, одежда. Мой бывший не кугил и говогил, что целовать кугящую женщину — это как пепельницу лизать.  — Она засмеялась и шагнула к двери в офис.
        Я нахмурился. Все, что она мне сейчас говорила, почти слово в слово я уже слышал от нее утром здесь же.
        — Ну, чего, пойдем обгатно?  — обернувшись, спросила она.
        — Да-да, сейчас пойдем,  — ответил я, чувствуя себя персонажем «Дня сурка».
        — Послушай, а зачем ты мне все это сейчас рассказала?  — Вопрос сам сорвался с моих губ.
        Она продолжала улыбаться:
        — В смысле, зачем?
        — Я неправильно сформулировал: зачем ты мне все это рассказала еще раз?  — Мне было неловко, но не спросить я не мог, поскольку не был готов к такому реалистичному дежавю.
        Девушка прищурилась:
        — Я что-то не совсем понимаю, о чем ты? Что именно я тебе уже гассказывала?
        — Ну как же, все! Про агрессию шефа, про то, что слышала его разговор по телефону, и что он не принял твою работу. И что ты жалеешь о том, что показала ему свою работу сегодня. И ты уже спрашивала меня о «Чаше Грааля». Даже про лизание пепельницы ты мне уже сегодня рассказывала! И сейчас, позвав меня покурить за компанию, все эти минуты ты повторяла все, что говорила буквально час назад!
        Девушка смотрела на меня неподдельно растерянно, и мне стало еще более неловко.
        — Ну, ты уж пгости, что позвала тебя покугить! Пгосто захотелось с кем-нибудь поболтать, скучно ведь одной. Тем более ты от босса только что вышел, вот я и подумала, что газговог будет интегесный. Я что-то не так сказала?
        — Нет,  — я вытер лоб.  — Ты меня не так поняла. Разговор, безусловно, интересный, и я с удовольствием составил тебе компанию, просто мы могли бы поговорить о чем-нибудь другом или развить эту же тему, но с какими-нибудь новыми фактами. Понимаешь?
        — Не совсем,  — тихо сказала она. В ее голове происходила серьезная работа. Было видно, что она изо всех сил пытается понять, чего я от нее хочу.  — Згя я тебе все это гассказала, да?
        — Нееет!  — Мой мозг закипал.  — Но я хочу уточнить: ты забыла, о чем мы говорили сегодня утром или просто решила повторить для верности?
        — Я ничего не забывала!  — возмутилась она.  — Утгом мы говогили совсем не об этом. Я тебе гассказывала пго свои габоты и пго то, что хочу уволиться, потому что собигаюсь замуж. Что буду заниматься фотоггафией для собственного удовольствия. Вот что я тебе гассказывала! Я пгавда не понимаю тебя. Что значит — я повтогяюсь? Сегодня мы впегвые за все вгемя, что габотаем вместе, вышли покугить, а до этого толком и не общались. Как, по-твоему, я могу что-то забыть? Я же не идиотка, чтобы говогить одно и то же газ за газом.
        Я стоял на лестнице, совершенно не понимая, что происходит. В моей голове, и без того тяжелой, творилось что-то необъяснимо-сумбурное. Я словно не мог собрать пазл, чтобы увидеть картинку целиком. Было ясно одно: девушка не обманывала, и, похоже, я обидел ее, выставив идиоткой. Но как же быть мне, если за секунду до нее я мог рассказать то, о чем она лишь собиралась мне сообщить? Как быть мне, если я отчетливо помню всю нашу утреннюю беседу, перетекшую в словесную перепалку с секретаршей? И о какой такой «ее работе» идет речь? Я впервые услышал, что она собирается выйти замуж и посвятить себя фотографии!
        Видимо, в этот момент мое лицо окончательно сникло, и моя собеседница наконец-то заметила побои.
        — Ого, а что с твоей щекой? Вгоде час назад был целенький. Где это ты так?
        — А?..  — встрепенулся я.
        — Что с щекой?  — повторила она.
        — Это я упал у шефа в кабинете, представляешь? Зашел к нему и подвернул ногу, прямо возле письменного стола. Шлепнулся знатно! Чуть не сломал фоторамку и подставку для ручек. Он оценил кульбит и обещал повысить зарплату.  — Я улыбнулся в надежде, что моя ложь прозвучала достаточно убедительно.
        — Уу… Ты давай поаккугатнее, а то так можно и шею сломать и калекой остаться навсегда,  — она открыла дверь.  — Кстати, напомни, это я тоже уже говорила?  — Получив удовольствие от собственной иронии и не дождавшись ответа, она исчезла в коридоре офиса.
        Я стоял на месте и чувствовал, что мой мозг загнан в угол: ни вперед, ни назад, ни в стороны. Единственный выход из подобной ситуации — нападение, но так как я был в полном одиночестве, то напасть мог только на самого себя. Я не злился оттого, что не нахожу всему объяснения, а просто понимал, что не понимаю ровным счетом ничего. Моя операционная система дала серьезный сбой, зависла и требовала перезагрузки. Со мной такое происходило впервые. Это было очень ново и крайне неприятно.
        «Сначала шеф со своим бешенством, переходящим в благотворительность. Потом девушка, не выговаривающая букву «р»… Либо они ведут себя странно, либо это злая шутка, либо я тронулся головой…»
        Прошло пара часов. Я уже почти окунулся в работу, как меня снова вызвали к шефу. Опустошенный и уже не обращающий внимания на солнечный день, я снова вошел в кабинет. Босс щелкал по клавишам ноутбука и сопел.
        — О, привет еще раз,  — он откинулся на спинку кресла и зевнул.  — Ну что, как чувствуешь себя?
        — Вроде ничего.
        — Голова как?
        — Гудит, но пока не тошнит.
        — Ну, хорошо, но ты это не запускай, сходи проверься,  — он был серьезен.  — В общем, так. Я, собственно, позвал тебя вот для чего.  — Шеф перелистал несколько бумаг, лежащих на столе, и нашел стопку с моими работами.  — Хотел сказать, когда позвал тебя в первый раз, но мы отвлеклись. А сейчас вспомнил, для чего, собственно, приглашал. Я тут пересмотрел твои работы и понял, что доволен почти всем, что ты делаешь. Нет, есть, конечно, и откровенный шлак, но в целом очень даже интересно и талантливо. Думаю, будешь креативным директором всей дизайнерской группы. Нужно ведь людям расти… Ну что, справишься?
        Я не был готов услышать комплименты и уж тем более предложение о повышении, поэтому просто молча смотрел на него.
        — Ну что же, я так понимаю, молчание — знак согласия? Приступаешь со следующей недели, так что пока принимай дела, уточняй детали. Я всех предупрежу. По поводу заработной платы — мы с бухгалтерией сформулируем ее к следующему вторнику.  — С этими словами он снова уставился в монитор, а я, так и не сказав ни слова, вышел из кабинета.


        19:50
        Вот и закончился рабочий день. Долгий, несуразный и удивительно солнечный. На улице похолодало, но на небе было ясно, и вечер был светлее обычного. Впервые за долгие недели высоко над городом виднелись звезды. Выйдя на улицу, я вдохнул полной грудью и остановился посмотреть на сверкающие огоньки соседних галактик. Бездна. Огромный недосягаемый мир с невероятно интересными прошлым, настоящим и будущим. Ужасающе безгранично, слишком далеко и нераздельно близко. Бесконечность, являющая начало начал. Парадокс, умещающийся в рамках логики и выходящий далеко за пределы разума.
        «Кто все это придумал? Как? Почему? Для чего?»


        20:03
        Я на остановке. Жду автобуса.
        Сигналы машин и лай собак, карканье ворон и треск ветвей… Осень. Звуки нашей жизни, необходимые для того, чтобы не думать о большем и не сойти с ума. Я ждал и слушал. Слушал звуки, которые являются нашим ориентиром в жизни. Слушал музыку железа, стекла и бетона, написанную композиторами из плоти и крови. Я слушал вечер вторника, такой же, как и все остальные, но по-своему неповторимый.
        Через некоторое время подъехал автобус. Он был полупустой, что для этого времени суток довольно странно. Зашипели закрывающиеся двери — и вот я уже на пути к дому. Сев на свободное сиденье и уставившись в окно, я зарылся в собственные мысли, как и остальные немногочисленные пассажиры. Мне думалось обо всем и ни о чем одновременно. В голове крутилось все, что случилось за сегодняшний день, вперемешку с какими-то подушками и картинками с едой. Не вникая в подробности, я словно рылся в мусоре из впечатлений. Голова заболела сильнее.
        «Возможно, устал, а может, все-таки получил небольшое сотрясение. Плюс ко всему голод. Потому и картинки с едой».
        Шум двигателя заглушили звуки расстроенной гитары. Я обернулся. В задней части автобуса сидели два парня, решившие вдруг спеть в общественном транспорте. Остальные пассажиры быстро поняли, что ничего интересного не произойдет, и снова вернулись к своим мыслям.
        Умер я и увидел свет,
        что растекся, как масло, по горизонту.
        Я кричу, но меня уж нет,
        Оглянись, слышишь дождь, что стекает по зонту?

        «И зачем петь такие песни?»
        Для меня всегда было загадкой, почему люди тянутся к депрессии. Почему из миллиона чувств и привкусов жизни мы выбираем грусть? Почему мы любим душераздирающие песни и фильмы? Почему мы измеряем жизненный опыт не победами и счастливыми моментами, а несчастьями и страданиями? И даже кичимся этим перед другими, выдавая себе медали за беды, которые на самом деле заслужили! Почему счастливые люди не в счет, а те, кто «поел дерьма», возводятся в ранг гуру? Почему нам легче выслушать страдальцев, а не тех, кто за свою жизнь больше улыбался, чем плакал? Возможно, мудрец — не тот, кто прочувствовал все тяготы мира, а тот, кто сумел избежать их?
        «Несчастье — главный путь к Господу»,  — говорят многие. Но почему тогда так мало веры в подавляющей массе несчастных и так много любви в большинстве счастливых? Быть может, Бог наказывает нас именно за то, что мы не замечаем счастье под носом? Тогда зачем мы посвящаем жизнь поиску причин своих бед, когда можно просто радоваться ей? Я не знаю почему, но дерьмо ближе и роднее. И пусть мы научились вытирать зад, но обмануть природу все равно не получается. И, как бы тщательно ты ни подтирался, никуда не денешься от собственных испражнений, оставшихся внутри. Эдакое напоминание свыше о том, что даже при наличии духовного начала не нужно забывать о своей человеческой сущности. А то надели «короны», провозгласили себя богами, забыв о маленькой детали: ангелы не какают.
        Я слушал поющих подростков и думал о нашей неблагодарности. О том, что сегодня был солнечный день, который мало кто заметил. О том, что в пролетающих секундах нечасто звучит простое «спасибо». О том, что, упиваясь собственной болью, привыкая, мы кутаемся в нее, словно в одеяло, и засыпаем, поджав ноги, чувствуя себя детьми, которые так нуждаются в жалости. И не выдавая свою уязвимость, прячем ее под маской агрессии и невежества и нападаем на таких же беззащитных, как мы. День за днем мы бегаем по кругу и ничего не прощаем, сами нуждаясь в прощении, как никто другой.
        Умер я и увидел свет,
        что растекся, как масло, по горизонту.
        Я кричу, но меня уж нет,
        Оглянись, слышишь дождь, что стекает по зонту?

        …Ох уж эта долбаная философия, не дающая мне смотреть на жизнь чуть проще. Прости, уважаемый читатель, постараюсь отвлечься.

        20:30
        Шумно раскрылись двери, и я вышел на остановку. Застегнул пальто на все пуговицы и проводил взглядом уезжающий полупустой автобус.
        «Кажется, еще больше похолодало. Или ветер усилился. В любом случае, сейчас лучше всего теплый чай и уютное кресло. Ничего, несколько минут — и я дома».
        Загорелся зеленый сигнал светофора, и я шагнул на проезжую часть. Но не успел сделать и пару шагов, как услышал за спиной знакомый голос.
        — Простите, пожалуйста, вы можете уделить мне несколько минут?
        Я обернулся и увидел старика. Того самого, с которым беседовал сегодня утром. Я улыбнулся и подошел к нему.
        — Добрый вечер!
        — Здравствуйте.  — Он улыбнулся в ответ.
        Я вспомнил его слова о том, что он будет здесь, когда я вернусь с работы.
        — Надо же, вы сдержали слово!  — пошутил я.  — И давно вы здесь?
        — Я был здесь весь день.
        — Весь день?  — Улыбка сошла с моих губ.  — Так ведь на улице не лето! Вы же можете простыть!
        — Ну что вы, я тепло одет. К тому же мне не привыкать, не волнуйтесь.
        — И зачем вы здесь столько времени? Я часто вижу вас по утрам, но вечером — впервые. Даже как-то непривычно, я бы сказал.
        Мужчина продолжал улыбаться, глядя на меня добрыми глазами.
        — Я не знал, во сколько вы вернетесь.
        — В каком смысле?  — переспросил я.
        — Утром мы с вами не договорили.
        Я опешил.
        — Вы хотите сказать, что весь день просидели здесь, чтобы не пропустить меня, выходящего из автобуса? Но зачем?
        — Прошу, не пугайтесь,  — ответил бездомный.  — Я ни в коем случае не хочу вам зла. Мне ничего от вас не нужно. Просто сегодня утром вы сказали фразу, которая очень запомнилась мне.
        Я внимательно слушал его, испытывая при этом странные чувства вины, удивления и интереса.
        — Сегодня утром,  — продолжил он,  — вы сказали, что на Рождество смотрите под елку и ожидаете увидеть там подарок. Не купленный, а настоящий волшебный подарок. Я смотрел на вас и видел, насколько вы были искренны в этот момент! И вдруг понял, что у меня есть то, что, возможно, порадует вас! Пусть это совсем не волшебный и не дорогой в денежном эквиваленте подарок, но это от чистого сердца. До Рождества еще далеко, а жизнь настолько непредсказуема, что я не рискнул ждать несколько месяцев, ведь завтра может и не быть.  — Старик наклонился и достал из-под скамейки, на которой сидел, картонную коробку средних размеров. Аккуратно, не поднимая, он подвинул ее ко мне.
        — Это вам,  — он сиял.  — Берите!
        Я непонимающе смотрел на него, глупо разводя руками.
        — Это вам!  — повторил он.  — Там нет ничего страшного, посмотрите!
        Я присел на корточки и чуть приоткрыл подарок.
        — Что там?  — растерянно спросил я.
        — Там то, что сейчас вам нужно. Пожалуйста, берите!  — С его уст не сходила улыбка.
        Я открыл коробку, и мое недоумение сменилось удивлением. Внутри, свернувшись калачиком, лежала небольшая, но коренастая собака. На ее светлой шерсти было несколько темных пятен. Нос-пуговка забавно подергивался, втягивая незнакомый запах. Живое и сонное существо смотрело на меня, раскрыв глаза и растопырив огромные уши, и неуверенно било хвостом о картон, не понимая, кто этот человек, так беспардонно заглянувший в его маленький мирок.
        — Кто это?  — расплываясь в улыбке, воскликнул я.
        — Это Пес,  — гордо произнес старик.
        — А как зовут его? Или это она?
        — Нет, это парень. Это Пес.  — Мужчина погладил собаку.
        — Пес?  — засмеялся я.  — Пса зовут Пес?
        — Да,  — смеялся и мой собеседник.  — Вроде имя, а вроде и нет.
        — Он не кусается?
        — Нет, что вы! Это самое миролюбивое создание, которое я когда-либо встречал.
        Я протянул руку к аккуратной мордочке.
        — И сколько ему?
        — Нам уже два года.  — Мужчина не сводил с собаки взгляда, полного любви и гордости. Я видел, что их связывает целая история, известная только им.
        — Два года? Взрослый парень.  — Я почесал собаку за ухом.
        Та прикрыла глаза от удовольствия.
        — А как же вы? Вы ведь привыкли к нему! Да и Пес наверняка будет скучать…
        — Конечно, будет, но это пройдет… Пройдет.  — Глаза старика еще больше наполнились грустью.
        — Почему вы решили подарить его мне?
        — Потому что он спасет вас от одиночества.
        Мы встретились взглядом.
        — А как же вы?
        — Я?  — Он махнул рукой.  — Меня он уже спас. Вот настало время и мне помочь ему, а он поможет вам. Думаю, вы поладите и станете друзьями. И уж будьте уверены, этот парень умеет ценить дружбу.
        Я смотрел на них, и комок сам подступил к горлу. Может, от ветра или холода, но мои глаза заслезились.
        — Не думаю, что смогу его взять, простите,  — произнес я, вставая с корточек.
        — Почему?  — спокойно спросил бездомный.
        — Потому что вы связаны. Я вижу, как сложно вам расставаться.
        — Он вам не нравится?
        — Нет, что вы!  — почти закричал я, словно боясь обидеть собаку.  — Нет, конечно! Он очень милый и дружелюбный, но я не могу забрать у вас родное существо. Пожалуйста, поймите меня правильно!
        Старик снова улыбнулся и, глядя мне в глаза, негромко сказал:
        — В этой жизни я сделал много разных дел, иногда добрых, иногда не очень. Но сейчас я понимаю: все, что я делал, было только во имя себя. Я любил и расставался во имя себя. И пройдя долгий путь, потеряв счет дням и растеряв все, что у меня было, я пришел к выводу, что и это я сделал во имя себя и из-за себя. В этой коробке лежит существо, которое спасло меня. Существо, с которым расстаться мне сложнее всего, ибо в этой жизни так или иначе я растерял всех, кого знал, желал я того или нет. Но теперь я хочу сделать доброе дело хотя бы этому животному, хотя, прощаясь с ним, я словно расстаюсь навсегда с родным человеком. Я хочу сделать что-то ради него. Что-то правильное. Встретив вас, почувствовав ваше одиночество, я понял, что и вам будет лучше с ним. Я исчерпан. Меня почти не осталось. Пожалуйста, примите его. Поверьте, это искренне.
        Я стоял перед коробкой с живым подарком и смотрел в глаза бродяге. Он молчал и так же пристально смотрел на меня. Утопая в его пронзительном взгляде и почти слыша биение сердца небольшой дворняги в картонной коробке, я чувствовал, что обратного пути нет и отказаться будет неправильно.
        — Ну, хорошо,  — выдохнул я.  — Придется принять ваш подарок. Но только с одним условием…
        Мужчина иронично прищурился:
        — С каким?
        — Вы отведаете мой фирменный чай с сухариками!
        Еле заметная шутливость медленно сошла с лица бездомного.
        — Ну что вы! Нет, мы ведь с вами совершенно незнакомы. С вашей стороны опрометчиво приводить в дом персонажа вроде меня… Я к тому же не совсем в том виде, мягко говоря, чтобы идти в гости…
        — Стоп, стоп, стоп,  — запротестовал я.  — Это же мое условие! К тому же я взрослый человек и отдаю себе отчет в том, что посторонних в дом пускать нельзя. Но с вами мы уже знакомы, пусть и не очень хорошо, но знакомы. Вы целый день ждали меня, чтобы вручить подарок, и теперь я просто обязан напоить вас чаем!
        — Нет, я не могу. Пожалуйста, возьмите Пса и идите домой греться! А мне нужно сделать еще парочку дел, которые я отложил на более позднее время. Поверьте, я с удовольствием, но никак не могу принять ваше предложение.
        Я достал из коробки собаку и с третьей попытки упрятал ее за полы своего плаща, обхватив рукой и крепко прижав к груди. Пес сначала сопротивлялся, но быстро затих, сообразив, что так теплее и удобнее.
        — Ого, тяжелый парень. Килограммов пять-шесть?
        Мужчина медленно убрал пустую коробку в сторону, встал со скамейки и поднял воротник старого пальто.
        Я не отставал:
        — Мы оба знаем, что никаких важных дел у вас нет, простите за прямоту, но я уверен в этом на все сто! Мне просто хочется в знак благодарности угостить вас горячим чаем. Плюс ко всему, вы должны знать, как и где теперь будет жить Пес. Вы просто обязаны увидеть его новый дом, чтобы иногда проведывать своего друга.  — Я погладил мордочку, выглядывающую из-под моего воротника.  — Ты же со мной согласен, Пес? Друзья ведь не должны терять друг друга?
        Мужчина молчал и растерянно смотрел то на меня, то на Пса.
        — Идемте,  — твердо произнес я и, развернувшись, не спеша направился в сторону дома. Через несколько секунд я все-таки услышал шаркающие шаги за спиной.
        — Идти недолго, минут через семь будем около подъезда. Признаюсь, живу я не очень организованно,  — подкидывая дров в угасающий огонь беседы, оправдывался я.  — Работа, дом… Потому и нет времени набить холодильник едой. Вы уж простите, угощу вас тем, что обнаружу в своих закромах. Вы любите чай и сухарики с маком?
        — Конечно,  — неуверенно произнес мой собеседник.
        — Я тоже люблю сладкий горячий чай с сухарями! Ух, сейчас как придем, как поедим!  — не унимался я.
        — Да уж,  — последовал ответ.  — Надо признать, это и правда не помешает сейчас.
        — Ну, вот видите, а вы не хотели идти! Мы с вами порядком замерзли, особенно вы, так что это просто необходимо!
        Мы шли не очень быстро, так как старик не успевал за мной. Ветер резко бил в лицо, кожа чуть обветрилась, в уголках глаз и губ пощипывало. Зато в районе груди было жарко. Пес уткнулся мне в подмышку и, полностью доверившись, мирно засопел.
        — Вы, наверное, голодны?  — поинтересовался я.
        — Не особо. Ел буквально за час до того, как вы приехали,  — ответил старик.
        — Если не секрет, что вы ели?
        — Не секрет. Сытную и здоровую пищу — хлеб с кефиром.
        — Только это?  — удивился я.
        — Да. Вы зря недооцениваете такую еду. Очень сытно, правда.
        — Хм… Мужчина должен есть мясо.
        — Ну,  — старик чуть запыхался.  — В любой еде есть свои плюсы и минусы. В конце концов, это дело вкуса. Любой вегетарианец скривился бы сейчас, представив котлеты из индейки. И я бы не рискнул с уверенностью сказать, что он не прав и что вы питаетесь вкуснее и полезнее, чем он. Хотя я не вегетарианец, но уже отвык от мяса и спокойно отношусь к простой растительной пище.
        — И давно вы отвыкли от мяса?
        — Ммм…  — замялся тот.  — В жизни бывают разные ситуации… Можно сказать, что достаточно давно, хотя все в этом мире относительно. В любом случае, никакого стресса я не испытываю.
        — Ну что вы, я не про стресс. Просто интересуюсь вашей позицией на этот счет. Я, например, как мне кажется, мясо захочу не скоро.
        — Отчего же?  — последовал логичный вопрос.
        — Да так, была недавно одна история, заставившая меня по-иному взглянуть на пироги с мясом. Неважно… Кстати, любите пироги? Например, с яблоками?
        — Люблю.
        — Особенно домашние, ммм…  — Я закрыл глаза и втянул ноздрями воздух, почти улавливая запах печеного теста.  — Аромат домашних пирогов совсем иной. Я уж молчу про вкус. Вот даже если полностью соблюсти рецепт и подобрать одинаковые ингредиенты, взять ту же муку и ту же начинку, но один пирог испечет родной человек, а другой — профессиональный повар, разница будет колоссальная! Домашний будет вкуснее и ароматнее!
        — Согласен с вами,  — подхватил мой попутчик.  — По всей видимости, это одно из доказательств того, что любовь имеет вкус и запах.
        Я оглянулся.
        — Да уж. Мне кажется, что любовь имеет и цвет, и форму. Во всяком случае, если подходить к этому философски, то это можно и доказать.
        — Философски можно доказать все, что угодно. А если объединить философию с логикой, то можно выиграть почти в любой битве мировоззрений. Мало что может потягаться с лабиринтами образного мышления и хитросплетенными выводами, основанными на фактах и гипотетике.
        — Ого!  — засмеялся я.  — Ну, вы и завернули, надо признать! Нам с вами впору собирать консилиум любителей философии. Откроем кружок «образных мыслителей»!
        Мужчина смеялся в ответ.
        — И все-таки,  — я вернулся к обсуждению.  — Вы сказали, мало что может тягаться со столь сильными соперниками, как философия и логика. Но что-то, по-вашему, все-таки может?
        — Конечно. Есть еще более крепкая и губительная сила, которая мгновенно уничтожит все на своем пути.
        — Даже так? И что это за сила?
        — Сила искренней глупости.
        Я скривил рот и завис со смешным выражением лица, которое отражало быструю работу мозга вперемешку с сомнением.
        Мой собеседник продолжил:
        — Любые доводы и суждения, на чем бы ни были они основаны, разбиваются о тупость вдребезги, словно бутылка шампанского о борт судна, уходящего в первое плавание. И в глазах зевак эта бутылка — лишь повод для веселья. Разобьется сразу — похлопают в ладоши, лопнет с пятого раза — вдоволь посмеются. В любом случае исход один — осколки одного и большой путь другого, на радость окружающим.
        — Неужели все так печально?  — произнес я.
        — На то и дана каждому своя «бутылка», чтобы и на это взглянуть философски! В конечном итоге, скорее всего, мы все равно разобьем ее о борт чьей-то непотопляемой глупости. Уж слишком неравные силы.
        — А зачем тогда бороться, если все заведомо ясно? Если победить не получится, зачем тогда пытаться?
        — Глупость, злость, зависть победить невозможно, ибо и они носят божественное начало. Так что суть не в победе, а в самой борьбе. Не сдаваясь, не подчиняясь и не следуя за этими пороками, ты сам становишься лучше. И не нужно искоренять глупость вокруг, ибо это и есть наивысшая глупость. Попробуй справиться с ней хотя бы в самом себе, это и будет твоя победа.
        — Кто из классиков это сказал?  — Я ухмыльнулся, услышав слова, похожие на цитату.
        — Я приму это как комплимент,  — ответил бродяга, добив меня окончательно.  — Я верю в то, что все создал Бог,  — прощая мне мое молчание, сказал он.  — А коль и глупость — Его рук дело, то я спокоен. Уж Он-то знает, что делает.
        — Ну, тут я поспорю,  — возразил я.  — Так можно все в жизни списать на Его рук дело и успокоиться, говоря себе: «Бог знает, что делает, ведь все создал Он!» Насилие, предательство и ту же глупость, как вы говорите…
        Старец спокойно парировал:
        — Главное — не выбирать все это самому! Быть спокойным не значит быть равнодушным. Вы поймите, можно всю жизнь потратить на борьбу с ветряными мельницами и не заметить, как она пролетела. А потом, оглядываясь назад, вдруг понять, что прожил впустую. Самая долгая война — это война за мир с самим собой. И поверьте, спокойствие — главное оружие в том, чтобы не сделать этот мир еще страшнее, внеся свою лепту во всеобщий хаос. Так что все это — Его рук дело, и я спокоен, потому что уж Он-то знает, что делает.
        Гул проезжающих мимо машин и чавканье ботинок, утопающих в лужах, были фоном нашей беседы. Я слышал сбивчивое дыхание старика чуть позади и шум нападающего на деревья ветра над нашими головами.
        — Вы философ,  — минуту спустя произнес я.
        — Не в большей степени, чем вы,  — последовал ответ.  — С вами очень приятно говорить. Нечасто встретишь молодых людей, столь искренне задумывающихся о большом. Мудрость — это печаль. А философия без мудрости — неверный путь к познанию мира. Так что вы когда-нибудь привыкнете к постоянному взвешиванию себя.
        — А к этому можно привыкнуть?
        — Не знаю. Я не настолько мудр, чтобы это принять. Хотя смирение — часто признак безысходности. Так что, возможно, я просто еще не дошел до края.
        — До края?  — переспросил я.
        — До края,  — повторил он.
        Я оглянулся.
        — Хочу задать вам один нескромный вопрос.
        — Задавайте.
        Я протер глаза и поправил воротник:
        — Где вы живете?
        Мужчина все так же шел за мной и сопел, шумно вдыхая холодный воздух.
        — Я живу недалеко отсюда в маленькой котельной, которая обслуживает несколько домов. Ко мне неплохо относятся жильцы, поэтому они и позволяют мне ночевать там. Дали ключ от двери и разрешили пользоваться светом по вечерам.
        — В котельной,  — зачем-то констатировал я.
        — Да, а что? Летом прохладно, зимой бывает даже жарко. Отличные условия, учитывая то, что мог бы спать в подворотнях. Надо признать, жильцы поселили меня там на свой страх и риск, потому что в таких местах не должно быть никого, кроме людей, отвечающих за отопление. Представьте, что будет, если нарушить работу пары труб! Сколько домов останется без тепла! Так что со стороны жильцов это огромное доверие ко мне.
        — Хм…
        — Котельную я держу в чистоте, ближе к лету крашу детскую площадку и ограду. Убираю листья осенью, а зимой разгребаю снег, если намело за ночь. Мне даже иногда платят, собирают деньги с желающих, если работы было действительно много. Так что я в полном порядке,  — он улыбался.  — Жаловаться не приходится! Спасибо Богу за доброе отношение людей к такому, как я.
        — А какой вы?
        — Я?  — он усмехнулся.  — Я — человек, который должен говорить «спасибо», поскольку волею судеб и по собственной глупости лишился веры в себя. А тут совершенно посторонние люди поверили — разве не чудо? Мы каждый день платим чем-то за что-то, вот и я пытаюсь погашать данный кредит доверия редкой небесполезностью и частым «спасибо».
        — Пути Господни неисповедимы…  — пробормотал я.
        — Да, это точно.
        — Главное — не обозлиться на весь мир. Мне кажется, такое состояние быстро наступает.
        — Вы знаете, самое простое — это возненавидеть,  — ответил бездомный.  — Только для этого вовсе необязательно касаться дна. Можно быть богатым и ненавидеть всех вокруг, или быть нищим и любить окружающих. Все слишком по-разному в этом мире. О себе могу лишь сказать, что ненависть и правда плотно сидела в моем сердце, но презирал я только себя. Возможно, из-за конкретных обстоятельств, возможно, из-за наличия мозгов в моей седой голове, не знаю. Но я понял, что агрессия — одна из самых примитивных эмоций, потому что позволяет немного обмануться и оттого почувствовать себя защищенным.
        — Но так ли это на самом деле?
        — Нет. Конечно, нет. Закрывая глаза и не видя ничего вокруг, ты не становишься невидимым для других.
        — Вы правы.
        Мы не спеша шли по осенним улицам, говоря о серьезном, но не погружаясь в драму. Быть может, потому наш разговор и был комфортным для нас обоих.
        — Вы так просто говорите об этом… Привычка?
        — Человек — та еще скотина: привыкает ко всему.
        — Привыкли?
        — Привык, но, как уже сказал, не могу смириться.
        — Значит, не все потеряно?
        — Не знаю, возможно, не все… Но пугает не то, что можно потерять, а то, что многого уже никогда не вернуть. Осмысление приходит позже.
        — Грустно.
        — Да уж, невесело.
        — Очень любопытно, что произошло в вашей жизни? Мне неловко спрашивать об этом, так что можете не отвечать.
        Мужчина молчал. Я, не оглядываясь, шел вперед, слушая звуки улицы и шаркающие шаги за спиной. Мы прошли уже полпути и немного привыкли к промозглому ветру, который время от времени нападал на нас, как хищник на свою жертву, а затем исчезал. То ли мы ему были не по зубам, то ли не представляли большого интереса.
        — Прямо играет!  — словно прочитав мои мысли, воскликнул старик.
        — Ветер?
        — Ветер.
        Я поправил ворот.
        — Только что подумал об этом.
        — Да, прожигает насквозь.
        — Замерзли?
        — Немного, но это ничего.
        — А меня напрягает холод,  — сквозь зубы промычал я.
        — Почему вы один?
        Я засопел носом.
        — Как говорит один мой хороший знакомый, «карма».  — Я улыбнулся без причины и без веселья — просто растянул губы.
        — Фатализм — выгодная позиция, а вы со мной спорили,  — вздохнул он.
        — Вовсе не фатализм. Просто попытка посмотреть на все с этой точки зрения. Почему бы и нет?
        — Почему бы и нет?  — повторил собеседник.
        — Может, мы себе придумываем одиночество? Мы ведь не изолированы от других, но видим все через решетку, которую сами и соорудили… Я работаю, дышу, у меня прекрасные родители, есть много знакомых, не друзья, конечно, но хорошие знакомые! Вроде все в порядке.
        — Но?
        — Но есть то, что выбило меня из колеи. То, что не дает мне улыбаться чаще, чем мог бы. У каждого своя беда, и моя заключается в том, что я потерял любимого человека чуть больше года назад. Вот и не могу вернуться на те же рельсы. Вроде вижу пути, и поезд на полных парах, да вот только не узнаю местность и не понимаю время. Все настолько изменилось, что иногда я чувствую себя слепым котенком, попавшим на темную автостраду. Вперед? Назад? Налево? Направо? Может, сзади большая машина? А может, я иду по встречке? Или здесь никто уже не ездит, и дорога ведет к обрыву? Хотя не исключено, что именно по этой трассе я выйду в большой город. Заблудился немного.
        — Вы выберетесь,  — уверенно сказал мужчина.  — У вас есть время. У вас есть завтра.
        — Спасибо. У всех есть завтра.
        — Не у всех.
        — Почему?
        — Карма,  — сказал тот с откровенным безразличием.
        — Моим же оружием?
        — Увы, не вашим. Хотя и на этой «дуэли» с судьбой оружие выбираете вы сами. Все по правилам.
        Мы были уже недалеко от цели. В окнах домов горел свет, читались силуэты людей и плафоны люстр, освещающих их комнатную жизнь. Пес крепко спал у меня на руках, а я, хотя и немного устал нести его, все же старался не тормошить животное: «Пусть хотя бы одному из нас будет уютно сейчас».
        — И какое оружие выбрали вы?  — спросил я.
        — Я? Я выбрал оружие, бьющее прямо в сердце. Очень тонкое и острое — скальпель.  — Старик чуть замедлил шаг, ему было сложно идти и говорить одновременно.  — Дело в том, что я по профессии врач. В прошлом — кардиохирург.
        — Ого!
        — Сейчас, конечно, по мне не скажешь, что я прооперировал не одну тысячу людей, но когда-то это было делом всей моей жизни. Сначала работал в государственных больницах, а позже, когда набрал вес, делал операции и в частных клиниках.
        Мы еще немного сбавили скорость, чтобы дать старику отдышаться.
        — Странная работа: ты лазаешь внутри человека, как в автомобиле, и чинишь его мотор, поскольку дальше «машина» так ехать не может. Талант, техника и опыт, помноженный на решительность. И все бы ничего, вот только привыкнуть к горю родных пациента невозможно. Это колоссальная энергия, которая проникает в тебя, хочешь ты или нет. Я всячески избегал посещения морга, даже при больнице. Вы скажете: «Так вы же хирург! Чем вас удивишь?» Конечно, удивить вряд ли получится, но я привык бороться за жизнь, а не наблюдать смерть.
        Вокруг стало заметно тише, словно город засыпал на наших глазах. Машины и люди разбегались по своим норам, а пустеющие улицы все больше поглощала темнота.
        — Но, несмотря ни на что, это благодарная работа. Люди смотрят на тебя, как на спасителя, как на последнюю надежду. Отчасти так и есть, ведь мы, врачи,  — инструмент в руках Божьих. В прямом смысле слова, Господь прикасается к вашим сердцам нашими руками. После нескольких часов в операционной выходишь в прохладный коридор, идешь к себе в кабинет, закуриваешь сигарету и в очередной раз понимаешь: это, конечно, дерьмовая работа, но только что ты спас человека. И ради этого можно вытерпеть многое. А потом приезжаешь домой, утыкаешься в телевизор и на диване засыпаешь, поскольку выжат как лимон.
        — А где ваша семья?
        — Моя семья в этом городе. Они живут неподалеку отсюда. Вижу я их нечасто, но знаю, что у них все хорошо.
        — Я задаю слишком много вопросов?  — прямо спросил я.
        — Вовсе нет,  — он успокоил меня.  — Вовсе нет. Если вы сами не устали от моих историй, я расскажу.
        — Что вы! Не устал нисколько.
        Он, почти не моргая, смотрел вперед:
        — Если вкратце, то у меня были причины на то, чтобы бросить свою профессию. Я не брал скальпель уже много лет.
        Все шло хорошо, мы с супругой воспитали прекрасную дочь, выдали ее замуж. Она стала настоящей женщиной и потрясающей мамой. Но потом началась полоса неудач… У меня начала проявляться болезнь Паркинсона. Это когда бесконтрольно трясутся руки — ну, вы видите… Поначалу это было еле заметно. Я надеялся, что все пройдет, стоит лишь подлечить нервы — и дальше смогу полноценно работать. Но, увы, болезнь только усилилась,  — он тяжело вздохнул.  — Какое-то время я еще был действующим врачом, поскольку руки дрожали несильно, но с каждым месяцем я все меньше мог это контролировать. На операциях приходилось быть более напряженным и сконцентрированным. Если нужны были мельчайшие надрезы, приходилось передавать скальпель коллегам. Все, кто работал со мной, все чаще смотрели на меня с сожалением, понимая, что совсем скоро я уже не смогу оперировать. Главному врачу было труднее закрывать на это глаза. А я, понимая, что это конец моей профессиональной деятельности, реже стал подходить к операционному столу,  — он вновь тяжело вздохнул.  — В одну из ночей моей супруге стало плохо, по всему это было похоже на
сердечный приступ. Я не стал ждать и повез ее в больницу, в которой тогда еще работал. В машине ей стало хуже, и сперва мы повезли ее в диагностическое отделение, а затем сразу в операционную: острый аневризм аорты. В считаные минуты она оказалась на столе. Вариантов не было, нужно было оперировать. Все сработали быстро, и я с двумя ассистентами начал операцию по ушиванию аорты. Основную работу проделал я при помощи прекрасных врачей, оказавшихся тогда рядом, но спасти ее нам не удалось. Мне не удалось… Разрыв сосуда вызвал колоссальное кровотечение, и в эту ночь я потерял человека, с которым прожил большую часть своей жизни,  — старик замолчал и ускорил шаг.
        Я шел, все так же не оглядываясь, чувствуя его спокойный взгляд, зная, что в его глазах нет слез. Все было выплакано давным-давно.
        — Не буду вам рассказывать о том, как это — терять. Вы и так знаете. Но еще ужаснее было то, что именно я не смог ее спасти. Конечно, многое решают обстоятельства и конкретный случай, есть множество вещей, которые неподвластны хирургам в момент операции, но это я не смог спасти ее. Я не успел сделать то, что было необходимо. Я оказался один на один с ее сердцем в момент, когда оно нуждалось в моей помощи. Это все сделал я своими трясущимися руками… И в тот же миг, когда я потерял ее, я потерял и дочь.
        — В каком смысле?
        — Нет, она жива и здорова, слава богу, но, узнав о случившемся, она обвинила меня в убийстве. Бедная моя девочка, как ей было плохо! Если бы вы знали, как ей было плохо… Я старался быть с ней и всячески помочь, но доченька так и не смогла смириться,  — он откашлялся.  — Дальше была медицинская экспертиза, и консилиум решил, что врачебной ошибки не было. Просто спасти человека иногда не удается — судьба пишет свой сценарий. Но от практики, конечно, отстранили. А доченька моя так и не смогла простить. Так и не смогла пустить к себе… Я видел ее истерику, чувствовал, как ей плохо, просыпался по ночам оттого, что плачу сам. Я будто забыл о собственных ощущениях и, как на радиоволну, настроился на ее чувства. И мне становилось только хуже оттого, что к этой боли причастен именно я.
        Сразу после похорон она с семьей уехала из города на два месяца. Ей это действительно было нужно. А в день их возвращения я набрался смелости и приехал повидаться с ней в небольшую квартирку, которую они с мужем тогда снимали. Очень надеялся на то, что боль хоть немного стихла и мы сможем поговорить, попытаться восстановить отношения. Но…  — мужчина перевел дыхание.  — Но, увидев меня на пороге, она лишь расплакалась и захлопнула дверь, попросив никогда больше не приезжать. Это был последний наш разговор. С тех пор прошло почти семь лет… Странная и непредсказуемая жизнь со всей своей жестокостью и огромной любовью. Можно смело писать сценарий и снимать неплохое кино.
        — Простите, я не знаю, что вам ответить,  — замешкался я.  — Это трагедия.
        Он не слушал меня.
        — Но иногда, по правде говоря, я наблюдаю за внуком. Приезжаю к нему в школу, смотрю на него. Естественно, со стороны,  — последние слова он выпалил быстро, словно оправдываясь.  — Радуюсь, угадывая в его чертах супругу, доченьку и себя. В нем словно воедино собран образ нас троих — когда-то существовавшей и счастливой семьи. Он — живое доказательство моего счастья, даже если сгинут все воспоминания. Ко всему прочему, мне очень повезло: я знаком с его классной руководительницей, оперировал ее отца в свое время. Она рассказывает мне, какой он, как учится, как смешит всех на уроке и как хулиганит. Надо же, я готов слушать эти истории бесконечно и порой надоедаю ей, переспрашивая по нескольку раз. Благо внешность позволяет прикинуться глуховатым,  — он рассмеялся.  — Он потрясающий и очень талантливый. Даже не знаю, откуда у него такие способности к рисованию и к изложению своих мыслей в сочинениях.
        — А он знает, что вы его дедушка?
        — Нет, он не помнит меня, а я и не травмирую парня своей персоной. Это же сколько потом будет вопросов! Нет, пусть не мучает мать. И сам пусть не мучается размышлениями.
        — А дочь в курсе, что вы бываете около школы?
        — Несколько раз видела меня. Мы встречались взглядом, и я лишь успевал улыбнуться… Она у меня красавица! Вы даже себе не представляете, какая она яркая, всем вокруг на зависть!  — Старик воодушевленно ускорил шаг.  — А внуку я даже умудряюсь подарки передавать в день рождения. Учительница — свой человек, говорит ему, мол, это сюрприз от школьных друзей. А дочери объясняет, что одноклассники скинулись и купили. Глобальные вещи я дарить не могу, конечно, денег не хватает на то, что может по-настоящему его порадовать,  — только приятные мелочи. А может, оно и к лучшему, что подарки недорогие, иначе доченька начнет уточнять, кто именно их дарит, чтобы ответить тем же. Она у меня воспитанная и очень чуткая девочка.  — Он расплылся в улыбке, словно лежал с прохладным мохито на одном из Мальдивских островов на берегу Индийского океана. Его лицо приобретало блаженное выражение от одного лишь упоминания о ней.
        «Хм, счастье — в нашем сердце, а не вокруг нас. Наверное, в эти моменты он и вовсе забывает о том, насколько несчастен сейчас».
        — Да уж…  — пробормотал я.  — Что тут скажешь?
        — Что тут скажешь?  — повторил старик.  — Это моя история, во всем виноват сам, и говорить ничего не надо.
        — А что потом?
        — Потом? Три года я страшно пил. Тысячу девяносто пять дней был в совершенно неадекватном состоянии. И, кто знает, может, в то время у меня и был шанс найти общий язык с дочерью, но я исчез из жизни семьи, окончательно уничтожив все, что, возможно, еще теплилось в ее сердце. В первый год, поскольку я не работал, а накопленных денег было немного, мне пришлось продать нашу с супругой двухкомнатную квартиру. Купил комнату в пансионате, а оставшиеся деньги успешно пропил. Через два года меня выселили из этого пансионата, так как он пошел под снос. Всем жильцам пообещали предоставить жилье в пригороде — в какой-то новостройке. И все бы ничего, но вот уже четыре года я так и не могу никуда въехать: по каким-то причинам заморожено строительство,  — он равнодушно пожал плечами.  — В общем, уже три с половиной года я не пью. Хотя лицо все еще носит отпечаток глубоких запоев и посаженной печени. Стал похож на помятого викинга, особенно с этими кудрями и бородой!  — он от души засмеялся.  — Ну вот, теперь, уважаемый, вы знаете обо мне все. Теперь, можно сказать, ведете в дом не совсем незнакомого человека.
Да и мне как-то спокойнее оттого, что поделился с вами.
        Я улыбнулся в ответ.
        — Да, теперь мы в курсе проблем друг друга. Не то чтобы стало легче, но и хуже не стало.
        Мы смеялись.
        — Как там Пес? Он вам еще не отлежал руку? Тяжело?
        — Пес в норме.  — Я поправил живой комок у себя под мышкой.  — Рука чуть затекла, но зато тепло. А вы не устали идти?
        — Нет, не беспокойтесь.
        — Мы уже пришли, за разговором и не заметили как. За этим домом — моя обитель.  — Я показал взглядом на многоэтажное здание прямо перед нами.
        Мужчина замолчал.
        — Сейчас хоть согреемся чайком. Лишь бы было электричество, а то с ним последние дни какие-то перебои. Вчера только лег в ванну и сладко задремал — как выключили свет. На тебе! Чайник не вскипятить, телевизор не посмотреть, кошмар! У меня плита электрическая…  — Я поймал себя на мысли, что рассуждаю, как озлобленный пенсионер.  — Впрочем, раньше люди жили вообще без каких-либо удобств, и ничего, несчастнее не были.
        Мы обошли высотку и вышли на короткую аллею, освещенную фонарями, в глубине которой виднелся мой дом. Подъездами он смотрел на нас, а фасадом был обращен к проезжей части.
        — Ну все, пришли.  — Я указал на слабо освещенное здание меж двух рядов полуголых деревьев.
        Мой собеседник оказался не так близко, как я ожидал его увидеть. Он немного отстал и заметно замедлил шаг, а секунду спустя и вовсе остановился.
        — Все хорошо?  — спросил я.
        — Да, все в норме.  — Он рассеянно смотрел то под ноги, то на дом за моей спиной, метрах в пятидесяти от нас.
        — Так давайте уже дойдем до квартиры и согреемся наконец!
        Старик с трудом сделал шаг. От его недавней улыбчивости не осталось и следа.
        — С вами точно все в порядке?
        — Да-да, все в порядке. Немного устал, видимо.  — Он говорил медленно и отрешенно.
        — Вы меня простите, пожалуйста, но вы изменились за мгновение, во всяком случае мне так показалось. Вам плохо? Минуту назад мы с вами смеялись, а сейчас на вас лица нет…
        Мужчина смотрел в сторону дома, и даже при тусклом свете фонарей было заметно, что он побледнел. Медленно он последовал за мной, и, не говоря ни слова, мы прошли еще метров тридцать.
        — Вы живете здесь?  — раздался сиплый голос бездомного.
        Я обернулся.
        — Да, я же говорю, мы уже пришли. Сейчас отдохнете и отдышитесь. Я понимаю, вы очень устали.
        — Вы действительно живете недалеко от остановки. Сколько мы шли?
        — Минут десять, я думаю, а что?
        — Но все-таки шли…  — последовал еще более невнятный ответ.
        — Я не совсем понимаю, о чем мы сейчас говорим.
        — Мы шли сюда к вам в гости, и я говорю о том, что пусть недолго, но мы шли. Вы подстраивались под мой темп ходьбы и останавливались порой, чтобы я отдышался…
        — Так. И?
        — И сейчас, когда мы пришли, я хочу вас спросить…
        — Я весь внимание.
        Мужчина отвел взгляд.
        — Вы простите меня, если я не пойду дальше?
        Я опешил.
        — В каком смысле?
        — Позвольте, я пойду обратно?
        — Но мы же пришли! Через несколько метров мой подъезд, вот он, второй слева.
        Он стоял как вкопанный и смотрел в сторону дома.
        — Я не зайду в этот подъезд, простите меня, пожалуйста.
        — Почему?
        — Потому что это плохое место.
        — Чем оно плохое?
        — Плохое. Очень плохое,  — повторил бездомный.
        — Ничего плохого там нет. Подъезд как подъезд. Просто не на всех этажах есть свет, но вы же не один, нас двое, чего тут бояться?
        Мужчина стоял, уставившись в темноту, в которой угадывались очертания ступенек и железной двери.
        — На каком этаже вы живете?
        — На пятом, а что?
        — Это страшное место. Я чувствую присутствие чего-то или кого-то, не совсем нормального, не совсем обычного. Здесь воняет смертью.
        Я был обескуражен его словами и столь резкой переменой в нем.
        — Везде умирают люди, это естественно,  — попытался возразить я.  — Не думаю, что в любом городе найдется хоть клочок земли, где бы не лежал труп.
        — Я не о трупах, а о том, что пугает намного сильнее.
        — И что же это?
        — Неизвестное, неестественное и ужасающее. Я знаю, что в этом подъезде это есть. Думаю, сейчас на нас смотрят, и не хочу приближаться туда. Мы и так слишком близко.
        — Ну, а как же я? Я вообще живу здесь и каждый день нахожусь в этом доме, вхожу в эту дверь, поднимаюсь по этим ступенькам. И как, по-вашему, мне это удается?
        Старик перевел взгляд на меня.
        — Скажите честно, вы в корне не согласны со мной?
        — В отношении чего-то ненормального в этом подъезде?  — уточнил я.
        — Да.
        Я смотрел ему в глаза, понимая, что вынужден либо соврать, либо признать, что он совершенно прав.
        — Считаю, что…  — медленно произнес я,  — ничего такого, о чем вы говорите, здесь нет.
        Он улыбнулся, давая понять, что с легкостью читает меня и видит ложь. Мы смотрели друг на друга. О чем он думал, я не знаю, но взгляд у него был испуганный и немного разочарованный.
        — Еще раз спасибо вам за приглашение!  — негромко сказал он.  — Вы очень приятный и искренний человек. Спасибо за долгое и интересное общение. Я соскучился по такому.
        — Вы точно не подниметесь?
        Он еле заметно, но уверенно покачал головой.
        — Ну что ж, настаивать нет смысла, как я вижу. Тогда еще раз спасибо за Пса! Очень неожиданный подарок.
        — Простите меня, бога ради, простите, но я не могу туда зайти, правда…
        — Ну что вы, не переживайте, все в порядке,  — я махнул рукой.  — Вы найдете дорогу обратно?
        — Да, конечно, не заблужусь.
        — Ну что же…  — я огляделся по сторонам.  — Тогда до утренних встреч на остановке! Еще раз спасибо за подарок!
        — Еще раз простите.
        Я кивнул головой и направился в сторону подъезда, не дожидаясь его ухода, как бы давая понять, что такое неадекватное поведение оскорбительно.
        Пес заворочался, пытаясь высунуть нос из-под плаща. Словно почувствовал, что настало время попрощаться с хозяином. Я не стал сопротивляться и расстегнул пуговицы, не спеша поднимаясь на крыльцо. Смешная мордочка высунулась на улицу и с любопытством посмотрела по сторонам, выискивая старика. Как только я шагнул на первую ступеньку, ведущую к двери, сзади послышался голос:
        — Простите, пожалуйста…
        Я обернулся.
        Мужчина стоял в нескольких метрах от меня. Он казался жалким и еще более сутулым в полумраке уличного освещения.
        — Простите, пожалуйста, перед тем, как мы направимся каждый в свою сторону, я рискну попросить вас еще кое о чем.  — Он нетвердым шагом направился ко мне.
        — Чем могу помочь?
        — Я хочу попросить вас об одолжении.  — Старик подошел ближе и трясущимися руками достал из внутреннего кармана плаща целлофановый сверток.  — Пожалуйста, передайте это моей дочери.  — Он отвел глаза.  — Адрес внутри.
        — А что в пакете?
        — В пакете деньги. Это все, что я накопил за эти годы. Там не очень много, конечно, но в любом случае лишними они не будут.
        — А почему вы сами не попытаетесь отдать их?
        — Потому что она не возьмет. А из ваших рук будет вынуждена принять, и слава богу!
        — Почему?
        — Ей придется. Вы просто объясните ей, что мы незнакомы и что не знаете, как меня найти. Объясните, что не сможете вернуть.
        — Думаете, поверит?
        — Не знаю, но мы ведь ее не обманем, сказав это?
        Я задумчиво смотрел ему в глаза.
        — Пожалуйста, отдайте ей этот пакет в любой день, когда вам будет удобно. Простите меня еще раз за такую наглость, но у меня нет иной возможности передать ей деньги.
        — Вот именно — деньги! А я, как вы сами понимаете, совершенно незнакомый вам человек!
        — В жизни всегда наступает момент, когда ты вынужден доверять посторонним больше, чем своим.
        — И я — тот самый посторонний? Удивительно. А если я аферист какой-нибудь?
        Он улыбнулся:
        — Вы сами, как никто другой, знаете, что это не так. Я благодарю Бога за то, что это именно вы! Пожалуйста…
        — Вы ставите меня в неловкое положение. Впервые встречаю человека, который отдает все деньги первому встречному. Получается, что вы просто перекладываете на меня свою ответственность, простите, конечно, за прямоту. Возьму я их или нет, в любом случае буду нести ответственность либо за деньги, либо за то, что не помог человеку в сложный момент.
        — Вы правы отчасти. Это выглядит эгоистично и совсем неуместно по отношению к вашим планам. Но это лишь просьба о помощи. Я не пытаюсь как-то использовать вас, а просто прошу помочь мне. Вы можете расценить и мой подарок как то, что я просто избавился от собаки, но поверьте, я искренне хотел поделиться с вами тем, что поможет вам сейчас.
        Он опустил голову и, подождав немного, убрал сверток обратно во внутренний карман.
        — Извините меня за назойливость.  — Он честно посмотрел мне в глаза и, развернувшись, пошел обратно.
        Я стоял перед подъездом и смотрел ему вслед. Меня терзали сомнения. С одной стороны, я понимал, что это риск, и такая резкая перемена в настроении лишь подчеркивает неадекватность собеседника, с другой стороны, его искренность и правдивая история действительно напоминали крик души. И если я сейчас развернусь и уйду, это будет не лучше, чем запереть двери на все замки, когда на улице кричат «помогите». Так в нас умирает человек. Так мы становимся черствыми куклами с инстинктом самосохранения.
        — Подождите!  — крикнул я неожиданно для самого себя.  — Подождите.
        Мужчина остановился, и я сделал несколько шагов к нему навстречу.
        — Давайте мне деньги, я отвезу их на днях. Потом расскажу, как все прошло.
        Он отдал мне сверток и пожал руку.
        — Спасибо вам за все!  — сипло, но громко произнес бродяга.  — Я уверен, все пройдет успешно.
        — Я вам все расскажу в подробностях при следующей встрече,  — ответил я.
        Бездомный не отпускал мою ладонь.
        — Весь ужас над вами,  — прошептал он.
        — О чем вы?
        — Весь ужас над вами,  — повторил старик.  — Вы так близко к нему. Вас это не пугает?
        — А чего я должен бояться?
        — Не смог бы я спокойно разделять такое соседство, простите. Я не могу даже зайти в подъезд, а вы спокойно живете всего лишь этажом ниже. Простите меня еще раз, мне нужно идти.
        Он поспешил прочь.
        — Что вы имеете в виду?  — но в ответ я ничего не услышал.
        Шумно открылась железная дверь, и в нос ударил влажный кисловатый воздух. Полутемный подъезд был не особо приветлив. Я закрыл за собой дверь, топнул пару раз, избавляясь от уличной грязи, и устало зашагал по лестнице. Я пребывал под впечатлением от услышанного. Мне было очень неуютно от слов бродяги.
        «Ужас над вами», «неприятное соседство»  — все это странно, ведь именно надо мной и была та самая квартира.
        «Откуда он знает о ней? Или старик болен и просто случайно попал в точку? Или он провидец какой-нибудь?» Я был в замешательстве, и пустой подъезд не добавлял в мои ощущения комфорта.
        «И все-таки каких-то пять этажей — и я окажусь на месте! Покажу Псу его новый дом и наконец-то попью чай с сухариками».

        21:06
        Дом, милый дом, где тепло и уютно! После промозглого ветра особое удовольствие — закрыть дверь изнутри. Я включил свет и бережно опустил собаку на пол.
        — Ну что, добро пожаловать, Пес!
        Он стоял как вкопанный и смотрел по сторонам. Уши были прижаты, а взгляд спросонья выдавал полную растерянность.
        Я снял пальто, затем ботинки и прошел в зал. Только теперь, в теплой квартире, я понял, насколько продрог за время пешей прогулки.
        — Ну что, красавец, давай знакомься с территорией! Как тебе здесь?  — я последовал на кухню, поставил чайник и помыл руки.
        — Ты, наверное, хочешь есть?  — крикнул я Псу, словно он мог понять меня.  — Хочешь — посмотри телевизор.  — Вытирая руки, я вернулся в зал, а он все так же стоял в коридоре и оглядывался по сторонам. Ему нужно было привыкнуть к новому жилью. Ведь это уже взрослая собака, ей понадобится время, чтобы освоиться. Но через час он уже отбивал ритм хвостом, стуча им об пол.
        Я накормил животное и сам напился чаю с сухарями. Затем пощелкал пультом и, не найдя ничего стоящего в эфире, решил искупать Пса.
        Он стойко выдержал напор воды. Не сопротивляясь, позволил мне вытереть себя, и после, стряхнув остатки влаги, чинно подошел к дивану и улегся у моих ног.
        Пес оказался очень воспитанным и чрезмерно спокойным, словно был не дворнягой, а настоящим породистым кобелем с безупречной родословной. Каждое его движение говорило о том, что это очень неглупое животное.
        — Ты, оказывается, умный парень?  — Я погладил его.  — Надо же, когда это тебя так воспитали? Или ты сам по себе такой?
        Он, не отрываясь, смотрел мне в глаза, иногда приподнимая уши и чуть шевеля кончиком хвоста. Словно вслушивался в мои слова и понимал их. А я, глядя на это существо, вдруг почувствовал, что мой дом, похоже, покидает одиночество. Старик был прав.
        Во взгляде — интеллект, в поведении — осознанность почти человеческая. Умиротворенность, заражающая спокойствием, и радость, которая струилась из Пса, обволакивали все вокруг.
        — Эй, да ты словно не от мира сего!  — Я внимательно смотрел на собаку.  — Или я уже схожу с ума, видя в дворняге человеческие черты?
        Пес опустил голову и прижал уши.
        — Не обижайся!  — Я откинулся на спинку дивана.  — Это вечерний бред человека, которого сегодня крепко ударили в нос. Ну, или не ударили, я уже не уверен. В любом случае, досталось. Сейчас мутит, но терпимо. Надеюсь, тошнить сильнее не будет. Видимо, мозг встряхнули как следует. Я тебе еще не рассказал о своем приключении. О, да… Похоже, я основательно тупил сегодня, даже забыл, о чем говорил со смешной девушкой, с моей коллегой. Со мной такое в первый раз.  — Я посмотрел на Пса.  — В общем, денек тот еще.


        23:20
        День закончен по всем подсчетам — личным, общепринятым, календарным. Еще каких-то сорок минут — и канул в Лету очередной вторник.
        Мы с Псом посмотрели ерунду по телевизору и начали задумываться о сне. Как-никак завтра рабочий день, и нужно выспаться.
        Единственное, что мешало мне зарыться под одеяло и уснуть,  — это головная боль: виски пульсировали, затылок раскалывался… Ближе к ночи начало ломить все тело, знаете, как при противной температуре тридцать восемь? Я лежал на диване и смотрел в одну точку. Слабость, вялые ноги и словно вывернутые суставы — мерзкое состояние.
        — Да, Пес, похоже, ночка нас ждет бессонная. Видимо, все-таки сотрясение. И это только начало.
        В доме не было градусника, но я чувствовал, что горю. Я заставил себя встать с дивана и почистить зубы. Потом поставил на кухонный пол блюдца с водой и с размоченным хлебом для Пса и направился в спальню. Добравшись до кровати, рухнул в нее как подкошенный и укутался в теплое одеяло, но озноб не прекращался. Странное ощущение: укрывшись, изнемогаешь от жары, а высунув из-под одеяла хотя бы ногу, замерзаешь вмиг. Все кости словно сходят со своих мест, суставы выскакивают из пазов, кровь закипает. В организме начинается воспалительный процесс, и, естественно, начинается все это ночью, когда тело расслабляется и прислушивается к собственным проблемам. И уж если оно к ним прислушалось, то мало не покажется. Болезнь — это претензия организма к человеку из-за отсутствия должной заботы. Вот и я немного забыл о себе — и пожалуйста!..
        Я лежал и думал: «Что же произошло сегодня? Что все-таки случилось в кабинете у этого жирдяя — моего шефа? Неужели я на самом деле упал, ударившись лицом об стол, а этот монолог босса с последовавшим ударом — лишь бред? Как же я не отличил правду от фантазии? Или это они все подстроили?»
        В сотый раз я задавал вопросы, которые лишь усиливали головную боль и без того мерзкое общее состояние: «И надо же, этот смешной паренек, сисадмин, из всех «деликатесов» назвал именно пирожки с кошатиной! Совпадение, но почему все сразу?»
        Я перевернулся на бок — на ту часть постели, что была еще не согрета моим телом. Озноб пронесся от кончиков пальцев рук до пяток.
        «Ого, вот это меня скашивает по-серьезному!  — Я зажмурился и глубоко вдохнул.  — И старик бездомный тоже странный. Приятный человек, конечно, но очень странный. Весь день прождать меня на остановке в дождь для того, чтобы подарить собаку, рассказать о своей жизни и отдать мне все свои деньги! Мне, незнакомому человеку! Как это? И почему он так отреагировал на мой подъезд? Чего он испугался? Или здесь действительно пахнет смертью?»
        Мысли с щелчками взрывались в голове, словно попкорн в микроволновке. И каждый микровзрыв отдавал резкой пульсацией.
        Какие-то лица, вспышки света, размазанные пятна… Все это всплывало перед моими глазами. Обрывки событий, реальных и сюрреалистичных, достойных кисти Дали или Магритта. Размытые силуэты и жуткие темные впадины вместо глаз на лицах непонятных людей. Ржавый фон и вдали снова люди. Затем красные брызги, растекающиеся на заднем плане, и пальцы, оставляющие зеленые отпечатки. Потом старик с собакой на остановке… И вдруг лицо шефа — очень близко. Его голос, но издалека, словно заглушаемый ветром в лощине. Повторяющиеся фразы с долгим эхом — то еле слышно, то слишком громко, почти рядом… Какой-то миг — и гул, словно слышу свое дыхание изнутри. Нет высоких частот, лишь мутный, очень низкий звук. Слышу свое сердцебиение, оно размеренное и тоже приглушенное.
        Я считаю удары: раз — два, три — четыре, пять — шесть, семь — восемь, девять — десять… Интересно, сколько ударов делает сердце за всю жизнь? Возможно ли это узнать? Наверное, да. Нужно подсчитать, сколько происходит ударов в минуту, вычислить количество стрессов и, как следствие, учащений сердцебиения. Конечно же, нужно учесть и замедление во время сна. И помножить полученное на среднюю человеческую жизнь.
        …Пятнадцать — шестнадцать, семнадцать — восемнадцать…
        Вижу дверь, она раздувается в ритм сердца, словно дышит. Темно. Я не вижу своих рук и ног, но все-таки приближаюсь к ней. Или она ко мне — не могу понять.
        …Двадцать три — двадцать четыре…
        Теперь это не стук сердца, это кто-то стучит в дверь. Вокруг мгла и ничего нет. На многие миллионы километров ничего нет. Пустота со всех сторон и нет даже меня, только дверь, освещенная лучом света из ниоткуда.
        Как я оказался здесь? Нет ни стен, ни потолка, ни пола. Но и тот, кто с другой стороны двери, тоже как-то пришел сюда. И теперь мне нужно открыть дверь.
        — Это ты?  — мысленно задаю вопрос.
        — Это я,  — слышу ответ глубоко внутри себя.
        Я не узнаю этот голос. Он не мужской и не женский. В нем все обертона, включая мой собственный.
        — Это я…  — повторяет голос.
        Я все равно не узнаю его, но чувствую огромную любовь, сильнейшее притяжение.
        — Входи,  — произношу я и вдруг начинаю чувствовать страх, словно сделал что-то окончательное, бесповоротное. Будто, сказав это, ключом открыл замок.
        Стук прекращается, и на секунду все замолкает. Затем ручка двери опускается. Медленно, очень медленно, и в полной тишине — биение сердца. Дверь с щелчком приоткрывается, за ней видна лишь тонкая темная полоска. Я чувствую, что кто-то стоит за ней.
        …Тридцать шесть — тридцать семь, тридцать восемь — тридцать девять…
        Медленно, еле слышно скрипя, дверь открывается. Я ощущаю нарастающий страх и хочу закрыть глаза, боясь того, что могу увидеть. Но, как бы я ни старался, мне не удается зажмуриться, поскольку у меня нет век. Нет тела. Я отворачиваюсь, но снова вижу дверь. Опускаю голову — вновь она перед глазами. Значит, мне нужно видеть. Но я не хочу! Я уже готов сорваться и закричать, но ничего не получится, меня попросту нет!
        Сорок два — сорок три, сорок четыре — сорок пять…
        Дверь почти открыта, и кто-то играет со мной, прячась за створкой. Еще немного — и проем откроется настежь. И тогда я увижу то, чего очень боюсь…
        Мыслей нет, есть лишь гнетущее чувство панического страха.
        Сорок шесть — сорок семь…
        Дверь резко открывается.


        Я увидел серое полотно, на котором слоями двигались тени квадратной формы. И мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять, что смотрю я на потолок собственной спальни. Как-то незаметно для себя я оказался в постели. Даже не понял, когда начался сон и когда он закончился. Сердце колотилось, вызвав тем самым тяжелую одышку. На лбу выступила холодная испарина, а с тела ручьем стекал липкий пот. Вся постель была мокрой.
        «Господи, что со мной происходит?»  — Я сел на кровати.
        Чувство страха все еще плескалось внутри. Я зажмурил глаза и потряс головой, пытаясь прийти в себя, но резкая боль в переносице заставила пожалеть об этом. Я замычал, сжал скулы и застыл на мгновение, считая до пяти, пока отступит спазм. Меня все так же знобило, а тошнота сильнее сдавила грудь.
        Часы на дисплее телефона показывали 03:04. Самая середина ночи. Я просидел долгое время на кровати, пытаясь побороть слабость, и даже не заметил, как уснул.

        Среда, 25 сентября

        7:30
        Сонные веки неохотно отлипли друг от друга. В них сразу впился очередной пасмурный день. От вчерашнего солнца не осталось и следа, зато дождь будто и не кончался. Свесив ноги, я лениво сел на край кровати. Затылок раскалывался, тело ломило так, словно по мне проехалась повозка с сеном, а в руках поселилась пугающая слабость. Я протер глаза и зевнул. Свежесть дыхания была на нуле, если не сказать — «ушла в минус».
        — Вставай. Иди чисть зубы,  — пробубнил я себе под нос и скривился от новой порции аромата.
        Как только я встал, тошнота и головокружение захватили меня в плен, а слабость добила окончательно. Меня штормило.
        Пытаясь собраться с мыслями, я проклинал работу, на которую мне еще предстояло ехать.
        Я совсем забыл о существе, случайно поселившемся в моем доме, и вздрогнул при виде светлого пятна, приближающегося ко мне из угла гостиной. Сонный мозг не сразу распознал собаку, и моя реакция была неожиданной для нас обоих. Пес подбежал, виляя хвостом, неподдельно радуясь встрече, и я, хихикая над собой, погладил животное.
        — Привет! Ты слишком быстрый для моей дурной головы. Как спалось?  — Он таял от внимания, пристально глядя в глаза и высунув язык, размахивал задом, словно маятником.  — Пойду приведу себя в порядок, а то опух и пахну, как мертвый китайский пчеловод, искусанный пчелами.
        Зубная паста, щетка, идиотское выражение лица в зеркале — полупрофиль с выпученными глазами и набитым ртом — все это я с утра!
        — Ух! Вот так бы на паспорт сфотографироваться! Правда, выглядишь ты, парень, точно зомби.  — Я оскалился и прошелся языком по зубам.
        Немного воды и фен вернули мне человеческий облик. Одевшись, я закрыл дверь в спальню, оставил собаке воду и еду, расстелил в прихожей газету и вышел из квартиры. Холод тут же ударил по щекам, словно пытаясь разбудить меня и хоть немного встряхнуть. Голова кружилась и почти взрывалась от пульсации, но свежий воздух все-таки спасал от сильной тошноты. Взяв себя в руки и стараясь не обращать внимания на непогоду, я поплелся к остановке.


        8:07
        Здесь меня уже ждали хмурые лица и обрюзгшие тела в безликих одеяниях. Газетный киоск и мокрые скамейки. Грязные автобусы и нетерпеливые водители. Все, как всегда, вот только не было бездомного.
        Мужчина из шестидесятых. До вчерашнего дня я не обращал на него внимания. Казалось, он был здесь всегда. Но сегодня я задумчиво оглядывал остановку в надежде увидеть его — и не находил знакомые черты среди окружавших меня людей.


        8:56
        Я в офисе.
        Привычно-безразличное приветствие коллег. Просиженное, дешевое офисное кресло и надоевший компьютер. Все — как всегда.


        12:50
        Обед.
        Этажом ниже — отличная столовая. На дверях, конечно, написано «кафе-бар», но с чего они так решили — непонятно. Берешь поднос, встаешь в очередь — и вперед за едой! Все приборы — за столбом у кассы, а поев, «убери за собой». Вот тебе и «кафе-бар». Но, надо признать, готовят здесь вкусно, хотя и без изысков. Порой кажется, будто наелся домашней стряпни: голубцы с мясом, рис с бараниной, омлет с беконом, жареная печень… Быстро и недорого!


        16:00
        Ничего интересного.
        Каждый сотрудник был, как всегда, на своей волне, пересекаясь с другими лишь на время перерыва на чай или кофе. В остальные же часы было полное ощущение, что ты присел с компьютером на ступеньки уличной лестницы возле какого-нибудь универмага и занимаешься своим делом, не отвлекаясь на прохожих. В такие минуты трудно согласиться с тем, что человек — социально-организованное существо. Хотя, пожалуй, наше основное отличие от других стадных в том, что мы и посреди себе подобных умеем быть вне общества.


        18:00
        Ужасное состояние.
        Наступил вечер — и тело словно расклеилось на куски, иначе и не скажешь. К головной боли и кашлю присоединились кости. Колени, локти, скулы, поясница — все ломило и ныло с нарастающей силой! Я потрогал лоб; он был, как мне показалось, горячим. Тонкий слой испарины, выступившей в складках над бровями, остался на ладонях. Маслянистый пот не высыхал, несмотря на ветерок от веера, наспех сделанного мной из какой-то картонки.
        «Надо уходить. Пора домой,  — зависла мысль.  — Пошли все в задницу! Пора домой».


        18:20
        Начхав на мнение коллег, я вышел из офиса и, кутаясь в плащ от промозглого ветра, побрел на остановку. Почему-то, возможно из-за давления, закладывало уши.
        Я слышал глухие удары каблуков и собственное дыхание. Словно вокруг ничего не происходило, словно улица была пуста. Я понимал, что попросту зациклен на своем состоянии, как и большинство больных.


        18:28
        Я на остановке в ожидании автобуса, следующего прямиком к моему дому. Ну, почти к нему.
        «Надо же, сегодня так рано ушел с работы — и никто слова не сказал. Видимо, информация о моем повышении все-таки просочилась. Ну и пусть осторожничают. Замолчали и присели на свои места».


        19:15
        Вот я и дома.
        Уже и не вспомню, когда в последний раз возвращался домой в будни до восьми часов вечера. Единственным желанием было поскорее принять горизонтальное положение, закрыть глаза и оказаться в тишине.
        Ступни отекли, вены вздулись, снимать обувь было тяжело. Носки словно срослись с ногами и нехотя отлипали от них, оставляя на покрасневших пальцах мелкий рисунок, отпечатавшийся на коже, словно через трафарет.
        — Долбаная синтетика,  — соединяя два снятых носка в один, пробубнил я.  — Кожа — словно в целлофане!
        От высокой температуры немного загрузилось сердце; поднимаясь по лестнице и освобождаясь от носков, я запыхался. Сев на корточки прямо в коридоре, я вслушался в сердцебиение: тахикардия была налицо.
        — Надо же!  — Пес тут же подбежал ко мне.  — Каких-то пять лет назад знать не знал, что такое одышка. А теперь на тебе! И колени, и поясница, и, вот еще новости, вздохнуть не могу…  — Пес лишь вилял хвостом в ответ.  — Подожди, парень,  — продолжал я, сидя на грязном половичке.  — Сейчас доползу-таки до дивана!.. Как день прошел? Ел, пил, ждал?  — Собака стояла, прикрыв глаза и наслаждаясь поглаживанием по холке.  — Хм, вот оно, мгновение искренности!  — Мое лицо расплылось в улыбке, а Пес в знак согласия лизнул мне руку.


        20:40
        Мне плохо.
        Состояние стало заметно ухудшаться. Перерыв всю аптечку, нашел там какие-то средства от простуды. Я не был уверен, что это поможет, потому что не понимал, от чего себя лечить.
        «Простыл ли я? Или все-таки получил сотрясение? А может, и то и другое? В любом случае, антибиотики не будут лишними».
        Поймал себя на мысли, что давно не болел: баночки и упаковки с медикаментами покрылись толстым слоем пыли. Возможно, многие из них уже просрочены, но что с того?
        Выпив непонятно что, развалился на диване и уткнулся в телевизор, не вникая в информационный поток, исходящий из чертова ящика.
        — Господи, что за гадкое состояние? Меня били не только в нос? Ты это видел? У меня ощущение, что лупили по всему телу ногами!
        Пес приподнял голову, пристально поглядел на меня, потом снова опустил морду на передние лапы и закрыл глаза.


        22:54
        Я проснулся.
        Так сладко задремал на теплом диване, что и не заметил, как провалился в небытие. Лениво приподнявшись на локте, взглянул на часы над телевизором. Голова гудела, словно столярная мастерская, и в этом шуме угадывались как свист, так и голоса, разлетающиеся гулким эхом.
        «Надо идти в кровать, а то перебьешь сон и будешь потом мучиться всю ночь».
        Я медленно поднялся и ухватился за голову.
        «Сейчас взорвется. Невозможно это терпеть».
        То, что я чувствовал вчера, было лишь легким намеком, по сравнению с сегодняшней надвигающейся бурей
        .
        23:00
        Холодная кровать не добавила в мое состояние комфорта. Съежившись под одеялом, я терпеливо ждал, когда оно прогреется.
        В минуты, когда ты болен, одиночество чувствуется острее. И тогда, когда ты нуждаешься в простом прикосновении и убаюкивающем нежном слове, когда безразличие вокруг даже не задевает, пролетая сквозь пустоту, которая образовалась у тебя внутри, когда тебе не нужно ничего, кроме того, чтобы быть нужным кому-нибудь,  — именно тогда одиночество бьет в самую «десятку». В самый центр твоего сердца. И ты начинаешь плакать. Слезы льются сами собой, вырываясь наружу в надежде помочь тебе хотя бы тем, чтобы убаюкать.


        23:10
        Раздался рингтон, и под мажорный перебор гитары на дисплее телефона высветилось новое сообщение. Я вздрогнул.
        Во входящих сообщениях красовалось «здравствуй».
        — Опять этот идиот!  — Я прищурился и столь же лаконично ответил:
        «Что?»
        «Не спишь».
        «Ты — как в анекдоте. Поздней ночью один толкает другого локтем и говорит: “Постарайся уснуть”».
        «Не спишь».
        «Засыпал».
        «Знаю».
        «Ты опять меня видишь?»
        «Я всегда тебя вижу»,  — последовал ответ.
        «И откуда смотришь?»
        Телефон помолчал несколько минут.
        «Я близко».
        «Ух, как интересно!  — хотя это нервировало меня, поскольку было совсем не до переписки.  — У тебя есть конкретный разговор?»
        «Я намного ближе, чем ты думаешь».
        «Прекрасно. Вот только я так и не понимаю, чего ты хочешь от меня, сорок седьмой».
        «Ты помнишь? Это приятно».
        «Да, несложное число».
        «Нет, число непростое. Оно тебе не нравится?»
        «Обыкновенное число».
        «Не лги».
        «Лгу?»  — удивился я.
        «Лжешь».
        «Откуда столько уверенности?»
        «Тебе оно не нравится».
        «Чего ты от меня хочешь?»  — я начал раздраженно набирать текст.
        «Речь не о желаниях, а о нежеланиях».
        «Каламбурим помаленьку?»
        Незнакомец перестал писать, а я, подождав пару минут, положил телефон на тумбочку у изголовья кровати и, откинувшись на подушку, стал массировать виски. Рядом тикали часы, за окном проехала грузовая машина, а я, зажмурившись, вникал в головную боль.
        И вновь раздался гитарный перебор.
        «Ты знаешь, что полтергейст бывает чаще днем?»
        «О чем ты? Что тебе нужно?»
        «И кстати, полтергейст — это признак агрессии привидения».
        «Для чего ты мне это пишешь?»
        «Для того, чтобы ты не так боялся ночью».
        «А кто тебе сказал, что я чего-то боюсь?»
        «Все чего-то боятся».
        «Чего ты хочешь?»
        «Ночью они не столь агрессивны. Это их время, и они могут просто наблюдать за тем, как ты спишь».
        «Что тебе нужно?!»
        «А вот днем они злятся. Не то чтобы им не нравился свет…»
        Мое терпение было на исходе. В нагрузку к болезни и усталости весь этот бред раздражал еще больше.
        «Уважаемый сорок седьмой, можем ли мы перенести наше общение на другой раз? Я плохо себя чувствую, и мне нужно спать».
        Я старался быть максимально корректным.
        «Я знаю, что ты устал».
        «Спасибо».
        «Я знаю, что ты боишься».
        «Ок. Я боюсь. Это все?»
        «А они пусть смотрят на тебя».
        «Хорошо, пусть смотрят»,  — отмахнулся я.
        «Но ведь ты их не видишь. Так что, если не хочешь пугаться их присутствия, просто не наблюдай ночью за собакой в щелку двери. Она может видеть и играть с ними».
        Я нервно улыбнулся и на миг забыл о своем состоянии. Откуда этот некто знает, что у меня есть собака?!
        Я уставился в одну точку и завис, словно компьютер, поврежденный вирусом. Какой-то идиот на другом конце провода начал приобретать более чем странные черты. Бредни сумасшедшего слишком часто стали совпадать с реальностью.
        «Откуда ты знаешь про собаку?»
        «Я знаю все. Просто пока ты мне не веришь».
        «Что еще ты знаешь?»
        «Я знаю, что ты часто смотришь наверх».
        «В каком смысле?»  — недоумевал я.
        «В самом прямом. Что наверху?»
        «Небо».
        «Не так высоко. Что наверху над тобой?»
        «Надо мной потолок».
        «Молодец, хороший мальчик. Горячо».
        «Значит, я часто смотрю на потолок?»
        «А разве нет?»
        «Все смотрят на потолок».
        «Но не над всеми сорок седьмая квартира».
        Я снова вздрогнул.
        «Ты следишь за мной? Ты знаешь, где я живу? Кто ты? Зачем ты пишешь мне?!»  — Я стал быстрее набирать буквы, ощущая неуютное состояние беспокойства.
        «Ты зашел не с того входа. Здесь ты не найдешь правду. Все по-другому. Когда ты узнаешь, кто я, тогда тебе станет по-настоящему страшно. Хотя не думаю, что меня нужно бояться».
        «Кто ты?»
        «Ну а теперь давай спать. Ты устал».
        «Нет уж, подожди! Откуда ты знаешь, что у меня есть собака?»  — Я настаивал на ответе, понимая, что у меня нет ни одного рычага давления на этого человека.
        Абонент молчал, а я напряженно теребил в руке трубку телефона, чувствуя, как мой дом медленно покидает уют. Словно кто-то вторгся на мою территорию, лишая чувства безопасности.
        «Будешь молчать?»
        Незнакомец ответил:
        «Собаки играют с ними».
        «Если ты не отвечаешь на мои вопросы, то какой смысл в нашем общении?»
        Ответ:
        «Собаки играют с ними».
        «Все, пока! Не вижу смысла в переписке».
        «Не хочешь пугаться — не смотри на собаку ночью. Собаки играют с ними».
        Я не отвечал. Голова еще больше загрузилась всяким хламом.
        Новое сообщение:
        «Собаки играют с ними».
        И снова:
        «Собаки играют с ними».
        Опять и опять:
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        Целая лента одинаковых смс. Я растерянно смотрел на дисплей, недоумевая все больше с каждым новым сообщением.
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        Каждые три-пять секунд раз за разом — одно и то же смс:
        «Собаки играют с ними».
        «Собаки играют с ними».
        Я быстро набрал:
        «Хватит!!!!!!!!!!!!!!!! Чего ты хочешь от меня?!?!?!?!?!?!»
        Мои нервы были на пределе. Я отложил телефон на тумбочку рядом с кроватью и глубоко вздохнул, заглушая звук вновь приходящих сообщений. Перебор нейлоновых струн повторялся каждые несколько секунд. Лежа с закрытыми глазами, возмущенный и больной, я старался мысленно отвлечься от человека, который так легко вывел меня из равновесия. Но незнакомец не унимался и продолжал терроризировать.
        Устав от этого идиотизма, я поставил телефон на беззвучный режим, и в комнате воцарилась долгожданная тишина. Лишь дисплей, время от времени освещающий часть комнаты тусклым серо-голубым светом, говорил о неугомонности моего собеседника.


        В детстве мне говорили, что сон придет быстрее, если, засыпая, считать овец. Я вспомнил это, закрыв глаза. Но все мои старания были тщетны, так как представить овец мне не удавалось. Я стал считать удары сердца, отдававшиеся в висках. От переутомления глаза самостоятельно открывались, словно протестуя. Я чувствовал, как дрожали веки, но упрямо продолжал считать. И через некоторое время начал проваливаться в сон, стараясь не вспугнуть долгожданную негу.
        «Вот оно, сладкое избавление от боли и хмурого бодрствования. Вот он, момент, когда путаются мысли и ты улетаешь…»


        Длинный темный коридор со стенами, обитыми непонятным материалом: то ли кожа ящерицы, то ли облупленная штукатурка,  — при тусклом свете и не разглядеть. Я иду вперед плавно и бесшумно, не слыша ни малейшего шороха. Меня переполняет странное ощущение легкости, почти невесомости. Хочу поднять руки и дотронуться до стены, но не могу, так как у меня их нет. Не могу ни за что ухватиться, оттолкнуться. Пытаюсь идти быстрее или подпрыгнуть, но нет ног. Даже не чувствую, как дышу, поскольку у меня вообще нет тела! Я — словно воздух, плывущий в непонятном пространстве в неизвестном направлении. Я набираю скорость и не могу остановиться, как машина без тормозов, медленно скатывающаяся с горки. Вижу, что коридор скоро закончится и что впереди гигантская пустота, космос, черное небо, но ничего не могу сделать! Я подплываю к краю — а там бездна, пугающая своими размерами! Понимаю, что через секунду упаду в нее и надо бы ухватиться за что-нибудь, но…
        По инерции добираюсь до самого конца пола и вдруг останавливаюсь. Как мне это удается — не знаю. Хочу развернуться, отойти от обрыва, но не могу. Вдруг противоположный край коридора, откуда я пришел, медленно начинает подниматься. Плинтусы скрипят, стены не поспевают за полом и начинают лопаться, трескаются снизу и через секунду начинают осыпаться сверху. Штукатурка отваливается от стен большими пластами и падает, разбиваясь вдребезги. Все это похоже на кукольный домик, который пытаются перевернуть и вытряхнуть меня, как мусор из коробки.
        «Долго мне здесь не простоять. Видимо, придется падать».
        Едва успеваю подумать об этом, как срываюсь со спасительного островка. Сердце екает — и я лечу вниз.
        Через несколько минут однообразного падения перестаю понимать пространство. Я словно в вакууме, в пустоте, окрашенной в темно-серый цвет. Как Алиса, падающая в кроличью нору, я каждую секунду жду удара оземь, и это отвратительнее самой смерти. Хочется зажмуриться, осознавая, что ты умрешь через минуту, а может, и сию секунду. Все зависит от глубины пропасти. И уж лучше видеть быстро приближающееся дно, чем пребывать в неизвестности. В первом случае можно хотя бы смириться и точно знать, что успеешь произнести молитву. Представьте, что вам завязали глаза и хотят перерезать глотку. Вас уже держат за волосы, и палач готов, но лезвие почему-то не касается вашего горла, и лишь один Бог знает, почему это не происходит и когда произойдет.
        Несколько минут спустя я заблудился в своих ощущениях настолько, что перестал понимать, падаю ли я вообще или все это время стою на месте. Вдруг впереди появляется маленькая белая точка, которая стремительно приближается. Хочу прищурить глаза, разглядеть, но как это сделать тому, у кого их нет? Белая точка становится яснее, и я понимаю, что это дверь, которую я видел в прошлом сне. Обычная дверь, каких тысячи, возможно, такая же у вас в спальне. И она приближается — или я к ней, неважно!  — и останавливается в паре метров от меня. Вокруг гробовая тишина, и лишь далекий звук моего сердцебиения нарушает ее.
        Я уже знаю, что, как и в прошлый раз, дверь откроется, и сразу начинаю испытывать страх. Он проникает под кожу с самого затылка, не спеша опускается к пяткам — туда, где они должны быть. Я снова начинаю считать удары.
        Один — два… Три — четыре… Пять — шесть.
        С каждым ударом звук все четче.
        Девять — десять… Одиннадцать — двенадцать…
        Дверь оживает, дышит в ритм, пульсирует.
        …Семнадцать — восемнадцать… Девятнадцать — двадцать… Двадцать один — двадцать два…
        Мне страшно, но я смиренно жду финала. По прошлому опыту я понимаю, что мне никуда не деться.
        …Двадцать семь — двадцать восемь… Двадцать девять — тридцать… Тридцать один — тридцать два…
        Медленно опускается ручка двери, и покалывание проходит волной по моей отсутствующей коже, оставляя за собой ментоловый холод.
        …Тридцать пять — тридцать шесть…
        Хочу издать хотя бы стон, но нем, как рыба, и просто смотрю вперед.
        …Тридцать девять — сорок…
        Ручка опустилась до конца, щелчок — и дверь открылась. Не полностью, лишь узкая щель, а за ней — та же пустота цвета мокрого асфальта.
        …Сорок три — сорок четыре…
        Щель становится шире, и дверь уже открыта наполовину. Я чувствую чье-то присутствие и знаю точно, что там кто-то есть, и этот «кто-то» внушает мне ужас.
        …Сорок пять — сорок шесть…
        Дверь открывается полностью, скрипнув петлями точно в такт удара сердца.
        …Сорок семь…
        В дверном проеме стоит девочка лет восьми в сером платье, окаймленном кружевами,  — старомодное детское платьице с пышными рукавами-«фонариками». Голова ее опущена, а редкие длинные волосы темно-болотного цвета аккуратно лежат на плечах. Тонкие ручки спокойны. Босые стопы изогнуты, как у балерины на пуантах, а под ними пустота, словно она висит, расслабив все свое тело, без малейшего движения. По всем законам физики девочка должна упасть, только вот здесь ли действовать этим законам?
        Мне хочется ее рассмотреть, изучить. Я пытаюсь уловить все ощущения, запомнить каждый оттенок нарастающего чувства под названием Страх. Ведь именно сейчас я соприкасаюсь с чем-то неизведанным и жутким…
        Девочка противоестественна. Руки, ноги, голова, тело — все вроде бы обычно, но есть в ней что-то такое, что дает понять: это не просто ребенок. И дело не в страшной худобе и не в том, что все открытые части ее тела бледны, как у восковой куклы. Всем своим существом я понимаю, что никогда прежде не встречал ничего более аномального. От нее исходит чужеродная нам, живым, энергия умершего человека. И все это — словно вязкая смола, липнущая к памяти. Я чувствую ее. Боюсь ее. Она безмолвна.
        Проверяя себя на прочность, пытаюсь разглядеть ее лицо, но все так же не вижу его. Рождается мысль: «Меня ведь нет? Возможно, она и не видит меня?»
        Сердце колотится со скоростью поезда, бегущего на всех парах! И вдруг девочка протягивает вперед правую руку, согнутую в локте, и прикрывает глаза ладонью, будто защищаясь от света. Затем так же вытягивает согнутую левую руку, только назад. Ее суставы, как пластилин, поддаются этому движению, хотя любой нормальный человек вывихнул бы плечо. Она зеркально прикрывает ладонью затылок. Выглядит это так, словно у нее сломаны плечо и предплечье, и локоть гнется в любом направлении. Ей это удается легко и, видимо, без боли.
        Она поднимает голову, продолжая заслонять ладонью верхнюю часть лица. Стали видны очертания губ, острого подбородка и тонкой шеи, но девочка снова застывает так, что ни одна деталь не шелохнется на ее наряде. Будто она — поставленная на паузу голограмма. Вокруг звенящая тишина.
        Вот слегка качнулась юбка, хотя бедра остались неподвижными. Не спеша она подает вперед мысок с красивым, почти идеальным подъемом.
        «И правда, словно балерина…»
        Но и в этом есть отвратительная аномалия, поскольку человек может согнуть ногу в колене только назад. Она же поднимает голень вверх, выворачивая колени в обратную сторону. Затем вторая нога. Выглядит это страшно. Только представьте себе маленькую девочку, стоящую у открытой двери с вывернутыми в обратные стороны ногами и рукой.
        Я вижу сморщенные стопы и пальцы ног, сильно прижатые друг к другу. Кажется, от такого усилия они побелели еще больше. Девочка висит в воздухе, хотя напоминает труп человека, упавшего с крыши высотки и переломавшего себе все конечности. Глядя на нее, я начинаю чувствовать тошноту. Пытаюсь глубоко вдохнуть, но не ощущаю, как моя грудная клетка увеличивается и наполняется воздухом. Начинаю задыхаться… Вокруг ни единого звука, все происходит в полной тишине… Я задыхаюсь… Задыхаюсь…
        В этот миг дверь резко захлопывается — и я открываю глаза.


        Четверг, 26 сентября

        В комнате было светло. Наступило утро. Я понял, что проснулся, но увиденное во сне еще маячило перед глазами. С улицы раздался такой же хлопок, какой и разбудил меня, соединив сон с явью. За ним последовали брань и крики. Судя по всему, под окнами стояла большая машина, в которую что-то грузили. Я взглянул на часы: 8:32.
        — Что?! Как это, полдевятого?! Я уже должен быть в пути на работу!!!
        Словно ужаленный, я спрыгнул с кровати. В этот же миг голова закружилась так, что ноги подкосились сами, и, выбежав в зал, я рухнул на ковер, взвыл от боли и схватился за виски.
        «Мммммм… Господи! Идиот, зачем ты так резко встал? У тебя же сотрясение, дурак!»
        Медленно забравшись на диван, я уткнулся лицом в одну из подушек. Голове постепенно становилось легче, и я наконец смог открыть глаза. Стены ползли вбок, а пол еле заметно дергался из стороны в сторону. Стараясь не заострять на этом внимания и отвлекая себя мыслями о предстоящем опоздании, я все-таки встал с дивана.


        8:57
        Торопясь и часто бросая взгляд на часы, я вышел в подъезд.
        — Кошмар, восемь пятьдесят семь! Восемь пятьдесят семь! Уже без трех минут девять! Это пипец!  — причитал я.
        Меня знобило и подташнивало, голова постоянно кружилась. Слабыми, трясущимися руками я нащупал замочную скважину и спешно просунул в нее ключ. В этот момент за спиной послышались шаги — кто-то быстро поднимался по лестнице. Я обернулся и увидел соседа, которого встречал от силы пару раз.
        — Здравствуйте!  — пробормотал я и вновь закопошился в замочной скважине.
        — Здравствуйте,  — ответил тот, замедляя шаг.  — Такое раннее утро… Вы на работу?
        — Да. Простите, опаздываю…  — Я бросил быстрый взгляд в его сторону. Мужчина был одет в домашние трико и белую майку. Правда, белой она была лишь с левой стороны; весь правый бок соседа был испачкан грязью. К одежде и телу прилипли листья, кусочки древесной коры, в волосах были комья земли, а из правого уха и ноздри лилась кровь. Взгляд был спокойный, но слегка затуманенный. Я опешил.
        — Боже мой… Что с вами случилось? Где вы так? Вам нужна помощь?
        — Нет, все хорошо,  — сухо ответил сосед.  — Просто меня обманули.
        — Кто?
        — «Кто, кто»… Они! Хотя, может, у меня просто не получилось.
        — На вас напали?
        — Нет, не напали… Думаю, я плохо выполнял инструкции…
        08:59. Я вновь перевел взгляд на часы.
        «Катастрофическое опоздание на работу, особенно перед повышением! Как так получилось, что я проспал будильник? Как я мог не услышать его?»
        Мне нужно было бежать, но внешний вид соседа вызывал сочувствие.
        — Так что с вами случилось?
        — Со мной? Даже не переживайте!  — Сосед засмеялся, оскалив зубы, которые были ярко-алыми от крови.  — Просто не выполнил все инструкции. Они ведь во всем нужны! А я невнимательно отнесся к этому, вот и получил по заслугам! Все хорошо, только рот чешется.
        — Так он же у вас в крови,  — неуверенно произнес я.  — Вы повредили себе зубы, а может, и челюсть. Когда туда приходится сильный удар, зуд в нёбе и деснах — это нормально.
        — А…  — Он махнул грязной рукой и начал тереть пальцем с внутренней стороны губ.
        Потом он собрал оставшуюся во рту кровь и плюнул перед собой. Смачный шлепок разнесся по подъезду, оставив брызги сукровицы на кафельном полу. Тонкая струйка слюны повисла на его нижней губе, и я, с отвращением наблюдая за тем, как она раскачивается и липнет к майке, попытался завершить наш разговор.
        — Ну что ж, раз помощь вам не нужна, я, наверное, поеду?
        — Ну, наверное, поезжайте,  — ответил тот.
        — Обязательно обратитесь к врачу, слышите? Вы сейчас бодры, но это может быть очень обманчиво.  — Я обошел его, случайно коснувшись плечом, благо с неиспачканной стороны, и зашагал по ступенькам вниз.
        — Вот изучу инструкции, и увидите, как красиво я все выполню!  — сосед выпалил мне вслед.  — Они мне еще спасибо скажут за то, что сделал все идеально, именно так, как они и хотели!  — он перешел на крик.  — Немногим удается сделать все настолько досконально, но у меня-то получится! Приходите посмотреть! Придете?  — Его голос разлетался эхом по подъезду.
        Ускорив шаг, насколько мог, я спустился по лестнице и, борясь с плохим самочувствием, направился в сторону остановки. Погода была отвратительная — холодный ветер и мелкий моросящий дождь. Меня знобило сильнее, но голова перестала кружиться — быть может, от свежего воздуха, а возможно, от моей впечатлительности.
        — Надо же,  — тихо говорил я сам себе.  — Просто везет на дебилов и странных персонажей в последние дни! Такое ощущение, что они — как мухи на мед… Бррр, собачий холод…
        Через некоторое время я уже стоял в относительно теплом, набитом людьми автобусе, правда, у самых дверей, прижавшись к ним спиной, а лицом — к груди полной женщины в вязаной шапке. Автобус резко тормозил на светофоре и рывками трогался, расшатывая не только тела, но и психику пассажиров. Несмотря на общую нервозность, все сидели молча, периодически поправляя на коленях пакеты и портфели.
        Так и не поднявшись в салон автобуса, я смотрел на всех снизу вверх, разглядывая покрасневшие от холода ноздри прижавшихся друг к другу людей. Напротив меня, сразу за женщиной с большой грудью, стояли мама с дочкой лет пяти. Маму я не видел, а вот девочка была совсем рядом — в серой шапке с бубоном и в светлом пуховике с капюшоном. Девочка рассматривала мелькающие в окнах витрины и то и дело поглядывала на меня. Видимо, выражение моего лица было столь болезненным, что у девочки не хватало духа задержать на нем свой взгляд дольше чем на пару секунд.
        «Вот к таким рожам, как твоя, и привыкают дети, не радующиеся ничему».
        После этой мысли я подмигнул и через силу улыбнулся ей в момент, когда она в очередной раз обратила на меня внимание. Девочка тут же отвела глаза в сторону. Я подмигнул еще раз и, видя меня боковым зрением, она смущенно улыбнулась в ответ.
        — Привет!  — негромко произнес я.
        Маленькая девочка схватилась рукой за пальто рядом стоящей мамы и игриво уткнулась в него лицом. Выглядывая одним глазком, она не переставала улыбаться. Контакт был налажен. Я вновь заставил себя улыбнуться и, наслаждаясь ее детским обаянием, продолжал подмигивать, ребенок хихикал в ответ. Тем самым я немного отвлекал и себя.
        Автобус резко остановился, и вновь зашипели двери. Я спиной вышел из автобуса, выпустил выходящих пассажиров и вновь забрался на ту же ступеньку. Двери закрылись, и развалина, дергаясь, покатила дальше. Женщины с грудью больше не было рядом, но маленькая девочка стояла на своем месте, повернувшись ко мне спиной. Я встал поудобнее и минуту спустя издал негромкий звук, похожий на кваканье лягушки, обращаясь к ребенку «мультяшным» языком. Девочка не реагировала.
        Я повторил — никакой реакции.
        «Видимо, мои шутки даже детей не веселят»,  — подумал я и сделал последнюю попытку: квакнул громче и, дотянувшись до руки ребенка, легонько дернул за мизинец. Теперь я был замечен, девочка убрала руку и резко повернулась, наткнувшись на мое улыбающееся лицо и нарочито скошенные глаза. Встретившись с ней взглядом, я опешил и дернулся так, что ударился затылком о двери автобуса. Улыбка сразу сползла с моих губ. Вокруг меня все расплылось, и я едва успел крепко ухватиться за поручень, чтобы устоять на ногах. На меня смотрела не девочка пяти лет, а пожилой карлик. В серой шапке с бубоном его голова выглядела еще круглее, а светлый пуховик подпирал и без того пухлый подбородок. Хмурое лицо давало понять, что он не приветствует дергание его за мизинец и кваканье постороннего человека за спиной.
        Как только головокружение прошло, я открыл глаза и увидел, что карлик продолжает внимательно смотреть на меня, не моргая, словно изучая мое идиотское выражение лица. Так мы и стояли, глядя друг на друга в упор.
        Его старая кожа цвета сухой земли напоминала мятый целлофановый пакет. Выпученные глаза, полуприкрытые оттянутыми веками, казались неясными и чуть раскосыми. Темные мешки под ними свисали, словно тяжелый груз. А острый нос с почти прозрачными ноздрями и тонкие губы с опущенными уголками придавали карлику почти зловещий вид. Вот только одет он был точь-в-точь, как та девочка, с которой я только что заигрывал. Всматриваясь в его черты, я тщетно пытался понять, куда делся ребенок. Разве возможно, чтобы на его месте оказался старый мужчина такого же роста и в такой же одежде?
        Автобус снова дернулся и после нескольких рывков медленно продолжил свой путь. В конце автобуса, где я стоял, эти рывки ощущались сильнее, чем спереди. Люди, опираясь на рядом стоящих, продолжали зябнуть и пошатываться, а я, испуганный и растерянный, не сводил глаз с карлика, пока какой-то мужчина не заслонил его собой.
        Мои широко раскрытые глаза, видимо, привлекли внимание окружающих. Встрепенувшись, я огляделся по сторонам и наконец увидел ту девочку, держащуюся за мамин рукав. Она стояла в нескольких метрах отсюда, в самом начале автобуса, и пристально смотрела на меня. Я прищурился. В ее ухмылке читались издевка и надменность. Боясь разглядеть в чертах ребенка лицо карлика, я перевел взгляд на мужчину, стоящего рядом:
        — Разрешите пройти,  — произнес я, поднимаясь по ступенькам и стараясь протиснуться между людьми. Мне хотелось еще раз увидеть лилипута, чтобы расставить все точки над i. Оказавшись зажатым со всех сторон и опустив голову, я искал глазами маленького страшного мужчину, который никуда не мог деться за ту минуту, что оказался вне поля моего зрения. Но его нигде не было. Он словно испарился.
        — Ты не мог исчезнуть,  — бормотал я еле слышно.  — Ты не мог мне привидеться. Я знаю, что ты где-то здесь.
        Стоящий рядом мужчина посмотрел на меня и переспросил:
        — Вы мне? Что вы говорите?
        — Нет-нет! Это я не вам.  — Меня снова начало подташнивать.  — Это я так, мысли вслух… Простите, а вы сейчас карлика не видели? Ну, такого пожилого мужчину, только очень низкого роста. Он похож на маленького тролля или гнома… Не видели?
        Мужчина с недоверием взглянул на меня.
        — Какого карлика? Вы о чем?
        Виски пульсировали, отбивая степ на стенках моего черепа. Я сжал переносицу.
        — Ну как же? Минуту назад он стоял здесь! Прямо за вами! Карлик в детской шапке с бубоном! Как вы могли не видеть его?
        Мужчина недоуменно посмотрел на меня и отвернулся.
        Я обратился к рядом стоящей женщине:
        — Простите, а вы карлика видели?
        Она приподняла бровь.
        — Что?
        — Ну, вы карлика видели? Пожилой такой, в шапке с бубоном…
        Автобус ехал, то притормаживая, то набирая ход. Видимо, какие-то препятствия на дороге не давали ему ехать размеренно. Я огляделся по сторонам и продолжил:
        — Понимаю, это звучит странно, но только что я видел человека маленького роста, прямо здесь. И стоило мне отвлечься на минутку, как он сразу исчез! Вы не обратили на него внимания? Ведь не каждый день встречаешь карлика в автобусе?
        Она пожала плечами:
        — Не обратила. А вам-то он для чего?
        — Ну… Мы хорошо знакомы. Я его заметил, а он меня — нет. Хотел поприветствовать, ведь столько лет не виделись!  — Я выдавил из себя улыбку.
        Озираясь по сторонам, выискивая странного человечка, я периодически встречал пристальный взгляд пятилетней девочки, все еще улыбающейся и наблюдающей за мной. В результате я тоже впился глазами в странное дитя. Мне не нравилась вся эта ситуация, и издевка на лице ребенка, которая, словно маска, натянутая на лицо, не шевелилась ни единой складкой, меня очень раздражала.
        Мы остановились. Двери зашипели. Люди, как манекены, вывалились из автобуса, снося друг друга с ног, не обращая никакого внимания на грубость. И тут же новая партия торопливых и безразличных горожан заполнила рухлядь на колесах. Девочка с мамой вышли на остановке и встали как вкопанные. Мать отвернулась в сторону, ее лица я так и не увидел, а ребенок продолжал смотреть на меня. Двери закрылись, и автобус тронулся. В этот момент девочка распахнула глаза и подняла брови. Из-под рукава выглянул сжатый кулачок с торчащим мизинцем. Им она и помахала мне вслед, не меняя выражения лица-маски. Розовая кожа, искусственная улыбка, выпученные глаза и слишком светлые белки с маленькими зрачками посредине… И чем больше я отдалялся от нее, тем неприятнее становились ее черты, смазываясь из-за расстояния и грязного стекла, через которое мы смотрели друг на друга.
        Теперь я чувствовал себя больным не только физически, но и психически. Дурацкое положение, в котором я оказался, угнетало меня. Словно надо мной поиздевались и выкинули, даже не объяснив за что. Карлика я так и не увидел, обойдя еще раз весь автобус. Здесь его не было. Да, глаза запомнили его лицо, а пальцы — прикосновение к мизинцу, но все равно меня одолевало подозрение, что карлик — лишь плод моего воспаленного мозга, который почти вскипал от боли, усталости и путаницы.

        9:45
        Я на работе.
        Впервые в жизни опоздал на сорок пять минут. Практически на час. Были опоздания не больше чем на десять минут, но сегодня я побил все рекорды. Войдя в двери офиса, я был готов услышать порцию язвительных слов от секретарши, но наткнулся на более чем спокойный прием. Ей до меня просто не было дела. Девушка лет двадцати восьми с каштановыми волосами и острыми, мелкими чертами лица, ссутулившись, сидела в своем кресле и разглядывала на мониторе компьютера какие-то фотографии. Я поздоровался и, не дождавшись ответа, повесил пальто в шкаф. Переведя взгляд с ее профиля на монитор, я увидел, что именно она рассматривала. Во весь экран в виде обоев для рабочего стола красовалась фотография ее самой — полностью обнаженной, с широко раздвинутыми ногами. Фото было бытовое, но очень качественное.
        Увиденное шокировало меня, и дело не в голом теле, а в самой ситуации. Я застыл, но девушка, заметив это, даже не смутилась. Она просто медленно повернула голову и посмотрела на меня невидящими глазами, полными слез.
        — Вижу, что не все в порядке,  — негромко констатировал я.
        Она кивнула.
        — Я могу помочь?
        В ответ девушка пожала плечами.
        — Может, все-таки нужна помощь?
        Она молчала.
        — Ну, тогда я пойду. Немного опоздал сегодня. Очень дурно себя чувствую: температура и голова раскалывается…
        Секретарша смотрела сквозь меня, и, если бы не блеск от слез в ее глазах, можно было бы сравнить ее взгляд с трупным. Я постоял еще несколько секунд и, не дождавшись какой-либо реакции, направился к своему рабочему столу.
        Офис был почти безлюден. Хотя обычно в десять утра здесь оживленно и достаточно шумно: кто-то говорит по телефону, кто-то щелкает по клавишам и дергает мышкой, кто-то негромко слушает радио… Сегодня же в этих стенах царила странная и даже пугающая тишина. Выключенные компьютеры и плотно приставленные к столу кресла свидетельствовали о том, что со вчерашнего дня их резиденты не появлялись.
        Лишь два рабочих места были заняты. Это были женщины лет сорока. Обе работали в фирме дольше меня и держались особняком. Миловидная, чуть полноватая блондинка крайне редко поддерживала с кем-либо разговор. Горбоносая брюнетка была не только молчалива, но и угрюма. Первая, как и я, часто задерживалась на работе и всегда выходила из офиса одна. Вторая, напротив, старалась уйти как можно раньше и постоянно созванивалась с супругом, который заезжал за ней на старенькой красной «тойоте».
        — Утро доброе!  — Они одновременно взглянули на меня и так же равнодушно, даже не кивнув в ответ, уставились в мониторы.  — Не такое уж и доброе?  — Никаких эмоций.  — Меня здесь никто не слышит? Или это бойкот?  — Женщины сидели спокойно, никак не реагируя на мои слова.  — Неужто весь этот спектакль — из-за моего опоздания? Или я чем-то другим заслужил это молчание? Не поделитесь?  — Реакции ноль.
        К сожалению, отсутствовали и те двое, с кем я мог поговорить. Не было ни прыщавого парня, ни картавой барышни… Я включил компьютер и уселся в свое старое кресло на колесиках.
        Через час работников не прибавилось. И все мои попытки хоть как-то привлечь к себе внимание окружающих и прояснить ситуацию не имели успеха. Мое моральное состояние угнетало меня почти так же, как и физическое.


        11:00
        Я услышал шаркающие шаги и сразу узнал по ним нашего системного администратора. Этот малый никогда не поднимал ноги при ходьбе, задевая подошвами пол, чем раздражал не только меня.
        Грязные, растоптанные ботинки со стертыми в хлам каблуками, серый выцветший свитер-«лапша», черные джинсы, засаленные волосы, собранные в прическу британского рок-исполнителя, и вечный запах едкого пота — характерные черты его имиджа. Зимой и летом, с понедельника по пятницу, с завидным постоянством его облик оставался неизменным. Единственное, что придавало разнообразие его внешнему виду,  — это прыщи: воспаленная угревая сыпь то злорадствовала над ним по-полной, то чуть отпускала. Так и сегодня, услышав шаги за спиной, я точно знал, что вновь увижу ту же картину. Я не ошибся. Только на сей раз темные круги под глазами сделали его вид еще более удручающим. У меня появилось ощущение, что наконец-то за эти дни я встретил человека, которому еще хуже, чем мне. Но это нисколько не радовало.
        — Привет,  — поприветствовал я его.
        — Привет,  — так же коротко ответил он.
        — Что-то ты выглядишь очень измотанным. У тебя все хорошо?
        — Не спал всю ночь. Работал.
        — Над чем или над кем?  — Немного иронии не помешает.
        Он устало посмотрел на меня.
        — Помнишь, я рассказывал о сообщениях, которые мне высылал комп?
        — Ну, так, смутно.
        — Короче, у меня есть прога, которая контролирует весь офис. Вот. Я могу в рилтайме зырить все, что делает каждый из вас в рабочее время. Кто и что скачивает из Инета, на каких сайтах зависает, какие программы открывает, все последние документы и рабочие сессии в том же фотошопе. Понимаешь?
        — Так…
        — Я же системный админ, понимаешь?
        — Понимаю, понимаю,  — кивнул я, и «тетушка боль» тут же воткнула мне в мозг острую спицу. Я вскрикнул и на секунду зажмурился, но мой собеседник ничего не заметил.
        — Так вот, в этой проге есть фишка, что-то типа чата, но между нашими компами. Все в этой компании на коннекте с моей машиной, и только через меня вы можете переписываться друг с другом, обмениваться файлами, как по аське, понимаешь? Только не по аське или скайпу, а only через эту прогу — вроде файлообменника. Захотел кому-то в офисе написать — набрал его логин и написал. Кому-то нужно отправить фото — зашел и отправил, но все через головной комп. Так захотел босс, чтобы все было под контролем, понимаешь?  — Он пальцами вытер нос.
        — Ну так, не особо. У меня тоже эта программа установлена?
        — Установлена у всех, но чаты я еще не подключил. Она, в принципе, не работает, понимаешь?
        — Понимаю! Так в чем дело?
        — Дело в том, что с недавних пор мне в этом чате кто-то начал писать. Понимаешь?
        Я ничего не понимал, но кивнул, и он продолжил:
        — Туда могут писать только с местных компьютеров, но ни в одном еще не активирован чат.
        — Так, может, кто-нибудь сам установил?
        Он нервно заморгал.
        — Я же говорю, что вижу все компы изнутри! Ты меня не слышишь! Для начала мне нужно каждый компьютер в офисе зарегистрировать и каждому дать ник. Потом соединить всех вас и разрешить возможность переписки. Программу я вам уже установил, но зарегистрироваться вы сами не можете потому, что администратор сети — я. И пароли знаю только я.
        — Но кто-то же пишет?
        — Пишет! И я не понимаю кто! Вот. Уже голову сломал! Это невозможно, понимаешь?
        — Ну, видимо, возможно…
        — Я все проверил!  — Он начал заводиться и повышать голос.  — Даже логин отсутствует! Просто точка!
        — Тише, тише…  — Я огляделся по сторонам. Коллеги оглянулись на меня и вновь уткнулись в мониторы.
        — А что пишут?
        — Ооо… Сначала мне присылали какие-то восклицательные знаки, а вчера днем начали писать всякое.
        — Всякое?  — Я уставился на прыщавого парня.
        — Сначала набор цифр, потом слова типа: «встань», «садись», «смейся», «плачь»…
        — Странно…
        — Я пишу в ответ: «кто это?», но там полный игнор и только: «встань», «садись», «смейся», «плачь». Потом несколько раз написали «бойся» и прислали какую-то видюху, но у меня плеер ее не читает. Надо найти кодек, чтобы просмотреть. Вот и все. Никаких ответов…
        Он резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. А я по-прежнему сидел в кресле, глядя ему вслед.
        Коллеги укоризненно подняли на меня глаза.
        — А зачем так хлопать дверью?  — отрывисто спросила брюнетка, сидящая напротив.
        — Видимо, случайно…
        — Больше так «случайно» не делай.
        Я улыбнулся и вздохнул.
        — Мне становится стыдно, как будто это сделал я.
        — А кто сделал?  — Женщина впилась в меня ледяным взглядом.
        — Мне кажется, эта претензия должна быть адресована не мне. Я вообще сижу в кресле, если вы заметили.
        — Я заметила. Я все заметила, но сквозняка нет, а само ничего не захлопывается. Мы здесь работаем, так что не стоит так шуметь.
        — Откуда столько агрессии с утра? К чему столько придирок?  — недоумевал я.  — Что я натворил такого?
        Она отодвинула мышку и убрала руки с клавиатуры. Ее взгляд был полон недовольства, так что я уже был готов услышать порцию нелестных слов, не имеющих ничего общего с моей правдой. Так и вышло.
        — Сначала он приходит позже, чем положено, затем новый начальник недоволен тем, как его встретили, видите ли! Потом трындит по телефону, мешая сосредоточиться, и в финале хлопает дверью со словами «я этого не делал»! Не много ли наглости для первого дня работы, «шеф»?
        Я не ожидал услышать такое от тихони, которая только и делает, что молчит!
        — Простите, а зачем повышать голос? Здесь нет глухих!  — Мой тон был спокоен.  — Не буду обращать внимания на ваш сарказм по поводу «шефа», сударыня, но если вы так наблюдательны и придирчивы, то когда же вы успели разглядеть, что я говорил по телефону?
        — По-твоему, это я бубнила все это время?
        — Мы говорили с человеком! С каких пор это запрещено? И при чем тут телефон? Мой мобильный вообще в кармане брюк.
        Она покачала головой.
        — Мне все равно, что у тебя в штанах, и можешь болтать до тех пор, пока у тебя не сдохнет Bluetooth, только делай это в коридоре.
        — Какой Bluetooth?  — Я ткнул пальцами, указывая на свои уши.  — Вы видите в моих ушах гарнитуру?
        — Я не собираюсь их рассматривать, просто знай, что твой монолог немного отвлекает.
        — Монолог?  — Я был в тупике.  — Общение людей теперь называется «монологом»? Когда у вас день рождения? Я подарю вам словарь со значением слов.
        — Не надо мне ничего дарить! Если ты разговариваешь сам с собой, с этим тем более нужно что-то делать!
        — «Слона-то я и не заметил!» Я говорил с сисадмином, и это было на ваших глазах. Он стоял вот здесь.  — Я указал на пол прямо перед собой.  — И это называется диалог, поскольку беседуют два человека. А если было громко, то прошу прощения, что отвлек от важных дел!
        Она пристально вглядывалась в меня. А к нашему разговору подключилась вторая коллега.
        — Сегодня тяжелый день, к чему споры?
        — Не я бубню себе под нос!  — Моя собеседница переключила свое внимание на соседку.  — Пусть сидит дома и говорит сам с собой сколько угодно и о чем угодно!
        Я не отставал.
        — При чем тут «сам с собой»?!
        — А с кем?  — Она повысила голос.
        — Я говорил с системным админом!  — Я последовал ее примеру.  — И если вас раздражает, что он, уходя, хлопает дверью, ему и высказывайте!
        — С системным админом он говорил!  — Женщина делано рассмеялась.  — С каким таким админом? С невидимым? Дуру из меня делать не надо!  — Она перешла на крик.  — Я тут с девяти часов утра сижу и работаю, в отличие от ленивых и опаздывающих идиотов!
        Закончив словесную атаку, брюнетка вскочила и вышла из кабинета. Я же старался спокойно наблюдать за всем этим. Все так же раскалывалась голова и мерзли руки.
        — Скажите,  — я обратился к оставшейся со мной наедине белокурой женщине.  — Как можно было не заметить человека, стоявшего рядом? Это же очевидная провокация!
        Она отвлеклась от компьютера.
        — Я не люблю споры и скандалы, но, если честно, никого рядом с вами я тоже не видела. Слышала, что вы с кем-то говорили, но думала, что по телефону.
        — Как не видели?! Вы же периодически поглядывали на нас?!
        — На вас?..  — Она чуть сморщила лоб.
        — На нас с ним!
        — Простите, но его я не видела…
        — Ну как не видели? Он стоял вот тут.  — Я снова указал пальцем на пол.
        — Простите,  — она занялась своими делами.  — Все мы сегодня не в духе. Думаю, не нужно так заострять на этом внимание.
        Я откинулся на спинку кресла и в тысячный раз за эти дни сжал виски. Похоже, этот жест уже вошел в привычку.
        «Господи, что за ерунда? Что за чушь здесь творится?» Я встал с кресла и направился в кабинет злосчастного прыщавого компьютерщика.
        Заплаканная секретарша сидела в той же позе и рассматривала ту же фотографию, а я, пройдя мимо, заглянул в соседнюю дверь. Это был кабинет IT-отдела — место, где пытаются монтировать рекламные ролики, а после засоряют ими Интернет. К моему удивлению, кабинет был пуст. Все компьютеры были выключены, стулья приставлены к столам, окна закрыты.
        Я вернулся к секретарше.
        — А где все? Почему никого нет на рабочих местах?  — Она продолжала плакать и смотреть на свою порнографическую фотографию.  — Я прошу прощения, что отвлекаю. А где наш системный администратор? Он только что заходил в дизайнерский отдел…  — Меня будто не слышали.
        Поняв, что здесь со мной говорить никто не будет, я вышел на лестничную площадку, но и там было пусто.
        Все, что происходило в офисе, было более чем странно, и меня не покидало чувство, что произошло нечто важное, о чем мне не мешало бы знать. Недолго думая я направился к боссу.
        Я понимал, что мой визит вряд ли будет воспринят им радостно, но, в конце концов, у меня найдется несколько тем для разговора и парочка актуальных вопросов. По крайней мере, мне есть чем оправдать свой неожиданный приход. Нам надо обсудить детали моего повышения. К тому же мне было бы неплохо уйти сегодня с работы пораньше, поскольку мое самочувствие оставляет желать лучшего.
        Я постучал в дверь. Тишина. Постучал вновь. Подождал несколько секунд, набрался смелости и нажал на ручку. Дверь открылась. Пройдя через гостевую (мы ее называем предбанником), я подошел к двери в кабинет. Мои попытки достучаться и тут оказались тщетными, и, сомневаясь в правильности поступка, я снова надавил на ручку.
        Кабинет был пуст. Здесь тоже со вчерашнего дня никого не было. Выключенное оборудование, закрытая крышка ноутбука и подозрительная чистота были тому подтверждением. На столе лежала аккуратно сложенная стопка бумаг и несколько шариковых ручек. Картина была бы предельно простой, если бы не одна деталь, которая привлекла мое внимание. На листке формата А4 красовалось число «сорок семь» жирным шрифтом, несколько раз обведенное синей пастой. Ни пометок, ни рисунков, ничего, кроме надписи «47». Я словно завороженный уставился на две цифры, не понимая, как к этому относиться.
        «Там могло быть написано все, что угодно. Любые цифры! Совпадение или нет, но, в любом случае, это число преследует меня… Дурацкая сорок седьмая квартира засела во мне настолько плотно, что ее номер не дает мне покоя: в смс-сообщениях, теперь на столе у шефа… Бездомный — и тот назвал сорок седьмую квартиру пр?клятым местом… Разве все это может быть совпадением? Не слишком ли много совпадений за несколько дней?» Я был в ступоре от загадок, которые свалились на мою и без того больную голову.

        12:10
        Наш молчаливый рабочий день нарушил приход той самой девушки, не выговаривающей букву «р». Никогда еще я не был так рад ее появлению.
        — О! Привет!  — воскликнул я.  — С прибытием!
        — Пгиветик.  — Сегодня она была не столь бодра.
        — Думал, уже не появишься. Как дела?
        — У меня ногмально. Немного запагилась за сегодняшний день, ощущение, что он бесконечный.  — Она подошла к своему рабочему столу и начала складывать книги и бумаги в сумку.
        — Переезжаешь в другой кабинет?
        — Не-а, ухожу вообще. Тут ловить нечего. Пгавда, конец месяца, хогошо было бы загплату получить… Ты знаешь, с кем говорить насчет этого?
        — Ну, думаю, с шефом… Его, в любом случае, нужно в курс дела поставить.
        Девушка иронично посмотрела на меня.
        — Издеваешься или как?
        — Пытаюсь соблюсти деловой этикет.
        — Он умег сегодня ночью, ау!
        Я опешил.
        — Как умер?
        — Подгобностей не знаю.
        — Как умер?!  — Я непонимающе уставился на нее.
        — Не знаю, как именно он умег. Вгоде дома у себя. Мне эсэмэску скинули. Я все гавно хотела увольняться, ну а сейчас — сам Бог велел,  — она пожала плечами.
        В голове зашумело, слабость усилилась, а вместе с ней и головокружение. Мысли умирали, не успевая рождаться. Перед глазами лицо покойного чередовалось с числом 47, написанным его рукой на листке бумаги.
        Что же происходит? Я не мог найти логического объяснения. Все вокруг постепенно окрашивалось в черный цвет. Этот человек был мне посторонним, более того, он был мне неприятен, но новость о его смерти взбудоражила мне мозг огромной порцией адреналина. Я никогда не испытывал подобного после смерти людей, которых особо и не знал. И дело, конечно, не в нем, а в обстоятельствах. Снова и снова перед глазами вставал тот лист бумаги на столе. Опять я оказался в ненужное время в ненужном месте, как и тогда, в ванной… Для чего я заглянул в нее тогда? Зачем сегодня я поперся в закрытый кабинет? Почему все это происходит именно со мной? Я не находил ответов на вопросы ни в своей распухшей от боли голове, ни в сжатом от страха сердце.
        После получаса размышлений меня одолела тошнота. Я едва успел добежать до туалета и склониться над унитазом, чувствуя, как вздулись вены и опустился кадык.
        «Частенько меня рвет в эти дни,  — мелькнула мысль.  — Видимо, пора привыкать».
        Это как удар током, вроде не больно, но тебя словно парализует, и огромные тиски сдавливают со всех сторон. Разве есть в простой рвоте боль? Нет. Но тебя словно выворачивает наизнанку, и ты не властен над своим телом… Слабость. Отвращение.


        13:25
        Я сидел в совершенно пустой комнате. За низкими пластиковыми ограждениями, разделяющими рабочие места, никого не было видно. Две девицы, которые ввели меня в заблуждение утром, куда-то подевались, а я и не заметил, в какой момент они испарились.
        На моем мониторе в виде заставки сверкал зимний пейзаж. Правда, многочисленные желтые папки с документами разрушали своей пестротой замысел фотографа. Работать сегодня не было сил. Я смотрел в одну точку, не зная, чем заняться. Я не думал о том, что будет теперь с компанией и не полетит ли коту под хвост мое повышение, выплатят ли зарплату за месяц или вышвырнут на улицу со словами: «Ничего не знаем! Пошел вон!» Мои мысли были сжаты, словно в архиваторе.
        «Смотреть в одну точку или закрыть глаза? Может, выключить компьютер? Сидеть или стоять?»  — все было до предела примитивно. Словно я вернулся в детство и забил голову глупыми мыслями, не оставляющими места для настоящих идей. И причина этой заторможенности была одна — растерянность. Я был загнан в угол, как шавка, так и не научившаяся кусаться. Взрослый пес, уже не имеющий права на жалость, но потерявшийся, словно щенок.
        Я снова услышал знакомое шарканье. На пороге появился все тот же прыщавый паренек — настоящий, вполне осязаемый.
        «Вот же старые шлюхи! А я уж подумал, что схожу с ума!»
        Посмотрев на него, я вдруг неожиданно для себя начал смеяться. Странная реакция явно обидела парня.
        — Ты чего ржешь?
        — Не обращай внимания. Просто… Просто вспомнил кое-что свое, личное.
        — Надо мной ржешь?  — Он был оскорблен.
        — Нееет, что ты! Правда, свое вспомнил. И тут ты как раз в этот момент зашел…  — Мне было неловко, но очень смешно.
        И чем больше он возмущался, тем смешнее мне становилось. Я старался взять себя в руки, периодически шмыгая носом и понимая, что это нездоровый смех. Нервишки сдают…
        — Ни хрена, ты хохотун! Сидишь один и ржешь, нормально?  — Его глупые глаза совсем собрались в кучу. Мозг парня явно не справляется с объемом непонятного, выпавшего на его немытую голову.
        Я немного успокоился.
        — Прости, правда, свое вспомнил. Где был? Я заходил к тебе, но даже компьютер был выключен.
        — Когда заходил?
        — После того, как мы пообщались.
        — Хм…  — Он почесал ухо.  — Может быть…
        Повисла пауза.
        — Ты в курсе, что шеф умер сегодня ночью?  — спросил я.
        — Да ну?! Прям умер?!
        — Прям умер.
        — Ни хера себе!!! А от чего?
        — Понятия не имею, сам только что узнал.
        — Ни хера себе…
        Я опустил глаза и кивнул в ответ.
        — Короче, полная жопа,  — полушепотом произнес он.  — И что теперь?
        — Слушай, мне так плохо, что я об этом еще не думал. У меня температура и, похоже, сотрясение мозга. Тошнит.
        — Ого, нехило… Так что, домой можно идти?
        Я улыбнулся.
        — Думаю, можно. Больше орать никто не будет.
        — Охренеть… Круто! А зарплату дадут?
        — Ну откуда же я знаю?  — Он начал раздражать меня.
        — Да уж, хотелось бы… Кстати, что я пришел-то! Я файл распаковал. Кучу времени убил на поиск кодека, а там чушь какая-то.
        Я вздохнул.
        — Что именно?
        — Да фигня.
        — И от кого пришло, так и неясно?
        — Не-а.
        — Ну давай, дерзай тогда, может, выяснишь.  — Я встал с кресла.  — Поеду домой, отлежусь. Плоховато мне сегодня.
        — Ну, давай, заходи, если что. Я у себя,  — парень махнул рукой и ушел.


        Через несколько минут я выключил компьютер, оделся, попрощался с заплаканной секретаршей и перед выходом заглянул в IT-отдел. Админ оглянулся, сидя ко мне спиной.
        — Чё, поехал?
        — Ага.
        — Подожди, вот, погляди, что прислали.
        Я подошел поближе к монитору.
        Качество видео было низким, а звука и вовсе не было. Похоже, снимали на телефон, суетливо и походя. Это была какая-то квартира: сначала пол, затем коридор и немного комнаты. Резкость постоянно сбивалась, картинка была темная, камера явно не справлялась с таким освещением. И как только изображение стало относительно четким, «фильм» закончился.
        — Вот такая херь!  — Он без интереса глядел на финальный кадр.
        Я стоял и молчал.
        — Прием, ты на связи?
        Но я был не на связи, и у меня были на то причины.
        — Ты какой-то бледно-зеленый. Похоже, тебе реально херово!  — Я его почти не слышал.
        Меня замутило еще сильнее и заложило уши. На видео была злосчастная квартира сверху. Ошибки быть не могло: на финальном стоп-кадре было четко видно швейную машинку и свисающий с нее тюль, застрявший под иглой.
        — Чувак, ты в норме?  — почти шепотом переспросил парень.
        — Включи еще раз…
        — Не вопрос.
        Да, это была она! Я узнал коридор и гостиную, обои и круглый темный стол с двумя стульями. Это была квартира номер сорок семь.
        — Можно, я присяду?
        — Садись, конечно!  — Он подвинул ко мне стул.  — Ты чего стал такой белый?
        — Нет-нет, все нормально… Все нормально.  — Я перевел на него рассеянный взгляд.  — Кто это прислал?
        — Я же говорю, что сначала писали, а потом вот это пришло. И я не знаю, кто это делает. Это невозможно…
        — Да, да, я помню. Включи снова.
        — Чувак, а что тебя так заинтересовало? Что-то разглядел или что?
        Я его не слушал.
        «Что же такое творится? Столько совпадений быть не может! Господи…»
        У моей растерянности появился новый оттенок — страх. Впрочем, за последние дни я многое почувствовал впервые. Словно в меня влили большую порцию экспериментальной инъекции и наблюдают за тем, как справится мой мозг: запутается или найдет выход?
        «Не знаю. Не знаю, найду ли выход».
        С каждым днем я как будто все больше углубляюсь в чащу, где все привычное остается позади, уступая место странному новому, в котором легко заблудиться. А новое пугает все больше, окружая со всех сторон и блокируя пути к отступлению.
        В очередной раз посмотрев видео и рассмотрев детали, я попрощался с прыщавым парнем и, наглухо застегнув пальто, вышел из офиса.

        14:05
        Сейчас бы закончился обед. Я бы убрал за собой посуду в столовой — и вперед, «к станку», творить «шедевры». Но все изменилось. Я шел по холодной улице, словно ребенок, заблудившийся в огромном лабиринте. Для меня теперь этот город состоял не из людей и улиц, а из ситуаций и ощущений. Город сомнений и страхов. Дома вокруг казались пустыми, а люди — искусственными, как манекены в витринах магазинов. Вместо лиц — маски, вместо внутренностей — прессованный пенопласт. Многие из них шли мимо, не замечая мой пристальный взгляд. Некоторые опускали глаза, а кто-то улыбался, растягивая губы до ушей, хлопая стеклянными глазами. От всего этого становилось еще более тошно.
        Я шел и думал о сисадмине, почему-то незамеченном коллегами. О заплаканной секретарше без комплексов. О странном карлике в автобусе и ночных смс-переписках. Я переваривал воспоминания, словно отравленную еду. Вместо того чтобы выплюнуть ее, постараться не заострять внимания, я все больше рылся в мыслях, травя себя этим ядом.
        Каждый раз, когда мой каблук касался земли, я невольно морщился, как если бы у меня перед носом громко хлопнули в ладоши. В голове пульсировала острая боль, которая отдавала в глаза. С каждым метром я все больше беспокоился, не вылезут ли они из орбит. Мне казалось, что при каждом шаге их выдавливало изнутри.
        С горем пополам я дошел до остановки, отрывисто вдыхая городской воздух вперемешку с выхлопными газами, отчего мутило еще сильнее. Или это моя тошнота усугубляла ощущение загазованности вокруг? В любом случае, было противно.
        «Надо же, никогда не замечал этого густого запаха гари и тухлых яиц! Зато сегодня прочувствовал в полном объеме».
        На улице было пусто, моросил мелкий дождь. Холодные капли, словно крошечные иголки, покалывали кожу; это напоминало ощущение, которое испытываешь, отсидев ногу. Как я ни старался не дрожать от холода, у меня ничего не получалось. По всей видимости, температура поднялась выше, и озноб сдержать было уже невозможно. Съежившись и невольно задрав плечи, я вошел в автобус.
        Здесь было немного теплее. Скрестив руки на груди и усевшись поудобнее, ближе к водителю, я уставился в лобовое стекло. Наблюдая за дорогой и работающими дворниками, похожими на два маятника, я понемногу начал отогреваться, боясь лишний раз шевельнуться, поскольку все еще ощущал, как кожа покрывается мурашками и чуть ли не цепляется за одежду.
        Автобус был почти пустым: через два ряда от меня сидела влюбленная парочка, а в самом конце — пожилая женщина. Молодые люди мило ворковали, а одинокая пассажирка дремала, чуть откинув голову на спинку сиденья. Остановка за остановкой, шипение дверей, рев мотора, скрип тормозных колодок… Так я и проехал почти весь путь, во время которого никто так и не вошел в это ржавое корыто и не вышел из него.


        14:40
        Автобус остановился.
        «Следующая — моя!»
        Я предвкушал, как укутаюсь в теплое одеяло и крепко засну. Двери закрылись, и мы той же компанией отправились дальше.
        Медленно набирая скорость, мы отъехали от остановки, когда я заметил молодую девушку, стоящую впереди на обочине дороги и внимательно наблюдающую за приближающимся автобусом. С каждой секундой расстояние между нами сокращалось. Она не спеша шагнула с бордюра на проезжую часть, сделала еще несколько шагов и остановилась прямо посредине дороги, перегородив нам путь. Я с интересом наблюдал за ней, понимая, что скорость у нас минимальная и затормозить мы успеем, хотя такой поступок в любом случае был несовместим со здравым смыслом. Лицо девушки было спокойным, и в нем читалась уверенность в собственных действиях. Похоже, она забыла об инстинкте самосохранения.
        Переживать я начал, когда до нее осталось метров пять. Водитель зачем-то набирал скорость и явно не собирался тормозить. Я привстал с места, и в считаные секунды она оказалась прямо передо мной. Я лишь успел выкрикнуть: «Осторожней!!!»  — как она исчезла из поля зрения. Последовал громкий хлопок, и нас качнуло, словно мы наехали передними колесами на лежачего полицейского. Подо мной раздался неприятный звук. Он был похож одновременно на глубокий, гортанный рык хищника, на хруст влажного снега и хлопок лопнувшего шарика. Потом что-то зашипело, словно кто-то открыл газировку, и все смолкло, кроме шума мотора. Задние же колеса не почувствовали препятствий и прокатились по асфальту, как по маслу. Я стоял, уставившись в лобовое стекло. Сердце колотилось как сумасшедшее, адреналин моментально ударил в кровь. Пейзаж за окном стал ускоряться, а я не мог вымолвить ни слова, отдавая себе отчет в том, что секунду назад мы сбили человека и проехались по нему, словно асфальтоукладчик. Я неуверенно заглянул в кабину водителя и увидел там мужчину средних лет в коричневой куртке, который спокойно смотрел вперед
как ни в чем не бывало. Ожидая увидеть недоумевающие лица пассажиров, я оглянулся, но влюбленные все так же наслаждались обществом друг друга, а женщина спала, опустив подбородок на грудь.
        — Эй!  — задыхаясь, крикнул я водителю.  — Остановите автобус! Остановите автобус!
        Мужчина даже не посмотрел на меня.
        — Я останавливаюсь только на остановках. Это не маршрутное такси.
        — Так вы же сбили человека! Остановите автобус!!!  — Я перешел на крик.
        — Ты чего орешь, парень?  — Он лишь на секунду отвлекся от дороги.
        — Вы что, издеваетесь? Вы вообще понимаете, что делаете?! Остановите автобус!!!
        — Я не останавливаюсь по просьбам пассажиров.  — Он старался говорить спокойно.  — Дождись остановки и выйдешь.
        — Вы сбили человека только что! Я свидетель! Остановитесь! Что вы творите?!
        Он нервно заиграл скулами.
        — Я не люблю, когда на меня кричат. Сядь на свое место и дождись остановки.
        Я вновь оглянулся и наткнулся на заинтересованные взгляды молодых людей. Мой крик привлек их внимание.
        — Вы видите, что он делает?  — обратился я к ним.  — Мы только что задавили человека! Надо остановиться!!!
        Парень смотрел на меня с недоумением, а девушка, наоборот, уставилась в окно, пытаясь скрыть свой испуг. Я побежал в конец салона и начал протирать запотевшее стекло, чтобы доказать им свои слова, пытаясь обратить всеобщее внимание на отдаляющийся пейзаж. Но мы уже отъехали на приличное расстояние, к тому же из-за дождя толком ничего не было видно.
        — Господи… Остановите автобус!  — Я вернулся к кабине водителя. Мои руки дрожали, а губы тряслись от эмоций.  — Остановите автобус сейчас же! Езжайте дальше куда хотите, но сейчас мне нужно выйти!
        — Парень,  — водитель был нарочито спокоен.  — Буквально через несколько минут мы остановимся, потерпи.
        — Так нельзя! Девушке нужна помощь!
        — Какой, в задницу, девушке?  — Он начал заводиться.  — Как вы меня достали, наркоманы херовы! Уфф… Что за дебилы? Сядь на место!
        — Я не сяду!  — Крик сам вырывался из моего горла.  — Это ты сядешь за то, что задавил человека!
        — Слышишь, ты, урод? Если ты сейчас не опустишь свою жопу на кресло, я тебя задавлю, сука!  — Он суетливо смотрел то на меня, то на дорогу.  — Какого хера ты орешь тут, наркоман долбаный?! Иди, лечи свою больную башку, сука!
        Мы были в одном шаге от того, чтобы набить друг другу физиономии, но я постарался взять себя в руки. Поняв, что разговор бесполезен, я сел на свое место и судорожно достал из кармана мобильный телефон.
        — Хорошо, говнюк, рули пока. Сейчас…  — Пальцы не слушались и с трудом набирали цифры. Я бубнил под нос вне себя от ярости:  — Сейчас, тварь, посмотрим, как ты запляшешь!
        Несколько гудков — и женский голос ответил:
        — Вы позвонили в службу спасения 911, слушаю вас. Чем могу вам помочь?
        — Алло, здравствуйте! Только что мы сбили человека! Вернее, водитель сбил человека!  — Мысли и слова спотыкались друг о друга. Мне пришлось собраться, чтобы объяснить, где это произошло.
        — Вы одни в машине?
        — Нет, я в автобусе. В маршрутном автобусе. Только что мы сбили человека, но водитель не остановился и продолжил движение. Нужна «скорая помощь»! По-моему, мы еще и переехали ее!
        — Сейчас мы отправим туда машину, не волнуйтесь. Как вас зовут?  — Я представился и рассказал подробности.
        Оператор записала мой телефонный номер и сказала, что со мной еще свяжутся.
        Как только я положил трубку, автобус подъехал к остановке. К моей остановке. Двери зашипели и открылись. Оглушенный случившимся, я выскочил оттуда, тяжело дыша. Мне вслед несся мат водителя, который не торопился закрывать двери, чтобы донести до меня все, что он обо мне думает. А я, не помня себя, перешел дорогу и направился к своему дому.
        Голова шла кругом. Мысли без конца возвращались к бедной девушке, которая, скорее всего, погибла. Я сомневался, правильно ли поступил, что не вернулся на место происшествия. Оправдывал себя тем, что хотя бы вызвал врачей и не остался безучастным. Но в глубине души я понимал, что просто боялся увидеть раздавленный труп молодой женщины и надеялся, что отделаюсь простыми показаниями, которые в любом случае придется дать.
        На автопилоте я оказался у подъезда, поднялся на крыльцо и взялся за ручку железной двери, как вдруг услышал знакомый мужской голос:
        — Добрый день.
        Я обернулся. Передо мной стоял тот самый мужчина в черных очках, который несколько дней назад допрашивал меня. Его сухая кожа казалась еще более бледной при дневном свете.
        — День добрый.  — Я огляделся по сторонам и увидел большое скопление народа. Даже из окон соседних домов выглядывали зеваки.
        — Нам нужно будет заскочить к вам ненадолго, есть несколько вопросов по прошлому делу. Хотели зайти вчера, но были заняты. Ну, а сегодня, раз уж мы в ваших краях, давайте совместим приятное с полезным.
        — Да, конечно, заходите.  — Я смотрел на людей вокруг и понимал, что произошло нечто, заставившее их всех выйти на улицу.  — Простите, а что случилось? Я только с работы…
        — Да тут у вас опять труп. Сосед ваш, похоже, выбросился из окна.
        — Какой сосед?
        — На седьмом жил. Через этаж над вами. Его жена только что уехала в морг, там кучу бумаг нужно оформить.
        Я не воспринимал информацию. Моя заторможенность словно пропускала его слова через непроходимый фильтр, пытаясь изо всех сил защитить меня от повторения эмоций, которые я испытал несколько минут назад.
        — Надо же,  — произнес я.  — Ужасно… А когда вы зайдете?
        — Думаю, через час.
        — Хорошо, я жду.  — Потерянный в пространстве, не думая о том, что могу показаться безразличным к смерти человека, я зашел в подъезд и поднялся на пятый этаж.


        15:05
        Пес накинулся на меня с искренней радостью.
        — Привет. Прости, я никакой. Сегодня не буду «вилять хвостом» в ответ,  — и, успев снять ботинки, но не снимая плащ, рухнул на диван, уставившись в выключенный телевизор.
        Веки были тяжелы, руки и ноги гудели, покалывало икры и предплечья, тело ломило так, словно меня били палками. Все так же тошнило — возможно, от голода, но аппетит отсутствовал напрочь. Я даже не обращал внимания на собаку, которая лезла из кожи вон, чтобы ее приласкали. Я был измотан — слишком уж часто за последнее время испытывал чувство опустошения. Ни эмоций, ни желаний — ничего. Единственное, что мне было сейчас необходимо,  — это тишина. Я закрыл глаза и сразу провалился в сон.


        Разбудил меня звонок в дверь. Я открыл глаза и некоторое время пытался понять, где нахожусь. Пес залаял, и мое сознание постепенно начало возвращаться. Я медленно встал с дивана и, боясь головокружения, подошел к двери.
        — Кто там?
        — Обещанные гости.
        Это была все та же компания из трех человек: худощавая девушка с миловидным лицом, молчаливый бугай и сухой, но крепкий мужчина в очках. Они, как и в первый раз, не разуваясь, прошли по ковру и сели на диван.
        — Так, ну что, уделите нам минутку?
        — Да, да, конечно. Прошу прощения за легкий беспорядок. Я, как зашел домой, так сразу упал на диван и заснул. Вот, даже ботинки не убрал.
        — Много работы? Что-то неважно выглядите.
        — Да нет, просто дни какие-то бешеные. Куча всего навалилась, плюс приболел… В общем, непростой жизненный этап.
        — Вы присаживайтесь, присаживайтесь.
        — Чай будете?
        — Нет, спасибо. Присаживайтесь.
        Я сел в кресло.
        — Завели собаку?
        — Скорее она меня завела.  — Я кивнул, глядя на мохнатое создание.  — Подарили. Не получилось отказаться от подарка, и вот теперь пес — новый член семьи. И зовут его Пес.
        — Изобретательно! Так.  — Лицо мужчины покинула еле заметная улыбка.  — У нас к вам буквально парочка вопросов.
        Девушка достала из папки несколько листов бумаги и передала ему. Он пробежал их глазами и продолжил:
        — Мы обнаружили несколько ваших отпечатков в сорок седьмой квартире. На входной двери, на двери в ванной и на мясорубке.
        — Так это естественно…
        — Ну, естественно или неестественно — это второй вопрос. Дело не в этом. Основные отпечатки, конечно, принадлежат хозяйке. Несколько, как я уже сказал, ваших, и есть еще часто повторяющиеся пальчики. Чьи? Мы пока не знаем. Там был кто-то еще. Причем, как мы думаем, достаточно часто. Но речь сейчас даже не об этом. Есть и четвертые, достаточно странные отпечатки, которые встречаются чаще остальных. И они свежее всех тех, что мы обнаружили.
        — Простите, а как вы определяете свежесть отпечатков?
        Мужчина чуть опустил голову и посмотрел на меня поверх очков.
        — Отпечатки, которые не смазаны другими, например… Плюс ко всему, на жир от пальцев липнет пыль, волосы, мельчайшие частицы, и в результате со временем отпечатки могут быть менее четкими. И чем быстрее их снять, тем больше шансов получить ясную картинку. По-моему, очевидно, нет?
        — Ну, для вас, конечно, очевидно. Это, как привычка, думаю. Но я далек от этого, потому…
        — Так.  — Мужчина перебил меня, давая понять, что ему неинтересно.  — В общем, дело в том, что эти отпечатки везде. На створках кухонного гарнитура, на стеклах серванта, на оконных рамах, на швейной машинке, на двери в ванной изнутри и снаружи, на входной двери с обеих сторон. Более того, такие же отпечатки и на самой ванне — кровавые следы от пальцев. Кровь покойной, разумеется, но пальцы чужие. Кто-то испачкал руки и вытирал их о ванну и стены.
        — Так ее убили?
        — Вряд ли. Наши судмедэксперты поработали с трупом: женщина скончалась от потери крови. Вены на руках были вскрыты портновскими ножницами. Исследуя порезы, эксперты пришли к выводу, что это все-таки самоубийство. Об этом говорят наклон, траектория, глубина ран и, соответственно, сила нажатия на лезвие. Тем не менее там был еще кто-то. И этот кто-то, быть может, присутствовал в момент смерти или же просто увидел это раньше, чем вы, и не побрезговал внести свою лепту в общую картину, размазав кровь по стенам, ванне и раковине.
        — А надпись на зеркале?  — я внимательно слушал своего собеседника.
        — «Курносик»? Пока не можем понять, что это значит, но написала сама старушка — почерк ее. Мы нашли в шкафу тетрадь со стихами. Да, она писала стихи! Как-нибудь покажем вам, очень любопытные произведения! Так вот, графологи подтвердили, что почерк идентичен.
        — Хм, «Курносик»,  — я потер подбородок.  — «Курносик»… Я даже предположить не могу, кто это может быть.
        — Мы тоже не понимаем пока. Но это пока. Надеюсь, все прояснится. Так вот, собственно, у нас вопрос к вам…
        — Да-да.
        — Есть ли среди ваших соседей по подъезду или в окрестностях люди с обожженными или как-то иначе изуродованными руками — точнее, кистями рук?
        — Вы знаете, нет. Думаю, если бы такой инвалид был рядом, я бы точно заметил.
        — Это на самом деле не так заметно, как вы думаете. Бывает, люди годами не замечают, что у их знакомых нет нескольких пальцев. Нужно быть еще наблюдательнее, чтобы заметить рубцы на коже.
        Я напряг мозг.
        — Нет… Я не видел такого.
        Мои гости молча смотрели на меня.
        — Я пытаюсь вспомнить, но вспоминать нечего. Простите, а почему именно обожженные руки?
        — Не то чтобы именно обожженные, просто отпечатки очень странные. Во-первых, кисть совсем некрупная, пальцы тонкие. Полное ощущение, что рука детская, но стены измазаны слишком высоко, ребенку не дотянуться. В таком случае, обладателю отпечатков приходилось бы вставать на возвышение для очередного мазка или же делать это в прыжке. Не думаю, что на это было достаточно времени. Хотя… Ну, и плюс ко всему, рисунок отпечатка напрочь сбит. Хаотичные, прерывистые линии, с большим количеством пробелов, что, скорее всего, говорит о рубцах.
        — Вы знаете, у меня мороз по коже от ваших историй.
        — Почему?
        — Изуродованные детские руки с длинными пальцами. И, ко всему прочему, прыгает и размазывает кровь по стенам…
        — Вы в тот день шум из квартиры сверху не слышали?
        — …Нет… Днем у всех телевизоры работают, да и вообще не так обращаешь внимание на посторонние звуки…
        — Понимаю.
        — …Но как-то странно все это…
        — За мою практику бывало всякое,  — мужчина уселся поудобнее.  — И порой все выглядит так, что хочется списать на темные силы или барабашек. Но я атеист и твердо убежден, что все можно объяснить, главное — постараться.
        — Хм…
        — Так что мы в очередной раз стараемся.
        — Да, но мерзкое ощущение от всего этого.
        — Так, значит, вам не приходилось видеть нужного нам персонажа или схожего по описанию?
        Я покачал головой.
        — Так, хорошо, тогда еще один вопрос: а за эти дни вы в принципе слышали что-нибудь над своей головой — в сорок седьмой квартире? Может, ходил кто-нибудь или разговаривал? Или, не знаю,  — он почесал ухо,  — скрипы, шорохи?
        Я выпрямился. По спине пробежал мороз, и руки покрылись мурашками.
        — Вы что-то слышали.
        — Я не могу сказать, что слышал вот так, как сейчас слышу вас…
        — Поясните.
        — Просто принимал ванну и задремал. И сквозь сон слышал звуки: что-то катилось, кто-то скреб пол. Но, когда я проснулся, было тихо. Мне все-таки кажется, что присниться может что угодно. Я и так под впечатлением от увиденного в воскресенье, так что стараюсь не прислушиваться. А то, знаете, при желании можно услышать и увидеть такую чушь…
        — А что значит «скреб пол»?
        — Ну, как будто чем-то острым — прямо над моей головой. И еще был звук — словно уронили шар.
        — Шар?
        — Ну, может, и не шар, но что-то катилось по потолку. Ой, вы знаете, я вам ерунду рассказываю… Это мне приснилось. За ужином или во время бодрствования я ничего такого не слышал, правда. А почему вы спрашиваете?
        — Дело в том, что мы были в той квартире еще пару раз. Нам нужно было уточнить кое-какие детали, приходилось приезжать днем или ближе к вечеру. И каждый раз лента, опечатывающая дверь, и пломбы на замке были сорваны.  — Он пожал плечами.  — Вот и получается, что мы уже несколько раз опечатываем эту квартиру.
        — Я не знал… Ни разу больше не поднимался туда.
        Бледный мужчина не придал никакого значения моим словам.
        — В общем, после нашего ухода туда заходили, и не раз.
        — Может, родственники? Или она была одинока?
        — Нет, родственники нашлись. У них нет ключей от квартиры — по их словам. Но я не вижу особого смысла им туда заходить, пока мы не снимем пломбы. Брать там нечего, смотреть не на что, а для того, чтобы делить квартиру между собой, достаточно документов на собственность.
        — Но кто-то же заходит?
        — Заходит. В этом-то и загадка. Этот кто-то — или наглый извращенец, или полный дебил. Возможно, ему просто нравится вся та мерзость, что осталась в квартире, не знаю. Но риск быть замеченным его явно не пугает. Замки не взламывают, а открывают ключом, и в квартире не гадят и ничего не берут, так что это не бомжи и не хулиганы. В общем, непонятно.
        — Так установите камеры,  — осенило меня.
        Мужчина улыбнулся.
        — У нашего государства нет денег, чтобы вовремя выплатить зарплаты, а вы говорите про камеры. О чем вы? Если устанавливать по камере у каждой подобной квартиры, то это съест целый годовой бюджет.
        — Да уж… Хотите чаю?
        — Нет, спасибо. А в котором часу были звуки?
        — Я же говорю вам, это было во сне.
        — И все-таки?
        — Ммм… Часов в одиннадцать-двенадцать вечера, не помню точно.
        — В общем, не глубокой ночью. Ясно. Это было однажды?
        — Ну, если воспринимать это всерьез, то да. Больше не повторялось, слава богу.
        Все это время девушка конспектировала наш разговор, время от времени поглядывая на меня. А большой парень сидел на диване и безучастно разглядывал стены.
        — Ну что же, если вдруг что-то вспомните или услышите — позвоните, вот мой телефон.  — Он достал из внутреннего кармана пиджака визитку и протянул ее мне.
        — Хорошо, спасибо.  — Я положил визитку в карман брюк.
        — Хорошо, не за что.  — Сухой мужчина встал, а вслед за ним встали и его коллеги.  — Нам пора, звоните, если что.
        Я проводил их до двери и хотел было закрыть ее за ними, как вдруг вспомнил…
        — Простите, пожалуйста.  — Они дружно остановились на лестнице, по которой уже успели спуститься на один пролет.  — А что с этим мужчиной, который выпал из окна?
        — Он умер.
        — Я уже понял, что умер. Интересно, это опять самоубийство?
        — Судмедэксперты скажут точно чуть позже. На данный момент это основная версия. У вас, конечно, милый домишко.
        — Да уж. В последнее время прямо мрак какой-то,  — согласился я.
        — Кстати, могу добавить в вашу жизнь еще больше смуты и странностей, хотите?
        Не могу сказать, что хотел этого, но любопытство брало свое.
        — Вы в нее и так уже много чего внесли. Так что смутой больше, смутой меньше…  — отшутился я.
        — Этот парень выбросился с шестого этажа — из окон, которые сразу над вами.
        Я пытался вникнуть в его слова.
        — Как это? Из подъезда?
        — А вот так, нет, он выпал из все той же ненавистной вам сорок седьмой квартиры.
        Я поднял брови.
        — Как — из сорок седьмой?
        — А вот так. Зачем-то спустился с седьмого этажа на шестой, как-то зашел в квартиру и выбросился, в чем был. Следов борьбы нет, только следы ног на подоконнике.
        Я мало что понял, но одно мне было ясно как день: если раньше я мог игнорировать какие-то факты, связанные с этой квартирой, то теперь мое внимание сложно будет отвлечь.
        — Так, может, это он и вскрывал дверь все эти дни?
        — Не думаю. Мы говорили с его супругой. Она рассказала, что муж только накануне вернулся из рабочей поездки, и его не было больше двух недель. Мы видели паспорт покойного, там действительно стоит печать о пересечении границы, датированная вчерашним числом. К тому же сохранились билеты. Этот человек прилетел вчера, а сегодня утром покончил с собой.
        — Кошмар…
        — Вы так беспокоитесь. Были с ним знакомы?
        — Если честно, я даже не понимаю, о ком вы говорите. Если бы увидел, то, возможно, узнал бы. А так, к сожалению, с соседями вообще не общаемся.
        — Но это не мешает вам заходить к ним в гости с мясорубкой наперевес и лицезреть их окровавленные трупы.  — Все трое в голос рассмеялись.
        Их смех быстро разнесся по подъезду, прыгая по перилам и лестничной клетке. Я тоже улыбнулся. Мне ничего не оставалось, кроме как проглотить этот сарказм, даже не пытаясь оправдываться. Я не хотел показаться им еще более интересным персонажем этой странной истории.
        Мужчина кивнул девушке и что-то неразборчиво пробубнил. Она поднялась по ступенькам и, достав из папки фотографии, протянула их мне.
        — Взгляните, это и есть ваш бывший сосед,  — произнес мужчина в очках.
        Это были фотографии тела и нескольких крупных планов лица. Труп лежал на земле в естественной позе, и, если бы не приоткрытые глаза с мутным взглядом и кровь, можно было бы подумать, что человек просто прилег отдохнуть.
        — Ну что, видели?
        — Видел… Причем сегодня утром.
        — Даже так?
        — Да, я выходил из дома и закрывал входную дверь. Он поднимался по лестнице, поздоровался со мной, и мы перекинулись парой фраз.
        — О чем говорили?
        — Да ни о чем. Если честно, я не очень хорошо помню. Какие-то дежурные фразы типа: «Почему так рано? На работу?» и так далее.
        — Значит, ничего запоминающегося и особенного?
        — Хм… В разговоре — нет.  — Я действительно пытался вспомнить.  — Он сказал, что ошибся в каких-то расчетах или что-то типа того… Мол, не соблюдал все условия и не следовал инструкциям… В общем, что-то несуразное, как мне показалось. Единственное, что было действительно странным: вся его правая сторона была в грязи. Голова, рука, нога — весь правый бок.
        — Интересно.
        — И кровь лилась из носа и уха. Неприятное зрелище.
        — Хм…
        — Я очень торопился, но несколько раз спросил, нужна ли помощь. Несмотря на внешний вид, он был бодр и напрочь игнорировал все мои вопросы, все время твердил о каких-то инструкциях. Мне показалось, что он был немного не в себе.
        — А в котором часу это было? Хотя бы ориентировочно?  — Мужчина облокотился на перила.
        — Я вам скажу с точностью до минуты. Дело в том, что я впервые так опаздывал на работу и, выходя из квартиры, постоянно смотрел на часы.
        — Так во сколько?
        — Без трех минут девять. Утра, естественно.
        Мужчина бросил взгляд на часы, потом на меня, и спросил:
        — Сколько сейчас на ваших?
        Я тоже взглянул на циферблат.
        — Пятнадцать двадцать пять.
        — На вас были эти часы?
        — Да, у меня одни наручные часы, а что?
        — Идут точно.
        — Уже много лет не сбиваются. Главное — вовремя заводить. Но я их каждый день ношу, так что…
        — Нам позвонила женщина из соседнего дома и сообщила о том, что два ее маленьких сына играли во дворе и увидели, как мужчина выпал из окна.
        — Да уж, для детей сильнейший стресс…
        — Дело не в этом, а в том, что звонок поступил к нам в восемь пятьдесят. Мы приехали буквально через пятнадцать минут, а труп уже рассматривали ваши соседи. Вопрос: как вы могли общаться с этим человеком через семь минут после его смерти? Может, вы все-таки перепутали время?
        — Вы меня простите, но это вы что-то путаете. На моих часах было ровно восемь пятьдесят семь. Я запомнил, поскольку, как уже сказал, посмотрел на них именно в тот момент.
        Он кашлянул и негромко сказал:
        — У меня точные часы. Каждое утро я их сверяю со служебными — минута в минуту. Звонок был зафиксирован без десяти девять. Так что не стоит спорить и убеждать нас в том, что без трех минут девять вы стояли на своем пороге и говорили с человеком, который за семь минут до этого выбросился из окна. Возможно, вы видели его раньше, без двадцати или без пятнадцати, например, но уж точно не в восемь пятьдесят семь. Это полный абсурд!
        — А то, что он выкинулся из окна сорок седьмой квартиры, которую вы опечатали, это не абсурд? Или хотя бы то, что кто-то вскрывает дверь для того, чтобы просто побродить там для собственного удовольствия, тоже не кажется вам абсурдным? Ну, а прыгающий Курносик с изуродованными детскими ручками, размазывающий кровь по стенам под последний вздох старухи,  — и вовсе естественный персонаж! Какой тут, к черту, абсурд? О чем это я?!
        Гости внимательно выслушали меня и, дождавшись, когда я замолчу, спокойно ответили:
        — Вы устали, ложитесь спать.
        — Да, устал!  — крикнул я в ответ.  — И к тому же очень плохо себя чувствую, но есть ситуации, которые не изменятся, если я высплюсь!
        — Изменится взгляд на них.
        — Начитались восточной философии?  — Я нервно засмеялся.  — Как-нибудь я расскажу вам про обстоятельства, которые изо дня в день привносят в мою жизнь много впечатлений. Вариаций много — от банального удивления до рвотного рефлекса! И, сколько бы я ни спал, мне не удается взглянуть по-другому на все это. Так что не нужно отправлять меня отдыхать! Просто хотя бы попытайтесь понять, что вся эта долбаная история более чем необычна! Вот вы сейчас уйдете, а я останусь наедине с самоубийцами, уродцами, скрипами и хождениями по потолку! И мне ничего не останется делать, как сидеть и внимать всему этому. А вы, те, кому мы звоним, обращаясь за помощью, заходите в дом, подкладываете дровишек в огонь, оттачиваете на нас свой сарказм, а после называете все абсурдом и советуете пойти поспать. Большое спасибо, не надо!
        Они смотрели на меня, не отводя глаз. Их серьезные лица не выражали никаких эмоций. Ни сочувствия, ни агрессии — ничего. Хотя, надо признать, в тот момент мне было все равно. Накопившаяся усталость свела на нет все желание достучаться до окружающих, и я сам перестал понимать, зачем высказываю им все это. Ведь передо мной стояли совершенно чужие и безразличные к моим переживаниям люди. Видимо, такова сущность человека: ошибаться, но верить. И порой нам достаточно увидеть человека всего лишь во второй раз в жизни, чтобы выделить его из толпы и довериться в чем-то, мотивируя тем, что мы уже знакомы.
        Я сбавил тон.
        — Чуть больше часа назад автобус, в котором я ехал, задавил человека, девушку лет двадцати пяти. Водитель даже не остановился, а все мои попытки убедить его чуть не закончились мордобоем. Никто из пассажиров не обратил внимания ни на наш ор, ни на то, как подпрыгнул автобус, переехав тело. Не думаю, что она выжила. И, по мне, все эти люди ничем не отличаются от убитой: они так же раздавлены и мертвы. Единственное отличие в том, что они еще могут сделать плохо другим, а она — уже нет.
        В этот момент меня насквозь пронзила одна мысль, от осознания которой я почувствовал почти физическую боль в сердце: лишь сейчас я подумал о том, что бедная девушка погибла точно так же, как и моя супруга! Когда это случилось с Ней, я был уверен, что отныне при каждом взгляде на общественный транспорт я буду вспоминать тот несчастный случай. Но сегодня, когда я стал очевидцем трагедии, точь-в-точь повторяющей наш сценарий, я даже не провел параллели между случившимся.
        «Господи, неужели я забыл о Ней?  — Сердце сжалось еще сильнее.  — Неужели время и повседневность стирают воспоминания? Ведь это моя боль, мой страх, мои слезы, и вместе с тем — самое важное, что было в моей жизни! Эти воспоминания — все, что осталось от Нее. И как бы ни было ужасно вспоминать — это то немногое, что я не хочу забывать ни при каких обстоятельствах. Господи, неужели я забыл о Ней?»
        Чувство вины и растерянность ворвались в душу, снося все на своем пути. В глазах потемнело. Мужчина что-то говорил, но я уже не слушал его, не вглядывался в черты и не вникал в наш диалог. Мне вдруг очень захотелось прижаться к Ней и попросить прощения за то, что начал забывать. За то, что начал отпускать. За то, что боюсь смотреть на Ее фотографии и боюсь открыть шкаф с Ее вещами. За то, что давно не видел Ее во сне…
        Наконец сквозь мысли я услышал голос моего собеседника.
        — …Так что, как бы вы ни воспринимали мои слова, вам точно нужно выспаться. Вид у вас очень болезненный, постарайтесь отдохнуть. В ближайшие дни мы побеспокоим вас еще, и не нужно делать из нас врагов, поскольку нам предстоит общение.
        — До свидания,  — промямлил я.
        — Мой вам совет — возьмите отгул.
        — Сегодня ночью умер мой шеф, так что отчитываться теперь не перед кем.
        — Хоть один плюс.
        — Да, это большой плюс…
        — Ууу… Вы превращаетесь в «безликого и раздавленного мертвеца», как вы выразились. Нечасто встретишь такое отношение к смерти ближнего,  — парировал тот.
        — После общения с вами постепенно умираю. Так что в вашем полку живых трупов прибывает!  — Мы попрощались, достойно приняв взаимные колкости.

        16:10
        Я снова лег на диван в одежде и заснул.


        18:23
        Проснулся я от громкого хлопка. В квартире было темно. Последние лучи заката еще немного освещали осенний горизонт, но через несколько минут исчезли и они. Город медленно погружался во мрак, а я лежал и моргал, пытаясь заставить себя встать и включить свет. Стены квартиры время от времени освещала молния, и вслед за ней раздавался мощный раскат грома. Каждый раз стекла дребезжали так, что, казалось, вылетят из рам. Улица шипела, словно закипающий чайник, а я все лежал и пытался привести мысли в порядок. Начался ливень.
        Идиотское, отвратительное состояние, абсолютная тупость и вялость. Такое невозможно охарактеризовать одним словом. Не просто гадко, а омерзительно. Я даже не знаю, писать ли вам еще о своих ощущениях. Нужно ли повторяться? Понимаю, что многие из вас переживали подобное, и кто-то скажет, мол, «хватит ныть, парень!». Но также я уверен, что кто-нибудь да посочувствует. И я даже не знаю, честно, нужно ли мне это сочувствие. Нужны ли мне вообще чьи-либо эмоции сейчас… Странная штука: когда наступает опустошение, сложно разобраться, что нужнее — наполниться или послать все куда подальше?


        19:00
        Сегодня слишком длинный день. Столько всего произошло, а на часах лишь семь вечера. Обычно в это время я сижу в офисе и только собираюсь выезжать домой, но сегодня все иначе.
        Периодическая дремота выбивала из колеи. Каждый раз, когда я просыпался после мимолетного сна, мне казалось, что наступил новый день. Сознание было хаотично, словно весь мой мир расщепился на молекулы и не представлял собой ничего целого. Мысли и ощущения, сон и реальность смешались в одну кашу, наполнившую всего меня от кончиков пальцев до макушки. А плохое самочувствие придало этой адской смеси грязно-черный оттенок.


        19:15
        Насильно затолкал в себя бутерброд и выпил кружку чая. Аппетита не было совсем. Не хотелось включать телевизор. Все, что мне было нужно сейчас, это тишина и покой. Я не мог слишком долго стоять, поскольку слабость усиливалась, но и лежать было не легче — начинала кружиться голова, вызывая тошноту. Иногда я засыпал сразу, как только принимал горизонтальное положение, но чаще лежал в болезненной полудреме и слушал тиканье часов. Я не мог смотреть на яркий свет, но на меня также давила темнота. Иногда я сидел и смотрел в одну точку до тех пор, пока все вокруг нее не начинало вращаться, размазывая цвета. Потом закрывал глаза и смотрел на вспышки, которые сразу исчезали, как только я фокусировал на них взгляд. Они были похожи на живые маленькие планеты, хотя на самом деле это пульсировали капилляры на внутренней стороне века, прикасаясь к зрачку. Меня резко бросало в жар, становилось труднее дышать, и начинали давить стены. Потом все сменялось жутким ознобом, и меня колотило так, словно я стою голышом на морозе. Укутываясь в плед, стуча зубами и не высовывая голову, я прекрасно понимал, что выбор моих
ощущений на сегодня невелик. Так я и скоротал вечер, который муторно перетек в ночь.


        00:03
        Я не торопился в спальню; на диване с детства спалось лучше, чем в кровати. Не подготавливая себя ко сну, намного легче провалиться в него. За окном лил дождь. Гроза. Молния сверкала чаще, чем фары проезжающих машин, и на ее фоне свет фонарей был блеклым и позорно-желтым. Освещая все вокруг неестественно-ярким светом, она, казалось, пробиралась во все самые темные переулки. Ветер в бешенстве бился о стекла и рекламные щиты, а гром разрывал небо напополам, пытаясь достучаться до сердец всего живого в этом городе и доказывая свое превосходство.
        Я лежал в темной квартире и думал о том, что вся эта история похожа на готический квест в лучших традициях барона Олшеври. И что за всю свою жизнь мне еще не приходилось решать такое количество загадок, которых с каждым днем становилось все больше.
        «Сорок седьмая квартира, надо же, она прямо надо мной…»
        Я снова вспомнил труп старухи, плавающий в кровавом желе, ее открытые глаза со сгустками крови вместо белков. Эту странную надпись на зеркале, написанную задом наперед.
        «Курносик… Кто это? Почему Курносик? Курносый нос? Такое невинное прозвище для кого-то, кто «тяжело дышит» и у кого «длинные ноги»… Зачем кому-то прыгать и размазывать кровь по стенам? И что за странные отпечатки изуродованных детских рук?  — Меня снова бросило в жар.  — Кого она ждала в то воскресенье? Для кого накрыла на стол?  — Вопросы всплывали на поверхность и тут же тонули в потоке сумбурных мыслей.  — Почему шеф написал на листке бумаги не «двадцать пять» или, например, «тридцать девять», а именно «сорок семь»? Почему жирдяй написал эти цифры за несколько часов до смерти и оставил листок на столе, а не выбросил его, как всю исписанную бумагу? Кто и зачем прислал снятую на телефон сорок седьмую квартиру человеку, который понятия не имеет, о чем идет речь? Неужели кому-то было нужно, чтобы именно я увидел эту запись? Но кому и зачем?  — Я протер глаза.  — Откуда бездомный мог знать, что у меня над головой пр?клятое место? И разве может человек, живущий на другом этаже, выброситься из соседней квартиры, которая к тому же опечатана? Я ведь действительно видел соседа в восемь пятьдесят семь.
Кровь, грязь и листья, прилипшие к телу, я тоже видел. Допустим, что ничьи часы не врут, тогда действительно — как я мог встретить его через семь минут после смерти? Выглядел он так, будто и правда выпал из окна. Даже если предположить, что это был призрак, хотя это полная чушь, то я уж точно не смог бы осязать его! Но ведь мы задели друг друга плечами, и мне это не померещилось!»
        Я словно убеждал себя в правдивости собственных слов. Воспоминания начали медленно таять, словно песок сквозь пальцы. Я стал путаться, в чем именно я убеждаю себя: в том, что это действительно было, или в том, что я просто пытаюсь убедить себя в этом?
        «Господи, мне нужно отдохнуть. Мой мозг уже перестает думать».
        Я повернулся на другой бок и плотнее укутался в плед.
        Мысли, мысли, мысли… Они пытались вырваться наружу. Было ощущение, что волосы на голове шевелятся оттого, что мысли, словно черви, елозят под кожей.
        Я снова вспомнил сбитую девушку. К счастью, не разглядел ее лица, иначе не смог бы забыть. Вспомнил удар и хруст тела под колесами, безразличие окружающих и озлобленность водителя. Они вели себя слишком странно. Это было похоже на сговор — словно они специально не замечали ничего вокруг.
        «Но я ведь заметил! Я видел, слышал, ощущал! Что за мерзкая игра, которую не прекращает даже гибель человека?  — Пазлы не складывались.  — Я это видел! Ну и что, что не увидел труп? Стекло было грязное и запотевшее, но тело там точно лежало — раздавленное и изуродованное, даже боюсь представить насколько… И хорошо, что не увидел. Хватит с меня трупов».
        Вновь раздался громкий раскат грома. Я вздрогнул.
        Во мне поселилось зерно сомнения, которое пугало. Часть меня протестовала, а часть прогибалась под тяжестью вопросов, на которые я не мог найти ответов. Уж слишком убедительно выглядело всеобщее безразличие, хотя не менее правдивыми были и мои ощущения. И чем больше я в это погружался, тем больше понимал, что здесь пахнет сумасшествием. Оставалось только узнать, кто именно сходит с ума.
        — Так ты никогда не заснешь,  — негромко произнес я.  — Так ты никогда не вырубишься.
        И правда, надо было прекращать думать.
        — Быть может, все совсем иначе, а ты просто заблудился. Скорее всего, все можно объяснить, и ответы лежат на поверхности, но ты, раненный в голову чудак, просто не замечаешь их.
        Снова ударил гром, и порыв ветра пронесся рядом с окнами, задевая готовый оторваться, болтающийся карниз.
        — Надо спать… Надо спать… Надо спать…  — монотонно повторял я.  — Завтра, все завтра, а сейчас надо спать. Надо спать.
        И вот наконец я почувствовал, что сон пришел и ко мне. Мозг начал отключаться. Шумы отошли на задний план, мысли затуманились, а дыхание стало размеренным. Несмотря на то, что я отдавал себе отчет в происходящем, веки тяжелели, а руки и ноги почти лишились силы. Осознанно и старательно я засыпал под музыку грозы в ночь с четверга на пятницу, двадцать седьмого сентября.


        Ночью я проснулся от назойливого шипения. Низкий сиплый звук заставил меня открыть глаза. Я лежал на боку, уткнувшись носом в спинку дивана, раскрытый, от чего руки и ноги стали ледяными. Звук не прекращался, и я медленно повернулся лицом к комнате, протирая глаза, которые слиплись за время сна. Развернувшись, я увидел включенный телевизор. Каналы явно завершили свою работу, и на экране мерцали лишь черные и белые точки, а из динамиков доносился характерный белый шум. По всей видимости, громкость была включена на полную мощность — шипение буквально давило на уши. Пытаясь понять, почему телевизор включен, я оглядел комнату.
        В мерцающем свете можно было разглядеть все детали интерьера, включая плед, который почему-то валялся в нескольких шагах от меня, рядом с дверью в коридор. Пульт дистанционного управления лежал не на стоящем рядом журнальном столике, а на полу перед телевизором, в трех метрах от меня. А ведь сначала я подумал, что случайно во сне задел его и включил телевизор! Ничего не понимая, я сел на край дивана. Голова была чугунной и соображала очень туго. И то, что нужно было поднимать плед и выключать телевизор, буквально ломало меня. Но выбора не было, и через несколько секунд я все-таки нажал красную кнопку, положив плед на диван. Все снова погрузилось в темноту и тишину.
        Я стоял посреди комнаты со странным ощущением присутствия в квартире кого-то еще. В детстве я уже чувствовал подобное, но это было настолько давно, что я успел позабыть, как страх подкрадывается к затылку. Мне стало не по себе. По плечам побежали мурашки и растворились, добравшись до макушки. Затылок чуть онемел, и сильнее похолодели пальцы рук. Я огляделся. Все так же тикали часы, а по стенам плавали тени деревьев. Все так же бились о стекла капли дождя, стекая хаотичными кривыми линиями. Все было по-прежнему, но чувство присутствия только нарастало. Я торопливо подошел к ближайшему выключателю и щелкнул им, прищурившись в ожидании яркого света. К моему удивлению, ничего не произошло; в квартире по-прежнему было темно. Пощелкал выключателем несколько раз, глядя с надеждой на люстру, но увы. Опять что-то с электричеством. Впрочем, маленький красный индикатор чуть ниже экрана телевизора говорил о том, что питание все же есть. Подойдя к люстре, заглянул внутрь плафонов. В патронах не оказалось лампочек. Позвал Пса, но тот не отозвался, хотя в моей маленькой квартире не может затеряться собака. Я
вышел в коридор, держась за стены, и через несколько шагов уткнулся во входную дверь, запертую изнутри. Вода, негромко капающая из крана в ванной, лишь усиливала тревогу. Я медленно заглянул туда. В голове тут же промелькнули мысли о трупе, и я уже был готов увидеть нечто похожее, но там было пусто. Подойти к раковине и закрыть кран оказалось несложно. Стало настолько тихо, что я услышал свое дыхание и то, как отлипают от кафеля мои босые ноги.
        Вдруг в коридоре раздался негромкий звук, похожий на хруст пальцев, когда соединяешь их вместе и поднимаешь кисти, не отрывая пальцы друг от друга. Он был очень близким, но слишком тихим, чтобы понять его природу. Я резко обернулся. Сердце заколотилось. Чувствуя нарастающий страх, я выглянул из ванной.
        Сделав пару осторожных шагов по коридору, я не отводил глаз от дверного проема, сквозь который были видны стена и стоящий боком телевизор. В зал падал тусклый свет от уличных фонарей. И я сразу заметил, что на полу, цепляя плинтус и задевая стены, лежала длинная тень. Раньше ее не было, и оставалось лишь гадать, что могло ее отбрасывать. Как только я это заметил, тень дернулась и быстро сдвинулась на пару метров от меня. Я остановился. Сердцебиение усилилось настолько, что дышать беззвучно я уже не мог. Чувства, которые вторглись в мое сознание, были омерзительны: едкий страх и безысходная уязвимость. Кожа покрылась холодным потом, во рту пересохло. Медленно, не понимая, как быть, я сделал еще пару шагов, в глубине души надеясь на то, что все окажется объяснимым. И через несколько мучительных секунд заглянул в зал…
        Из моей груди вырвался звук, как при резком спазме: не слово, не выдох и не стон. Грудь свело, ноги стали ватными, а все тело застыло и вытянулось. У меня возникло желание отвернуться и вытянуть руки, защититься, но я был парализован. С этой секунды время остановилось, словно кто-то включил меня на паузу, и я мог лишь смотреть, не моргая слезящимися глазами.
        Посреди темной комнаты стояла девочка лет десяти в старомодном сером платье. Ее голова была слегка опущена, а темные редкие волосы закрывали лицо. Стоя босиком на самых кончиках пальцев, ребенок держал равновесие и не падал навзничь. Без малейшего движения и звука она стояла посреди комнаты, сжав руки в кулачки, словно большая кукла. Я уже видел эту девочку, или точно такую же, в своем сне, но схожего страха, как сейчас, не испытывал. Зрение сфокусировалось на детской фигурке настолько, что я перестал замечать все вокруг. Секунду спустя мои ноги подкосились, и я упал, сильно стукнувшись головой об пол. Я не успел даже вытянуть руки, чтобы смягчить падение.
        Она была очень близко, и, хотя в полумраке многое не рассмотреть, было ясно, что она миловидна — если не брать в расчет неестественно белую кожу и неприятно-редкие и засаленные волосы. Ее глаза были закрыты, а мышцы лица совершенно спокойны и настолько расслабленны, что напоминали посмертную маску. Лежа на полу, совершенно беззащитный перед маленькой хрупкой девочкой, которая вывернула всего меня наизнанку одним лишь своим присутствием, я с ужасом пытался представить, что же будет дальше.
        Она резко подняла одно плечо, затем второе и крепко прижала их к ушам. Кулачки медленно разжались, и тонкие пальцы выпрямились, почти вывернувшись в обратную сторону. Это выглядело так, словно через нее прошел разряд тока. Девочка медленно подняла голову…
        Я сразу узнал черты, которые никогда не спутаю ни с кем: это было лицо моей жены. Детское, мертвенно-бледное, но лицо Той, кого я потерял шестнадцать месяцев назад. Такой Она была в тот день, когда я увидел Ее впервые. Я попытался что-то сказать, но издал лишь протяжный стон, который чуть не разорвал мои голосовые связки. Звук получился очень глухой, несмотря на то, что я вложил в него много силы. Глаза слезились, но я не мог даже моргнуть ими. Попытался поднять руку, но тело не повиновалось. Все мышцы вмиг словно атрофировались.
        От попыток справиться с собственной беспомощностью меня отвлек хруст, который я слышал минуту назад из ванной. Вглядевшись в мертвое лицо девочки, я увидел, что ее рот медленно открывается. Раздался очень низкий звук, тихое «ааа», словно бас-профундо начал свой вокализ. Он был настолько низким, что напоминал гул приближающегося самосвала, от которого резонирует земля. Но чем шире открывался ее рот, тем громче и выше становился звук. Снизу вверх, очень медленно повышалась тональность, и мужской тембр сменил более высокий женский. Ее глаза были по-прежнему закрыты, а голова приподнята. Рот был открыт уже очень широко, но звук все еще полз вверх. Не в состоянии больше слушать странный крик и видя до предела натянутые ее губы, я надеялся, что все это скоро прекратится, но она не спешила заканчивать свою песню. Мне оставалось лишь наблюдать, подвывая в бессмысленных попытках закричать от ужаса. В какой-то момент ее губы растянулись настолько, что кожа была готова лопнуть. Лицо, вытянутое вниз, с огромной впадиной вместо рта, превратилось в резиновую маску, в которой не осталось ничего человеческого. С
каждой секундой отголоски реальности гасли, как искры от костра, уступая место сюрреализму, происходящему перед моими глазами. Жестокий и ужасный гротеск, уничтожающий все, во что я верил.
        Звук стал невыносимо громким и высоким. В нем слышались завывание кошки, орущей в ночном переулке, и сиплый вой волка, оповещающий о начале охоты… Не знаю, поймет ли кто-нибудь мое состояние и то, насколько унизительным и безысходным был этот страх? Не знаю. Но если вас может напугать скрип пола ночью, когда вы одни дома, постарайтесь представить, что творилось со мной в тот момент.
        Она выла, не прекращая ни на секунду, и в этом не было ничего человеческого — начиная с диапазона и тембра голоса, заканчивая длительностью и зверской истерикой. Высокие частоты начали резонировать со стенами, делая звук еще более ядовитым. И мои барабанные перепонки готовы были взорваться, но я все так же ничего не мог сделать. Вдруг она присела на корточки и резко подпрыгнула настолько высоко, что ударилась головой об потолок. Удар был такой силы, что даже сквозь ее вопль я услышал, как загудела бетонная плита. Приземлившись на мысочки, она вновь присела и повторила то же самое несколько раз подряд. Ударяясь об потолок макушкой, дитя явно не чувствовало боли. Не прерывая свой вой, девочка подлетала к потолку вновь и вновь. Потолок — пол, потолок — пол… Прыжок и снова удар. Платье едва успевало задираться до плеч и снова вытягиваться, облепляя контуры бедер.


        Я почувствовал сильный толчок. Мои широко открытые глаза смотрели на черный экран выключенного телевизора. Сердце колотилось как бешеное, а слезы лились ручьем. Я лежал на полу рядом с диваном и пытался сообразить, как очутился тут, ведь всего несколько секунд назад валялся без движения у входа в гостиную. Когда мне наконец-то удалось пошевелить руками, я резко поднялся с пола. Девочка исчезла, а я, тяжело дыша, впился глазами в темные углы квартиры.
        «За занавеской, за приоткрытой дверью, за диваном или в спальне — она может быть где угодно!»
        Я стоял, вцепившись в плед двумя руками, забыв о головной боли и ознобе.
        «Куда она делась?! Где она сейчас?!»
        Я пребывал в ужасе от того, что видел ее, но эта игра в прятки добивала меня окончательно. Прижавшись к стене и оглядываясь по сторонам, я наблюдал лишь пустую квартиру без намеков на присутствие в ней кого-либо еще, кроме меня.

        Резкий звук — и я вздрогнул как ужаленный, издав слабый, сиплый, короткий крик. В коридоре раздался тот же вой, только теперь он был намного яснее и ближе. Настолько четкий, что его можно было почти пощупать. Голова закружилась, и в глазах снова потемнело.
        — Кто это?!  — закричал я.  — Что тебе нужно?!  — От страха мой голос изменился, стал ниже. Думаю, я сам не узнал бы его, если бы услышал в записи.  — Кто ты?!  — еще громче заорал я.
        Вой прекратился, и через секунду прямо надо мной раздался глухой, но сильный удар в потолок. В тот же момент кто-то снова завыл в коридоре. Я метнулся на кухню, достал из ящика первый попавшийся нож и выбежал в зал.
        Все стихло. Медленно, прижимаясь к стене, я подошел к открытой двери из гостиной в прихожую и остановился у порога. В коридоре была кромешная тьма, туда не попадал тусклый свет с улицы. Собираясь с силами, сильнее сжимая рукоятку ножа, я сверлил взглядом черную дыру дверного проема. И только я хотел ворваться туда с криком, как кто-то с другого конца квартиры побежал семенящими шагами по потолку, быстро приближаясь в мою сторону. Я застыл и уставился наверх. Шаги замолкли. Через секунду некто протопал над коридором, забежал в прихожую и вернулся обратно в зал, остановившись точно посредине. Спустя мгновение прозвучал мощный удар. Меня передернуло, и, затаив дыхание, я уставился на люстру. Заметив в патронах лампочки, не медля ни секунды, я щелкнул выключателем, и яркий свет впился в зрачки. Глаза заслезились от острой боли, но я был так рад, что почти не заметил этого.
        В коридоре кто-то закопошился, и в дверном проеме показалась сначала голова, а потом и тело моего Пса.
        Он вел себя странно: уши приподняты, хвост опущен, голова задрана к потолку, взгляд всецело погружен в происходящее сверху. Я окликнул его, но Пес даже ухом не повел, проявляя полное безразличие.
        Над кухней снова кто-то протопал, но теперь шаги были очень увесистые и нерасторопные. Некто остановился, и сразу же над головой раздалось звяканье упавшей сковороды или кастрюли, а через секунду на пол полетели тарелки и чашки. Громкие удары сопровождались звоном разбитого стекла. Вскоре загремели ложки с вилками. Было отчетливо слышно, как они посыпались на пол и разлетелись в разные стороны, ударяясь о стены. Пес поднял голову еще выше и завыл. Именно этот вой исходил из уст девочки!!! Мне хотелось выдохнуть с облегчением от понимания того, что выла всего лишь собака; значит, никакой девочки не было, а мне просто приснился правдоподобный кошмар… Но то, что творилось наверху, не позволяло так обмануться.
        Поведение животного стало еще более беспокойным. Пес суетливо ходил кругами и выл, не сводя глаз с потолка. Я вспомнил недавнюю смс-переписку с неизвестным абонентом и его повторяющееся сообщение о том, что не нужно смотреть ночью на собаку, поскольку «она может играть с ними». И теперь эти слова обрели особый смысл.
        — Пес, фу! Перестань выть!  — прошипел я.  — Прекрати!
        Но собака не унималась, и вой все больше походил на плач ребенка.
        Я тихонько присел на диван. Руки и ноги были ледяные, нос сопел. Меня скрючило — то ли от озноба, то ли от желания почувствовать себя защищенным, и, чуть дыша, я закутался в теплый плед. Звуки стихли.
        Сидя в тишине в пустой квартире, я пытался собрать разбежавшиеся от страха мысли и понять, что происходит.
        «Скорее всего, девочка мне приснилась». Я даже готов был найти объяснение тому, как плед оказался в другом конце комнаты и почему был включен телевизор, а пульт валялся под ним, вместо того чтобы лежать там, где я его положил перед сном. Но внушить себе, что никаких звуков сверху не было, у меня пока не получалось.


        Тишина продолжала сверлить мои уши тонким свистом, но туман постепенно покидал голову. Сознание прояснилось, с глаз сошла пелена. И, несмотря на то, что страх по-прежнему сжимал сердце, мое нынешнее отношение ко всему происходящему мне нравилось куда больше, поскольку во мне зародилось сомнение: «А не приснилось ли мне все? Вообще все?»
        Это сомнение давало мне шанс хоть немного оправдать происходящее. Я поймал себя на мысли, что так и не понял, когда именно проснулся. Приснилась ли мне только девочка — или все это, до нынешнего момента, было сном? Шаги в сорок седьмой квартире и разгром над кухней — что это, явь или бред? Страшная реальность или болезненный сон? Я всячески старался осознанно прийти к последнему варианту, хотя в душе чувствовал, что все не так просто. Но мне было дико страшно потерять шаткую веру в то, что помогало не впасть в истерику.
        «Болезненный сон. Простой болезненный сон, похожий на бред».
        Обычно он бывает поверхностным и некрепким. Но недавнее сновидение было настолько реалистичным, что можно было сойти с ума от ужаса, который я испытал. Сидя на диване, задрав колени к подбородку, я чувствовал себя еще более опустошенным. Я не знал, появится ли в следующем сне уродливый ребенок или хватит с меня таких впечатлений. Но для себя я решил, что сегодня не погашу свет в квартире, а возможно, и впредь научусь спать при нем.

        Пятница, 27 сентября

        4:00
        Я в полудреме. Сижу на диване. Тихо.


        5:00
        За окном все еще темно.
        Боюсь заснуть и снова увидеть мертвую девочку. Спасает свет и собака, которая спокойно спит рядом. Через пару часов начнет светать.


        6:00
        Звуки из сорок седьмой квартиры больше не повторялись. Никаких шагов.
        Собираюсь с утра позвонить и рассказать обо всем бледному мужчине в очках. Пусть разбираются, кто там бьет посуду и бегает по комнатам.


        7:15
        Наконец-то светает.
        Шум машин радует как никогда. Город просыпается, уже ходят автобусы, на остановках все больше людей… Зрачки словно в песке. Все вокруг плывет…


        Слипшиеся глаза с трудом открылись, и я оглядел комнату, в которой уснул. Отекшие веки были столь тяжелы, что, казалось, весят тонну, и оставить их открытыми надолго не получалось. Я зажмурился посильнее и с горем пополам открыл глаза. Несмотря на тусклое освещение в гостиной, мне пришлось прищуриться, словно от взгляда на солнце. Глаза слезились. Лоб разрывался на части от гадости, которая скопилась там за время сна, а нос был заложен настолько, что пазухи казались забетонированными. При глубоком вдохе начинался кашель, а мелкое дыхание не насыщало организм кислородом настолько, чтобы стало легко. В общем, я окончательно сдался болезни.


        10:30
        Я встал с дивана и налил чаю. Нескольких часов сна было крайне мало, но спать больше не хотелось.
        — Целый день впереди, успеешь еще.
        Я все еще находился под впечатлением того, что случилось этой ночью. Несмотря на день-деньской, меня не покидало чувство постоянного беспокойства. Все мои мысли были направлены на попытки хоть как-то объяснить шаги и присутствие неизвестно кого в квартире сверху. Но каждый раз, блуждая по пути рационального восприятия происходящего, я заходил в тупик. Каждый раз в финале своих размышлений я сталкивался с очередным вопросом, на который не находил ответа.
        Внезапно мне захотелось уехать из своей квартиры, и первые несколько минут я был уверен, что именно так и поступлю сегодня. Прислушиваясь к ощущениям, я понимал, что именно этого желает все мое существо, но разум упорно гнул свою линию, убеждая в том, что идти мне некуда. И он был прав. Чертовски прав.
        «Пригласить к себе друзей? Но у меня их нет в этом городе, куда я переехал в надежде на маломальскую востребованность и приличный доход. Нет даже приятелей или знакомых, у которых я смог бы остановиться на несколько дней. Пожить в гостинице? Но я не могу себе этого позволить. Остается единственный выход — уехать к родителям. Но и здесь возникает ряд проблем. Что я скажу своим старикам, которые и без того не находят себе места, переживая за меня ежесекундно? Приеду к ним простывший, изнеможенный, с тошнотой в довесок, и скажу, что убежал из квартиры, потому что слышу по ночам шаги? Хм, не уверен. Этим летом мне исполнилось тридцать три года. Боюсь, уже прошло то время, когда можно было пожаловаться маме на бабайку под кроватью. К тому же есть еще одно важное обстоятельство: все, что творится в сорок седьмой квартире, это не временный ремонт, который можно переждать, уехав на недельку-другую. Эту проблему нужно решать, а не бежать от нее».
        Последняя мысль немного воодушевила меня, и, набравшись решимости, я включил телевизор.
        Ничего интересного и внятного не показывали, хотя вряд ли мне сейчас можно было угодить.
        «Спорт — не то, концерт местных знаменитостей — не то… Пять каналов подряд — сериалы, снятые за копейки, с актерами, выглядящими так, словно они работают за еду. Все не то».
        По четвертому каналу показывали новости.
        — О, пусть это бубнит!  — Я сделал потише.
        В репортажах показывают сплошные войны. Мир сошел с ума. Во всех точках планеты постоянно воюют — непонятно за что, и даже забывая с кем. Боль, ужас и горе — все, что можно запомнить после просмотра новостей. И это смотрим мы и наши дети, не замечая, что поглощаем злость, словно фастфуд, походя запивая чаем или кофе, удобно расположившись на диване перед телевизором. Мы перестали сочувствовать ближним, воспринимая смерть других, как приключение. Мы жуем бутерброд и слышим:
        — Сегодня утром упал самолет, не долетев до посадочной полосы триста метров. Из-за низкого тумана пилоты не заметили верхушки деревьев.  — Мы продолжаем жевать бутерброд.
        — Надо же, хорошо, что никуда не летел сегодня.  — И запиваем колбасу сладким чаем.
        — Судя по почерку, это один и тот же человек. Потому хотим предупредить всех телезрителей: в городе орудует маньяк-убийца. Будьте осторожнее и не ходите в лесополосу с наступлением темноты. Также избегайте безлюдных переулков и пустынных улиц. Особую осторожность рекомендуем соблюдать молодым девушкам и подросткам, поскольку из двенадцати жертв лишь двое мужчин оказались старше девятнадцати лет.
        — Ого!  — Снова откусываем кусочек.  — Вот же ублюдок! Уже двенадцать человек замочил, а его не поймали до сих пор… Хотя от наших законов никакого толку, поймают, докажут, что не в себе,  — и в психушку пить пилюли.  — И снова глоток горячего чая.
        — Час назад на центральной площади прогремел взрыв мощностью от четырех до шести килограммов в тротиловом эквиваленте. На данный момент мы не можем назвать точное количество жертв, но уже сейчас количество раненых превысило восемьдесят человек, погибших — более сорока. К сожалению, данные не окончательные. Камеры наружного наблюдения засняли террориста-смертника. Им оказался мужчина около тридцати лет, брюнет, который был одет в красный пуховик и спортивные брюки. Ответственность за теракт пока не взяла на себя ни одна террористическая организация. Пострадавшим срочно требуется кровь. Для тех, кто хочет стать донором, работает прямая круглосуточная линия.
        Мы на мгновение отвлекаемся, затем быстро набираем несколько номеров родных людей и спрашиваем, все ли в порядке. Но, как только узнаем, что свои не пострадали, спокойно делаем себе очередной бутерброд — на этот раз с сыром. А что тут такого? Во всем нужно разнообразие!.. И вновь, запивая чаем, рассуждаем: «Какой кошмар! Как тут жить спокойно? Не поверю, что власти не в курсе того, где, когда и что взорвут. Они сами и взрывают, отвлекая народ от чего-то действительно важного!»
        И тут мелькает мысль, что с колбасой вкуснее.
        «Но люди все-таки молодцы! Ведь кто-нибудь пойдет и сдаст кровь… Я бы тоже сходил, но у меня работа, да и так желающих миллион».
        А на следующий день, забыв обо всем, скорчим недовольную гримасу, когда из-за траура отменят концерт на ТВ.


        11:05
        На улице было слишком темно для этого времени суток. В комнате горел свет, и, если бы не часы, было бы полное ощущение, что наступил вечер. Я подошел к окну и замер: небо было черным. Тучи напоминали клубы дыма с копотью от горящей резины, которые плыли низко и очень быстро. Ветер был настолько сильный, что деревья почти целовали землю верхушками ветвей, а листья, газеты и мусор перелетали с тротуара на тротуар, облепляя припаркованные на обочинах машины, словно папье-маше. Было очевидно, что вот-вот начнется гроза.
        Такая погода пугает, поскольку начинаешь осознавать, насколько ты не защищен в этом мире. Глядя на горожан, которые то и дело бегали по улице за зонтами, украденными ветром, я начал находить хоть какие-то плюсы в своем заточении в квартире.


        11:15
        Я выпил таблетку от головной боли и укутался в домашний халат. Меня снова начало знобить.


        12:00
        Вспомнил про собаку. Пес лежал в углу, свернувшись в клубок, и не реагировал на мое присутствие. Я несколько раз окликнул его и был удостоен виляния хвостом, но подходить он не торопился.
        — Прости, сегодня гулять снова не пойдем. Так что, как всегда, на газетку…  — Пес исподлобья взглянул на меня.  — А что, не самая плохая жизнь у тебя, мой друг. Не самая плохая…
        Вообще поведение собаки изменилось — исчезли игривость и любопытство. После сегодняшней ночи ее что-то беспокоило. Я не спец в области психологии животных, но прижатые уши Пса и грустный взгляд говорили о том, что он напуган. Время от времени он вздрагивал и смотрел то вверх, то в сторону окна. Видя это, я и сам пугался. Сразу посещала мысль, что пес чувствует намного больше, чем я, и в такие моменты приходилось выключать звук телевизора и прислушиваться… Ход часов, рычание холодильника и тихое потрескивание электричества в счетчике…


        12:40
        Прогремел гром. Этого следовало ожидать. Раскат был настолько мощный, что у нескольких автомобилей, стоявших под окнами нашей многоэтажки, сработала сигнализация. С десяток сирен мгновенно заполнили собой звуковое пространство и стали соперничать друг с другом в ядовитости звучания. Но их песня длилась недолго, так как хозяева высунулись из окон и усмирили своих железных коней, нажав кнопки на брелоках.
        Через несколько секунд улицу осветила яркая вспышка молнии и прогремел еще один раскат грома, столь же мощный и резонирующий со стеклами в оконных рамах. Телевизор зашипел, но вещание тут же возобновилось. Я сделал звук громче:
        — Объявлено штормовое предупреждение. Сильный ветер и ливневые дожди — вот что ждет нас в ближайшие двое суток. Пик урагана придется на сегодняшнюю ночь. Завтра погода существенно не изменится, так что не рекомендуем выходить из дома без крайней необходимости. Советуем вам плотнее закрыть окна и не ставить машины рядом с деревьями: на данный момент от сломанных веток пострадало уже семь автомобилей.
        Я проверил все окна, форточки и вернулся к дивану. На стеклянном журнальном столике завибрировал мобильный телефон. Дисплей проснулся и замигал, оповещая о новом смс: «Привет». Это снова был тот странный абонент.
        Я уселся поудобнее и, предвкушая хоть какое-то разнообразие в моем скучном и болезненном времяпрепровождении, ответил:
        «Привет».
        «Любишь дождь?»  — последовал вопрос.
        «Я уже не замечаю ничего вокруг».
        «Я знаю, что тебе плохо».
        «В каком смысле?»
        «Ты болен, и от этого нехорошо. Разве нет?»
        Я усмехнулся:
        «Все-то ты знаешь. Даже не спрашиваю откуда».
        «Я очень переживаю за тебя».
        «Почему?»
        «Вокруг смерть».
        Надо же, я читал смс непонятно от кого и уже не обращал внимания на странности, которые писал этот человек. Мне было все равно.
        «Смерть всегда рядом. Это нормально»,  — написал я.
        Абонент молчал. Я же сидел и смотрел опухшими глазами на дисплей моего старого, видавшего виды телефона.
        «Мне всегда нравилось, что ты философски смотришь на жизнь».
        «Всегда нравилось?  — Я удивился.  — И давно ты меня знаешь?»
        «Я знаю тебя давно. И ты давно знаешь меня. Хотя вряд ли узнаешь сейчас».
        «Почему же?»
        «Потому что время и смерть меняют людей».
        Я теребил телефон в руках, не зная, что писать в ответ. В этой переписке больше всего меня поражало то, что я до сих пор не послал этого персонажа куда подальше. Ведь это было абсолютно идиотское общение, все больше отдающее безумием. Но за бредовостью ситуации чувствовалось нечто важное, и это добавляло мне терпения.
        «Кого и что изменило в нашем случае?»  — я нажал кнопку «отправить сообщение».
        «Тебя — время, меня — смерть».
        «Чья смерть?»
        «Моя».
        «Ух ты!  — Я добавил иронии.  — Так Мистер Неизвестно-Кто еще и мертв, ко всему прочему?»
        «Ты знаешь старую мудрость: “о мертвых либо хорошо, либо никак”?»
        «Я унизил мертвых?»
        «Сейчас ты в одном шаге от оскорбления. А если мертвые обижены, это может быть опасно».
        «Ты понимаешь, какую ерунду ты несешь?»  — уточнил я.
        «Но ты пишешь мне. Возможно, чувствуешь, что это не ерунда».
        Я не хотел впадать в лирику и попытался сменить направление разговора.
        «Скажи мне, а почему все-таки твой порядковый номер — “сорок семь”?»
        Абонент вскоре ответил:
        «Потому что теперь все вокруг странно. И во мне, и в тебе, и рядом с нами».
        «И что это значит?»
        «Это значит, что я ближе к тебе, чем ты думаешь».
        Незнакомец не отставал:
        «Как прошла твоя ночь?»
        «Ты же все знаешь! Вот и расскажи мне, как прошла моя ночь».
        «Мальчик очень плохо спал».
        «Ух ты, прямо в десятку!»  — съязвил я.
        «Ты никак не можешь понять, что я намного ближе к тебе, чем ты думаешь».
        «Ты повторяешься. Может, тогда зайдешь на чай?»
        «Скоро, очень скоро».
        «Прихвати с собой бутылочку спиртного, а то давно не виделся с мертвыми, нужно будет набраться смелости».
        «Зато мы часто видим тебя, этого пока достаточно».
        Я уже не улыбался. Мне стало скучно.
        «Ладно, Мистер Как-Вас-Там, хорошего вечера! Я занят немного, так что как-нибудь спишемся еще».
        Я отложил телефон и сходил на кухню, чтобы вскипятить чайник; захотелось черного чая с медом. Вернувшись, обнаружил новое сообщение.
        «Ты занят тем, что бездельничаешь?»
        Я решил игнорировать и следующее смс.
        «Теперь ты согласен, что собаки играют с ними?»
        — Пошел в задницу!  — сказал я вслух.
        «Хотя твой песик сам немного испугался вчера ночью».
        Меня опять начало знобить. Я лег на диван, укрылся пледом и оставил телефон рядом с собой, чтобы не тянуться до стола.
        Новое смс:
        «Ты никогда не спал со светом. Но сегодня ночью испугался и ты. Я понимаю твое состояние».
        — Откуда ты знаешь, урод?  — прошипел я в недоумении и все-таки ответил. Моей решимости молчать хватило всего на несколько минут.
        «Ты следишь за мной, но зачем? Для чего я тебе? Что тебе нужно?»
        «Кто-то передумал молчать? Правильный выбор. Хороший мальчик».
        «Не знаю, кто ты, но пора прекращать эту игру. Уже не смешно, и мне порядком надоело. Хочешь писать всякую чушь — пиши, только я не буду это читать».
        «Ты будешь читать».
        «Увы, не буду. Я заблокирую номер, а ты можешь писать в пустоту сколько душе угодно».
        И тут меня осенило, что моя бывшая одноклассница работает в головном офисе крупной телефонной компании, и в старой записной книжке должен быть ее номер. До сих пор как-то не приспособился записывать контакты в мобильный. На сим-карте есть лишь несколько номеров, а память телефона почти пуста.
        Неизвестный абонент не сдавался:
        «Ты будешь читать, можешь не спорить».
        «Да? Я смотрю, уверенности в тебе — полные штаны!»
        «Ты не был таким грубым».
        «Это еще не все! Если будешь вот так вот выносить мне мозг, то сможешь убедиться, насколько я бываю грубым!»
        «Ты не знаешь, кто я».
        «Я готов это услышать».
        «Ты удивишься и не поверишь».
        «А ты попробуй».
        Мой собеседник выдержал паузу:
        «Хорошо, я попробую… У тебя никогда не возникало чувства, что за тобой наблюдают?»
        «Так это был ты?»  — я настроился на волну агрессии.
        «Ты не даешь мне шанса рассказать».
        «А ты давал мне шанс что-нибудь понять, рассказывая о том, что собаки играют с мертвыми? Или присылая ночью смс, лишенные смысла, не задумываясь о том, что я могу, например, спать? А сейчас, когда мне уже наплевать, кто ты, ты вдруг решил пожаловаться, что тебе не дают высказаться? Пошел-ка ты в жопу, мистер Загадка. И без тебя тошно».
        Я отбросил трубку на край дивана, как будто в моем срыве был виноват телефон, и уставился в стену, раздражаясь от собственного бессилия. В глубине души я все-таки ждал ответа.
        И незнакомец написал:
        «Маленький мальчик с наивной улыбкой и грустными глазками мне нравился больше. Я помню тебя именно таким».
        Хотел было написать, что все мы были детьми и что это ни о чем не говорит, но не стал:
        «Кто ты?»
        «Я не виню тебя в своей смерти и не обижаюсь, что ты забываешь меня. Я грущу вместе с тобой. Я та, кого ты потерял четыреста девяносто пять дней тому назад».
        Выражение моего лица даже не изменилось. Я просто не понял, как воспринимать эти слова. Но через секунду в сердце защемило — не от переживаний, нет, а от надвигающейся, словно ураган, злости. Если бы тот, кто издевается над памятью моей супруги, был сейчас рядом, я, не задумываясь, разломал бы о его голову стул. Тотчас совершенно машинально я нажал кнопку вызова абонента и прижал трубку к уху. Мне нужно было все высказать.
        Противный зуммер просверлил мне ухо. Абонент не отвечал.
        — Ну же… Бери трубку, скотина!  — Я был вне себя от ярости. Я понимал, что на звонок, скорее всего, не ответят, но все равно настырно ждал. Бесконечные тягучие гудки вдруг прекратились — трубку подняли. И когда на другом конце провода я вдруг услышал тихое сопение, мою злость как рукой сняло.
        — Алло,  — неуверенно промямлил я.  — Алло…
        В ответ — легкий шорох. В наступившей тишине послышалось отчетливое дыхание. У телефона явно была женщина.
        — Алло… Вы слышите меня? Алло… Я вас слышу, не нужно молчать.
        Из динамика донесся еще более явственный вздох.
        — Я прошу вас не писать мне больше. Пожалуйста, не вынуждайте меня хамить.  — На этих словах раздались щелчок и длинный гудок. Я взглянул на дисплей; в ту же секунду раздался звонок.
        — Да, алло.  — Дыхание в ответ уже не пытались скрыть.  — Слушаю вас.
        — Тссссс,  — словно прося меня быть тише.  — Тсссс…  — и шепотом, чуть слышно женский голос произнес: «Ты забыл мой голос».
        Щелчок и теперь уже короткие гудки. Я аккуратно положил телефон рядом с собой.
        Ничего страшного не произошло. Странный разговор — и только. Но во мне все перевернулось. Кажется, я узнал этот голос…
        Я закрыл глаза. Даже понимая абсурдность ситуации, я не мог побороть ощущение, что только что вернулся в прошлое и поговорил с Ней — с живой, мыслящей, настоящей. И чем больше я думал об этом, тем больше убеждался, что это был именно Ее голос. Как такое было возможно? Может, это запись или идиотская игра, и кто-то действительно обладал в точности таким же голосом… Позже я несколько раз набирал тот номер, но никто так и не ответил.


        14:00
        Я порылся в шкафу и нашел целлофановый пакет с документами: паспорт, дипломы, чеки… Там же была и записная книжка — потрепанная, исписанная вдоль и поперек. Маленький островок воспоминаний из далекого прошлого, уникальный в своем роде.
        Успокаивая себя, я сел на диван с кружкой теплого чая с медом и начал листать пожелтевшие страницы, пытаясь отвлечься от навязчивого вопроса: «Показалось или нет?»
        «Телефоны, имена, даты, планы… Как давно я не читал все это, не держал в руках! Огромное количество фамилий, которых я никогда больше не вспомню. Сотня людей, которых никогда больше не встречу. Десятки тех, кого уже нет в живых. А ведь раньше это был, пусть и не самый близкий, но круг моего общения. Все те, кого я знал и чьи контакты посчитал нужным зафиксировать в личной записной книжке. Как тут, скажите, не задуматься о скоротечности нашего существования? Как не впасть в ностальгию?»
        На последних страницах нашел несколько своих стихов. Надо же… Читая, вдруг замечаешь, насколько изменился, вырос и растерял главное — наивность и прямоту, обязательные атрибуты прекрасной, безответственной, глупой юности, которые уходят с появлением «мозгов», обязательств и постоянной гонки за несуществующим завтра.
        Я вытяну руки к небу,
        Расправлю ладони шире.
        В счастливой слепой неге
        Себя подарю миру.

        И дождь оросит пальцы,
        Обветрит сентябрь кожу.
        Прости дурака-скитальца
        За меру в любви, Боже.

        Смешное творение в подростковом духе глобальной романтики. Порой мне так не хватает этого бесстрашия и безоглядной честности перед самим собой.
        Я был в твоей жизни молотом,
        что силой удара держит стены,
        спасая от прошлого.

        Смог ли я без тени сомнения
        втиснуться в то настоящее,
        что жизнью зовется?

        Непрошеный, стоял у двери в твое будущее,
        зажав кулаки,
        холостыми сражаясь с мишенями.

        Оскалившись, с крыльями наперевес
        дни считал, зная то,
        что, быть может, последние.

        Холодно за дверью, ведущей в завтра.
        Где было «сейчас»  — лишь «вчера».
        Сердце скошено.

        Я здесь! Бьюсь о стены!
        …Но кто-то другой вновь
        тебя защищает от прошлого.
        С другой стороны. По ту сторону счастья.

        Я невольно улыбнулся, прочитав эти строки. Надо же, я и забыл, что когда-то писал стихи и был до мозга костей творческим человеком.
        Мне вообще кажется, что вся моя одаренность испарилась в тот момент, когда я повзрослел. Словно весь жизненный опыт — не что иное, как непроходимый фильтр для вдохновения. Будто я перекрыл сам себе кран с творческими, смелыми мыслями… Не знаю, одинок ли я в этих ощущениях, но, читая свои стихи, я вдруг понял: то, что раньше казалось нереальным, сейчас вполне осуществимо, но то, что было легко и рождалось само собой в юности, сейчас не повторить, даже если очень постараться.


        14:23
        Я все-таки нашел домашний телефон своей одноклассницы. Хотя, перебирая в памяти фамилии, ее так и не вспомнил. Пришлось просмотреть каждую страницу, но когда наткнулся на знакомое сочетание букв, зрительная память не подвела: я сразу узнал то, что искал. В подкорке остались все имена и фамилии мальчиков и девочек, с которыми коротали перемены в школьные годы. Это был домашний номер, и ответила мне пожилая женщина — ее мама. С трудом узнав меня, она продиктовала мобильный номер, и я сразу же позвонил.
        — Приветик!  — нарочито бодро воскликнул я и представился.
        — Ого-го!  — Она, конечно, не ожидала.  — Какими судьбами, романтик?  — Так меня звали девочки в классе.
        — Да вот, решил набрать…
        — Неужели?
        — Если честно, альтруизма в этом мало,  — улыбнулся я.
        — В любом случае, очень рада тебя слышать!
        — Спасибо. Тоже очень рад. Я вот почему побеспокоил тебя…
        — Успеешь рассказать, зачем позвонил. Сначала скажи, как ты, хоть в двух словах!
        — Я в норме, работаю. Все хорошо. Немного простыл только, но это неудивительно.
        — Да, сейчас все сопят и чихают. Мои вон все в лежку по очереди.
        — Пусть не болеют.
        — Спасибо! Что нового?
        — Вот собаку завел. Теперь хоть не один дурью маюсь.
        — Ух ты! Какой породы?
        — Дворовой. Но умная и воспитанная.  — Я зачем-то хихикнул.
        — А мне такие нравятся, они настоящие.
        — Это точно.
        Мы еще немного перекинулись ни к чему не обязывающими фразами, помогающими преодолеть растерянность, но вскоре она замолчала. И я знал, о чем она задумалась.
        — Как ты справился?  — негромко послышалось в трубке. Ее тон был печальным.
        — Справился как-то… Хотя иногда понимаю, что до сих пор не верю. Мне все кажется, что она у подруг или в отпуске и позже приедет. Так проще.  — Я устало улыбнулся.
        — Я не стала звонить тебе тогда, чтобы не теребить лишний раз… И до сих пор места себе не могу найти из-за этого.
        — Да ну что ты! Перестань. Все хорошо. А что тут скажешь, «соболезную»? Я и так понимаю, что это не обрадовало тебя. Так что не переживай.
        — Я была в шоке, когда узнала… Мы ведь дружили в школе, помнишь?
        — Конечно, помню.
        — И тут такой ужас… Водителя посадили?
        — Да, дали три года. Но я этим не занимался, судебными тяжбами Ее не вернуть. И без того три жизни сломано. Или четыре, если считать меня. Его прямой вины нет как таковой; разве что в том, что не предвидел ситуацию как водитель.
        — А почему четыре жизни? Кто-то еще пострадал?
        Мое сердце забилось скорее.
        — Человечек маленький пострадал. Она была беременна.
        Тишина в ответ — естественная реакция на такие слова. Я бы тоже не знал, что сказать в ответ. Через несколько секунд в трубке послышались всхлипы. Мои же глаза были сухи, только горло немного свело. Видимо, слишком много слез вылилось за последний год и четыре месяца.
        — Прости, пожалуйста,  — приходя в себя, сказала она.  — Прости.
        — Перестань, все нормально. Не извиняйся.  — Я допил чай.
        — Как родители?  — Она говорила в нос.
        — Все хорошо, спасибо. Давно их не видел, правда, но пару раз в неделю созваниваемся. Передам от тебя привет.
        — Да-да, конечно! Огромный привет и миллион поцелуев мамочке!
        — Спасибо.
        — Ну, все, я немного успокоилась.  — Она захихикала, словно удачно пошутила. Я подождал, когда она доулыбается, и задал вопрос, ради которого позвонил:
        — Скажи, а ты все так же с мобильной связью работаешь?
        — Да, региональный директор по развитию компании. А что?
        — Мне нужна твоя помощь в одном вопросе.
        — Слушаю.
        — Мне несколько дней подряд кто-то пишет смс с незнакомого номера. Пишет всякую странную чушь. И я хотел у тебя спросить: можешь ли ты узнать, на кого зарегистрирован этот номер и возможно ли его заблокировать? Не хочу получать от него сообщения.
        — Хм… Ну, заблокировать ты и сам можешь в телефоне. А вот узнать, на кого зарегистрирован, в принципе, возможно, но мне нужны цифры. Можешь сейчас сказать, пока я на работе?
        Я продиктовал номер телефона и внимательно вслушался в дробь одноклассницы по компьютерной клавиатуре. Беспокойство тут же зацарапало сердце, и я затих в ожидании ответа.
        — Алло, ты на связи?
        — Да-да,  — отозвался я.
        — Давай так сделаем: я тебя наберу сама, как только все разузнаю. Просто абонент не нашей сотовой компании, так что мне надо сделать пару звоночков. Это не минутное дело, мне в лучшем случае нужно полчаса. Ок?
        — Ок. Жду. Спасибо!


        15:10
        Тридцать минут иногда — это очень долго. Я был взвинчен. Мне казалось, что стрелки слишком медленно обходят круг циферблата и что шестидесяти секунд слишком много для одной минуты. Не в силах ничем больше заняться, я покорно ждал обещанного звонка. И он прозвучал.
        — Привет еще разок.
        — Привет.
        — Ну что, все данные вытащила. С тебя шоколадка!  — Она снова нервно захихикала.
        Я был в нетерпении. Хотелось ускорить наш разговор и перейти к делу, но это было бы невежливо. Так что я спокойно выслушал ее попытки пошутить.
        — Ты в отличном настроении!  — С улыбкой сказал я.  — Так держать, подруга!
        — Да уж. Ты тоже юморишь,  — кокетливо произнесла она.  — Я, наверное, не совсем поняла шутку и то, как мне на нее реагировать.
        — Какую шутку?
        — Ну, с номером, который ты попросил пробить.
        — А в чем заключается твое непонимание?
        — Номер зарегистрирован на нее.
        — В каком смысле — «на нее»? На кого?  — Я глупо захлопал глазами.
        — О ком еще я могу говорить с тобой? На Нее — мою подругу, твою любимую…
        — Стоп, подожди…  — Теперь я ничего не понимал.  — Не было такого номера! Ее единственный мобильный лежит у меня в шкафу.
        — Тем не менее номер зарегистрирован на ее имя.
        — А другой человек может это проделать?
        — Нет ничего невозможного, но практически никто этого не сделает.
        — А однофамилец?
        — Ммм,  — она промычала, давая понять, что я несу бред.  — У меня перед глазами все паспортные данные, они прикреплены к договору. Номер зарегистрирован двадцатого мая прошлого года.
        Я молчал.
        — Алло? Ты еще здесь?
        — Спасибо за помощь,  — сказал я негромко.  — Прости, что побеспокоил тебя по такой ерунде.
        — Беспокой и дальше… Может, она потеряла телефон, а кто-то все это время пользовался номером? Могу посмотреть детализацию звонков и эсэмэс, надо?
        — Нет, пока не нужно. И так забрался в дебри, не хочу глубже. Возможно, потом… Потом. Спасибо, я… Я перезвоню.  — Не дождавшись ответа, я положил трубку, сжал виски и прижался лбом к коленям.
        Конечно, она могла оформить второй номер… Мог заинтересовать тариф, в этом нет ничего удивительного. Хотя прошло столько времени, а всплыл этот телефон лишь сейчас. И пишут с него очень странные вещи… Но это все неважно, ведь самое страшное, что двадцатое мая прошлого года — это дата ее смерти.


        21:45
        Что-то выпил, чтобы сбить температуру. Решил вздремнуть. Слабость усиливалась, как и гроза за окном. На темном небе молния казалась мощнее.
        Весь день толком ничего не ел — только чай с медом. Кажется, у организма нет сил даже на переваривание пищи. Есть совсем не хочется.


        23:00
        По телевизору ничего интересного. Лежу на диване и мерзну. Включил электрическую плиту на кухне, должно стать теплее.


        00:00
        Так муторно тянулся день. Захотелось моря и солнца, радости и беззаботности. Хочу туда, где рай. Но сейчас там, где я, бушует ветер и с неба льется вода. Почему вокруг меня все так серо? Почему в этом пр?клятом месте нет ни одного лучика света?

        Суббота, 28 сентября

        00:27
        На улице творилось что-то нереальное. Ветер снес рекламный щит, стоявший на обочине дороги. Я смотрел телевизор и подскочил на диване, на секунду подумав, что взорвалась чья-то машина. Щит упал на проезжую часть, и редкие машины едва успевали объезжать его, не замечая препятствие из-за ливня и летающего вдоль дорог мусора.
        — Кошмар! Жесткая ночка.
        Я прошелся по всей квартире и включил свет в каждом уголке. Вчерашней ночи хватило, чтобы больше не испытывать себя на прочность. При свете было как-то спокойнее.
        Почистив зубы, я не стал снова ютиться на узком диване и пошел в спальню. Лежа в кровати в тусклом свете бра, я думал обо всем и ни о чем одновременно. Мой усталый мозг был не способен на законченные мысли. Стараясь не думать о плохом, я закрыл глаза, но еле слышный скрип заставил меня открыть их. Я прислушался — тихо. Мне не показалось, просто снова наступила ночь. Никогда раньше не боялся этого времени суток, но теперь все изменилось. Все чаще на моем пути стало встречаться нечто неестественное и страшное. Звук повторился. Он доносился сверху.
        — Ну, конечно. Откуда же еще?  — с иронией прошептал я. Но, как бы я ни старался отнестись к этому легко, у меня не получалось.
        Прямо надо мной снова послышались скрип и два приглушенных удара, похожих на шлепки ног об пол. Словно кто-то встал с кровати и двинулся из спальни в сторону гостиной. Я тоже встал и бесшумно, на мысочках направился по пятам призрака, бродящего по сорок седьмой квартире. Я внимательно следил за траекторией его перемещений, задрав голову и стараясь двигаться как можно тише. На место страха пришло новое чувство, которое мне нравилось больше: азарт, чуть приправленный испугом. Если уж выбирать роль, то лучше быть преследователем, чем жертвой.
        — Сегодня я буду следить за тобой,  — беззвучно прошептал я.
        Шаги смолкли. Остановился и я, на секунду представив, как этот кто-то впивается глазами в пол точно так же, как я сейчас — в потолок. Мы словно играли друг с другом. Вместо того, чтобы бояться и паниковать, иногда проще понять правила игры. Мне пришлось принять существование необъяснимого в этой заброшенной квартире, хотя я и представить себе не мог, как выглядит это привидение — называйте его, как хотите!  — шастающее по комнатам этажом выше. Единственное, что я знал наверняка и чувствовал каждой клеткой,  — это наш с ним диалог.
        Шаги возобновились. Как-то совсем беззвучно он перебрался из зала сразу в кухню. И теперь звуки стали более громкими, более нарочитыми, что ли… Затем топот ускорился, и, пробежав через весь зал и коридор, некто остановился у двери в ванную. Я тоже медленно вошел в свою, смахивая пот со лба. Мне становилось страшно, но я все еще старался воспринимать происходящее как приключение. В его передвижениях был пугающий сумбур, и как я ни пытался предугадать следующие действия — все было тщетно.
        Наверху дверь негромко заскрипела, напомнив мне мой недавний визит туда. Призрак зашел в ванную комнату. Размеренная тяжеловесная поступь сменялась неуверенными, семенящими младенческими шажками. Возле ванны он затих. Я пытался уловить дыхание, хоть что-нибудь, но, когда он останавливался, наступала мертвая тишина. Никто не сопел, не вздыхал, не кряхтел — только шаги во всем их разнообразии. «Нечто» подошло к раковине, и над моей головой скрипнул кран.
        Полилась вода. Внутри стен загудели трубы и зашипела канализация. В этот момент за окном грянул мощный раскат грома. Я вздрогнул и зажмурился, как будто что-то могло упасть мне на голову. Молния окрасила стены квартиры в белый цвет и исчезла, уступив желтому электрическому свету ламп люстры.
        Цок-цок-цок по моему паркету — и в дверном проеме возникла мордочка Пса. Он испугался грозы. Его хвост и уши были поджаты, в глазах поселилась вся грусть дворовых собак. Увидев меня, он заскулил — и в этот миг в сорок седьмой прекратила литься вода. Наверху явно услышали нас и притихли.
        — Тихо! Тихо!  — шептал я, успокаивая собаку.
        Пес послушно замолчал.
        Я стоял, задрав голову: взгляд рассеянно скользил по углам, слух был сосредоточен на тишине. Секунду спустя дверь ванной наверху громко захлопнулась. Мы с Псом вздрогнули. Далее, один за другим, практически не сбиваясь с темпа, зазвучали мощные удары об пол. Вскоре они стали чередоваться с хлесткими шлепками об стену: удар об пол — шлепок по стене. Об пол — по стене. Пол — стена, пол — стена, пол — стена… Все это отдавало болезненностью. Но именно об этом и говорили люди в костюмах, которые допрашивали меня.
        Я все еще стоял рядом с раковиной, и мое воображение вмиг наполнило ванну кровью, в которой плавало тело. Стены стали грязно-зелеными, зеркало потрескалось и почернело под слоем плесени. Я словно перенесся в сорок седьмую квартиру, пытаясь разглядеть здесь собственное отражение. Но вместо себя я снова видел неровную кровавую надпись. «Он здесь, за дверью. Он тяжело дышит. У него длинные ноги. Курносик».
        На секунду я подумал, что действительно очутился там. Больное воображение выдало слишком реальную картинку, но, к счастью, длилось это недолго. Под продолжающиеся удары сверху я пришел в себя, оказавшись в своей светлой ванной комнате.
        — Курносик…  — Я взглянул на насторожившегося Пса.  — Значит, это правда…
        Чушь, которую я нес, уже не казалась мне смешной. Разве все это нереально? Перевернутый труп соседки, шаги в заброшенной квартире, странный мужчина, выбросившийся из окна. Что из этого — чушь? Ничего! Это действительно происходит здесь и сейчас!
        Я поспешил в зал, нашел в кармане брюк, сложенных на кресле, визитку мужчины в очках и набрал его номер. Несколько гудков — и включился автоответчик: «Я сейчас не могу подойти к телефону. Оставьте свое сообщение, и я вам обязательно перезвоню».
        Раздался длинный гудок.
        — А… Добрый вечер. Это я… Я живу под сорок седьмой квартирой, если помните. Вы дали мне свою визитку и попросили позвонить, если услышу что-нибудь странное. Вот сейчас там кто-то ходит. Вернее, ходил, а сейчас прыгает. В ванной. Как мы и говорили. Вот послушайте.  — Я подбежал к двери и вытянул руку ближе к потолку. Прыжки продолжались.  — Вот так уже долгое время. Может, это и есть тот самый Курносик? Или кто-нибудь еще, не знаю… Прошу прощения за поздний звонок.
        «Тот, кто живет под сорок седьмой… Что ты несешь?» Я сжал лицо ладонями. Лоб кипел, к коже было больно прикасаться, голова кружилась, по шее ручьем тек пот.
        «Почему, когда вы нужны, вас нет? Не можете подойти к телефону, не можете вовремя приехать… «Звоните в любое время». Это время только что настало».
        Курносик продолжал прыгать, не смущаясь, что его слышит полдома. Он, кажется, настолько втянулся в свою игру, что и не собирался успокаиваться. Я сжал скулы и почувствовал, как волна злости накрывает меня с головой. Неожиданно для себя я схватил швабру и изо всей силы треснул по потолку.
        — Хватит!  — заорал я.  — Хватит прыгать, ублюдок! Хватит играть со мной, сука!  — Я был на грани срыва. Руки тряслись, в голосе появился новый хрип, который раздирал горло.  — Найди себе другую игрушку, тварь! Мне наплевать, Курносик ты, мертвая бабка или вонючий бомж, просто заглохни, скотина!  — Я без передышки стал лупить шваброй по потолку с такой силой, что посыпалась штукатурка.  — За-ткнись, су-ка!!! За-ткнись, дол-ба-ный у-род!!!
        Прыжки прекратились.
        Вне себя от ярости, я решил шагнуть навстречу своему страху. Я не мог больше бегать от него. Вооружившись шваброй, ножом и фонариком, я открыл входную дверь. Часы над телевизором показывали ровно час ночи.
        — Ну, мразь, я тебе сейчас объясню, кто из нас жертва!  — сказал я негромко и шагнул в темный подъезд.  — Все уже спят, так что не ори.
        Свет из квартиры заливал часть лестницы, ведущей вверх. Оставив дверь открытой, я прислушался: дождь и ветер продолжали хлестать в стекла, но, кроме них и моего еле слышного дыхания, не было слышно ничего. Погрузившись в разлетающееся эхо мрачного подъезда, я включил фонарик и ткнул тусклым кружочком света в сторону лестничной площадки. Медленно, оглядываясь по сторонам, как в дешевых фильмах ужасов, я поднялся на несколько ступенек и, встав на цыпочки, впился глазами в дверь с еле заметным номером «47». Тусклый свет фонарика рассеивался через пару метров и почти ничего не освещал. Пришлось подняться еще, чтобы увидеть всю дверь в пр?клятую квартиру.
        Семь или восемь ступенек отделяли меня от места преступления. Чем ближе я подбирался, тем сильнее становился страх внутри. Безудержная смелость таяла на глазах, а желание вернуться домой, наоборот, росло. Лишь упрямство и принципиальность толкали меня вперед.
        Дверной проем был увешан опечатывающими лентами. Каждая была порвана аккурат по контуру двери. Бумага свисала, как бинты с мумии. Дверь была приоткрыта, и при виде черной щели меня передернуло. Пот катился градом, сердце неслось вскачь, но я упрямо поднимался. Мне хотелось заорать и ворваться туда, снося все на своем пути. Так намного легче, чем красться, вслушиваясь в собственные мысли. Но остатки здравого смысла не позволяли потерять голову.
        Я подошел к квартире. Гнилостный, сырой запах проник в мои ноздри и усилил тошноту. Стараясь не шуметь, я выставил руку с ножом вперед, а шваброй слегка толкнул дверь.
        «Как гребаный Дон Кихот, сражающийся с мельницами! Видел бы меня кто-нибудь сейчас — в тапочках, в халате и в позе мушкетера, тыкающим в дверь шваброй, словно шпагой…»
        Эта мысль меня рассмешила. И чем больше я старался не издавать никаких звуков, тем смешнее мне становилось. Я всхлипывал, стиснув зубы, осознавая, что это начало истерики.
        Заходить внутрь я не планировал, хотел лишь стукнуть в дверь и высказать пару ласковых, что немедленно и сделал. От удара дверь распахнулась, и скрип разлетелся по всему подъезду, подпрыгивая дилэем по перилам. Из квартиры пахн?ло сильнее. Я скривился и попятился назад, боясь выпустить из поля зрения черную дыру дверного проема… И вдруг страх ледяным потоком прокатился по мне от макушки до пят, оставляя за собой покалывание вдоль позвоночника. В темном подъезде раздался тихий всхлип ребенка. Кровь отхлынула от моего лица и пальцев. Судорожно сжав рукоятку ножа, я замер. Вспышки молнии освещали стены сквозь окошки лестничных площадок, а гром заглушал все остальные звуки. Но вот грохот прекратился. Еле слышный всхлип повторился, и страх нахлынул с новой силой, делая меня еще медленнее, еще слабее.
        Где-то рядом плакал ребенок — не грудной младенец, но очень юный. Звук исходил не из квартиры, перед которой я стоял, а откуда-то сверху. Я медленно поднялся еще на несколько ступенек вверх, оставляя за спиной открытую дверь; не она сейчас меня пугала. Звук становился яснее и уже не казался призрачным. Крадучись, держась подальше от перил, я сделал еще несколько шагов. Сердце от страха увеличилось в объеме и начало колотиться о ребра.
        Я был на два этажа выше своей квартиры и понимал, что обратно бежать уже не один пролет. Фонарик почти сдох, а глаза никак не привыкали к темноте, поскольку вспышки молний слишком ярко освещали загаженные стены подъезда. Во мраке угадывались лишь очертания дверей, которые я видел впервые за годы жизни в этом доме.
        «Одна из этих квартир — того парня, что выбросился из окна»,  — проскользнула мысль.
        И снова всхлип, теперь уже настолько близко, что я остановился. В этот же момент яркая вспышка заполонила все белесым светом, на мгновение разогнав темноту вокруг. Через секунду подъезд вновь погрузился во мрак, но я успел увидеть, что в паре метров от меня, в углу между входными дверями лицом к стене стоял ребенок. За пару секунд я рассмотрел его полностью. Возможно, это был и не человек, потому что выглядел он до уродства неестественно: большая лысая голова, истощенное голое тело, скрюченные плечи и спина, торчащие суставы и ребра… При коротком туловище и слишком высокой талии его конечности были длиннее, чем у обычного человека. Тонкие, как лапша, руки заканчивались слишком массивными кистями, а колени касались друг друга и придавали ногам форму буквы «икс». Он стоял в углу, словно наказанное дитя, и плакал. Я же оцепенел настолько, что не мог даже вдохнуть. И в голове бегущей строкой снова промелькнула кровавая надпись на старом зеркале.
        Всхлипы прекратились. Он заметил меня. И его голова медленно начала поворачиваться в мою сторону. Не став дожидаться, когда он полностью обернется, я как ужаленный подпрыгнул на месте и, не замечая ступенек, слетел вниз на свой этаж. Не помня себя, вбежал в квартиру и захлопнул дверь, суетливо закрывая ее на все замки. В глазах потемнело. Я рухнул на пол. Все тело пульсировало, руки и ноги обессилели. К горлу резко подкатило, и меня вырвало прямо на ботинки.

        02:10
        Ночь только начинается.
        Мое состояние ухудшилось: невозможная слабость, головокружение, виски и затылок раскалываются, а глаза готовы вылезти из орбит. Носоглотка забита. Тело ломит, словно на нем нет живого места. Выкручивает ноги и руки. Скорее всего, у меня высокая температура, но градусника нет, так что можно лишь догадываться. Тошнота то подкатывает, то чуть отступает, но не уходит уже несколько часов. Не могу отключиться, постоянно подхожу к двери и прислушиваюсь. Вот уже почти час, как не было никаких звуков сверху, но я не могу расслабиться, так как чувствую, что он за дверью, и волосы от этого встают дыбом. К счастью, не видел его лица, иначе, думаю, мне было бы еще хуже. Я слишком впечатлителен; мне достаточно было увидеть его со спины, чтобы отныне не уснуть спокойно.
        За окном бушует стихия. Ветер и дождь сошли с ума, а молния и гром бьют так часто, что я уже перестал вздрагивать и привык к ним. Пес зарылся где-то под диваном и не показывает носа, но это и к лучшему: мне сейчас совсем не до него.
        Десять минут назад случилось самое неуместное, что могло произойти в такой момент: опять отключилось электричество. Все как по писаному: через дорогу большое дерево упало прямо на какие-то провода, видимо, пострадала наша линия. Во всяком случае, дело не в моей квартире и даже не во всем доме — в целом районе нет света. В темноте не разглядеть даже верхушки домов — все слилось в сплошное черное месиво из мусора и дождя.


        2:47
        Сижу на кухне. Нашел две свечи, одна стоит рядом, вторая — на журнальном столике в зале. Боюсь ходить по квартире. Хочется в туалет, но пока терплю: нет желания идти в ванную.


        3:00
        Пришло смс.
        Я не спеша вышел в зал и заглянул в мобильный телефон. Новое сообщение с того же номера:
        «Ну, как тебе в темноте?»
        Я не хотел отвечать, у меня не было сил ни писать, ни думать.
        «Теперь ты можешь понять меня. Я все это время в кромешной тьме. Но скоро…»
        Я не отвечал.
        «Совсем скоро мы встретимся».
        Я держал телефон в руке, но смотрел сквозь него. Все мои мысли были у входной двери. Я все еще чувствовал за ней присутствие Курносика. Я представлял, как он стоит там и просто ждет.
        И снова смс:
        «Так скучаю по тебе. Мы давно не виделись, но время настало, и я приду к тебе сегодня».
        Как только я дочитал последнее сообщение, телефон зазвонил. Я вздрогнул и выронил его из рук. Звонок прекратился, но через секунду зазвонил снова.
        — Да. Слушаю,  — произнес я осипшим голосом.
        Мне ответил женский шепот:
        — Я приду, как только догорят эти две свечи.  — И гудки.
        Глядя в пустоту, чувствуя, что надвигается что-то необратимое, я окончательно убедился, что это была Она. Теперь я не мог спутать и поверил. Свеча наполовину сгорела, а значит, до нашей встречи осталось не больше двух часов.
        Я встал с дивана и успел сделать только шаг, как кто-то позвонил в дверь: отрывистый звонок — и тишина. Взял свечу, еле справляясь с головокружением и мощным сердцебиением, подошел к входной двери и приложил к ней ухо. За дверью кто-то был, доносилось шаркание и кряхтение. Я посмотрел в глазок, хотя в темноте это не имело смысла.
        — Кто там?
        В ответ — снова резкий звонок в дверь. Оглушительно громкий, словно в барабанную перепонку резко воткнули иглу.
        — Что тебе нужно?  — выкрикнул я, еле совладав со страхом. Рядом с замочной скважиной раздался заливистый детский смех.
        Я отдернулся от двери и застыл. Смех и шлепки босых ног отдалялись — Курносик побежал наверх.
        Прямо над моей головой заскрипела дверь в сорок седьмую квартиру, и топот продолжился уже в ней.
        Он бегал по комнатам, не останавливаясь, словно бешеный, сорвавшийся с цепи зверь: зал, кухня, ванная, спальня… А я стоял в коридоре и, запрокинув голову, следил за его перемещениями. Шаги в квартире прекратились, и вновь послышались приближающиеся шлепки по ступенькам. Перед моей дверью он остановился. Теперь я слышал дыхание — тяжелое и сиплое, словно старый человек пробежал кросс и решил отдышаться. Я ждал звонка, но раздался удар в дверь — сильный, словно стукнули всем телом. И снова отдаляющиеся шаги в сопровождении диких воплей. Такие звуки издают дети, когда играют в догонялки. Взрослый идиотским голосом кричит: «Догоню, догоню!»  — а ребенок начинает пищать, выражая одновременно испуг и блаженство.
        Он снова поднялся на этаж выше. Теперь, бегая по злосчастной квартире, Курносик сносил все на своем пути. Были слышны глухие удары вперемежку со звяканьем металла. Затем в зале грохнулось что-то тяжелое, на кухне на пол снова полетели кастрюли…
        Я сел на диван и закрыл уши ладонями. Эта истеричная игра сводила меня с ума. Я не знал, что делать, но сидеть и слушать все это было невозможно. Незаметно для себя начал раскачиваться. Мне захотелось оказаться в детстве, в своей люльке, и чтобы на мой крик пришла мама и взяла меня на руки, защищая от кошмаров, притаившихся в темной спальне. Захотелось уснуть в кровати вместе с мамой и папой, прямо между ними, при свете тусклого ночника в виде свечи на тумбочке.


        4:47
        Меня сильно знобит. Все так же кружится голова и тошнит. Свечи почти догорели. Остались маленькие огарки с расплавленными краями. Света становится все меньше, хотя ночь еще не на исходе.
        Почему-то не могу смотреть на стены — плывет картинка. Несколько раз было ощущение, что потолок стал ниже и все вокруг ходит волнами. Но я уже научился с этим бороться: достаточно зажмуриться и тряхнуть головой. Это больно, но на некоторое время помогает.
        Курносик притих. Он все еще наверху, но пока только ходит иногда. А если и подбегал к моей двери, то не звонил и не стучал.
        Днем я бы выбежал к чертовой матери из квартиры, несмотря на дождь, и не вернулся бы сюда никогда. Но сейчас глубокая ночь, и за дверью — он. К тому же мне некуда идти и некому звонить.
        Сижу на диване. Тусклый свет пляшет по журнальному столику, почти не освещая ничего вокруг. Скоро догорят свечи, и я останусь в полной темноте.


        5:00
        Вспомнил, что хотелось в туалет. Взяв себя в руки и запахнув халат, я направился в ванную комнату. Мне стоило больших усилий пройти по темному коридору, не оглядываясь. Сзади был дверной проем в зал, где недавно кричала жуткая девочка из сомнительного сна. Сбоку входная дверь, за которой играл Курносик, а прямо передо мной — ванная, над которой я нашел труп старухи соседки. Куда ни глянь, любое направление имело свою кошмарную историю в моей памяти.
        С горем пополам я справился с задачей, постоянно оглядываясь на дверь. Тихонько выйдя из ванной, снова проверил внутренние замки. Они были закрыты. Я сделал шаг в сторону зала и увидел в дверном проеме Пса — темный силуэт на фоне тусклого, мерцающего света догорающей свечи. Мои нервы были на пределе, и я вскрикнул:
        — Господи! Пес, что ты вдруг появился?!
        Собака не сдвинулась с места. Она стояла как вкопанная, широко расставив лапы, и казалась еще более коренастой.
        — Ну что? Иди сюда!  — Я с трудом улыбнулся; высохшая кожа вокруг рта потрескалась.
        Собака стояла неподвижно. Я вытянул руку вперед и шагнул к ней. Пес зарычал. Я резко убрал руку.
        — Ты с ума сошел? Это же я!
        Пес зарычал громче, предупреждая меня, что настроен серьезно. Я остановился.
        Свеча горела слишком тускло, чтобы можно было увидеть глаза собаки, но на помощь снова пришла молния. Сначала я не понял, что с животным не так. Присмотревшись внимательнее, я не поверил своим глазам: голова собаки была перевернута, как будто ей сломали шею и закрепили голову вверх тормашками. Лоб и глаза были внизу, верхняя губа отвисла, обнажив клыки и десны, а уши почти касались пола, свисая по бокам. Стены снова поплыли волнами, а потолок стал медленно опускаться. Я вновь крепко зажмурился, тряхнул головой и открыл глаза. Картинка стала мутной, словно зрачки покрыла пелена. Пес все так же тихо рычал, приподняв загривок, и его перевернутая морда была направлена в мою сторону. Черные глаза смотрели на меня не отрываясь.
        Я шагнул назад. Пес, последний оплот моего одиночества, готов был напасть на меня в любую секунду. Никогда еще я не был настолько уязвим.
        «Может ли кто-нибудь понять, как мне страшно? Может ли кто-нибудь помочь мне сейчас?» Я сполз по стене на корточки. Огромная пропасть из ужаса возникла между мной и миром, и в этой пустоте я потерялся.
        Стены снова поплыли перед глазами. Я попытался успокоить сердцебиение размеренным дыханием, и, не в силах больше справляться с эмоциями, зарыдал.
        Мне не было жаль себя, просто физические и душевные силы покидали меня. Даже после Ее гибели я не испытывал такой смертельной усталости.


        Не знаю, сколько прошло времени. Мой мобильный телефон в гостиной, а разглядеть время на часах над телевизором не получалось — слишком темно. К тому же для этого нужно было подойти ближе к дверному проему, в котором неподвижно стоял зверь, теперь не имевший ничего общего с той собакой, которую я нес на руках, защищая от дождя.
        Огонек свечи заплясал на стенах. Не прошло и минуты, как квартира погрузилась в темноту. Я сидел на корточках в коридоре, опираясь о стену. Справа от меня была ванная, слева — входная дверь. Я слышал дождь, рычание собаки и свое дыхание. Все мое тело было мокрым, по лицу ручьями стекал пот, капая с подбородка на пол, а я просто ждал, когда все это прекратится. Ждал рассвета.


        В подъезде раздались шаркающие шаги. Они медленно приблизились и стихли перед моей дверью. Я повернул голову и уставился в темноту. В дверь позвонили. Сердце снова заколотилось. Звонок повторился, но я молчал. Подождав немного, кто-то за дверью снова нажал на звонок, но более настойчиво, несколько раз подряд.
        — Кто там?  — срывающимся голосом спросил я.
        — Доброй ночи.
        — Кто это?  — выпалил я быстро. От спазма мой голос снова казался ниже.
        — Это я. Можете открыть на минуточку?
        Я вскочил на ноги. Все мое тело напряглось. Это был голос соседки из сорок седьмой квартиры. Голос старухи, чей труп я видел своими глазами пять дней назад! Мои глаза забегали по еле заметным контурам стен коридора.
        — Вы из какой квартиры?  — в надежде ошибиться в своих догадках, бросил я.
        — Неужели не узнали?  — Она рассмеялась безобидным старушечьим хохотком.  — Я живу прямо над вами. Откройте, пожалуйста.
        Я еще дальше отпрянул от двери и прижался к стене.
        — Вы… Вы не можете быть из сорок седьмой!
        — Ну как же, я там давно живу. Задолго до того, как вы переехали сюда со своей супругой. Кстати, недавно общалась с ней. Такая милая девочка! Надо же, почему вы раньше не познакомили нас?
        — Вы не могли с ней познакомиться!!!  — Пот градом стекал по моему лицу.
        — Ну почему же? Как видите, познакомились. Несчастная девочка, как она скучает по вас… Мы с ней о вас только и говорим. Ну, знаете, женщины любят посплетничать!  — Она снова засмеялась.
        В который раз я зажмурил глаза и через боль энергично потряс головой.
        «Я не должен все это слушать. Это такой же бред, как и плывущие стены».
        — Вовсе не бред, я ваша соседка!  — Она словно подслушала мои мысли.  — Кстати, как вам пирожки?
        В голове промелькнули тушки кошек, развешанных на бельевой веревке над ванной.
        — Я видел вас в воскресенье!!! Вы не можете быть сейчас здесь!!!  — закричал я.
        — Ой, мне так неловко… Я была совсем не в форме. У меня был непростой день тогда. Но сейчас все в порядке, я словно порхаю!  — Она зашаркала по площадке в ритме вальса, напевая «раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…»
        — Хватит!!!  — Я заорал и стукнул кулаком по двери.  — Хватит сводить меня с ума!!! Что вы от меня хотите?!
        Старуха смеялась и продолжала танцевать за дверью:
        — Раз-два-три, раз-два-три… Обожаю вальс! А вы любите? Раз-два-три…
        — Чего вы все хотите от меня?!  — Я сбавил тон и прижался лбом к двери.
        — Ой…  — Она остановилась.  — Надо же, даже нет одышки! Прекрасный вальс!.. Так как вам пирожки?
        — Господи, что творится? Что творится?  — Мои слова больше были похожи на стон.  — Что происходит?
        — А разве что-то происходит? Разве что-то плохое?  — улыбаясь, воскликнула она.
        «Господи, что со мной?»  — Мысли сталкивались друг с дружкой, бегая в истерике по лабиринтам уставшего мозга.
        — Вы думаете, ОН знает, что с вами происходит?  — Она залилась смехом.  — Не стоит так льстить себе, молодой человек. ОН и понятия не имеет о вашем существовании. ОН есть любовь, только и всего! Ваша любовь и есть ваш Бог! Вот я, например, люблю вальс!  — И снова зашаркала тапочками по кафельному полу.  — Раз-два-три, раз-два-три… Так что открывайте дверь и включайте музыку! Давайте танцевать! Раз-два-три, раз-два-три… Сегодня праздник! Вы знаете об этом?
        Я стоял, опершись о дверь кулаками.
        Она продолжала:
        — Сегодня ночь начала встреч! Надеюсь, вы подготовились к этому, юноша!
        Я истерично рассмеялся:
        — И вот наконец-то мы встретились!
        — Не мы, а вы! Я лишь танцую вальс! Ваша суженая будет с минуты на минуту, а вы не впускаете гостей… Ай-яй-яй, неужели вам кто-то испортил настроение?  — Она остановилась и прильнула к двери — ее голос стал слышен отчетливее.  — Это он вам испортил его?
        — Кто «он»?  — Выдавил я из себя.
        — Ай-ай-ай, плохой мальчик! Пожалуйста, не обижайтесь на него, ему лишь бы поиграться! Он так это любит!
        — Кто «он»?  — повторил я.
        — Курносик. Он все-таки играл с вами… Ну, надо же, стоит мне отлучиться из дома на несколько дней, как этот дрянной мальчишка ссорится с соседями!
        Я снова засмеялся в голос, бормоча под нос:
        — «Отлучиться на несколько дней», какая интересная версия…
        — Меня не было меньше недели, но теперь я дома.  — Она с облегчением выдохнула.  — Теперь я буду приходить к вам в гости, приносить пирожки! Могу научить вас вальсу! Вы от меня так просто не отделаетесь.  — И снова смех, не агрессивный, не злорадный. Она искренне радовалась своему присутствию здесь и, очевидно, совершенно не осознавала, что уже мертва.
        — Нет, спасибо, не нужно вальса и пирожков. Оставьте меня в покое, пожалуйста,  — спокойно, почти хладнокровно произнес я.
        — Бедный мальчик… Он и вас напугал? Вот же беспокойный, ай-ай-ай… Не стоит его бояться, он милый. С ним просто нужно играть.  — Она слегка толкнула дверь.  — Ну, так что? Открывайте гостям! Сколько можно на пороге говорить?
        В проеме не было собаки, и я, оглядевшись, медленно побрел в комнату, оставив соседку наедине с самой собой. Заглянул в гостиную — никого. Лишь почувствовал, что здесь очень прохладно. Я плотнее запахнул халат и перешел в зал. Первое, что бросилось в глаза,  — это тюль, который развевался на ветру. Я оскалился, но глаза испуганно ощупывали темные, плавающие стены.
        Оглядываясь, чтобы не пропустить появление собаки, я подошел к окну и закрыл почему-то открывшуюся форточку. Подоконник был мокрым от дождя, на полу лежали несколько листьев и мелких веток.
        В дверь снова позвонили, и на фоне относительной тишины каждый перелив дверного звонка казался шприцем, безжалостно вливающим в мои вены большую дозу адреналина.
        — Я не открою!!!  — крикнул я.  — Хватит звонить!!!
        Старушка за дверью засмеялась:
        — Если мы нашли дорогу домой, неужели мы не найдем возможности зайти к вам для ночных встреч? Вы такой смешной и упрямый молодой человек! Ох, мужчины… Ищешь пути к вам, а вы лишь сопротивляетесь, ай-ай-ай…
        — Уходите, прошу вас!!!  — Я все еще пытался не поддаваться истерике.
        — Надо же, как холодно у вас в квартире, молодой человек.
        — Открылась форточка,  — тихо пробубнил я, пытаясь успокоиться.  — Просто открылась форточка.
        — Вот гаденыш, нашел-таки путь! Вот сорванец!
        — Какой путь? Кто нашел?!
        — Курносик уже у вас, он не впервые через окно приходит! Не вы первый, не вы последний,  — ухмыльнулась старуха.  — Теперь он сам не уйдет. Откройте дверь, со мной он будет спокоен, а иначе начнет играть с вами. Не думаю, что вы к этому готовы!
        — Никого здесь нет! Никакого Курносика!
        — Вы ошибаетесь.
        Я посмотрел по сторонам:
        — Никакого Курносика! Прекратите!
        Старуха замолчала, а я остановился посреди темного зала, расслышав сквозь шум дождя за окном знакомые всхлипы прямо у себя за спиной.
        Мельчайшие волоски встали дыбом на моих руках. Я застыл на месте.
        Это был Курносик, здесь, в моей квартире. Как и в первый раз, он был ко мне спиной, только теперь в углу рядом с телевизором, и плакал, неуверенно стоя на своих тощих ножках с торчащими суставами. Он напоминал уродливую куклу, которую подергивал за ниточки невидимый кукловод.
        Я сделал шаг назад и задел ногой журнальный столик. Курносик сразу прекратил хныкать и затих. А я продолжал пятиться, понимая, что скоро начнется игра. В подъезде снова раздался хохот соседки, но на сей раз с явственными нотками издевки и маниакального ликования. Она смеялась во весь голос, от всей отсутствующей в ее мертвом теле души. Напускное добродушие испарилось, обнажив злорадство живого трупа, который остервенело дергал ручку двери и назойливо звонил. Я больше не мог контролировать себя и, издав неестественный, глухой вопль, больше похожий на рвотный позыв, метнулся назад. Споткнувшись о журнальный столик, я упал, ударился головой о подлокотник дивана, вскочил и, задыхаясь от ужаса, вбежал в спальню, захлопнув за собой дверь. Не раздумывая, я вцепился в двухстворчатый шифоньер и потащил его на себя сантиметр за сантиметром, закрывая им дверь. Дотащив его до середины, забежал с другой стороны и рывком полностью перекрыл им проход. Обессиленный, я рухнул на пол, и слезы вновь хлынули из глаз. Я закричал что есть мочи, не думая о том, что меня слышит весь дом и что на самом деле было бы
неплохо, если бы меня все-таки услышали. Крик сам рвался из груди. Я вдруг перестал узнавать самого себя. Утопая в слезах, я почувствовал, что свободен, что дошел до черты и дальше нет смысла держаться. Я понял, что прикоснулся к миру, где все не так, где нет правил и где все, что я знал, не имеет значения. Где ужас наступает не от последствий, а от предвкушения. Я вдруг осознал, что мир — это зеркало, в котором мы видим только себя и то, что позади нас. И небо, и города, и люди вокруг — это всего лишь отражение, гигантское, но хрупкое зеркало, в котором детально можно разглядеть свое существование, все, чего ты достиг и заслужил, все, что отражается в нем. И люди, которые нам встречаются, беды, которые происходят с нами,  — это не что иное, как отражение личного мира. Это доказательство того, что все твое будущее — всего лишь твое настоящее, выросшее из твоего прошлого. Оглянись по сторонам! Сейчас ты смотришь в зеркало, ибо твой мир — это ты сам и то, что произошло с тобой.
        Мое зеркало дало трещину. В нем стали исчезать люди. В нем пасмурное небо и однотипные будни. В нем все больше и больше пустых событий, не делающих мою жизнь ярче. В нем я не вижу человека, которого любил, люблю и буду любить всегда. Именно таким я сделал свой мир и, затерявшись в этом зазеркалье, я искал другое отражение, в котором хотел найти иную жизнь, но я заглянул не в то зеркало двадцать второго сентября. Оно было старое, позеленевшее от плесени, с надписью: «Курносик». И сейчас я вижу чужую жизнь, которая давно сгнила и, словно зараза, проникла в мою, сожрав ее изнутри. Есть ли еще шанс что-то исправить? А может, просто разбить его на мелкие осколки?
        Я громко смеялся и плакал одновременно — уже не от страха, а оттого, что все свои тридцать три года не понимал простой истины, не видел ничего дальше собственного носа. И только когда мое зеркало вздулось и пошло трещинами, я вдруг понял, куда смотрю.


* * *

        Я лежал на полу, слушая дождь, взглядом углубляясь в темноту, а душой — в свет. Пустота во мне была настолько бездонна, что напоминала небо. И оно становилось светлее, словно я снова был в гармонии с природой,  — ведь и за окном наступал рассвет. Мне это нравилось.
        Шифоньер скрипнул. Мои глаза, привыкшие к темноте, уставились на этот деревянный ящик. Дверь медленно открылась, и нежный розовый свет из распахнутой створки лег на пол и часть стены спальни. Я улыбнулся. Оттуда появилась рука, затем другая, а на пол опустились две ноги. Грациозно, словно белоснежная пантера, из открытой настежь дверцы вышла Она — светлая, чистая, в белой полупрозрачной накидке, едва прикрывающей бедра. Ее волосы словно развевались на ветру, как и тогда в классе, когда я увидел Ее впервые. Она была прекрасна. Мое сердце наполнилось светом. Душа увеличилась в размерах, и ей вмиг стало тесно в теле. Я наконец вдохнул полной грудью, точно на краю огромной скалы, о которую где-то внизу бьются бирюзовые волны океана. Она посмотрела на меня — и в тот же миг я словно делаю шаг, но не падаю вниз, а взлетаю еще выше… Время остановилось.
        — Здравствуй,  — Ее родной, знакомый до спазма в груди голос!
        — Здравствуй,  — сипло, еле слышно ответил я.
        — Я так скучала по тебе,  — Ее голос звучал во мне. Она лишь улыбалась и смотрела глазами, полными любви, а губы оставались неподвижными.
        — Я тоже скучал…  — Мои слезы придавали растерянности соленый привкус.
        — Не нужно плакать. Теперь я рядом.
        Я не мог ответить и лишь внимал Ее словам. Мое горло онемело.
        — Мне нужно многое рассказать тебе. Прости за то, что ушла так рано. За то, что оставила тебя одного.
        — Что ты говоришь?  — я плакал навзрыд, еле подбирая слова.  — Это ты прости за то, что не ушел вместе с тобой. Мне не нужно было жить без тебя. Я не справился… Не смог защитить…
        Любимая подошла и присела рядом, а я, глядя в Ее глаза, все еще не мог поверить, что Она здесь, как и обещала. Нежно прикоснувшись пальцем к моим губам, Она прошептала:
        — Тсссс… Ты не смог бы ничего изменить. Все происходит в свое время — не раньше и не позже.
        — Почему ты не приходила все это время?
        — Потому что ты не был готов.
        Я пристально вглядывался в любимые черты.
        — А сейчас готов?
        Она улыбнулась:
        — На этот вопрос сможешь ответить только ты, когда чуть позже я задам его тебе.
        — Скажи мне, у нас должен был быть мальчик или девочка?  — Я улыбался, глотая слезы, которые невозможно было остановить.
        — Наш ребенок не успел родиться на свет и потому безгрешен. Сейчас он вместе со мной на небесах. Это не девочка и не мальчик, это ангел, похожий на тебя и на меня.
        — А на кого больше?  — Я смеялся, не прекращая плакать.
        Она тоже засмеялась:
        — Конечно, на тебя!
        Я закрыл лицо руками. Во мне плескалось море печали и счастья, трагедии и редкой удачи.
        — Ты должен слушать свое сердце. Делай то, что оно велит тебе, потому что все вокруг лишь…
        — Зеркало,  — всхлипнул я.
        — Да, только и всего…  — И провела нежной рукой по моим волосам.  — Вставай. Мы должны выйти туда.  — Она показала в сторону зала.
        — Нет, туда нельзя! Там…
        — Я знаю, что там.  — Она снова коснулась пальцем моих губ, не давая договорить.  — Следуй за мной, следуй за своим сердцем и ничего не бойся.
        На этот раз шифоньер не казался таким тяжелым. Я с легкостью отодвинул его, и мы прошли в гостиную.
        Небо за окном стало чуть светлее. Стали видны контуры домов, которые казались скалами на фоне пасмурного неба. Курносик так же стоял в углу лицом к стене, а собака пристально смотрела на нас из кухни. Мое сердце забилось сильнее.
        — Не бойся,  — спокойно сказала Она.
        — Соседка сказала, что так будет каждую ночь… Она вернулась в свою квартиру.
        — Пока я здесь, тебе нечего бояться.
        — А что делать с ними?  — Я бросил взгляд на Курносика и собаку.
        — Они сейчас уйдут так же, как пришли. Открой форточку и входную дверь.
        Я сделал так, как Она сказала. Прохладный ветер влетел в квартиру, задевая тюль, похожий на белый флаг, только теперь я был счастлив сдаться.
        Оставив входную дверь приоткрытой и вернувшись в гостиную, я обнаружил, что Курносика больше нет. А собака, опустив перевернутую голову, нехотя поплелась вдоль плинтуса за диван.
        Сквозняк принес утренний холод, рассеивая духоту и страх. Капли бесконечного дождя рвались в форточку, сталкиваясь друг с другом и разбиваясь на сотни маленьких частиц. Я подошел к Ней:
        — Тебе не холодно?
        — Ммм… Очень холодно,  — Она была кокетлива.
        Мы засмеялись, и я обнял Ее.
        Мои пальцы помнили Ее кожу — сверхъестественную даже при жизни, гладкую, нежную, похожую на шелк, налитую жизнью. Я жадно впился руками в Ее спину и крепко прижал к себе.
        — Мне ничего больше не нужно. Я хочу просто стоять здесь с тобой, просто чувствовать тебя.  — Мы коснулись лбами и посмотрели друг другу в глаза.  — Это возможно?
        Она молчала. Я растерянно кивнул.
        — Мы встретимся еще?
        Но Она снова не проронила ни слова.
        Вдруг послышалась музыка. Неясная мелодия, сыгранная на непонятном музыкальном инструменте. Ее невозможно было уловить и напеть, она звучала где-то близко и в то же время настолько глубоко внутри, что, казалось, ее и вовсе нет.
        — Ты слышишь?
        — Слышу,  — прошептала Она.  — Это музыка, которую рождает любовь.
        — Ты видела Бога?
        — Да. Он безупречен…
        — Тогда почему Он забрал тебя?
        — Разве можно винить Его в том, что дал мне приблизиться к прекрасному чуточку раньше, чем тебе?  — Она сияла.  — Разве не ты давал мне самый сладкий кусочек торта? Разве не мне старался сделать жизнь еще лучше?
        — Только тебе…
        — Тогда почему Он забрал меня?  — Она хитро подмигнула.
        — Потому что ты достойна этого.
        Мы незаметно для себя начали танцевать — плавно, стараясь не вспугнуть холод раннего утра.
        — Я могу пойти с тобой?  — Этот вопрос сам слетел с моих уст.
        — Для этого ты должен понять, готов ли ты.
        — Разбить зеркало?
        — Да, и не видеть больше в отражении себя и то, что ты создал.
        — Все, что я создал, не имеет никакого значения, если не видеть в этом отражении тебя.
        Она закрыла глаза.
        — А это больно?  — робко спросил я.
        — Нужно лишь потерпеть минуточку.
        — Потерпеть минуточку? А что потом?
        — А потом ты вспомнишь, что чувствовал это сотни раз. Поймешь, что это не ново для тебя, и перестанешь бояться.
        — Но ты будешь рядом?
        — Можно жить в одном доме, но быть далеко друг от друга. А можно существовать в разных мирах и являться одним целым.
        Мы молчали, обнявшись, впитывая в себя прикосновения. Музыка проникала все глубже и глубже в наши сердца и незаметно сошла на нет.
        — Мне пора,  — решительно, но нежно сказала Она.
        Я смиренно кивнул, прижал Ее ладонь к своей щеке и тихо заплакал.


        Суббота, 28 сентября

        07:32
        За окном рождается новый день. Пасмурный, такой же, как все предыдущие. Наверное. Я не знаю, я не смотрю туда. Слышу лишь шум грозы и все еще надеюсь снова уловить ту мелодию, которую так и не смог запомнить. Мелодию, которую создали две маленькие души, соприкоснувшись друг с другом, пройдя огромный путь для долгожданной встречи. Две части единого целого, страдающие от разлуки.
        Я прожил интересную жизнь, наполненную любовью, но понял ее смысл только после того, как повстречал на своем пути беду. И, наверное, оно того стоило. Мое отражение меняется, приобретая осмысленность и уважение к мелочам, которые и составляют каждый миг нашего существования. Если оно исчезнет, вряд ли кто-то будет искать. Если останется, не думаю, что и это кто-нибудь заметит. В результате, лишь два вопроса: чего требует твое сердце и готов ли ты идти за ним? Ибо бездна — это твои ощущения, а сам ты — лишь крошечная часть этой бездны.
        Сегодня я смирился. Смирился с истиной, которую познал. Смирился со страхом, который ощутил. Смирился с болью, которая сводила меня с ума. Но есть одно, с чем я так и не смог смириться: смотреть в зеркало своей жизни, не видя отражения той, кто свидетельствует о Боге в моем сердце. Сейчас я пишу эти строки, стоя перед самим собой, как перед самым строгим судьей на свете. И никогда еще я не был столь честен перед собственным судом, в котором устал оправдывать себя, закрывая глаза на очевидную ложь, в которую сам же и верил. Все в жизни слишком относительно, и наша задача — разобраться хотя бы в чем-то одном. Сегодня я сумел это сделать.


        08:44
        Я немного прибрался в квартире. Документы и деньги, которые передал мне бездомный, я положил на журнальный столик. Там же лежит записка о том, куда их нужно отвезти.
        Десять минут назад снял люстру, поскольку она висела на единственном в квартире крепко вбитом крючке.
        Не знаю, насколько плохо я буду выглядеть. И чтобы хоть немного приукрасить свой внешний вид, я надел свадебный костюм, который мне подарили родители. Быть может, так они поймут, что я не забывал о них даже в эту минуту.
        Задумался о посмертной записке, но потом решил, что написал достаточно, чтобы победить на конкурсе самых длинных прощальных записок. Эта рукопись более чем подробна для того, чтобы попытаться понять меня. Пусть это покажется эгоизмом с моей стороны, но единственное, что руководит мной сейчас,  — это любовь. И я очень хочу, чтобы вы смогли меня понять, мои любимые мама и папа.


        9:00
        Руки немного дрожат. Я больше не увижу своего завтра. Но я слушаю свое сердце и иду за ним, понимая, что готов потерпеть минуточку ради вечности с Ней.


* * *

        Сегодня необычайно яркий день. Солнце, словно кокетливая барышня, то прячется за облака, то выглядывает из-за них, одаривая все живое своим теплом. Наконец-то оно засияло по-летнему! За долгие месяцы холодов сегодня по-настоящему ласковое солнце.
        Птицы надрываются, перекрикивая друг друга. Похоже, и они сошли с ума, забыв про пение и нежность трелей. Хотя к чему тонкость мотивов, если на дворе весна? И правда, к черту слякоть и собачий холод! К черту молчание и осторожность! Весна! Пусть весь мир услышит!

        Среда, 24 мая

        10:00
        Город давно проснулся. Я тоже, правда, совсем недавно. И первое, что я увидел,  — это солнечные зайчики, которые прыгали по стенам, превращая мои обои в диско-клуб прямо средь бела дня.
        Сегодня не нужно никуда торопиться, и я могу лениво потягиваться в кровати столько, сколько захочу. Ведь мысли о том, как стать богаче, не всегда могут конкурировать с бездельем, в котором порой вообще отсутствуют мысли. В этом-то и вся его прелесть! К тому же наслаждаться тунеядством тоже нужно уметь, согласитесь.
        Скорее всего, читая эти строки, вы не понимаете, о чем это я? И вообще — я ли это?
        «Ты вроде как умер, парень?»  — спросите вы.
        «Вы правы, но только отчасти,  — отвечу я вам.  — Смерть и рождение, в сущности, синонимы. Как только начинаешь это осознавать, жить становится намного проще».
        «Хватит лить воду, философ! Хватит загадок!»  — вы и правда устали. Так что это последняя глава книги, и она совсем не длинная. Возможно, кому-то из вас она даже покажется скомканной. Но в этой главе описано главное, то, что, как мне кажется, не нуждается ни в чем, кроме фактов. Именно поэтому вы прочтете ее быстро. Хотя для того, чтобы это написать, мне понадобилось намного больше времени, чем на написание основной части, которую вы только что прочитали.
        Что ж, запаситесь терпением еще ненадолго, поскольку именно сейчас я и хочу вам все рассказать.


        Первая мысль, которая замаячила в моей голове, была: «Уехать из города, начать новую жизнь и забыть все, как страшный сон».
        Более-менее справившись с психологическими проблемами, я уже был готов так и поступить, но написанный дневник остановил меня. Из него и получилась эта книга, естественно, «причесанная» профессиональным редактором.
        Когда я решил собрать воедино собственные памятки, наброски, записанные на бумаге мысли, мне стало ясно, что всего этого недостаточно для полноценного издания. Книга получилась странной, с огромным количеством вопросов, ответов на которые не было даже между строк. Несмотря на то, что издательство предлагало остановиться на последней главе, мотивируя это тем, что получился неплохой психологический триллер с элементами мистики, я был против. Мне хотелось написать честную историю, произошедшую со мной, и потому я решил завершить книгу, дойдя до конца и расставив все точки над i. И дело даже не в вас, уважаемый читатель; дело во мне. Еще раз окунувшись в прошлое, я решил по возможности узнать все скрытые подробности, чтобы развеять сумасшествие, которое витало надо мной в те дни, или же окончательно убедиться в нем и постараться забыть.
        Вопросы без ответов заставили меня провести собственное расследование, на которое я потратил много времени и сил. Не буду подробно описывать, что я предпринимал, с какими людьми общался и в каких местах побывал, это сейчас совсем не важно. Но в результате мне удалось раскопать интересные факты, которые, безусловно, сделали мою историю более прозрачной, хотя менее удивительной от этого она не стала.
        Человеческая фантазия не способна придумать столь запутанный сценарий, который порой подкидывает нам судьба. Поражает то, что, несмотря на все хитросплетения, на деле все оказывается просто. Впервые я столкнулся с таким стечением обстоятельств, которое заставило меня сначала покончить с собой, а после спасти свою жизнь. Но все по порядку.
        Я действительно умер. Тем, кем я был, мне уже никогда не стать, но это скорее касается моего мироощущения. О физической смерти могу сказать, что была и она, только длилась чуть больше трех минут.
        Я не видел никаких туннелей и света, хотя это вовсе не значит, что я не верю в жизнь после смерти. Помню лишь свою уверенность в том, что делаю, правда, только до того момента, как выбил из-под ног стул. А дальше была адская боль, словно мое тело вот-вот разорвется напополам. Шейные позвонки не рассчитаны на то, чтобы выдерживать на себе вес тела, но, к счастью, мои выдержали.
        Стянутая кожа горела так, что вскоре я просто перестал ее чувствовать. Это как если подставить руку под ледяную воду: вы отдернете ее с уверенностью, что ошпарились кипятком. Шею обжигает так, что через секунду кажется, будто в нее вкололи анестезию, и чувствительность напрочь пропадает.
        К слову о наркозе, у меня было чувство, что голова буквально лопается, словно в нее вогнали сотню кубиков лидокаина, и она начала раздуваться. Это вполне естественно, поскольку кровь, циркулирующая в организме под давлением, вдруг перекрывается в одном месте и не находит оттока.
        Что касается глаз, то я был уверен, что они вылезут из орбит. Это больно. Несмотря на то, что они все-таки остались на месте, капилляры полопались так, что даже через несколько недель я не мог моргать без боли. Помню, как хрустнул кадык. Мне опять-таки повезло, что он не лопнул, хотя его сильно сдавило, и адамово яблоко чуть не прилипло к позвоночнику вместе с основанием языка. Удушение же я не успел почувствовать, а просто начал терять сознание. Кислорода от одного вдоха хватает больше, чем на минуту, но продержаться столько времени в сознании при смертельно стянутой сонной артерии невозможно.
        Эта пытка длилась всего несколько секунд, но казалось, что она не закончится никогда. Я медленно угасал, чувствуя, как силы покидают меня. Время остановилось, и все ощущения превратились в жвачку. Они тянулись, замедляясь с каждым мигом, и у меня была возможность внимательно «рассмотреть» их во всей красе. Так я и умирал — мучительно и, как мне показалось, долго. Но судьбе было угодно, чтобы я открыл глаза.
        Первое, что я увидел после,  — серый, тускло освещенный потолок. Я не мог понять, где я и что произошло, пока ко мне не подошла девушка в белом халате.
        — Ух ты! С возвращением!  — воскликнула она.
        Взяв меня за руку, она вытерла пот с моего лба и рассказала, что я уже третий день нахожусь в реанимации.
        — Мы думали, что ты не выкарабкаешься, но раз уж пришел в себя, то жить тебе теперь долго и счастливо!
        Вскоре меня перевели в палату, и через месяц, пройдя реабилитационный курс, я вышел из ворот больницы, предоставленный самому себе и своей новой жизни. Правда, еще около месяца пришлось посещать кабинет психиатра три, а то и четыре раза в неделю. Но, когда отголоски произошедшего стихли, я вошел в свой привычный ритм, чему был несказанно рад.
        Первое время я жил у родителей, так как вернуться в свой дом не хватило смелости. Конечно, можно было бы, стиснув зубы, пуститься навстречу воспоминаниям, но прошло слишком мало времени, да и Мазох никогда не был мне симпатичен. В общем, пока я пытался свести на нет свои страхи при помощи гипноза и приятного общения со специалистом, родители продали мою квартиру, понимая, что вернуться туда я уже не смогу. Я оказался там лишь однажды — в день переезда, когда закончилась погрузка вещей в контейнер. Мне нужно было принять работу.
        Последнее, что вынесли рабочие,  — зеркало из ванной. Я с грустью улыбнулся — это показалось мне очень символичным.
        — Вроде все. Гляньте там, ничего не забыли?  — небрежно выкрикнул парень в пыльном комбинезоне и лениво поплелся на улицу. Я же остался перед открытой дверью один на один со своим страхом, сделавшим мою жизнь невыносимой.
        За окном наступил вечер, и последние лучи солнца еле заметно гладили голые стены уже не моей квартиры. Я не спеша переступил порог.
        Ностальгия очень похожа на любовь. В ней тоже уживаются противоречивые чувства: страх, нежность, грусть, радостное предвкушение нового, сомнение и одновременно с этим уверенность в правильности решения. Целый букет ощущений, дурманящий голову и щемящий сердце.
        Я прошелся по комнатам, вдыхая прошлое, не представляя, что ждет меня в будущем.
        — Ну что, видимся в последний раз?  — Я заговорил с квартирой, словно с живым существом.  — Спасибо за все, мне было хорошо здесь. Иногда страшно, иногда слишком одиноко, но было неизменным то, что я считал тебя своим домом. Пожалуй, это самое главное. Спасибо, что согревала и защищала что есть мочи от всего того, что готовил для меня мир за окном. Спасибо за приют.  — Я закрыл форточку.  — Надеюсь, больше никогда в твоих стенах не повторится та же история с кем-нибудь другим. Прости нерадивого хозяина и прощай.
        Я прислонился к стене и, помолчав с минуту, вышел за порог.
        Это был последний раз, когда я заходил туда. Хотя мне еще пришлось бывать в тех краях, заглядывать в подъезд и проходить мимо сорок седьмой квартиры, но об этом чуть позже.
        Вам, наверное, интересно узнать, как я выжил? Видимо, еще не пришло мое время. Спас меня тот самый мужчина в очках, который допрашивал меня вместе со своими коллегами. Утром он прослушал мое сообщение на автоответчике. Шаги наверху тоже записались, что и послужило главной причиной его приезда. К счастью, перед тем как повеситься, я открыл дверь, чтобы ушла собака, а в девять часов и три минуты он заглянул в мою квартиру и увидел меня болтающимся на веревке. Если бы он пришел на минуту позже, я был бы уже окончательно мертв.
        Чуть позже он рассказал мне, что в ту же субботу, двадцать восьмого сентября, ими был найден еще один повесившийся человек. Самоубийство случилось в доме напротив, и это была та самая неприметная девушка, что конспектировала мои показания. Его коллега. Они проработали вместе два с лишним года, и его шокировала эта новость, но заговорил он об этом не потому, что проникся нашей с ней схожей историей. Дело было в том, что в ее мобильном телефоне два последних исходящих вызова были на мой номер. Там же обнаружилась и наша с ней смс-переписка.
        Оказалось, что перед смертью девушка посвятила себя тому, что наблюдала за мной в бинокль из своей квартиры в доме напротив. Она жила на шестом этаже, чуть выше моих окон, и поэтому видела все, что со мной происходит, в режиме реального времени. А потом записывала все в дневник, изливая душу молчаливому другу и следуя за мной даже в этом, поскольку ее записи начались со дня нашей встречи.
        Мои паспортные данные были запротоколированы ею во время допроса. Остальные интересовавшие ее сведения она нашла в архиве. Ни для кого не секрет, что сотруднику правоохранительных органов не составит труда найти развернутое досье на кого угодно. Также под предлогом секретной операции она оформила какой-то мобильный номер на имя моей супруги. Видимо, благодаря служебным связям, это удалось сделать задним числом, а дальше оставалось только обратить на себя внимание.
        Возможно, ее сломило одиночество или неудовлетворенность, кто скажет? Но почему именно я превратился для нее в навязчивую идею? И почему она вдруг решила, что дух моей жены вселился именно в нее, как она написала в своем дневнике? Ответ прост: девушка сошла с ума, как и многие другие в те дни. Боюсь, что более точного объяснения уже не найти.
        Мне очень жаль, что, следуя по моим стопам, она совершила такой же страшный поступок. Я до сих пор чувствую себя отчасти виновным в ее смерти и, наверное, никогда не смогу это забыть.


        С работы я уволился, по сей день нахожусь в свободном плавании. Впрочем, даже если бы я и захотел там остаться, ничего бы не получилось: контора закрылась, а офис теперь снимает другая компания.
        Мне удалось узнать, что несколько моих коллег тоже пострадали, но некоторые все-таки пришли в себя, как, например, та полная блондинка, работавшая за соседним столом. С ней мы поддерживаем связь и по сей день, сдружившись на почве общих проблем. Другая, темноволосая, та, которую возмущал мой разговор с системным администратором, зарезала своего супруга кухонным ножом и сейчас находится в изоляции.
        Девушка, не выговаривающая букву «р», просто пропала. Насколько мне известно, она тоже была не в себе. Если верить слухам, она со своим молодым человеком уехала из города, отказавшись от какого-либо лечения. Надеюсь, ей стало лучше, и она, как и планировала, вышла замуж и занялась фотографией — дай-то Бог!
        Что касается секретарши, бедняжка так и не пришла в себя и сейчас находится в психиатрической больнице. Смерть начальника, который ее обеспечивал, лишь усугубила упадническое состояние молодой женщины. Будучи далеко не моделью с обложки, слишком непросто найти адекватную замену богатому толстяку, а тут еще и этот массовый психоз… В общем, так ничего не умеющая девочка с необоснованными амбициями осталась на улице. А там ее уже ждали крепкие люди в белых халатах с успокаивающими пилюлями.
        Прыщавый компьютерщик, по-моему, так ничего и не заметил. Как мне кажется, он никогда и не был психически здоров. Эпидемия не слишком повлияла на его и без того сумасшедшее поведение. Наверняка сидит сейчас где-нибудь у компьютера, пьет кофе с печеньками и лазает в каком-нибудь нереальном мире.
        Но, надо признать, его проблема с непонятными сообщениями в чате была вполне реальной. Как оказалось, писал ему шеф, у которого была серьезная паранойя на почве обмана со всех сторон. Толстяк, не доверяя никому из своих работников, воспользовался услугами посторонних хакеров, чтобы инкогнито заглядывать во все уголки виртуального пространства офиса. Контролируя в Сети даже системного администратора.
        Уж не знаю, специально или случайно, но именно босс и отправил сисадмину тот видеофайл, на котором была запечатлена сорок седьмая квартира.
        «А при чем тут босс?»  — спросите вы.
        Очень даже при чем!
        Каково было мое удивление, когда выяснилось, что соседка, чей труп я нашел в ванной, была родственницей моего начальника! Вы будете смеяться, но из-за ее квартиры началась настоящая война. Целая орда внучатых племянников и троюродных сестер сцепилась из-за сомнительного наследства не на жизнь, а на смерть. А ведь при жизни старушка была очень одинока. Но стоило ей отойти в мир иной, как тут же масштабам ее «дружной» семьи можно было позавидовать.
        Во главе этой стаи падальщиков был мой шеф. Он был одним из первых, кто мог откусить лучший кусочек, но проиграл — умер от инфаркта. Судьба — непредсказуемая штука.
        Девушка, попавшая под автобус, как я и предполагал, была задавлена насмерть. После выписки из больницы мне пришлось давать показания в суде как единственному вменяемому свидетелю происшествия и первому сообщившему о несчастном случае. По итогам долгих заседаний, водителя признали психически невменяемым и отправили в дом для умалишенных.
        Карлика, которого я спутал с девочкой в автобусе, мне довелось встретить еще дважды. Первым делом, я, конечно, извинился перед ним, но прощения не удостоился. Зато в следующий раз он кивнул мне в знак приветствия, что означало более благосклонное отношение к моей персоне.
        Несколько раз был на остановке, искал пожилого бездомного, но тщетно. Я просто хотел рассказать ему свою историю, быть может, потому что, в отличие от других, он умел слушать. Но встретиться нам больше не удалось: как я узнал позже, он скончался в ту ночь, когда мы с ним попрощались. Об этом мне сообщила его дочь, когда я, как и обещал, отвез ей деньги.
        Мы встретились на пороге ее дома, недалеко от города. Это была очень милая молодая женщина с грустными зелеными глазами, закутанная в теплый палантин. Она призналась, что знала о жизни отца намного больше, чем тот думал: знала, где и как он жил, знала, что он приходил посмотреть на внука и изредка передавал сладости через учительницу, знала, что отец безоглядно любил их.
        Она уж было хотела помириться, прекратить этот глупый никчемный бойкот, но не успела. Не успела сказать, как он ей нужен, как она скучает и что давным-давно простила его… Она не успела сказать главные слова, которые сделали бы его самым счастливым человеком на земле, всего лишь слова, и только.
        Не бывает рано говорить родным людям о своей любви, но бывает слишком поздно, чтобы быть услышанным ими. Винить себя в несвоевременности — слишком тяжелый груз, с которым невозможно чувствовать себя счастливым. Отныне это ее крест.
        Она также рассказала мне, что после смерти матери отец лишь однажды попытался выстроить заново свою личную жизнь. Но он так и не смог решиться на этот шаг, боясь наткнуться на еще большее непонимание с ее стороны. А я слушал заплаканную девушку и недоумевал оттого, насколько эгоистичными порой бывают родные люди. Насколько просто сломать чужую жизнь, спекулируя чувствами человека и ничего не давая взамен.
        В почтенном возрасте поиск второй половинки — слишком деликатное дело. И фразу «пока смерть не разлучит вас» приходится понимать, как никогда, буквально. Ошибиться уже нет права — ни во имя себя, ни во имя других, ни даже во имя любви. Это последний шанс, а когда звучит слово «последний», слушать приходится не только сердце.
        Вот и этот старик, взвесив все «за» и «против», в тот момент не решился на новую семью. Он расстался с женщиной незадолго до того, как должен был переехать к ней и, возможно, обрести новый дом. Та, в свою очередь, не смогла перенести такой удар на склоне лет, и помутнение рассудка не заставило себя долго ждать. Тут и без всеобщего психоза достаточно причин. Вскоре бедная женщина покончила с собой.
        Произошло это в день запланированной, но так и не случившейся свадьбы, о которой мечтает любая женщина. Бедная или богатая, красивая или дурнушка — каждая хочет надеть свадебное платье и хотя бы один день быть самой счастливой на свете! Платье «от кутюр» или сшитое собственноручно — неважно. Куда важнее — с кем и ради чего.
        И вот вам жестокая правда жизни: он не пришел, а она, чьи грезы рассыпались в последний раз, свела счеты с жизнью. И, возможно, я бы не принял так близко к сердцу эту историю, если бы она не стала началом моей. Если бы эта женщина покончила с собой не в ванной сорок седьмой квартиры.
        Да, это была моя соседка, и именно его она ждала в то воскресенье, двадцать второго сентября. Ради него так готовилась к торжеству, которому не суждено было состояться.
        Для старика смириться с расставанием оказалось также непросто. Коря себя, он все-таки пришел к ней в тот вечер. Хотел попросить прощения и рассказать, что дело в его страхе, а не в ней. Хотел сказать, что много думал и все-таки решился на этот серьезный шаг. Надеялся обрадовать ее и даже принес цветок, но было слишком поздно. Окровавленная ванна и изуродованный труп — все это увидел и он за час до того, как поднялся туда я.
        Откуда я знаю такие подробности? Все предельно просто: как и многие другие одинокие люди, старик тоже вел дневник. Мне удалось прочитать несколько страниц, за что я благодарен его дочери, которая и не догадывается, насколько это оказалось для меня важным. Именно тогда я и решил заняться собственным расследованием и размотать весь клубок странных обстоятельств, которые чуть было не убили меня.
        В последнюю ночь я действительно бредил и большую ее часть провел как в тумане. Сотрясение мозга и высокая температура сделали свое дело. И хотя я не поддался массовому психозу, от индуцированного помешательства мне спастись не удалось. Мой организм сдался и принял-таки всеобщее сумасшествие. Но к тому времени я и без того дошел до точки кипения со своей личной драмой, которая сразу нашла свое воплощение в моей реальности. В общем, если говорить простым человеческим языком, это были галлюцинации.
        В результате все, что происходило с окружающими, открылось мне после того, как я узнал о массовом психозе. Все, что случилось со мной в последнюю ночь, также нашло свое объяснение. Поразительные совпадения, то и дело приводившие меня в сорок седьмую квартиру, тоже стали предельно ясны. Я нашел почти все ответы, но оставались три открытых вопроса, которые не давали мне покоя.
        Как я мог встретить на лестнице человека, которого семью минутами раньше увидели выпавшим из окна? Почему он выбросился именно из сорок седьмой квартиры? И кто такой Курносик? Объяснить все это или списать на чужое умопомешательство я не мог, поскольку труп был вполне осязаем, а топот этажом выше записался на автоответчик. Кто-то периодически бывал в опечатанной сорок седьмой, разрывая ленты на входной двери. Плюс ко всему, собака тоже реагировала на шаги и ночные звонки в дверь, так что не только я слышал все это. К слову, Пса я так больше и не видел. Я искал его рядом с подъездом, на остановке, у котельной, в которой жил старик, но безрезультатно. Свободолюбивое существо навсегда покинуло мою квартиру в то страшное утро. Возможно, это и к лучшему.
        Единственным человеком, который мог хоть как-то прояснить ситуацию, была супруга мужчины, выбросившегося из окна. Хотя мне очень не хотелось возвращаться в тот дом и заходить в ненавистный подъезд, иного выхода не было. Набравшись смелости, в один из дней я все-таки решился на это.
        Наш разговор был очень спокойным. Меня не пригласили пройти в квартиру, но я и не стремился туда. Достаточно было того, что молодая, но очень уставшая на вид женщина не закрыла дверь перед моим носом. Я вкратце поведал о причине своего прихода, и она, внимательно выслушав меня, рассказала, что ее муж был военным фотографом, неоднократно бывавшим в горячих точках.
        — Его психика была расшатана, и по ночам он видел жуткие сны. В них, убегая от ужасов войны, он пытался защититься от сотен оживших трупов солдат, нападавших на него из заброшенных окопов и сгоревших деревенских домов. При этом он что есть мочи кричал во сне. Сначала эти сны были редки, а потом стали нормой его ночей.
        Затем он снова уезжал, а бедная женщина, провожая его, молилась о его здоровье, одновременно с этим желая подольше побыть одной.
        — Он приехал двадцать пятого числа, в среду. Целые сутки провел дома с сыном, так как я была на дежурстве в больнице,  — она протерла влажные глаза.  — Я медсестра.
        — Простите, что заставляю вас вспоминать…
        Она кивнула в ответ.
        — А утром следующего дня мне позвонили и сообщили о его смерти… Я даже не помню, как примчалась сюда. Благо, моя мама живет неподалеку и смогла сразу приехать и забрать сына до вечера. Я не хотела, чтобы он видел труп отца.
        — Простите,  — я перебил ее.  — А что сказали судмедэксперты?
        — А что они скажут? Сказали, что полученные травмы несовместимы с жизнью. Правда, сначала версия самоубийства была под сомнением, так как на теле обнаружили повреждения, не связанные с этим падением.
        — Какие именно? Простите еще раз.
        — Ничего, не извиняйтесь.  — Она закрыла глаза.  — Он упал на живот, но в нескольких местах сломал позвоночник. Он у него просто лопнул от удара. Но, так как под ним была земля, а не асфальт, он словно впечатался в нее, и крови почти не было. Также у него был сломан нос и раздроблена нижняя челюсть. Еще обнаружили открытый перелом правой руки и, естественно, перелом грудной клетки. Но одно было странно…
        — Что?
        — Они же просчитывают траекторию падения, моделируют ситуацию, ориентируясь на следы и разные детали…
        — Ничего в этом не понимаю. А что было странно?
        — Их смутило то, что он весь был в царапинах и ушибах на спине, затылке и плечах. Все тело было в грязи и в мелких ветках, словно сначала его били палками, а потом уже выбросили из окна. Мне вытрепали всю душу, расспрашивая о наших с ним отношениях, о его друзьях и врагах. Но вскоре в нескольких метрах от трупа нашли следы от предыдущего падения, и от меня отстали с идиотскими расспросами.
        — В каком смысле «предыдущее падение»?  — Я прищурился.
        — Он пытался покончить с собой два раза подряд.  — Она закрыла лицо руками.  — Простите… Я не знаю, что произошло с ним! Это точно какое-то помешательство! Я не знаю… Не представляю…
        А я не представлял себе, что сказать в ответ. Уместны ли в такой момент банальные фразы?
        — Простите,  — повторила она.  — В первый раз он выбросился из окна нашей квартиры, но упал сначала на дерево, а потом уже на землю. Ветки смягчили удар, и по счастливой случайности, хотя и переломав все тело, он выжил. Потом в шоковом состоянии он поднялся наверх и спрыгнул еще раз, только уже из другой квартиры.
        — И дерево уже не спасло,  — констатировал я.
        — Он его даже не задел.
        — А почему именно из сорок седьмой квартиры? Как он попал туда?
        — Это было и для меня загадкой, пока сын не признался мне, что показал отцу эту квартиру.
        — Как это «показал»?  — Я не ожидал услышать такое.
        Она рассказала мне, что у них есть сын, который привносит в ее жизнь больше проблем, нежели счастья. Ей было сложно говорить такое о своем ребенке, но, когда она говорила о том, что большую часть года он проводит у бабушки за городом, ее глаза улыбались.
        — Ему очень нравится общаться с пожилыми людьми. Он привык к матери мужа и испытывает к старикам большую любовь. Быть может, потому он и любил бывать в гостях у соседки.
        Я вздрогнул.
        — В гостях?
        — Да. Они часто общались с той женщиной. У него нет друзей, и в ней он находил отраду. Она угощала его конфетами и пирожками, а что еще нужно ребенку?  — Улыбка любящей матери озарила ее бледное лицо.
        — А сколько ему?
        — Нам уже семь.
        — В этом году в школу?  — Я тоже улыбнулся.
        — В школу? Нет, в школу мы не ходим.
        — Простите за дотошность, почему?
        Она опустила глаза.
        — Потому что он больной.
        — Прошу прощения.
        — Ничего страшного, это не новый для меня разговор. У него церебральный паралич, но функции двигательного аппарата не блокированы!  — Она чуть повысила тон, словно оправдываясь.
        — Это хорошо,  — я осекся.  — Ведь многие дети с параличом могут только сидеть.
        — Да, в этом нам повезло. Но он отстает в развитии, и к тому же у него ГКА 1А, в силу чего мы не очень хорошо видим.
        — ГКА 1А?
        — Глазокожный альбинизм,  — она приподняла брови.  — Видели альбиносов?
        Я кивнул. По спине побежали мурашки.
        — А он выходил из квартиры?
        — Ох,  — она устало кивнула.  — Выходил еще как! Ему интересно все, что происходит вокруг. Страшно любопытный ребенок. Несколько раз по ночам я находила его на лестничной площадке. Он умудрялся открывать входную дверь и бродил по подъезду. А несколько месяцев назад, как раз после смерти мужа, я нашла у него старый ключ, как потом оказалось, от сорок седьмой квартиры. Где он его взял, я так и не поняла, но мой сын частенько бывал там после смерти соседки, «играл», как он мне объяснил. Слава богу, что не уходил на улицу, иначе мог потеряться.  — Она тяжело вздохнула.  — Наказывать бесполезно, сами понимаете, так что я просто выкинула этот ключ, и все.  — Она пристально посмотрела на меня.  — Пожалуйста, не рассказывайте об этом никому…
        — Ну что вы, конечно! Все останется между нами.  — Надо признать, я не ожидал услышать все это здесь и сейчас.  — Он дома?
        — Нет, сейчас он у бабушки. Но завтра утром я его забираю. Так что если желаете познакомиться с ним, приезжайте в обед.  — Она вопросительно посмотрела на меня.
        Я с головой погрузился в воспоминания о нашей ночной встрече с Курносиком, вспомнил темный подъезд, грозу и хныкающего уродца, стоявшего в углу… И даже не заметил, что пристально уставился на свою собеседницу, не говоря ни слова. Она с недоумением смотрела на меня, пытаясь разгадать смысл моего взгляда. Явно испытывая неловкость, женщина неуверенно нарушила наше молчание:
        — Ну что, вы придете?
        Я вздрогнул.
        — Боюсь, что не успею освободиться к этому времени. Но спасибо за приглашение!  — Знала бы она, насколько претит мне эта мысль.
        В тот день я нашел ответы на все свои вопросы, но, к моему удивлению, это не вызвало во мне особого восторга. Я так долго ждал этого момента, но ощутил лишь пустоту с легким привкусом грусти — единственное, что хоть как-то будоражило мое сердце.
        — У меня к вам еще вопрос, можно?
        — Да, конечно,  — ответила она.
        — В воскресенье, двадцать второго сентября, в день смерти соседки, ваш сын был там?
        Она впилась в меня глазами.
        — Он и мухи не обидит. Если бы вы увидели его, то поняли бы это.
        — Я видел его однажды — здесь, в подъезде, ночью.
        Она опустила взгляд.
        — Он очень болен. Это мое наказание.
        — Понимаю вас… И все-таки?
        — Да,  — она опять заплакала.  — В тот день он, как всегда, спустился к ней в гости. Меньше чем через час он вернулся, но его руки были в крови, и это было ужасно. Я подумала, что он порезался, но, когда помыла его, не нашла ни единой царапины. Он рассказал мне, что бабуля не хотела с ним играть и просто спала в ванне. Он пытался разбудить ее и очень расстроился, что она так и не проснулась. Мой мальчик даже не понял, что это был труп.  — Она вытерла слезы.  — Я не стала никуда звонить и, быстро собравшись, уехала вместе с ним к свекрови. А на следующий вечер, когда мы вернулись, я узнала, что женщина покончила с собой.
        — А если ее еще можно было спасти? Как вы так спокойно, не зная толком, в чем дело, не позвали никого на помощь?
        — Кто вам сказал, что я была спокойна?  — защищалась она.  — Я так испугалась, что запаниковала и уехала! У меня и так достаточно проблем и неприятностей! Пожалуйста, не нужно меня обвинять ни в чем, я и так битая!
        Я не стал рассказывать ей все подробности, которые знаю. Не стал осуждать ее за неуместное молчание, повлекшее за собой цепочку ужасных событий. Не стал говорить, что она косвенно повлияла и на мою, не менее трагичную историю. Не стал винить и без того несчастную женщину в несчастьях других. Я лишь сказал ей спасибо и навсегда покинул эти стены с единственным желанием — никогда больше туда не возвращаться.
        С того дня я разгадал все секреты той ужасной недели. Я расставил все точки над i и объяснил для себя все, что тогда мне казалось сверхъестественным. Каждый фантом, рожденный в моей восполненной голове, улетучился, не найдя своего места во мне нынешнем. Но знаете, даже сейчас, вопреки всему, я искренне верю в то, что тогда ночью действительно видел Ее. Я чувствую, что это было на самом деле. Кто-то скажет, что иногда мы так хотим обмануться. А я знаю, что Господь по-настоящему подарил нам эту встречу, чтобы я смог наконец начать жить заново.


* * *

        Жизнь удивительна. В ней сочетается несочетаемое, уживается враждующее, и порой красота пожирает сама себя изнутри. И в каждом своем проявлении она прекрасна.
        Боль, страх, любовь, сомнение, страсть — все это великий дар под названием Жизнь. И она не может быть полноценной, если не прочувствовать хотя бы одно из всего калейдоскопа возможных ощущений. Чем больше мы успеем пережить, тем насыщенней становится наше пребывание в этом мире. Я понял, что каждый миг, каким бы он ни был, нужно впитывать в себя с жадностью, благодаря судьбу за то, что ты обогатил свой эмоциональный опыт.
        Теперь я знаю, что все невзгоды мы должны прожить самостоятельно, так как никто другой не в силах облегчить нашу ношу. У каждого достаточно своих скитаний и бед, успехов и благости. У каждого свой путь, и мы не вправе решать, когда он закончится.
        Я думал, что смерть приведет меня к Ней, но оказалось, что ничто не сделало нас ближе, чем жизнь. Возможно, когда-нибудь, когда я уйду естественно и чисто, мы снова встретимся, но сейчас, пока я жив, во мне живы воспоминания и чувства. А что, если не это, мы заберем с собой, когда придет время?


        Живите полной жизнью! Живите во имя любимых, во имя себя, живите вопреки! Жизнь слишком коротка, чтобы прерывать ее посредине. И, быть может, когда-нибудь все те, кого мы любим и кто ушел раньше, попросят нас поделиться с ними чувствами, которые они не успели познать. И тогда мы поможем им и себе, ведь наша главная цель — стать лучше. А время, отпущенное нам для этого, и называется ЖИЗНЬ.


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к